Соня Мармен

Река надежды

© Les éditions JCL inc., Chicoutimi (Québec, Canada), 2005

© DepositРhotos.com/muha04, обложка, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

Слова признательности

Традиционно выражаю признательность семье и друзьям за поддержку и слова одобрения; мистеру Ангусу Маклеоду – за неоценимую помощь в написании диалогов на гэльском; мсье Мишелю Гро-Луи – за консультации по языку индейцев-гуронов. Мсье Жан-Клода Ларуша, моего издателя, и всю издательскую команду благодарю за их прекрасную работу. Огромное спасибо мадам Беренжер Рудиль за конструктивные комментарии и старательную корректуру.

От всей души,

С. М.

Моим родителям, которые сумели научить меня выбирать эффективные инструменты для построения собственной жизни

Путь к счастью чаще всего проходит через страдания

Краткое содержание книги «Ветер разлуки»

Череда трагических событий заставляет Александера Макдональда, сына Дункана Колла и внука Лиама и Кейтлин, покинуть родную долину. После долгих странствий и многочисленных столкновений с законом он решает поступить в хайлендский полк Фрейзера. Англия, которая активно участвует в Семилетней войне, отправляет шотландцев завоевывать Новую Францию.

Александер с товарищами оказывается на американской земле. Ему предстоит сражаться с французами и их союзниками-индейцами сначала в Луисбурге, потом в Квебеке, на равнинах Авраама, где он получает ранение. В больнице он встречает Изабель Лакруа, дочь квебекского богача, которая ухаживает за ранеными солдатами.

Квебек не выдерживает осады, и британская армия захватывает столицу французской колонии. Александер и Изабель время от времени встречаются на улицах города. Взаимная симпатия постепенно сближает их и перерастает в страстную любовь, которая готова бросить вызов всему, что их разобщает.

Но война не закончена, и вместе со своим полком Александер уходит, чтобы принять участие в своей последней кампании. Мать принуждает беременную от Александера Изабель выйти замуж за Пьера Ларю, нотариуса из Монреаля. Вернувшись через много месяцев, Александер узнает, что любимая предала его. Он пытается заглушить свое отчаяние спиртным и азартными играми, что приводит его на виселицу.

А в это время, по мере того как растет и округляется ее живот, в Изабель зреют злость и ненависть. Она в муках производит на свет мальчика, Габриеля. Чувствуя себя покинутой отцом ребенка, безразличная к знакам внимания со стороны супруга, она обращает всю свою любовь к сыну, который и становится центром ее жизни.

Несмотря ни на что, пламя не угасло в сердцах двух влюбленных. Конец войны уже близок…

Часть первая. 1764–1767. Пути забвения

Как вы сказали, мсье Вольтер? «Несколько жалких арпанов[1] снега»?[2]

Автор

Ненависть – это зима сердца.

Виктор Гюго

Глава 1. И снова расставание…

Кристина Гордон зажгла свечу, поставила ее на середину столешницы и улыбнулась своему мужу Финли, который как раз зачерпывал кувшином пиво из бочонка, стоявшего на маленьком треногом столике. Дождь кончился, но небо так и осталось серым, отчего в комнате, служившей им жилищем, было сумрачно. Мэри, их старшая девочка, окликнула мать и, вставая, случайно толкнула младшую сестренку Джейн, которая тут же заплакала. Кристина к этому времени уже успела сесть возле стопки прохудившейся одежды и взяться за иголку с ниткой. Она вздохнула, закрыла глаза и погладила свой круглый животик.

– Не надо, Кристина! – ласково сказал ей Финли, опуская на стол перед приятелями кувшин с пивом. – Ты и так целый день на ногах! Я их уложу.

Александер с замиранием сердца наблюдал за этой спокойной сценой. Ему семейного счастья познать было не дано, увы… А Финли с Кристиной были счастливы. Бедны, но счастливы. Две чудесные девочки, третий ребенок на подходе, в доме царят мир и взаимная любовь… Чего еще желать? Он отвернулся и стал смотреть через окно на изгородь. В комнате снова стало тихо. Успокоив дочерей, Финли присел к столу, хлопнул в ладоши и прищелкнул языком.

– Ну, за что будем пить теперь? – спросил он звонким голосом, наливая каждому пива.

– За свободу! – воскликнул Мунро и поднял кружку.

– Slàinte! – дружно поддержали его мужчины.

Кружки столкнулись, и на стол пролилась пивная пена. Финли вытер ее рукавом и наполнил опустевшие кружки.

– За будущее и за удачу!

– За удачу! – подхватили все хором.

– А я еще добавлю: за дружбу! – сказал Мунро.

– И за дружбу!

– Пусть она будет долгой, хоть вы и…

Финли не договорил. От волнения у него в горле встал комок и он закашлялся.

– Хоть мы и разъезжаемся кто куда! – закончил за него Александер и похлопал друга по спине.

Последовало долгое молчание, только из глубины комнаты доносился детский лепет. Краешком шали Кристина смахнула слезу, всхлипнула и вернулась к своей штопке.

– Страна большая… Давайте выпьем за то, чтобы каждый завоевал себе в ней место! – провозгласил Александер, надеясь, что голос его звучит уверенно.

– Вот только Колл этого не хочет, – не без горечи заметил Мунро. – Старик, ну зачем возвращаться в Шотландию, когда и здесь найдется чем себя занять?

– И правда, Колл! – подхватил Финли, снова наливая другу в кружку пиво. – Чем ты рискуешь? Через пару лет поднакопишь денег и купишь хороший участок, а потом, кто знает, может, и жену-красавицу найдешь себе!

– Я обещал Пегги вернуться, вы же знаете, – пробормотал Колл, заглядывая в кружку.

– Fuich! Знаем мы эти обещания… – хмыкнул Александер. – Пустые слова, если хочешь знать мое мнение!

Он отхлебнул пива и со стуком опустил кружку на стол, потом посмотрел старшему брату в глаза и спросил:

– А и правда, почему ты так стремишься вернуться? Думаешь, там, в Шотландии, невеста до сих пор тебя ждет? Поедем лучше с нами! Ты, я и Мунро!

– Не надо так говорить, Алас. Не все женщины одинаковые. Она пишет, что ждет меня, как и прежде.

– Да ты ее не узнаешь, когда увидишь!

– Я пообещал. И вообще… Не хочу больше связывать себя никакими обязательствами, ни с кем! Хочу свободы, хочу делать то, что пожелаю! Чтобы можно было спать два дня подряд, пойти на охоту, когда вздумается, или просто сидеть и смотреть, как течет время… Алас, мы семь долгих лет жили по военному распорядку! Осточертело все! Не хочу больше никому служить. Ни на каких условиях!

– Перестань, Колл! Ты забываешь, что брак – это тоже обязательства, причем на всю жизнь! Леса – вот где настоящая свобода! Я слышал, что рассказывают парни о своих приключениях. Поверь, в этих диких краях много интересного! Говорят, например… – Александер с многозначительным видом подмигнул, – что у женщин-индианок горячая кровь! Ты же не упустишь шанс проверить, а?

– Алас…

– Ты упрямей осла, честное слово! Послушай, я прошу только, чтобы ты встретился с этим торговцем. Он организует экспедицию весной, и ему нужно восемьдесят человек. Пока набралось только шестьдесят три…

Попыхивая трубкой, Колл откинулся на спинку стула и, вполуха слушая брата, который еще надеялся его уговорить, стал рассматривать комнату. Освободившись от тягот солдатской службы, они вот уже два месяца перебивались мелкими подработками и часто не имели на обед ничего, кроме черствого хлеба и протухшей воды. Только Финли посчастливилось найти постоянную работу. Он устроился подмастерьем у одного сапожника в Верхнем городе, потому что успел освоить это ремесло еще до поступления в армию. Александер с Мунро решили отправиться на поиски приключений, но ему эта идея не улыбалась. После многолетней войны Коллу хотелось мира и покоя. Брат его между тем пустился в описания свободных нравов аборигенок. Колл резко оборвал его вопросом:

– Почему ты не соглашаешься пойти работать к мастеру Дюмулену? Мог бы обосноваться в Квебеке вместе с Эмили… Она только и ждет, когда ты позовешь ее замуж!

Александер умолк, уставившись на пенную жидкость, покачивавшуюся у него в кружке. Мастер Дюмулен, плотник, с которым он работал на восстановлении центрального собора столицы, узнал о талантах молодого резчика от урсулинок и предложил Александеру украсить резьбой церковные скамьи. Платить он пообещал хорошо, да и возможность состоять при мастере учеником открывала отличные перспективы на будущее. Но душа Александера стремилась к иному. Ведь торговля пушниной обещает намного больше…

Что же касается Эмили… Молодая женщина еще не успела полностью оправиться после выкидыша, и, вне всяких сомнений, отцом утраченного малыша был он, Александер. Однако он испытал странное облегчение, когда выяснилось, что брать на себя ответственность за семью не придется. Они с Эмили жили как муж и жена, но он не находил в себе сил узаконить этот союз. Он не любил ее по-настоящему, а потому и не мог заставить себя на ней жениться. Глубоко в душе Александер сомневался, что когда-нибудь сможет полюбить другую женщину так, как когда-то любил Изабель…

Пришла пора покинуть Квебек. По примеру многих однополчан Колл собирался отплыть к берегам Шотландии на первом же попутном судне. Напрасно он пытался уговорить брата поехать вместе! Его было не переубедить. Александер решил остаться тут навсегда. К тому же он страстно желал встретиться с братом-близнецом Джоном, а поскольку тот стал траппером, то появилось больше шансов осуществить задуманное, работая на местного торговца, который часто путешествовал по стране. И, что хорошо, преодоление трудностей и приключения не оставят ему времени для горьких размышлений…

С торговцем пушниной его познакомил Мунро недели две назад, и они втроем зашли в трактир в Нижнем городе, чтобы поговорить и выпить по чарке. Это было на следующий день после того, как у Эмили случились преждевременные роды. Что-что, а рассказывать этот торговец умел! По его словам, если ты не робкого десятка, «коричневое золото»[3] вполне могло сделать тебя богатым.

Александер не устоял перед соблазном, хотя и испытывал стыд при мысли, что придется покинуть Эмили в такое трудное для нее время. Но, с другой стороны, желание заработать – благовидный предлог, который позволит ему исчезнуть из ее жизни…

– Кто он, этот торговец пушниной? – спросил Колл, выпуская изо рта кольцо дыма.

Лицо Мунро осветилось улыбкой.

– Ван дер как-то там дальше! По-моему, он из Монреаля.

– Он сам себе хозяин и организует экспедиции за свой счет, – уточнил Александер. – Ничего общего с «Компанией Гудзонова залива», которой заправляют англичане! Он предпочитает иметь дело с американцами, а те понемногу стараются разведать тропы, которыми раньше ходили трапперы-французы, и проложить новые к западу от Великих озер. Он уже вернулся в Монреаль. Но если тебя заинтересовало это дело…

– Нет, – тихо сказал Колл.

В дверь постучали. Кристина отложила штопку и пошла открывать. С порога ей улыбнулась молодая женщина. Она поздоровалась и протянула сверток.

– Здравствуйте, мадам Гордон! Я принесла платье моей Жюли́, про которое мы говорили.

Она увидела мужчин, молча смотревших на нее, и смутилась.

– Это наши друзья, – пояснила Кристина, открывая дверь шире. – Может быть, посидите с нами?

– О нет, благодарю вас! Очень мило с вашей стороны, но мне пора возвращаться к невестке. Может, в другой раз!

– Договорились, в другой раз! И спасибо за платье! Подошью его немного, и будет у Мэри обновка!

Взгляд молодой круглолицей женщины задержался на Колле. Она улыбнулась, кивком попрощалась с гостями и хозяевами дома и вышла.

С минуту Колл не сводил глаз с захлопнувшейся двери. Белокурая гостья напомнила ему прекрасную Мадлен, которую он время от времени встречал на рынке, где она торговала вареньем собственного приготовления. Молодая женщина здоровалась и тут же спешила отвернуться. Не то что заговорить – даже подойти к ней он так и не осмелился. Он понимал, почему она так себя ведет. Но, несмотря ни на что, одной ее улыбки оказалось бы достаточно, чтобы он остался в этой стране навсегда. Наверное, просто не судьба…

Александер, в душе которого блеск золотистых волос незнакомки тоже пробудил болезненные воспоминания, понурил голову. Посмотрев на Колла, он сказал со вздохом:

– Я знаю, о чем ты думаешь.

Колл хмуро покосился на брата.

– Что ты имеешь в виду?

– Я знаю, что ты думаешь о кузине Изабель. Ты до сих пор по ней сохнешь, ведь так?

Колл передернул плечами и поднес кружку к губам. Александер грустно усмехнулся. Значит, это правда – Колл тайно влюблен в эту стройную белокурую злючку!

Дважды за четыре года, которые прошли с того дня, как он получил помилование и сошел с помоста для висельников, Александер предпринимал попытки поговорить с кузиной Изабель. В первый раз ему пришлось собрать все свое мужество, чтобы просто к ней подойти. Он засы́пал молодую женщину вопросами. Прежде он часто давал себе обещание, что не станет интересоваться судьбой своей неверной возлюбленной, но жить в неведении было невыносимо. Однако в тот раз Мадлен не стала с ним разговаривать. Сказала, что ее ждут, и ушла. Почувствовав, что она смущена не меньше, чем он сам, Александер не стал ее удерживать.

Во второй раз, терзаемый неизвестностью, он проявил бо́льшую настойчивость, и молодая женщина согласилась уделить ему пару минут. Это случилось вскоре после демобилизации. На вопросы Мадлен отвечала уклончиво, и он узнал мало: Изабель жива и здорова, живет счастливо в Монреале, а ее супруг – преуспевающий нотариус. Все это было известно ему и раньше.

– Обе кузины Лакруа хороши… – печально пробормотал Колл и, чувствуя себя не в своей тарелке, заерзал на стуле. Потом посмотрел на брата и спросил: – Почему ты не женишься на Эмили? Может, смог бы…

Александер поднял голову.

– Больше никаких женщин! Никогда!

– Это глупо. Годами упиваться жалостью к себе – не мужское дело!

Раскат саркастического смеха заставил Финли и Мунро вздрогнуть.

– Я не упиваюсь жалостью к себе, Колл! Но то, что произошло… Тебе не понять.

Волнение мешало Александеру говорить. Конечно, время притупило душевную боль, но она осталась. Временами воспоминания возвращались, и хотя он видел их словно бы сквозь туман и в виде разрозненных обрывков, ему то чудился запах, то вспоминались улыбка и отблеск золотых волос… Неизменным оставалось лишь ощущение бесконечной пустоты. Оно сопровождало его с того ужасного дня, когда ему сказали, что Изабель вышла замуж. И ему приходилось жить с этой пустотой, заглушая свое горе повседневными заботами. Он выжил в крушении любви так же, как выжил в войне. И то, и другое оставило на сердце шрамы. Но урок Александер усвоил: никогда больше ни воевать, ни любить он не станет!

Над столом, за которым сидела четверка друзей, повисла тяжелая тишина. Мунро допил пиво, громко рыгнул, потянулся на стуле и стал смотреть на детей, которые играли тряпичной куклой, сшитой для них Кристиной.

– Когда уезжаете? – спросил Колл, чтобы хоть немного разрядить обстановку.

– Отряд трапперов отплывает с пристани Лашин в начале мая, а с его предводителем мы условились встретиться за пару недель до этого срока. Думаю, дней через десять, не позже, мы с Мунро отправимся в Монреаль.

– Ясно!

Уставившись на руку брата, на которой недоставало пальца, Колл покачал головой. Им с Александером оставалось провести вместе всего лишь две короткие недели! Двенадцать лет они провели в разлуке, а потом по счастливой случайности снова встретились, и Колл успел хорошо узнать и полюбить его. Поэтому мысль о том, что они с братом, возможно, больше не увидятся, переворачивала ему душу. Чтобы скрыть волнение, он кашлянул и уставился на кружку с пивом. Не передать словами, как ему хотелось увезти Александера с собой на родину, чтобы он повидался с отцом! Но брат решил остаться, чтобы здесь, на канадской земле, воплотить свои мечты о славе и богатстве.

Если Колл и чувствовал легкую зависть, то касалась она свободы выбора, которая была у Александера. Смелостью и упорством брата он искренне восхищался. Жизнь заставила его пройти через тяжкие испытания, она отняла у него даже те немногие крупицы счастья, которые ему удалось познать. Но после того дня, когда жизнь его чуть было не закончилась в петле, Александер сильно переменился. Поразительно, но он открыл в себе новый вкус к жизни. Пил он теперь очень умеренно, играл мало, берег каждую монету. Душевные силы старался тратить только на добрые мысли и дела. Это был его собственный путь, его символические поиски Святого Грааля… В стране, которая возрождалась параллельно с ним, он создаст для себя новую жизнь, сотворит себе в тишине лесов новую душу… Что ж, если бы не Пегги, он, Колл, тоже остался бы!

Прикосновение Александера отвлекло Колла от его мыслей, а когда он увидел, как искренне улыбается ему брат, на душе стало легче. Он тоже улыбнулся.

– Я пришлю отцу бобровую накидку, а твоей нареченной – лисью шкурку на воротник.

– Договорились, Алас! Будем ждать от тебя подарков! Волосы у Пегги золотисто-каштановые, так что лисий мех будет ей к лицу.

* * *

Остров Орлеан

Понедельник, 20 февраля 1764 года от Рождества Христова

Милая кузина!

На улице идет снег, и из-за метели мне снова пришлось остаться дома. Поэтому я решила написать эти несколько строк, которые, надеюсь, ты сможешь прочесть еще до конца зимы. Последнее время погода стоит плохая, и ремонт в доме пришлось отложить. Но устроилась я отлично. Не то чтобы в доме гостеприимной мадам Пулио мне было плохо, но оказаться снова в своих стенах – это так замечательно!

Будущей весной ты сама все увидишь, но спешу рассказать, что мой новый дом очень похож на прежний. Строители, которыми, как мы и договаривались, руководил добрейший мсье Мовид, поработали на славу. Правда, комнаты второго этажа пока нежилые – из-за первых снегопадов крышу закончить мастера не успели. Работы в наших краях много, особенно осенью, когда приходит пора собирать урожай, поэтому я и не думаю жаловаться. Гостиную я сейчас использую в качестве спальни, и это меня вполне устраивает.

Это и есть моя первая хорошая новость. Вторая – аббат Мартель подыскал мне место служанки в доме мсье Одэ, который живет на берегу речушки Маё. В октябре мсье Одэ похоронил супругу и остался с четырьмя детьми на руках. Сейчас о них заботится его сестра. От меня до дома семьи Одэ – одно лье, поэтому, накормив детей ужином и уложив их спать, я могу каждый вечер возвращаться к себе. Так что, если получится и впредь варить кленовый сироп и варенье из земляники, малины и слив, бедствовать я не буду. Уверена, окажись ты рядом, первое, что ты сказала бы, это: «Мадлен, тебе нужно замуж!» Но я, моя дорогая кузина, никуда не спешу. Память о Жюльене еще жива в моем сердце. Думаю, ты меня поймешь. И, честно говоря, никто из женихов, которые до сих пор пытались за мной ухаживать, мне не нравится. Хотя бедной вдове двадцати шести лет от роду, наверное, на лучшее нечего и рассчитывать.

Но хватит обо мне! Как поживает наш малыш Габи? Он все такой же шалун, каким был, когда я гостила у вас прошлым летом? Мне очень жаль, что я не смогла приехать на его третий день рождения. Ох уж эта работа! Но я посылаю ему море поцелуев и обещаю приятный сюрприз, когда в мае будущего года вы приедете на остров Орлеан навестить меня. А как поживаешь ты, моя прекрасная Иза? Не стану скрывать, я очень обрадовалась, увидев, как хорошо вы с Пьером ладите. Единственное, что меня огорчает, это то, что ты до сих пор не родила второго малыша. Иногда я думаю, что, возможно, в этом есть доля моей вины. Что, если это я навлекла на тебя несчастье? Ты, наверное, помнишь, как в день твоего венчания я в шутку завязала узелок на шнурке[4]. Я думала, что это глупый предрассудок, и хотела позабавиться, но кто знает…

Теперь расскажу, какие тут у нас, в Квебеке, новости. Ты, скорее всего, уже слышала жуткую историю о Мари Кориво[5]. Слушание ее дела началось, когда я только-только вернулась домой из Монреаля. Мадам Кориво приговорили к повешению, а после казни поместили ее мертвое тело в клетку и оставили болтаться на перекрестке четырех дорог в Пуант-де-Леви. Через время от трупа остался один белый скелет. Люди подали властям прошение убрать этот ужас с дороги. Детям стали сниться страшные сны, а женщинам надоело слышать, как клетка скрипит на ветру. Можешь сама представить, сколько разговоров в округе было об этом убийстве и о казни.

В декабре я навестила нескольких знакомых в Квебеке, заодно зашла и в Центральную больницу. По сравнению с летними месяцами состояние здоровья Гийома улучшилось, доктор говорит, что галлюцинации у него бывают реже и в целом он стал намного спокойнее. Надеюсь, придет день, когда он сможет покинуть больницу. Не стану огорчать тебя описанием условий, в которых ему приходится существовать. Думаю, ты и сама можешь себе их представить. Ты ведь помогала августинкам ухаживать за ранеными после сражения на Полях Авраама… К слову, самого Гийома, похоже, это ничуть не беспокоит.

Во время моего краткого пребывания в столице я жила на улице Сен-Жан. Знаешь, мне до сих пор странно проходить мимо вашего дома без того, чтобы не постучать в дверь. Для тебя, конечно, не секрет, что некий мистер Смит купил особняк еще в июне, когда умер старик Клеман Виньо, которому его продала твоя мать. Счастье еще, что новый хозяин оставил дом как он есть.

Заглянула я и в булочную к твоему брату. Луи, Франсуаза и дети здоровы и передают тебе сердечный привет. Франсуаза пообещала, что испечет для тебя самую вкусную сдобную булку, когда ты приедешь к ним в гости.

С февраля прошлого года, когда был подписан договор в Париже, в Квебек съезжаются торговцы-англичане и скупают все по смешным ценам. Большинство наших соотечественников сейчас живет в бедности, если не сказать отчаянно нуждается, и это, моя милая Иза, очень тревожит меня. Горстка выскочек захватила в свои руки власть в стране, оставив ни с чем тех, кто так долго трудился ради ее благополучия! Это отвратительно! Губернатор Мюррей, может, и проявил некоторое снисхождение к завоеванному народу, но остальные англичане блюдут только свои интересы.

Ну и напоследок я приберегла новость, которой ты наверняка еще не слышала: хайлендский полк Фрейзера распущен в декабре прошлого года и многие офицеры, насколько мне известно, решили остаться в Канаде и приобрести земельные наделы. Говорят, что некий Александер Фрейзер купил в июле этого года поместье «ла Мартиньер» в сеньории[6] Бомон. Теперь господский дом и окружающие его земли называются «Бошам». В этом регионе с распростертыми объятиями принимают и простых солдат-шотландцев из этого полка, которые в свое время великодушно отдали свою недельную плату здешним обездоленным крестьянам. Многим офицерам также были пожалованы земли в Новой Шотландии.

Приближается сезон сахароварения, и дел у меня прибавится. Надеюсь, скоро почтальон принесет мне твой ответ и у меня появится повод немного отдохнуть за приятным чтением. А сейчас мне пора возвращаться к тесту для печенья, которое я оставила на столе. Помнишь, как мы вместе забавлялись на кухне у мамы Донни, вылепливая из теста замысловатые фигурки? Поцелуй от меня крестника и своего супруга и передай последнему мою благодарность за его внимание и доброту. Обнимаю тебя, милая моя кузина, и желаю тебе в новом 1764 году огромного счастья! Ты его заслужила!

Твоя кузина и сестра

Мадлен Госселен.

Изабель положила письмо на туалетный столик, освещенный пламенем свечи в серебряном подсвечнике, и провела рукой по светло-зеленой камчатной ткани платья, украшенной золотой вышивкой. Взгляд ее, обращенный в зеркало, казался до странности пустым.

– Ничего, опять ничего…

Хотя, конечно, так ей будет проще забыть. Она подозревала, что у Мадлен есть новости об Александере, которыми та не спешит с нею делиться. Разумеется, цель у кузины благая, но…

– Хватит! – тихо сказала она своему отражению в зеркале. – Он даже не попытался меня найти! Не написал ни слова! Словно меня уже и нет на свете… Почему тогда я должна о нем думать?

Привычным жестом выдвинув ящичек, она положила письмо на стопку других посланий Мадлен, столь же бережно хранимых ею. Потом пробежала взглядом по многочисленным баночкам и бутылочкам на туалетном столике. Среди них был и флакон с золотистой жидкостью, подаренный ей в свое время Николя де Мелуазом. В гостиной одной дамы, супруг которой занимал видное положение в монреальском высшем свете, она услышала, что ее бывший возлюбленный живет теперь во Франции и что он получил орден Святого Людовика за отвагу, проявленную в битве при Сент-Фуа. С тех пор Изабель не раз пыталась представить, какой была бы ее жизнь, согласись она в свое время выйти за де Мелуаза замуж. Была бы она счастлива? Родились бы у них дети?

Ее пальцы судорожно смяли ткань платья на талии, которая оставалась безукоризненно стройной. Что, если у нее больше не будет детей? При родах она потеряла много крови, но ведь доктор Лартиг говорит, что беспокоиться не из-за чего, что она полностью поправилась… Пьер очень привязался к Габриелю, но она догадывалась, что ему хочется иметь своего ребенка. Будь ее воля, она бы не стала торопиться, хотя, по правде говоря, если бы в доме появилось еще несколько детских мордашек, которые не напоминали бы об Александере, ей было бы проще привыкнуть к своей новой жизни.

Мускусный аромат или же духи с нотками туберозы? После секундного колебания Изабель выбрала менее резкий цветочный запах. Она терпеть не могла все эти косметические средства, о которых без устали болтали дамы высшего света, – скоропортящиеся жирные кремы, приобретавшие неприятный запах, несмотря на наличие в их составе эфирных масел, притирки, содержащие окиси металлов. Их названия постоянно вылетали у нее из головы, к тому же эффективность этих средств оставалась сомнительной. Так, недавно мадам Эртель продемонстрировала своим гостьям новый крем, обещавший «изумительный цвет лица». После недели использования разница и впрямь была заметна: лицо несчастной покрылось красными пятнами и прыщами, и ей пришлось две недели сидеть дома, приводя кожу в порядок.

Изабель не нравилось ощущение, возникавшее у нее, когда она наносила на лицо какой-нибудь крем. Ее кожа, от природы бледная, не нуждалась в отбеливании свинцовыми белилами. Еще Изабель терпеть не могла парики – кожа под ними потела, а на плечи постоянно осыпалась пудра. Немного румян на основе киновари, чтобы оживить цвет лица и губ, – вот и все косметические уловки, к которым она прибегала в повседневной жизни. Правда, сегодня вечером эти чудо-средства оказались весьма кстати…

Послышался скрип паркета, и Изабель почувствовала чье-то пока еще незримое присутствие.

– Вы готовы, дорогая? – шепотом спросил Пьер, почти задевая губами ее ушко.

Кружевные манжеты его сорочки мимолетно коснулись щеки Изабель, и он провел пальцами по ее шее – от затылка с несколькими кокетливыми завитками, которые служанка Элиза не стала убирать в прическу, вниз, к вороту платья.

– Вы сегодня просто ослепительны! Элиза отлично потрудилась. Этой весной вы будете самой красивой дамой города. Жаль только, что на улице снова снег…

Изабель повернулась так и эдак, рассматривая в зеркале свою прическу.

– И правда хорошо…

Приходилось признать, что глупышка Элиза прекрасно справлялась со своими обязанностями. В прислуги девушку пристроил отец. Подразумевалось, что мсье Пьер Ларю даст своей горничной крышу над головой, будет одевать ее «во все новое» и кормить до тех пор, пока она не выйдет замуж.

Элизе недавно исполнилось девятнадцать, и она охотно принимала ухаживания сына трактирщика по фамилии Бернье. Изабель не без удовольствия думала, что скоро девушка покинет их дом и она сможет нанять кого-то, с кем приятно будет поговорить. Ей надоело каждый день выслушивать последние городские сплетни.

Пьер расстегнул украшавшее шею жены ожерелье из нескольких ниток жемчуга.

– Что вы делаете? – воскликнула она, глядя на его улыбающееся в зеркале лицо.

– Думаю, это подойдет вам лучше!

Прохладный металл коснулся кожи, и глаза Изабель расширились от изумления. Колье было изумительно красивым: три крупных каплевидных изумруда в окружении бриллиантов в золотой оправе! Довольный эффектом, который произвел на супругу его подарок, Пьер поцеловал ее за ушком и представил, как она отблагодарит его вечером, когда они вернутся домой.

– Вам нравится?

– Конечно, но так ли это необходимо? Пьер, колье наверняка очень дорогое, и вам не следовало…

– Вы должны быть прекрасней всех, дорогая! Впрочем, о чем это я? Вы и так прекраснее всех, не правда ли?

– О Пьер!

Испытывая глубокую признательность, Изабель повернулась к мужу и улыбнулась. Он наклонился и нежно поцеловал ее в губы. Она научилась любить Пьера и временами ловила себя на мысли, что с нетерпением ждет, когда они окажутся наедине, чтобы побеседовать о том о сем за бокалом хорошего вина. Ее супруг оказался человеком умным и образованным и к тому же был искренне в нее влюблен. Не желая причинять ему боль, Изабель ни разу не упрекнула его в том, что он женился на ней, зная, что его чувства безответны. Но все эти подарки и знаки внимания наводили на мысль, что он надеется пробудить в ее сердце любовь… совсем как ее отец, который всю жизнь тщетно пытался заслужить любовь своей жены Жюстины. Что ж, быть может, если у него хватит терпения, она научится любить его так, как он того заслуживает?

– Мама! Ма-а-амочка! – донесся до нее детский голос, и из коридора послышался топот маленьких ног.

В дверном проеме появился маленький Габриель. Щеки у него пылали, глаза были мокрые от слез. Секунда – и его догнала нянька Мари. Изабель поспешила навстречу сыну.

– Что случилось, моя радость? Ушибся? Покажи, где у тебя бо-бо?

– У меня нет бо-бо! Ма’и не аз’ешает! – пожаловался мальчик и испуганно оглянулся на девушку-индианку, которая в смущении теребила пальцами свою косу.

Изабель нахмурилась и, шурша платьем, присела, чтобы оказаться на одном уровне с сыном.

– Что не разрешает тебе Мари?

– Не аз’ешает взять мышку!

– «Не р-р-разр-р-решает взять мышку!» – поправила его Изабель с ноткой нетерпения в голосе. – Но о какой мышке ты говоришь? У нас в доме нет мышей!

– Вот мышка!

Мальчик показал матери мышеловку, в которой лежала окровавленная мышиная голова.

– Фу, гадость какая!

– Я пыталась отнять у него мышь, мадам, и тогда он меня укусил!

– Габриель Ларю! Я запрещаю тебе кусаться! И где ты только этому научился?

С этими словами Изабель взяла сына за руку, который не желал расставаться с ужасной игрушкой. Мышиная голова беззвучно упала на паркет, и Габриель посмотрел на мать своими голубыми, полными слез глазами. С трудом сдерживая смех, Пьер подобрал с пола останки грызуна.

– Думаю, нам пора завести кошку! Она станет охотиться на мышей, и все игрушки-мышки будут доставаться ей, а не тебе!

Свободной рукой он погладил Габриеля по ярко-рыжим волосам и, все еще улыбаясь, вышел из комнаты. Видя, что инцидент исчерпан, Мари попросила разрешения уйти. Изабель кивнула в знак согласия. Она обняла сына за плечи и подвела к креслу, в котором раньше ей часто случалось кормить его грудью по ночам, а когда он подрос, успокаивать и баюкать, если мальчику снились страшные сны.

– Иди ко мне на колени! – позвала она ласково.

Мальчик понял, что ругать его не будут, и с готовностью послушался. Юбки Изабель были теперь основательно измяты. Окинув подол беглым взглядом, она вздохнула и с улыбкой посмотрела на сына.

– А теперь, Габриель, объясни, зачем тебе понадобилась эта мышь! Ты прекрасно знаешь, что мыши – зверьки грязные, они могут укусить…

– Я знаю, мамочка! Но та мышка была ме’твая, и я хотел с ней поиг’ать!

– «Мер-р-ртвая!» Повтори, Габи! «Мер-р-ртвая!»

– Мей-й-йтвая!

– Думаю, в тебе говорит твоя шотландская кровь!

Она осеклась и закрыла рот рукой. Слова вырвались сами собой.

– Какая к’овь?

– Это я глупость сказала, мой Габи! Уже поздно, тебе пора спать!

Она сняла мальчика с колен, встала, взяла его за руку и повела к двери.

– Мам, а что такое «шотландская к’овь»?

В этот момент в коридор вышел улыбающийся Пьер. Лицо Изабель в тот же миг залилось румянцем, но она подумала, что супруг, скорее всего, ничего не успел услышать, и с бьющимся сердцем вернула ему улыбку.

– Я объясню тебе потом, Габи! – шепнула она мальчику на ушко.

– Пьер, могу я попросить вас уложить его? Мне нужно привести в порядок платье.

– Только поторопитесь, экипаж уже ждет у крыльца.

Наклонившись к Габриелю, молодая женщина проговорила:

– Радость моя, прошу, будь послушным мальчиком! Я зайду поцеловать тебя на ночь через минутку, хорошо?

* * *

Весну в светских кругах Монреаля в этом году решили встретить буйством цвета в нарядах кавалеров и дам, разнообразием угощений и звучной музыкой. Исповедующая гедонистическое отношение к жизни молодая канадская буржуазия постепенно забирала в свои руки власть в стране, которую покинула прежняя, старая французская аристократия. Замок де Водрей, резиденция нового губернатора Монреаля сэра Ральфа Бартона, находился на улице Сен-Поль, по соседству с особняком нотариуса Ларю, но Пьер все равно приказал запрячь лошадей, чтобы Изабель не запачкала подол на грязном тротуаре.

Бальный зал блистал тысячами огней, музыканты играли чакону. Платья дам напоминали яркие венчики цветков, манивших к себе целые рои кавалеров-пчел. Изабель предпочла сосредоточиться на этом эффектном зрелище. Разговор о статусе Католической церкви на территории британской провинции Квебек успел ее утомить.

– Это возмутительно! Англичане не выполняют условия договора!

– Я так не думаю! – заявила мадам Бертело, размахивая огромным веером из окрашенных в розовый цвет перьев в перламутровой оправе. Ее густо набеленное лицо блестело от жары. – Губернатор Мюррей скоро подыщет нам нового епископа! Он так добр и снисходителен!

Своими маленькими глазками под насурьмленными бровями она стреляла по сторонам, разглядывая, оценивая, сравнивая, осуждая… Изабель потягивала свой пунш и подсчитывала в уме, сколько еще минут продержится бархатная мушка над верхней губой этой словоохотливой мадам.

– Статья четвертая договора обязывает нас отправлять церковные обряды по их обычаям, презрев наши собственные, мадам Бертело! Вот какова их снисходительность! – не удержалась от язвительного замечания Изабель. Ограниченность мышления некоторых соотечественников просто-таки поражала ее. – И я полагаю, что ваш дорогой Мюррей, даже если захочет, ничего не сможет с этим поделать!

Оп! Искусственная родинка упала в бокал дамы. Не сводя глаз с крошечного кусочка бархата, плавающего в янтарном вине, Изабель прикрыла веером лицо, чтобы никто не увидел ее ироничной улыбки.

После смерти монсеньора Понбриана в 1760 году канадское духовенство осталось без пастыря. Британские власти, которые, как известно, не признавали власть Папы Римского, ссылаясь на свои законы, отказали Церкви Квебека в праве избрать нового главу. Ситуация вызвала волнения в канадском обществе. В довершение всего некоторые католические священники стали переходить в протестантизм, да и число канадок, вступавших в брачный союз с англичанами-протестантами, тоже постоянно увеличивалось. Что касается монахинь, то на территории захваченных земель остались одни лишь канадки. Француженки предпочли вернуться на родину. Члены конгрегации Святого Сульпиция тоже были все до одного французы, и власть имущие протестанты относились к ним без особого доверия. Поговаривали, что у них, а также у францисканцев и иезуитов, новые власти намереваются отнять все имущество. Побежденному народу предстояло создать modus vivendi[7], который позволил бы ему спасти свою религию.

– А известно ли вам, моя дорогая, – продолжала Изабель, со щелчком захлопнув веер, – что после подписания этого достославного договора ряды нашего духовенства поредели ровно на треть? А кто, скажите мне, станет обучать будущих священников, если семинарии и коллеж закрыты? Британское правительство не позволит французским служителям культа приехать и обосноваться в колонии!

В ответ на это мадам Бертело упрямо вздернула подбородок. Жюльетта Эмио, дама с остреньким лисьим личиком, осмелилась высказать свое мнение:

– Говорят, что аббат де ла Корн отправился в Лондон просить аудиенции у короля! Он питает надежду стать епископом и получить на это августейшее согласие.

– Его Величество король Великобритании вряд ли удовлетворит его ходатайство! Я полагаю, уже одного факта, что аббат де ла Корн живет теперь во Франции, достаточно, чтобы навлечь на него подозрения. Король Георг может решить, что он шпион или что у него в планах поднять восстание. Стремление во что бы то ни стало получить епископскую митру, а также англофобские настроения его семьи только усилят подозрения короля. Георг не поверит в бескорыстность намерений аббата.

Придя к справедливому заключению, что британские власти пытаются искоренить католицизм на территории бывших французских колоний, канадское духовенство в конце октября отправило к королю в Лондон своего посланника Этьена Шареста с особым ходатайством. Изабель пришлось в конце концов признать правоту своей кузины Мадлен, уже давно опасавшейся такого исхода и порицавшей чрезмерную терпимость канадского населения, которое в своем стремлении привлечь симпатии новых правителей было готово забыть о собственных традициях.

Смерив Изабель сердитым взглядом, мадам Бертело сделала глоток пунша и сказала:

– Нас, католиков, на этих землях больше десяти тысяч, в то время как протестантов всего лишь…

– Пара сотен? Может, и так! Но только именно они, эти нечестивцы, управляют нами, а потому и позаботятся о том, чтобы все осталось как есть! Вы слышали о законе «Акт о присяге»[8]?

– Да, но мсье Мунье – француз, и он сумел завоевать расположение новых властей…

– Я бы тоже радовалась, что мсье Франсуа Мунье[9] стал единственным франкоговорящим членом губернаторского совета, если бы он не был гугенотом! Или вы этого не знали? – Изабель даже не попыталась скрыть свое раздражение. – Ой! Похоже, вы проглотили свою мушку, мадам Бертело!

– О!

У себя за спиной Изабель услышала чье-то шипение:

– Ей легко говорить! Ее муженек сумел завоевать себе место в обществе!

– Он гугенот?

– Нет, в семье Ларю все католики. По крайней мере пока. Но я не удивлюсь, узнав, что он тайно перешел в протестантизм. По-английски он объясняется вполне сносно.

Обернувшись, Изабель вперила сердитый взгляд в сплетницу – вдову Бродер.

– Хочу вас заверить, мадам, что место в обществе, которое мой супруг завоевал своим трудом, не слишком завидно! Он служит, но никакой властью не обладает. Что до вероисповедания, то он католик и останется таковым. А свой английский мой муж вынужден совершенствовать, чтобы его самого и клиентов никто не смог обмануть!

Вдова поджала губы и часто-часто заморгала. Красные от румян и гнева щеки ее составляли резкий контраст с набеленным лицом и ярко-фиолетовым платьем. Не дожидаясь ответной реплики, Изабель вежливым кивком попрощалась с собеседниками и направилась туда, где еще недавно видела Пьера. Ей вдруг захотелось отвлечься и потанцевать.

Оркестр как раз заиграл менуэт. Изабель поискала глазами мужа, но так и не нашла. А ведь десять минут назад он был тут! Она снова скользнула взглядом по толпе, пытаясь увидеть его белокурые волосы, которые он припудривал лишь слегка, зная, что ей это не нравится: пудра вызывала у Изабель желание чихать.

В другом конце зала она заметила своего брата Этьена, который по-прежнему торговал пушниной. Интересно, как это он, пламенный патриот, умудрился оказаться в кругу торговцев с такими фамилиями, как Данн, Уолкер и Ливинстоун? Тем не менее это действительно был Этьен. Он разговаривал с двумя господами, о которых Изабель была наслышана. Высокий, изысканно одетый и надменный с виду мсье Люк де ла Корн приходился родственником аббату де ла Корну. Он был военным и, как и Этьен, торговал пушниной. Изабель познакомилась с ним на обеде, куда была приглашена вместе со своим прежним поклонником Николя де Мелуазом. Люк де ла Корн служил под командованием Монкальма и отличился в битве за форт Уильям-Генри и при осаде Карийона. За свою доблесть в 1759 году он был награжден орденом Святого Людовика. Правда, ходили слухи, будто англичане подозревают де ла Корна, прекрасно знающего языки и нравы индейцев, отрядом которых он руководил в битве при Сент-Фуа, в намерении организовать восстание в регионе Великих озер.

Яркий представитель колониальной элиты, которая стараниями новых властей постепенно возвращалась во Францию, он был одним из немногих, кто выжил при крушении судна «Auguste» у острова Кейп-Бретон в ноябре 1761 года, в то время как двое его детей и брат погибли. Возвращение в Монреаль через занесенные снегом леса и замерзшие реки было долгим и мучительным. Но по прибытии ла Корн окончательно отказался от идеи уехать на родину и стал обустраивать свою жизнь в Канаде.

Другой собеседник брата, господин Морис Блондо, тоже был хорошо известен среди торговцев пушниной. В последнюю экспедицию они с Этьеном ходили вместе и вернулись из Микиллимакинака[10] в начале октября со страшным рассказом о восстании племени оджибве, свидетелями которого стали. Индейцы с боем захватили форт Микиллимакинак и вырезали весь гарнизон, а влиятельный вождь индейского племени оттава по имени Понтиак стал настоящей угрозой миру в регионе. Летом 1763 года произошло множество стычек с индейцами, и встревоженные власти издали закон, запрещающий трапперам продавать туземцам, проживающим у Великих озер, продукты, оружие и боеприпасы. Коммерсанты Монреаля моментально возмутились: новый закон существенно ограничивал свободу торговли.

Брат увидел ее, улыбнулся, а потом снова переключил внимание на собеседников. Изабель улыбнулась в ответ и отвернулась. В последнее время они с Этьеном виделись очень редко. Разумеется, брат навестил ее в доме на улице Сен-Габриель, и у них с Пьером завязались дружеские взаимоотношения. Она знала, что время от времени Этьен пользуется профессиональными услугами своего зятя. Поэтому чаще всего они встречались в рабочем кабинете последнего, и она приносила им чай с пирожными. Этьен вежливо интересовался здоровьем племянника, но не стремился с ним общаться. Не стоило ждать, что Этьен изменится. Повзрослев, Изабель поняла, почему они с Жюстиной терпеть не могли друг друга: двух змей в одну банку не садят…

В шумной толпе бального зала она узнала несколько знакомых лиц. Генеральный прокурор провинции Квебек Фрэнсис Мейзерс беседовал с маркизом Алленом Шартье де Лотбиньером и супругой последнего – Мари-Жозеттой. Чуть поодаль собралась компания законников, в числе которых были господа Уильям Хей, Чарльз Йорк и Джеймс Мэрриот. Рядом с ними громко дискутировали и смеялись, собравшись в кружок, торговцы, в числе которых был и Томас Уокер.

Общество разбилось на группки согласно принадлежности к тому или иному социальному кругу: капитаны внутренних канадских войск – отдельно от остальных офицеров, дамы благородного происхождения – отдельно от супруг господ, которые дворянами не являлись… Немало в зале было и прибывших из Квебека британских военных. В окружении этой толпы Изабель чувствовала себя цветком в зарослях колючек. Откровенно говоря, все эти балы и званые обеды давно перестали быть для нее развлечением.

Наконец она увидела Пьера. Трое из пяти его собеседников были ей незнакомы. Один был высок и строен, хотя и не очень молод. Он казался излишне суровым, и Изабель решила, что это наверняка англичанин, один из тех негоциантов-новичков, которые полагали, что они знают заклинание, превращавшее все вокруг в золото. Двое других, помоложе, с разрумянившимися от выпитого алкоголя лицами, были очень похожи внешне – вероятно, братья.

Что касается остальных, то она знала их: местный коммерсант мистер Эдвард Грей, занимавшийся в основном организацией аукционов, и мсье Пьер Форетье, торговец недвижимостью, с которым Пьера связывала давняя дружба и супруга которого, Тереза, стала для Изабель приятной собеседницей.

Дела шли отлично, и эти торговцы явились вслед за британской армией, чтобы выпустить последнюю кровь из канадской экономики. С их обществом приходилось мириться, поскольку они часто обращались к Пьеру за консультациями и, соответственно, пополняли его кошелек. Сопровождаемая чувственным шуршанием шелка и кружев, Изабель приблизилась к мужу. Некоторые из его собеседников тут же обернулись.

– Ах, это вы, дорогая! – воскликнул Пьер, широко улыбнувшись. – Спешу вам представить трех новых гостей нашей прекрасной провинции Квебек[11]! Это – Джон Маккорд, а это – Джозеф и Бенджамин Фробишеры! Господа, позвольте вам представить мою прелестную супругу Изабель!

Мужчины поклонились. Изабель вежливо кивнула, успев прикрыть веером лицо, на котором вопреки ее воле появилась гримаска. Ей не нравилось, когда Пьер использовал в разговоре английские слова, словно бы заискивая перед приезжими. Джозеф Фробишер тем временем поцеловал ей руку, которую молодая женщина неохотно ему протянула. Когда же он улыбнулся, Изабель показалось, что мужчина стал похож на щуку, изготовившуюся заглотнуть соблазнительную приманку.

– Очарован! – прошептал он по-французски.

– Господа Джозеф и Бенджамин Фробишеры приехали в Монреаль, чтобы торговать мехами. Как и господин Маккорд, они намерены добиться значительных успехов!

– Разве не все коммерсанты стремятся к этому? – спросила Изабель с медоточивой улыбкой.

Форетье наклонил голову, пряча усмешку, а Пьер взял жену за локоть и нетерпеливо пожал. Ему не хотелось обострять отношения с возможными клиентами. Изабель, в свою очередь, прекрасно понимала это и не собиралась портить себе и ему вечер.

– Вы давно в Квебеке, мсье Маккорд?

– Нет, но я уже заметить, что зима здесь очень холодный! – заговорил Маккорд на ломаном французском. – Мой жена Марджори это не очень нравится.

– Но ведь зима только начинается! Боюсь, вам еще предстоит узнать, что такое настоящие квебекские морозы! Вы, случайно, не из Шотландии родом?

– Нет, я родился на север Ирландия.

– На родине у мистера Маккорда была своя пивоварня, – пояснил Пьер.

– О да! Я варил пиво!

– У вас есть дети?

– Yes!

– Им здесь понравилось? – Увидев озадаченный взгляд собеседника, Изабель задала тот же вопрос по-английски: – Do your children like to live in Canada?

– Oh yes! Do you speak English, madam?[12]

– Aye, a wee bit![13] – ответила Изабель, едва заметно краснея.

– Oh! I see. Вы учить английский с шотландцем, я полагать, – заметил ирландский коммерсант без всякой задней мысли. – Может, вы знакомы с лейтенантом Александером Фрейзером из Fraser’s Highlanders Regiment[14]? Моя дочь Джейн и лейтенант Фрейзер недавно стать жених и невеста! Мистер Фрейзер купил усадьба «Ла Мартиньер» в Бомоне.

– Да, я об этом слышала, – тихо ответила Изабель, глядя на кружок дискутирующих в отдалении мужчин.

Сердце вдруг забилось с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Пьер, который все еще держал молодую жену под локоть, не дал ей упасть.

– Изабель, вам дурно?

– Не тревожьтесь, это легкое недомогание, и оно скоро пройдет!

Оркестр заиграл джигу. Корсет стеснял Изабель грудь, нижняя сорочка была мокрой от пота. Пьер посмотрел на нее. На его красивом лице читалось искреннее беспокойство.

– Моя дорогая, вы так бледны… Вам уже лучше? Может, вам стоит присесть?

– Нет! – ответила Изабель резче, чем ей хотелось бы. – Я… Пьер, окажите мне любезность! Давайте потанцуем!

Молодой Джозеф Фробишер выступил вперед и, прижимая руку к сердцу, галантно поклонился мадам Ларю, не упустив, однако, возможности заглянуть в ее соблазнительное декольте.

– Если мадам удостоит меня… the honour of this dance[15]?

Дерзость молодого англичанина на мгновение обескуражила Изабель. Не зная, что ответить, она вопросительно посмотрела на Пьера. Губы ее супруга недовольно сжались.

– Дорогая, прошу вас, подарите юноше этот танец! – прошептал он, опустив глаза. – Дело в том, что наша беседа еще не окончена. Мистер Маккорд хочет основать в Квебеке новую пивоварню, полагая, что военные местного гарнизона составят ему отличную клиентуру. Попытаюсь его переубедить, хотя не знаю, удастся ли: на следующей неделе он намерен ехать в столицу. Надеюсь, моя просьба не очень вас огорчит?

«Ну конечно, пока муж говорит о делах, святая обязанность жены – очаровывать его компаньонов!» – с горечью подумала Изабель. Она улыбнулась мужу, а потом и молодому мистеру Фробишеру, который ожидал ее ответа, все так же прижимая руку к груди. Гордо подняв голову, молодая женщина позволила этой руке сжать в ладони ее пальцы и только тогда с отвращением почувствовала, что она мокрая. Согласовав свои движения с движениями кавалера, она стала рассматривать лица в поисках смутившего ее виде́ния. Эта шевелюра с бронзовым отливом, нос с горбинкой… Мужчина, одетый во все черное, стоял теперь к ней спиной, но Изабель успела увидеть его профиль, узнала его манеру держаться. «Это не может быть он! Он никогда бы не явился на этот бал!» – взволнованно размышляла она.

Проницательным взглядом мужчина окинул пары, которые, казалось, покачивались на волнах радости. Сомнений не осталось: Килиана ван дер Меера в зале не было.

– Теперь можно уходить! – объявил он, повернувшись к своему спутнику.

Габриель Коттэ, прищурившись, рассматривал мелькавшие перед ним лица. Это он обещал познакомить американца с торговцем по прозвищу Голландец.

– Я вижу Блондо, но ван дер Меера нет. Прости, друг! Меня заверили, что сегодня он обязательно будет здесь.

Третий мужчина, который до сих пор стоял и молча отбивал ритм ногой, посмотрел на товарищей. Его худощавое лицо с выпуклым лбом и выступающим подбородком, в профиль напоминавшее серп молодого месяца, светилось улыбкой.

– Думаю, Голландец пожалеет, что не пришел, когда узнает, сколько здесь было прелестниц! I say![16] Они божественно хороши!

Коттэ громко засмеялся. Смех привлек внимание некоторых гостей, расположившихся неподалеку. Первого мужчину это не обрадовало.

– Ван дер Меер умеет отыскивать самых прелестных женщин в любом городе, Джейкоб! За него не беспокойтесь. Не удивлюсь, если он как раз и задержался у дамы…

– Посмотрите туда! – Коттэ кивнул в сторону одной из танцующих пар. – Уж не один ли это из вновь прибывших торговцев-англичан? Бенджамин Фробишер, если не ошибаюсь?

– Это Джозеф, а не Бенджамин, – поправил приятеля Джейкоб Соломон, чей взор задержался на женщине в роскошном светло-зеленом платье.

– Джозеф? Так вот кто решил приударить за женушкой нашего драгоценного нотариуса Ларю! Ловкий малый, этот нотариус… Глядя на его жену, никто не удивится, что ему удалось переманить у де Мезьера всю его клиентуру.

– Кто она? – спросил первый из заговоривших, которого друзья называли Шотландцем. Красота дамы произвела на него впечатление.

– Мадам Изабель Ларю, в девичестве Лакруа. И горе тому, кто осмелится на нее покуситься! Нотариус стережет жену как зеницу ока. Если Фробишеру было позволено пригласить ее на танец, значит, Ларю учуял выгодное дело. Он не гнушается общаться с торговцами из Англии – составляет для них контракты и завещания. Как говорится, деньги не пахнут!

На самом деле Шотландец уже довольно долго наблюдал за дамой в зеленом. Едва войдя в зал, он приметил ее в компании супруг высокопоставленных монреальских чиновников. Не спускал он с нее глаз и тогда, когда она вместе с кавалером кружилась в танце. В ее грациозности ощущалось то сокровенное, что дама благородного происхождения никогда не позволит себе выразить словами. Эта сводящая с ума чувственность в каждом жесте, в каждом движении… Все мужчины невольно оборачивались, чтобы посмотреть, когда она проходила мимо.

– Скажите-ка, Коттэ, а не тот ли это нотариус, который составлял контракт для Голландца?

Его собеседник придвинулся ближе.

– Именно он. Пьер Ларю.

– Муж этой дамы? Какая жалость!

– Хорошенькая, правда? По городу ходят слухи, что ее трехлетний сын появился на свет стараниями другого, – продолжал он едва слышно. – Волосы у мальчика рыжие, как огонь. Она родом из Квебека, а там, если я не ошибаюсь, после капитуляции зимовал шотландский полк Фрейзера.

Сзади кто-то кашлянул, отвлекая Шотландца от размышлений. Оказалось, что это Игнасий Морис Кадотт. Щеки у него были красные от холода, волосы припорошило снегом.

– Я разыскал Голландца! – объявил он, переводя дух. – Он в кабаке Дюлонга.

– Что он там забыл, черт подери? – сердито спросил Коттэ.

– Празднует!

– Damn Van der Meer![17] – воскликнул Соломон, ударяя в ладоши. – Это же надо – предпочесть компанию трапперов обществу самых красивых женщин провинции! Странный парень!

Шотландец усмехнулся. Они с Джейкобом Соломоном познакомились три месяца назад, но он успел полюбить его за открытость натуры и жизнелюбие. Джейкоб родился в Нью-Йорке в еврейской семье и несколько лет прослужил наемником в американской колониальной армии, сражаясь за интересы Британии. После окончания военных действий наемников распустили, и он с женой и дочкой перебрался в Монреаль, где стал торговать мехами. Его брат, банкир, умер меньше года назад и оставил ему небольшое состояние, но предрасположенности к банковскому делу у Джейкоба не было, поэтому дело решилось в пользу переезда в Канаду и поиска приключений.

Их с Соломоном познакомил Филипп Дюран, брат Мари-Анн, женщины, с которой Шотландец сейчас жил. Она была вдовой торговца по имени Андре Мишо, на которого он когда-то работал. Соломон, богатый торговец пушниной, как раз подыскивал себе партнера, хорошо знающего эти края. Он приобрел горький опыт общения с британцами в армии и не скрывал своего к ним отвращения, поэтому решил заключить сделку с торговцем канадского происхождения, отлично знающим проложенные колонизаторами-французами тропы и готовым проложить новые.

Голландец путешествовал по региону в поисках меха уже многие годы. Филипп давно его знал и сразу же предложил Соломону свести их друг с другом. Обязанностью Шотландца теперь было лишь наладить между ними контакт. В случае, если ван дер Меер согласится взять Джейкоба Соломона в партнеры, этот последний имел все шансы в недалеком будущем выкупить пай своего компаньона: ван дер Меер был мужчина в летах и долгие экспедиции теперь утомляли его настолько, что он выразил желание в ближайшее время отойти от дел.

Шотландец подозревал, что Филипп Дюран, помогая наладить партнерские отношения между этими двумя людьми, преследует какую-то свою цель. О Голландце шурин рассказал ему не так уж много. Во время последнего путешествия группа торговцев, в которую входил и сам рассказчик, дала Голландцу тайное задание, связанное с ограничениями, которые наложило на торговлю с индейцами британское правительство. Судя по разговорам, старик сделал лишь часть того, что обещал, и заявил, что отчитается перед нанимателями уже после своего возвращения из Гран-Портажа[18] в конце будущего лета. Всю зиму местные торговцы пушниной скрипели зубами от злости. Любой ценой нужно было заставить ван дер Меера рассказать наконец, что он предпринял и на что ушли деньги! Ситуация сложилась катастрофическая.

Оживление торговли в регионе Великих озер подтолкнуло упомянутую выше группу негоциантов к созданию Лиги, целью которой было помогать индейским племенам, недовольным новыми порядками. Разумеется, каждый участник этой лиги преследовал свои интересы: кто-то – политические, а кто-то – чисто коммерческие.

Но главная цель была одна: изгнать из страны британские гарнизоны и получить власть над канадскими территориями.

Для реализации этих планов организаторы Лиги обратились за помощью к французским властям, все еще пребывающим в Луизиане[19], но особых успехов не добились. В надежде получить поддержку Понтиак вступил в переговоры с капитаном Нейоном де Вильером, комендантом форта Шартр[20]. Де Вильер, однако, посоветовал вождю «закопать томагавк войны». Вероятнее всего, тем самым он рассчитывал заслужить расположение со стороны новых властей. О том, чтобы поддержать восстание, не могло быть и речи. Но группа торговцев французского происхождения из Иллинойса и территорий, на которых проживали индейцы-делавары, присоединилась к повстанцам. Вероятнее всего, восстание Понтиака поддерживали также некоторые американские негоцианты, желавшие заполучить под свой контроль многообещающие земли к западу от Иллинойса, но из страха перед возможными репрессиями они не заявили о себе открыто.

Летом 1763 года, пока индейцы сжигали и заливали кровью аванпосты долин Огайо и региона Великих озер, по Миссисипи к озеру Верхнее был доставлен сундук, полный золотых луидоров и испанских пиастров. Получить его должен был Голландец. Деньги предназначались мятежникам для покупки оружия и боеприпасов. Однако Голландца никак не могли найти, хотя было известно, что в конце сентября он вернулся из фактории Гран-Портаж. Из тени он вышел несколько месяцев спустя и стал набирать людей для следующей своей экспедиции. Когда же его спросили о деньгах, которые он, как предполагалось, получил, старик ответил, что спрятал их в надежном месте. Чернила на Парижском договоре еще не просохли, и представлялось правильным выждать какое-то время и узнать, как правительство распорядится территориями, на которых промышляли трапперы, тем более что Понтиак прекратил активные действия.

Мятеж индейцев затих с окончанием осады форта Детройт[21]. Члены Лиги скрепя сердце согласились с аргументами Голландца, однако вскоре начались распри, и мнения снова разделились. Филипп Дюран, который вел дело своего погибшего зятя Андре Мишо, оказался среди тех, кто настаивал на возвращении сундука, причем любой ценой. Знакомство с Джейкобом Соломоном пришлось как нельзя кстати: ненависть, которую тот испытывал к английским властям, делала его идеальным соратником. С его помощью Дюран рассчитывал добиться цели.

Вдоволь насмотревшись на танцующие пары, Шотландец перевел взгляд на Соломона, который, прихлопывая в ладоши, наблюдал за красивой дамой в зеленом платье.

– Что ж, нам пора! – сказал Шотландец, поворачиваясь к выходу. – Габриель отведет вас к ван дер Мееру завтра. Сейчас уже слишком поздно для визитов, и, я полагаю, Голландец не в том состоянии, чтобы толково ответить на наши вопросы. К тому же я обещал сегодня вернуться в Батискан, к Мари-Анн.

Когда он обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на красивую супругу нотариуса, произошло невероятное: она застыла посреди зала, в упор глядя на него, – бледная, с расширенными от изумления глазами…

– Madam? Madam? Are you…[22] Вам плохо?

Сердце готово было выскочить из груди. Он здесь, в нескольких шагах от нее, и смотрит с невозмутимым видом! Горячая волна накрыла ее, и Изабель пошатнулась. Алекс! Мужчина едва заметно кивнул и отвернулся, оставив ее во власти внезапной слабости посреди танцующих, которые старательно ее обходили. Изабель же неотрывно смотрела на его темные, с бронзовым отливом волосы, пока они не исчезли в море париков. Мгновение – и все поплыло у нее перед глазами.

– Madam!

Кто-то сжал ей запястье, и Изабель подняла голову. Мистер Фробишер смотрел на нее с тревогой и участием.

– Мне стало дурно, мсье! – проговорила Изабель, с трудом сдерживая душившие ее рыдания. – Простите, я… я немного устала. Думаю, мне лучше присесть. Прошу вас, принесите бокал пунша, и мне сразу станет лучше!

– Punch, yes, yes! With great pleasure, madame![23]

Его голос растворился в вихре музыки, в то время как на Изабель нахлынули воспоминания.

– Черт побери! Канадцы еще не успели оправиться после ужасов войны, а генерал Томас Гейдж уже требует от них собирать ополчение и идти сражаться с индейцами, своими недавними союзниками! Это возмутительно! – с раздражением выразил свое мнение Блондо.

– Пока набирают только добровольцев, – вмешался ла Корн. – Никого не загоняют в армию насильно, и вам это отлично известно. Бартон, кстати, против. Он опасается, как бы монахи-сульпицианцы не подбили вновь сформированные отряды ополченцев к мятежу. И он близок к истине! По этой же причине многие трапперы-англичане недовольны действиями Мюррея, который привлек католических монахов к набору ополченцев. Местное духовенство возмущено существующими порядками, а все мы знаем, насколько велико его влияние на простой люд… Думаю, ничего хорошего из этого не выйдет.

– В Квебеке мятежные настроения не столь сильны, – вступил в разговор Этьен Лакруа. – И записываться в ополчение местные жители не спешат. Здесь, в Монреале, все по-другому. Канадские торговцы опасаются конкуренции со стороны англичан, и не без оснований! Территория, на которой разрешена охота на пушного зверя, почти не дает заработка. Трапперам нужно одно – чтобы правительство позволило им разведать новые тропы на западе!

– Однако же быстро вы заразились нашими монреальскими настроениями, мсье Лакруа! – с язвительной усмешкой заметил ла Корн.

Этьен уже вознамерился ответить колкостью на колкость, когда его взгляд, скользивший по фигурам танцующих, вдруг остановился на мужчине, который стоял рядом с Габриелем Коттэ. Он прищурился, чтобы рассмотреть его получше.

– Что с вами, друг мой? – с ухмылкой спросил Блондо, неверно истолковав реакцию Этьена. – Господа, мсье Лакруа, должно быть, попал под чары какой-то сильфиды!

Мужчина, привлекший внимание Этьена, уже направлялся к выходу. Наскоро извинившись, Этьен решительным шагом пересек зал, вызвав недовольство со стороны танцующих. Тут он увидел Изабель. Она стояла и смотрела туда, где только что находился тот самый незнакомец. Этьен успел настигнуть Коттэ у порога. Схватив приятеля за локоть, он увлек его в тихий уголок.

– Этьен Лакруа! Какими судьбами? У тебя дела в Монреале? Это правда, что ты в мае отправляешься в Верхние земли[24]?

– Здравствуй, Габриель! Скажи, кто тот человек, с которым ты говорил минуты две назад?

От волнения у Этьена охрип голос. Коттэ удивленно вскинул брови.

– Иудей? Его зовут Джейкоб Соломон. Он…

– Нет, другой! Думаю, он шотландец.

– Верно, его так и зовут – Жан Шотландец. Он работает на Филиппа Дюрана. А почему ты спрашиваешь? Тебе нужны люди?

«Жан Шотландец… – задумчиво повторил про себя Этьен. – Неужели я ошибся? Хотя этот тип вполне мог придумать себе новое имя. Скорее всего, так оно и есть!» Он обернулся, поискал глазами Изабель, но на том месте, где он видел ее в последний раз, молодой женщины не оказалось. Нет, ошибки быть не может! Это он, бывший возлюбленный его сестры! Этьен, крайне раздраженный, кашлянул и тряхнул головой, словно желая освободиться от наваждения.

– Нет, люди мне не нужны. Хотя… Говоришь, он работает с Дюраном?

– Шотландец – доверенное лицо Дюрана. Он живет с его сестрой, милашкой Мари-Анн, вдовой Мишо. Помнишь такого?

– Помню. Спасибо, Габриель!

– Я собираюсь заглянуть в трактир Дюлона и пропустить чарку с Голландцем. Не хочешь составить нам компанию?

– Голландец – это ван дер Меер?

– Да, и мне нужно с ним повидаться. Один мой знакомый ищет компаньона. Это Соломон, о котором я только что говорил.

– Спасибо за приглашение, но как-нибудь в другой раз. До встречи!

Через пару минут Этьен был уже на темной улице. Свежий снег засыпал грязь на дороге и тротуарах, и улица Сен-Поль сияла ярким серебром. Чтобы рассмотреть следы, ему понадобились считаные мгновения. Слой снега был еще тонок, и на нем легко читались темные грязные отпечатки сапог. Они вели в сторону пригорода Квебек.

Возле ворот Сен-Мартен Этьен увидел экипаж, рядом с которым разговаривали трое мужчин. Спрятавшись в тени ограды, он стал наблюдать за ними. Фигуру Шотландца он узнал сразу. Затем Шотландец сел в коляску, собеседник последовал за ним, а третий сел на козлы и взял в руки поводья. Ударив хлыстом по заснеженным крупам лошадей, возница крикнул «Но!», и громоздкая упряжка повернула на восток, на улицу Сент-Мари. Все еще стискивая рукоять ножа, Этьен провожал экипаж взглядом, пока он окончательно не растворился в метели и ночном мраке.

– Мы с тобой еще встретимся, Шотландец! Я не забыл о Марселине!

* * *

– Дорогая, вы готовы?

Изабель едва стояла на ногах, поэтому Пьер придерживал ее под локоть.

– П-п-пожалуй…

Ответ прозвучал неуверенно. Молодая женщина закрыла глаза в надежде, что головокружение прекратится, и прислонилась к стене, чтобы не упасть. Ее отчаянно тошнило. Встревоженно вглядевшись в бледное лицо жены, Пьер ускорил шаг. У подъезда их уже ждал экипаж. Изабель поскользнулась и едва не съехала вниз по ступенькам самым неприличным образом, но муж успел подхватить ее.

– Ой! – Она вцепилась в него. – Я совсем…

– Ну, если и пьяны, то самую малость, – пошутил Пьер, улыбнувшись. – Молодой Фробишер полвечера бегал между фонтаном с пуншем и вами! Боюсь, он тоже пал жертвой ваших чар. Но я не сержусь на вас за это. Нет на свете мужчины, который смог бы устоять перед вами, мадам Ларю! И сегодня, признаться, вы были изумительно хороши! Прекраснейшая из фей весны! В такую женщину невозможно не влюбиться. Сама Психея, окажись она рядом с вами, позеленела бы от зависти!

Изабель скептически усмехнулась.

– Н-неужели? Впрочем, я готова… п-поверить вам на слово!

Она снова невесело улыбнулась. Единственный мужчина на свете, которому она по-настоящему хотела нравиться и от которого ждала поклонения и любви, исчез, едва увидев ее. И все же во взгляде, который она успела перехватить, не было и тени враждебности. Он показался ей… безмятежным. Это было странно и даже внушало тревогу. Если он ее любил, то сейчас, после столь постыдного предательства, должен был бы злиться на нее. И холодно смотреть на нее, даже с отвращением… Она бы это поняла. А он стоял как ни в чем не бывало и даже улыбался, глядя на нее! Неужели она настолько заблуждалась относительно искренности его чувств?

Изабель поскользнулась на мокром булыжнике и вскрикнула от неожиданности. Прекраснейшая из фей? Как бы не так! Сейчас у нее был самый жалкий вид, и если бы супруг не поддерживал ее под руку, она бы растянулась на снегу во весь рост. Еще мгновение – и Изабель опустилась на мягкое сиденье кареты.

– Базиль!

– Что, мсье?

– Отвезите нас на холм Сен-Луи!

– Хорошо, мсье!

Изабель остановила взгляд затуманенных слезами глаз на лице супруга, который как раз закрывал дверцу.

– Мы едем на холм Сен-Луи? В такое время? Я бы предпочла вернуться домой и сразу лечь, – проговорила она, зевнув.

– Свежий воздух пойдет вам на пользу, дорогая! Скоро рассвет, и, уверяю вас, это будет великолепное зрелище!

– Великолепное… – повторила Изабель едва слышным шепотом, сопротивляясь сонливости и силясь справиться с тошнотой.

На прохладном воздухе ей и вправду стало легче, а вид города, раскинувшегося под бледнеющим небом красивых пастельных оттенков, успокоил ее чувства. «Виде́ние… Это всего лишь виде́ние! – повторяла она про себя, глядя на голубое, с сиреневыми полосками небо. – Александер не мог быть на балу! Тот человек просто очень на него похож, вот и все!» Но эти ярко-голубые глаза, эта незабываемая улыбка… Черты незнакомца снова и снова возникали перед ее мысленным взором, сея сомнения в воспаленном сознании.

Пьер подошел сзади, обнял жену и положил подбородок ей на плечо. Его дыхание согрело ей щеку. Изабель закрыла глаза и позволила щебету птиц, просыпавшихся после холодной ночи, убаюкать себя. Что за ночь! Что за бал! Мадам Ларю повеселилась на славу – она танцевала и даже перебрала пунша… На самом же деле на сердце у Изабель было тяжело.

– У вас болит голова?

Пьер, всегда такой внимательный и заботливый… Но разве могла она рассказать ему о причине своего смятения?

– Немного болит.

– Хотите, прогуляемся?

– Базиль, наверное, волнуется… Может, лучше вернуться?

– Базиль делает то, что ему приказано, Изабель. Он и так проспал целый вечер, – мягко произнес Пьер, поворачивая ее к себе лицом. – Мне не хочется возвращаться, по крайней мере пока. Хотя, если вы замерзли…

– Я не замерзла.

Рядом с ними с ветки сорвалась и упала на снег мокрая сосулька. С приходом тепла ели начали освобождаться от своего белоснежного зимнего наряда. С холма открывался прекрасный вид на город и его окрестности. Пригород Сен-Жозеф, раскинувшийся к юго-западу от городских стен, лежал у них под ногами. С холма к нему вела извилистая, местами даже опасная дорога, а из города туда можно было пройти через ворота Реколле. На северо-востоке поднимался холм Сен-Жан, засаженный фруктовыми деревьями, которые в скором времени должны были зацвести и напоить воздух волшебными ароматами. Изабель подумала, что можно будет отправиться туда с Габриелем на пикник. Мальчику очень нравилось играть на природе, и он с упоением бегал за бабочками.

Следуя по течению реки Святого Петра, которую местные жители называли «Пти ривьер», или «Маленькая речка», взгляд Изабель остановился на пригороде Квебек, окруженном болотистыми участками и еще дремлющими под снегом полями. Название его напомнило ей о родном городе, по которому она так сильно скучала, с его морскими пляжами, пахнущим йодом воздухом и островом Орлеан. Еще несколько недель – и она увидит все это своими глазами после трехлетней разлуки! Габриель подрос, и его можно взять с собой даже в такую дальнюю поездку…

Пьер провел по ее шее и плечам затянутой в перчатку рукой, и она почувствовала, как он прижимается к ней своим крепким телом. В гостиных Монреаля дамы не раз вздыхали, удивляясь, как это мадам Ларю удается удерживать супруга в сетях брака. Она знала, что в прошлом красавец нотариус слыл дамским угодником и разбил немало сердец. Мысль о том, что некоторые из дам их круга знакомы с ее мужем столь же интимно, как и она сама, не доставляла Изабель удовольствия. Не то чтобы она ревновала, но ей неприятно было думать, что они наверняка насмехаются над нею.

Она зевнула, давая понять, что хочет спать. Прохладный, пахнущий смолой воздух наполнил легкие. Она посмотрела на Пьера. Супруг ответил страстным пронизывающим взглядом. Лицо его казалось расслабленным и спокойным. Он поцеловал ее в лоб и крепко прижал к себе.

– Мадам Ларю, я вас обожаю! Вы – мое счастье, Изабель… Вам это известно? Я вам об этом уже говорил?

По его голосу было понятно, что он говорит искренне.

– Нет… Хотя, может, и говорили… – прошептала она, закрывая усталые глаза.

О, как ей хотелось ответить ему такими же нежными словами! Но они не шли с губ, как она ни старалась.

– Я люблю вас, моя радость, мой ангел! Люблю так же сильно, как рассвет нового дня, как ночь под звездным небом… Вы – моя путеводная звезда, Изабель…

С бесконечной нежностью он прижался губами к ее губам. Сперва поцелуи были нежными, потом – жадными, страстными… Изабель пошатнулась и отдалась во власть рук, крепко сжимавших ее талию. Несмотря ни на что, ласки Пьера доставляли ей массу удовольствия. Она не любила своего мужа, но, тем не менее, испытываемое к нему чувство было весьма далеким от ненависти. Изабель нравились его прикосновения, поцелуи; он умел пробудить в ней желание. И все же испытывать наслаждение от плотской любви с кем-либо, кроме Александера, казалось ей чем-то неправильным, постыдным.

Невзирая на все свои усилия, Изабель никак не удавалось забыть отца своего ребенка. Но любит ли она его до сих пор? Что, если она лелеет воспоминания о нем, только чтобы не дать себе забыть о том, что ее принудили отказаться от него? Она ждала весточки от Александера на протяжении многих недель, последовавших за их с Пьером бракосочетанием. Но Александер не подавал признаков жизни. Бросил ее на произвол судьбы… Она не понимала, почему он так поступил, и сильно горевала. Разве он не должен был искать с ней встреч, пытаться вернуть свою любимую? Она стала убеждать себя, что нечего тогда о нем жалеть, что встреча с Пьером – это настоящее благословение Неба, тем более в такой неоднозначной ситуации. Она думала, что Александер, конечно же, узнал, что она вышла замуж, и теперь радуется, что ему не приходится кормить жену и ребенка. Но ведь она так его любила! Что, если даже по прошествии лет ее чувства к нему не переменятся?

Пьер отстранился и посмотрел на нее влюбленными глазами.

– Пора возвращаться… Идемте, мой ангел, и насладимся теплом объятий, пока совсем не рассвело! Надеюсь, наш Габриель спит спокойно в своей кроватке…

Как сильно он любит ее и сына! Разве такое проявление преданности может оставить женщину равнодушной?

В доме было тихо. Первые рассветные лучи проникали в окно и подсвечивали волосы Изабель, рассыпавшиеся по ее оголенным, чуть дрожащим плечам. Закрыв глаза, она позволила рукам Пьера заняться лентами и застежками, которые развязывались и расстегивались одна за другой. Обычно скучная обязанность раздевать госпожу выпадала на долю горничной Элизы, но и Пьер неплохо справлялся с этим. Пальцы его с поразительной ловкостью и деликатностью скользили по шелковистой материи. Создавалось впечатление, что они обрывают лепестки с самого хрупкого цветка, сорванного в садах Любви.

– Моя прелестница, вы сводите меня с ума!

Ласки и нежные слова заставили Изабель забыть о сдержанности. Стоя у нее за спиной, он наконец освободил ее от корсета. На молодой женщине осталось только подаренное им накануне великолепное ожерелье с изумрудами. Теплые руки Пьера поднялись от ее талии к грудям и обхватили, окружили их своим теплом. Она откинула назад голову и застонала. В комнате было прохладно, поэтому прикасаться спиной к горячему телу Пьера было особенно приятно.

– Моя богиня! Даже Боттичелли не довелось увидеть такой красоты! Вы такая…

Он стал целовать ее плечи – неторопливо и с наслаждением, словно это был плод, который хотелось вкусить. Потом, обхватив ее за бедра, он развернул Изабель к себе лицом и присел на корточки. В голове все еще стоял алкогольный туман, и она, чтобы не потерять равновесия, запустила пальцы ему в волосы.

– Какая же?

– Такая…

Он так спешил вкусить сладости любовного плода, что не стал тратить время на пустые разговоры. У Изабель подогнулись колени, но он удержал ее и еще крепче прижался к ней губами. Пока ее тело соскальзывало в пучину экстаза, перед глазами мелькали обрывки воспоминаний. Внезапно она почувствовала, что падает и вместе с телом переворачивается и ее сознание. Мгновение – и Изабель уже лежала на кровати. Мужские губы касались ее тела, исследуя его, порождая в ней трепет. Она – Психея, возлюбленная Амура, которого ей не дозволено видеть, дабы не навлечь на себя ужаснейшее из несчастий! Решив не открывать глаз, она сосредоточилась на ласках, расточаемых ей безликим возлюбленным – повелителем ее воли, тела и ощущений.

– Ангел мой, я люблю вас!

Он осыпа́л ее поцелуями, и Изабель представилось, что она изнемогает, тает от наслаждения…

– Любовь моя, мой ангел! – повторял голос, в то время как тело возлюбленного сливалось с ее телом.

Нет, нельзя открывать глаза, нельзя видеть его лицо, иначе чары развеются! Сладострастные картины проносились у нее перед глазами, усиливая удовольствие. Амур овладевает ею, уносит ее к небесам, к вершинам счастья, где уже в следующее мгновение ей предстоит испытать величайшую из услад… И возлюбленный упивается ею так же, как и она сама! «Александер, я люблю тебя!»

– Алекс… – едва слышно прошептали ее губы.

Она приоткрыла глаза, еще не осознав, что именно сказала. Психея, которая увидела лицо своего любимого…

Ей показалось, что Земля сбилась с курса, светила замерли в небе, а под ногами разверзлась страшная бездна. Несчастная Психея! Невинная жертва, которой в наказание за красоту предстояло обручиться со страшным чудовищем. «Свадебный наряд станет твоим саваном!» – сказал ей оракул. Сколько испытаний ей пришлось потом преодолеть! Ни на мгновение не теряла она надежды встретиться однажды с любимым, и это помогало ей совершать невозможное, идти по самому краю пропасти. И в конце трудного пути Психея получила награду – вечную безмятежную жизнь с тем, кого она так любила! Может, это случится и с ней, Изабель? Но когда? В загробном мире? Может, такова ее судьба – снова обрести Александера в вечности? Пусть мысленно, но идти и искать свою утраченную любовь? Но ведь это всего лишь сказка, миф…

Пьер, чье дыхание только что щекотало ей шею, отодвинулся и убрал от нее руки. Скрипнула кровать. Изабель не решалась посмотреть на мужа из опасения, что увидит в его глазах муку, которую причинило ему это нечаянно произнесенное ею слово. Но и позволить ему уйти вот так, без объяснений, она не могла. Изабель медленно открыла глаза и повернулась к нему. Он сидел к ней спиной на краю постели в бледном свете зарождающегося дня.

– Пьер! – с трудом вымолвила она.

Одно плечо легонько дернулось.

– Прости меня!

Изабель прикрыла рот ладошкой, чтобы не заплакать в голос.

Разве можно объяснить это словами? Свернувшись в клубок, она позволила своему горю выплеснуться наружу.

– Прости меня! Прости, прости, прости! – повторяла она, уткнувшись лицом в одеяла.

Хлопнула дверь. Она осталась одна, и это было ужасно.

* * *

Потянулись дни отчуждения. Пьер не присутствовал за семейным столом, а в те немногие часы, которые проводил дома, не покидал своего кабинета. Изабель отнеслась к этому с пониманием. Часы вынужденного одиночества она посвятила сбору вещей для будущей поездки в Квебек. Перспектива отъезда облегчала ее душевные муки. Временное расставание, несомненно, пойдет на пользу их супружеским отношениям – Пьер соскучится, время окажет свое целительное воздействие… Предполагалось, что они с Габриелем отправятся в путешествие через три недели, накануне дня рождения самой Изабель. Скоро ей исполнится двадцать пять… Подумав об этом, она вдруг почувствовала себя старой.

Тревога, испытанная ею в тот вечер на балу, когда ее взгляд встретился с сапфирово-синим взглядом того мужчины, не покидала ее ни на минуту, а с ней вернулись и воспоминания, которые больше не удавалось прогнать. Как ни пыталась Изабель заставить себя возненавидеть его, приходилось признать: она все еще любит Александера! Стоило молодой женщине вспомнить его поцелуи, как ее кожа начинала гореть огнем; каждое воспоминание о его ласках заставляло быстрее биться сердце. На ее собственную беду и… на беду Пьера.

Но ведь она вышла замуж за Пьера, а значит, с ним будет делить все радости и беды, пока смерть их не разлучит! Правда, жизнь с мужем представлялась ей ужасно тоскливой. Беременность – вот что может сблизить их снова! Но для того чтобы забеременеть, им с Пьером как минимум надо оказаться в одной постели…

Какое-то время Изабель, погрузившись в размышления, сидела на табурете перед туалетным столиком и медленно расчесывала волосы. Наконец, положив щетку на поднос, она смахнула со щеки слезинку. Нужно взять себя в руки хотя бы ради малыша Габриеля, который недоумевал, почему папа теперь с ними не ужинает.

– Он се’дится? Се’дится на меня?

«Не на тебя, любовь моя, не на тебя!»

– Конечно нет, моя радость! Папочка просто занят, у него много клиентов.

– Тех, что гово’ят по-английски?

– Говор-р-рят, Габриель!

Мальчик огорченно вздохнул.

– Ничего, у тебя обязательно получится, я в этом уверена!

Ничто не нарушало тишину в доме. Заснуть не получалось, и Изабель решила немного почитать. Мысли ее переключились на Пьера. Может, им пора поговорить? Мысль об этом была Изабель неприятна, но им необходимо найти компромисс, который вернет хотя бы подобие покоя в жизнь их ребенка. Она решительно встала, надела пеньюар и выскользнула во мрак коридора. Стараясь не наступить на скрипучую планку паркета, она осторожно открыла дверь в спальню мужа. Там было пусто. Может, засиделся в кабинете?

Кутаясь в пеньюар, Изабель спустилась на первый этаж и неслышным шагом направилась в гостиную. Освещенный лунным светом, в центре роскошно обставленной комнаты стоял клавесин. Она подошла к инструменту и провела пальцами по резному орнаменту в виде переплетенных роз. Вспомнилась одна из любимых мелодий. Музыка всегда была для Изабель утешением. Как же давно она не прибегала к этому целительному средству!

Перед отъездом во Францию Жюстина прислала ей клавесин – единственный предмет мебели, который остался в наследство от отца и не был продан вместе с домом. Пьер отвел для него в гостиной почетное место. Но пальцы Изабель очень редко касались костяных клавиш с того ужасного дня, когда Жюстина объявила об их с нотариусом Ларю помолвке.

В памяти всплыло воспоминание: Жюстина сидит за клавесином, ее пальцы порхают над клавишами, в комнате звучит чудесная музыка… Выходит, ее мать тоже играла когда-то на этом вот инструменте? Но когда? Наверняка очень давно. Воспоминание было таким расплывчатым…

Заставив себя вернуться к реальности, Изабель направилась в кабинет. Там горел свет. Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Никого… Где же Пьер? И вдруг услышала чей-то приглушенный шепот, глухой стон… Она посмотрела в сторону кладовой, которую ее супруг использовал в качестве хранилища для документов и библиотеки. Изабель никогда не была в кладовой. Для этого она слишком мало интересовалась делами мужа. Может, лучше отложить разговор до завтра? Может, сегодня он очень занят? Нет, завтра у нее не хватит духа! Закрыв глаза и набрав в грудь побольше воздуха, Изабель подошла к кладовой и осторожно открыла дверь.

Пьер действительно оказался там, только вот… Зажав рот рукой, чтобы не закричать, Изабель вцепилась в наличник. Расширенными от ужаса и изумления глазами она какое-то время стояла и смотрела, как Пьер на полу, у ее ног, ритмично обрабатывает тело Элизы, и та постанывает от каждого толчка. Заметив тень, девушка повернула голову и вскрикнула. Ее возглас утонул в хриплом крике Пьера, который как раз в этот миг достиг пика наслаждения.

Не сводя с Изабель испуганных глаз, горничная вырвалась из объятий господина, натянула на ноги ночную рубашку и забилась в темный угол. Пьеру, одурманенному запретным удовольствием, понадобилось больше времени, чтобы сориентироваться в ситуации. Несколько секунд он стоял на коленях – тяжело дыша и запрокинув голову, даже не пытаясь прикрыть вопиющее доказательство своей супружеской неверности. Наконец он увидел испуганное выражение Элизы, медленно обернулся, и перед ним предстало шокированное лицо жены. Казалось, время ненадолго замедлило свой бег, но и этого мгновения было вполне достаточно, чтобы Изабель осознала: хрупкие узы, их соединявшие, разорваны навсегда. Еще один удар сердца – и Пьер со стоном повалился на пол.

– Боже, что я наделал! Простите меня!

Изабель, которая уже пришла в себя, смерила его холодным взглядом и, презрительно посмотрев напоследок на служанку, молча покинула кладовую.

Она сидела на кровати, обхватив руками колени, и ждала. Она знала, что он придет и постучит в ее дверь. Правда, для этого ему понадобился час, не меньше. Она подняла голову. Силуэт мужчины замер на пороге, готовый в любую секунду спастись бегством. В комнате горел камин, и она не стала зажигать свечи. Текли секунды, а они все искали в глазах друг друга отблеск ярости или угрызений совести. Пьер отвернулся первым.

– Изабель, вы должны понять…

– Понять что? Что вы не можете управлять своими низменными инстинктами?

– Речь не об этом, и вам это прекрасно известно…

– О чем тогда, скажите мне, мой дорогой супруг! То, что я видела… Боже, какая мерзость! Элиза покинет этот дом завтра же! Не может быть и речи о том, чтобы вы обрюхатили всю прислугу, в то время как я…

– Обрюхатил? Так вот что вас оскорбляет и тревожит? Что я сделаю ребенка служанке?

Какое-то время он пристально смотрел на нее, словно не верил своим глазам, потом рассмеялся так зло, что по спине у Изабель пробежал холодок.

– Можете не волноваться! Ха! Ха! Ха! Этого не случится! Это невозможно! Я не способен…

Он умолк, увидев, что Изабель внезапно нахмурилась.

– Откуда у вас такая уверенность? Вы что-то знаете об Элизе? А может…

Она смотрела на него в упор, и Пьер не выдержал, отвел глаза и, опустив голову, уставился на огонь.

– Пьер, я не понимаю… Прошу, объяснитесь! Что вы этим хотите сказать?

– Я… Я не способен… – пробормотал он, схватившись за каминную полку, как если бы ноги вдруг отказались его держать. – Я бесплоден! Бесплоден!

Тяжелая тишина повисла в комнате после этого признания. Изабель обдумывала услышанное. И вдруг сердце ее словно бы оборвалось. Она тихонько вскрикнула.

«Я бесплоден! Бесплоден!» Голос Пьера все еще звучал у нее в голове. Он обманул ее! Нет, не обманул, потому что они никогда не касались этой темы. Но ведь он никогда и словом не обмолвился об этом, что в ее глазах тоже было ложью. В душе поднялась волна гнева. Она с трудом сдержала желание завопить.

– И давно вам это известно?

– В тринадцать лет я перенес паротит, в просторечии – свинку, – начал Пьер, не сводя взгляда с крошечной фаянсовой шкатулки для мушек, которая стояла на каминной полке. – Доктор… В общем, вы понимаете, к чему я веду. Когда мальчик заболевает паротитом в таком возрасте…

– Вам было тринадцать… Вы знали об этом давно… и ничего не сказали мне, – прошептала она с горечью и повторила: – Вы ничего не сказали мне!

Она вспомнила, с какой враждебностью отнеслись к ней родственники Пьера. Они знали, что она носит чужого ребенка! Потому что от Пьера не могла забеременеть ни одна женщина!

– Изабель, простите меня! Знаю, я должен был вам рассказать.

Она промолчала. И застыла, предчувствуя пустоту, которую уготовило ей будущее. Не зная, что ей обо всем этом думать, Изабель инстинктивно прижала руку к своему плоскому животу, которому было суждено таким и остаться. Неужели, кроме Габриеля, у нее не будет больше детей? Но Габриель – сын Александера, а от Пьера у нее ни сыновей, ни дочерей не будет. И вдруг в ее возбужденном сознании родилось новое ужасающее предположение: вероятно, Пьер взял ее в жены только потому, что знал, что она беременна. Разрушил ее жизнь, чтобы построить свою? Жалобный протяжный стон вырвался из ее груди, и она упала на измятые простыни.

Пьер подошел, взял ее руки в свои, стал целовать пальцы. Она ощутила его отдающее спиртным дыхание и прикосновение мокрых щек к своей коже. Но все это оставило ее равнодушной.

– Изабель, я люблю вас. Поверьте, никогда я не хотел причинить вам боль…

– Вы мне лгали!

Она отняла руки, но он придвинулся ближе, схватил ее за плечи и стал трясти.

– Изабель, я люблю вас и люблю Габриеля, как родного сына, вы понимаете? Я полюбил вас в тот день, когда впервые увидел вас! И я не знал, что вы беременны, клянусь! Ваша матушка сообщила мне об этом позднее. Сперва известие, что у вас был возлюбленный, меня шокировало, но потом… потом я понял, что вы преподнесете мне прекраснейший подарок – счастье, которого иначе я бы никогда не узнал. И это случилось, Изабель! Вы сделали меня отцом!

– Я сделала вас отцом… – повторила она шепотом. – Но ради этого я лишила Габриеля его настоящего отца. Я предала этого человека! Предала… И это вы меня заставили!

– Я ни к чему вас не принуждал. Вы сами дали согласие, Изабель!

– Нет! – вскричала она, вырываясь. – Нет! Я никогда не давала своего согласия! Это все моя мать… Это из-за матери! Она… Она мне угрожала, но я не хотела…

– Изабель, ваша матушка заверила меня, что тот человек вас бросил, – проговорил Пьер тоном человека, совершенно сбитого с толку. – Я думал…

– Нет! Нет! Нет! – повторяла она, раскачиваясь с закрытыми глазами и теребя дрожащими пальцами ткань своей ночной сорочки.

Пьер обнял ее и нежно привлек к себе. Она еще долго оплакивала все то, что у нее украли…

– Изабель, я люблю вас, – прошептал Пьер, зарываясь лицом в ее спутанные волосы. – Вы его забудете, я сделаю все, чтобы вы забыли…

Он поцеловал ее в лоб, потом попытался поцеловать в губы. Руки его стали гладить тонкий батист рубашки. Тело Изабель напряглось, от поцелуя она уклонилась.

– Нет, я не хочу! Не хочу забывать!

– Вам придется, мой ангел! Вы – моя жена перед Богом. Вы принадлежите мне.

– Принадлежу вам? – спросила она, холодно глядя на него. – Принадлежу вам? Я никогда вам не принадлежала, Пьер Ларю! Мое сердце отдано другому. Я не смогла бы скрыть это от вас, даже если бы захотела, и вам это прекрасно известно. Этого не изменить, потому что я поклялась любить его перед Господом!

– Чушь! Вы – моя жена! – Голос Пьера стал жестче, равно как и его жесты, когда он крепко прижал ее к себе.

В горле у Изабель пересохло, живот свело болью. Какой абсурд! Рыдая в голос, она стала отбиваться, но Пьер не желал ее отпускать. В своей избыточной любви он упорно хотел убедить ее, а если не выйдет – то и заставить себя полюбить. Какое-то время они сражались на кровати среди измятых простыней, пока он не прижал ее спиной к матрасу, удерживая в таком положении весом своего тела. Глядя в зеленые с золотыми искорками глаза молодой женщины, обжигавшие его своим гневом, он произнес тихим, но твердым голосом:

– Вы – моя жена, Изабель, что бы вы об этом ни думали! Ясно? Нравится вам это или нет, но мы связаны брачными узами по обычаю Римско-католической церкви. Вы обязаны повиноваться мне и хранить верность до тех пор, пока смерть не разлучит нас. И поверьте, я позабочусь о том, чтобы все так и было!

Он медленно наклонился и прижался губами к груди Изабель, которая виднелась в открытом вороте сорочки, а потом запустил туда и руку. Когда же дрожащая от ярости женщина попыталась вырваться, он грубо толкнул ее обратно на постель и начал все заново, преисполненный решимости доказать, что, будучи супругом, может делать с нею все, что захочет.

– Вам мало того, что вы уже получили? – с ненавистью прошипела Изабель. – Вы не наигрались с Элизой?

Его движения замедлились, а потом он и вовсе замер. Но уже через мгновение Пьер быстро встал на колени, задрал подол ее ночной сорочки и расстегнул ширинку. Он взял ее грубо, не давая высвободиться из своих объятий-тисков, заглушая протесты поцелуями. Когда все кончилось, он упал на нее сверху. Боль в душе была так сильна, что Изабель даже не попыталась шевельнуться. Он привстал на локте, а потом, не глядя на нее, перекатился на постель. Теперь в комнате слышались только потрескивание огня и их прерывистое от утомления и гнева дыхание. Он протянул было к ней дрожащую руку, но она мгновенно ее оттолкнула. С губ ее сорвалось рыдание.

– Я… Я прошу вас простить меня.

– Надеюсь, вы получили большое удовольствие, мой супруг, – произнесла Изабель хлестко. – И запомните, это был последний раз, когда вы смогли надругаться надо мной.

Он молчал. Но дыхание его участилось. Она продолжала:

– Элиза уйдет из этого дома завтра же. Вы выплатите ей все, что положено, и отправите обратно к отцу. Причину придумайте сами. Мы будем жить согласно условиям брачного контракта, который мне навязали, но дверь моей спальни для вас отныне закрыта. Извольте быть осмотрительным в выборе любовниц и не вздумайте с ними откровенничать. И еще: я не желаю больше видеть таких картин, как сегодня, под своей крышей! Никогда! Габриель не должен страдать из-за перемены в наших отношениях, вы меня поняли? Что касается Мари… Если я узнаю, что вы к ней прикоснулись… я клянусь вам, Пьер, я попрошу развод, и Габриель…

– Нет! Нет… – едва слышно воскликнул он, приподнимаясь. – Вы не отнимете у меня сына…

– Он – мой сын!

– Изабель, для Габриеля я – единственный отец, которого он знает, и я его люблю. Так же, как и вас. Господи, ну почему, почему?..

Отчаявшись, Пьер умолк и обхватил голову руками. Зная, что он говорит от сердца, Изабель не стала возражать. Он прав. Для Габриеля он – единственный отец, тот, кто искренне любит его и оберегает.

– Все зависит от вас, Пьер!

Он вышел из комнаты, волоча ноги, и аккуратно закрыл за собой дверь. Изабель наконец осталась одна. В комнате еще витал смешанный запах дорогого одеколона и выпитого накануне алкоголя. Изабель уставилась в потолок. Ей хотелось плакать. Она закрыла глаза и прикусила губу, чтобы сдержаться. Нет, она не заплачет! Она будет сильной ради Габриеля, ведь сын – единственное, что у нее осталось…

Глава 2. Контракт

День был погожим, небо – ясным. Теплый воздух проникал в дом сквозь распахнутые настежь окна. Мари разложила печенье на блюде и поставила его на поднос. Элиза, как и было условлено, покинула особняк семейства Ларю на следующий же день после прискорбного события. При этом она горько плакала. Юной индианке приходилось теперь работать больше обычного, но она не жаловалась.

– Не надо! – сказала Изабель, вставая. – Побудь лучше с Габриелем и помоги ему умыться перед полдником. Я сама отнесу поднос в кабинет. Сколько у нас сегодня посетителей?

– Трое, а если считать и мсье Ларю, то четверо, мадам!

– Отлично! – отозвалась Изабель, доставая из буфета четыре чайные чашки.

Мари улыбнулась в знак признательности и вышла через дверь, которая вела во двор. Изабель стояла и смотрела ей вслед. «Странное дитя!» – подумала она. Девочка родилась и воспитывалась в племени могавков до пятилетнего возраста. Ее отец-алкоголик жестоко избивал не только жену, но и старших дочерей и, как поговаривали, неоднократно их насиловал. Мари увезли из родного поселка миссионеры, чтобы защитить ее. Девочку поручили заботам монахинь, опекавших Центральную больницу в Монреале.

Когда ей исполнилось девять, коммерсант по фамилии Мерсье взял ее в свой дом прислугой, потому что его жена заболела после рождения девятого ребенка. Мари разговаривала мало, но она любила детей и умела за ними ухаживать. Супруга хозяина через некоторое время скончалась. Вконец разоренный и больной вдовец оказался не в состоянии заботиться о своем потомстве. Детей разобрали родственники, и юная служанка лишилась места. По счастливой случайности опись имущества семьи Мерсье составлял Пьер. Так Мари оказалась в доме нотариуса в качестве няньки маленького Габриеля.

За те несколько дней, которые прошли после расчета Элизы, все успели привыкнуть к новым порядкам в доме. Появление новой прислуги отвлекло внимание Габриеля, который поначалу часто спрашивал, почему ушла Элиза. Пьер, как и обещал, принес в дом красивую кошку, и сейчас она, как обычно, лежала на подоконнике, подставив солнышку свой пушистый белый живот. Габриель назвал новую любимицу Арлекина из-за ее яркой бело-рыжей с черными пятнами шерстки.

К удивлению Изабель, Пьер не выказывал по отношению к ней и тени неприязни. Он присутствовал на всех трапезах, если был в это время дома, и, как обычно, участвовал в разговоре. Поэтому Габриель не заметил охлаждения в отношениях родителей. Мальчик радовался, что у него появился новый друг и что папа снова обедает и ужинает дома.

Голоса, доносившиеся из рабочего кабинета супруга, вернули Изабель к реальности. Поставив на поднос чайничек с кипятком, она вышла из ярко освещенной кухни в коридор и направилась к кабинету.

Взгляд Александера скользил по элегантным стеллажам с книгами и папками, в которых нотариус хранил документы. Он вполуха слушал разговор своих спутников и хозяина дома, время от времени забываясь и прислушиваясь к птичьему щебету, доносившемуся из приоткрытого окна. Блестящая кожа, фаянсовые статуэтки, ценные безделушки – все в этой комнате свидетельствовало о богатстве и хорошем вкусе его владельца. Стиснув зубы, Александер дал себе слово, что когда-нибудь у него будет такое же уютное и роскошное жилище. Знакомство с канадским торговцем ван дер Меером открыло для него двери в многообещающее будущее.

Голландец как раз закончил чтение контракта, согласно которому они с Джейкобом Соломоном становились компаньонами. Не обнаружив в тексте документа ни одного изъяна, он положил его на широкую дубовую столешницу и взял любезно протянутое нотариусом перо.

– Мсье, я признателен вам за то, что вы составили новый контракт в столь сжатые сроки.

– Не стоит благодарности, мсье ван дер Меер. Для такого, как вы, клиента…

Поправив на носу пенсне, Голландец придвинулся поближе к столу, обмакнул перо в чернила, стряхнул обратно излишек и старательно вывел под росчерком Соломона свою подпись. Опершись о книжную полку, Александер наблюдал за происходящим. Почти сразу же по прибытии в Монреаль он подписал с «буржуа»[25] ван дер Меером контракт «новичка»[26], составленный и заверенный нотариусом по фамилии Мартель. В документе говорилось, что он в течение трех лет будет работать в качестве «милье»[27] и что в первый год службы ему не придется оставаться в фактории на зимовку.

Не вдаваясь в объяснения, ван дер Меер настоял, чтобы был подписан еще один документ, согласно которому Александер становился его доверенным слугой. На тот момент они были знакомы всего месяц, но с первых же дней общения ван дер Меер отнесся к шотландцу с особым интересом и вниманием. Во многом причиной тому было умение Александера читать и писать по-английски. Новый компаньон ван дер Меера был американцем по рождению и не говорил по-французски, поэтому нуждался в человеке, который мог бы переводить с английского. Сам он с трудом читал на этом языке, а благодаря Александеру имел бы гарантии, что Соломон не обманет его ни на словах, ни тем более при составлении деловых документов. Разумеется, Александер не стал отказываться от столь выгодного предложения.

– Готово! – воскликнул Голландец, откладывая перо. – Можно переходить ко второму контракту, между мной и мистером Макдональдом.

– Прекрасно! Вот он. – Нотариус указал на документ, который лежал рядом с тем, что только что был подписан, взял его в руки и начал читать: – «Я, мэтр Пьер Ларю, нотариус провинции Квебек, временно проживающий в Монреале, свидетельствую, что…» Подпишите здесь, мсье Макдональд! – Он указал место для подписи подошедшему к столу Александеру и продолжил чтение: – «…согласно условиям настоящего контракта я добровольно поступаю на службу к господину Килиану ван дер Мееру, проживающему в Монреале…»

Александер прослушал условия контракта, определявшие его жалованье, срок службы, обмундирование, которое он получит, и перечень обязанностей, которые ему придется исполнять. Всего пару строк оставались недочитанными, когда из коридора донеслись шаги и дверь приоткрылась. Нотариус поднял голову и посмотрел на дверь, однако никто так и не вошел. Подписав контракт, он протянул перо ван дер Мееру. Потом настал черед Александера.

На этот раз из-за двери отчетливо донеслись голоса: вероятнее всего, хозяйка дома разговаривала с прислугой. Склонясь над документом, Александер с любопытством посмотрел на дверь. От неожиданности его пальцы сжали перо вдвое сильней обычного. Решив, что это галлюцинация, он моргнул. Но нет, он не мог так обознаться…

– Вы можете поставить крестик, мсье! Так поступают многие.

Стиснув зубы, Александер сделал глубокий вдох, чтобы совладать с волнением. Пальцы его дрожали, и в комнате вдруг стало нестерпимо жарко. Изабель – жена нотариуса Ларю? Теперь он понял, почему лицо этого человека показалось ему знакомым. Конечно, это он, тот самый воздыхатель, с которым они однажды столкнулись у дома на улице Сен-Жан в Квебеке! Стоило ему прийти к этому заключению, как свободная рука сама потянулась к поясу, на котором он обычно носил кинжал.

– Мсье, я умею читать и писать, – произнес он с нажимом. – Читать по-французски мне, правда, труднее, но, если это вас не затруднит, я все же предпочитаю ознакомиться с документом, который собираюсь подписать.

– Разумеется! – пробормотал Пьер Ларю. – Конечно, читайте! Вас никто не торопит. Пока моя супруга будет угощать вас чаем, я на минутку отлучусь!

Быстро прочитав текст, Александер поставил свою подпись, отложил перо и отошел к окну. Чтобы скрыть волнение, он повернулся к своим собеседникам спиной, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Встретиться с Изабель в этом доме – последнее, чего он мог ожидать и… желать.

Фаянсовые чашки мелодично звякнули, когда молодая женщина поставила на стол поднос с чайным прибором. А затем зазвучал ее мягкий голос. Знать, что Изабель замужем за другим, было уже больно, но увидеть их с мужем вместе – это было больше, чем он мог вынести. Александер мысленно попросил небеса, чтобы она сразу же ушла из комнаты.

– Добрый день, мсье ван дер Меер! Собираетесь в новую экспедицию? – послышался веселый женский голос.

– Мадам Ларю, как приятно снова вас видеть! Полагаю, это будет мое последнее путешествие. Возраст дает о себе знать!

– Глядя на вас, в это невозможно поверить! Благодарение Господу, болезни обходят вас стороной!

– Изабель, позвольте представить вам нового компаньона мсье ван дер Меера! Это мистер Джейкоб Соломон, американец из… Нью-Йорка, я не ошибся?

– Yes, New York, sir! Очарован, мадам Лару!

– Приятно познакомиться, мсье!

Александер с легкостью представил, как Изабель улыбается. Ей всегда забавно было слышать, как англичане коверкают ее имя или фамилию.

– А это… мистер Макдональд! – продолжал Пьер. – Он поступает к этим двум господам на службу.

У Александера не было выбора. Он повернулся лицом к реальности – опустил руки, вздернул подбородок и выпрямился, стараясь придать себе достойный и… равнодушный вид. Между тем сердце его стучало так, словно хотело вырваться из груди, а легкая слабость в коленях заставила схватиться за спинку стоявшего слева от него кресла.

Улыбка моментально сошла с лица молодой женщины, и она побледнела, покачнулась и отступила на шаг, натолкнувшись на стоящий позади письменный стол. Чашки звякнули на блюдцах, когда она зацепила рукой поднос.

– К вашим услугам, мадам Ларю! – И Александер порывисто поклонился.

Изабель охватила паника. Ей вдруг захотелось исчезнуть, убежать отсюда со всех ног, только бы не видеть эти синие глаза, смотревшие на нее так холодно и пронзительно!

Сдерживая слезы, она подала руку, как того требовали правила хорошего тона. Александер застыл в нерешительности на долю секунды, но эта заминка не укрылась от внимания Пьера. Соприкосновение пальцев породил в телах обоих нечто подобное электрическому разряду, который прошел по всему телу. Дрожащими губами Александер коснулся руки молодой женщины и вдохнул ее запах, а потом отпустил так быстро, словно это была не рука, а кусок раскаленного металла.

– Мистер… э-э-э… Макдональд только что подписал контракт вояжера сроком на три года! – медленно и отчетливо проговорил Пьер, делая ударение на последних трех словах.

– На три года… – пробормотала Изабель.

– Но ведь контракт – это всего лишь клочок бумаги, не так ли, мадам? – проговорил вдруг Александер, и его обращенный к молодой женщине взгляд стал настойчивым. – Я подписал его, потому что таковы требования закона. Но обещание, данное мной мистеру ван дер Мееру, стоит больше, чем один чернильный росчерк. Что вы об этом скажете?

Изабель в растерянности посмотрела на Пьера, который нахмурился и стиснул зубы, а потом на Александера.

– Я полагаю, мсье, что в некоторых случаях чернильный росчерк гарантирует наши обязательства надежнее, чем слова, по крайней мере перед лицом закона. Это единственное, что принуждает стороны соблюдать условия договора, если случится что-то… непредвиденное.

– Непредвиденное? Да, я вас понимаю.

Александер перевел взгляд на корсаж ее платья из голубого, как цветок незабудки, ситца, что выгодно оттеняло цвет волос молодой женщины, потом позволил себе полюбоваться талией, изящно подчеркнутой посредством небольшого панье[28]. Невольно его внимание обратилось к очаровательному декольте. Ткань ритмично натягивалась, и в вырезе то и дело мелькали округлости грудей… которые он ласкал столько раз! Он усилием воли заставил себя посмотреть ей в лицо, бледность которого постепенно сменилась легким румянцем, и задержался взглядом на дрожащих губах.

– Когда вы уезжаете? – нервно спросила молодая женщина.

– В первый день мая, мадам Ларю, – ответил ей Голландец, который почувствовал, что обстановка в комнате становится несколько напряженной.

– В первый день мая… Это скоро.

– Через пять дней, мадам, – уточнил Александер с любезной улыбкой.

– Три года – это долгий срок, тем более в незнакомой стране, с незнакомыми людьми…

– Уверяю вас, я сталкивался и с бо́льшими трудностями, мадам, – ответил Александер, пристально глядя в лицо Изабель, чтобы уловить малейшее отражение ее чувств.

Пьер обнял супругу за талию и притянул к себе. Изабель чуть напряглась под этой властной рукой, напомнившей ей, что она навсегда принадлежит ему, своему мужу. Вздернув подбородок, она снова посмотрела на Александера. Взгляд его был внимателен и глубок, но такого холода она в нем никогда не замечала. Эта мысль заставила Изабель содрогнуться. Пьер кашлянул, и она опустила глаза. Супруг убрал руку, взял со стола оба документа и положил их в папку. С глухим стуком папка упала обратно на столешницу.

– Прекрасно! Полагаю, теперь все в порядке, – заключил нотариус и сделал шаг навстречу Голландцу. – Разрешите предложить вам чаю с печеньем?

– Благодарю вас, но не могу! – вежливо отказался ван дер Меер, беря с вешалки у двери свой головной убор. – Перед отъездом мне нужно уладить еще массу дел. Но если у вас возникнет необходимость встретиться со мной, пошлите мне записку в трактир Дюлона, мы там остановились.

– Трактир Дюлона, я запомнил. Что ж, остается только пожелать вам удачи, мсье ван дер Меер! Да хранит вас Господь! Был рад с вами познакомиться, мистер Соломон!

– Благодарю, сэр Лару!

– Мистер Макдональд… – проговорил Пьер, протягивая Александеру руку. – Мне было приятно…

Александер посмотрел на руку, которая прикасалась к телу Изабель. Когда он поднял голову, оказалось, что нотариус, прищурившись, выжидающе смотрит на него. После недолгого колебания он ответил на рукопожатие.

– В добрый путь!

По поведению Пьера Ларю, по медовым интонациям его голоса и многозначительной усмешке Александер понял, что нотариус что-то заподозрил. Но что именно он знает?

Изабель, которая до этой минуты не могла пошевелиться от изумления, почувствовала новый прилив паники, когда Александер вышел из кабинета. Неужели она позволит ему вот так уйти? Но что она может еще сказать или сделать? Пьер наблюдал за ней краем глаза, в чем она готова была поклясться. Он никогда не встречал отца Габриеля, но в общих чертах знал, кто он и откуда, и вполне мог прийти к правильным выводам относительно того, какие узы связывали его жену с одним из его новых клиентов, особенно если учесть их недавний, полный недосказанностей диалог.

Холодный и равнодушный, Александер прошел мимо молодой женщины, едва не коснувшись ее рукой. Его рука… Изабель вскрикнула, заметив, что на ней не хватает пальца. Все повернулись к ней. Александер, увидев, куда направлен ее взгляд, поднял руку и стиснул пальцы в кулак.

– Вы… вас ранили, мсье Макдональд?

– Я отморозил этот палец, мадам, такое случается. Но есть вещи и похуже, ведь правда?

Она смотрела на него своими блестящими от слез глазами, моля понять невообразимое. Ну как ему объяснить? Как попросить прощения? Да и сможет он хоть когда-нибудь ее простить?

– Д-да, вы правы, мсье!

Прикрыв рот ладошкой, она отвернулась. Трое мужчин вышли из комнаты, и какое-то время их голоса еще звучали в прихожей. Изабель ужаснулась при мысли, что Габриель может в любой момент выскочить в коридор. Но входная дверь открылась, впуская в дом какофонию уличной суеты, и снова закрылась. Александер ушел. В доме повисла тяжелая тишина. С трудом сдерживая слезы, Изабель хотела было покинуть кабинет, но Пьер преградил ей путь.

– Вы так бледны, жена моя, – заметил он с ноткой цинизма в голосе. – Неужели это из-за отмороженного пальца? Когда нашему доброму другу Франшеру отрезали ногу, вас это совершенно не взволновало!

Нотариус подошел к столу, где до сих пор лежала папка с документами. Он вынул контракт шотландца и прочел его. Взгляд его ненадолго задержался на подписях.

– Так-так… Александер Макдональд… Я слышал раньше это имя.

Они помолчали. Изабель стояла не двигаясь и ждала. Ей хотелось одного – убежать к себе в спальню и там запереться. Пьер подошел к жене.

– Контракт – это документ, условия которого стороны обязаны соблюдать, несмотря ни на что, мадам Ларю, – проговорил нотариус, демонстрируя жене бумагу, которую он вынул из папки. – Как вы сами объяснили господину Макдональду, стороны не обязаны исполнять те обязательства, которые не были закреплены подписями, черным по белому. Но это не наш с вами случай, не так ли, дражайшая моя супруга?

Полными тоски и слез глазами она смотрела на него на протяжении нескольких мгновений, потом повернулась и выбежала из комнаты. Еще через минуту хлопнула дверь ее спальни. Пьер вздрогнул. Бросив контракт на стол, он какое-то время вглядывался в одно из имен, в нем запечатленное, затем положил его в папку и резким движением захлопнул ее.

– Мне нужно повидать Этьена, и как можно скорее! – пробормотал он.

* * *

Несколько дней Изабель бродила по дому подобно привидению. У нее пропал аппетит, к ней не шел сон, и это не замедлило отразиться на ее лице. Под предлогом недомогания она большую часть дня проводила у себя в комнате, разве что иногда выходила повидаться с Габриелем. Но мальчик напоминал ей снова и снова о том, кого она когда-то любила. По вечерам, замкнувшись в своем отчаянии и одиночестве, молодая женщина долгими часами оплакивала то, чему не суждено было сбыться.

Как странно играет судьба нашими чувствами! Вся ее ненависть куда-то пропала. Да и ненавидела ли она когда-нибудь? Да, это правда – она пыталась заставить себя ненавидеть. Но теперь стало ясно, что она никогда не переставала любить Александера, даже теперь, после того как выяснилось, что он ее больше не любит. Хуже того – он ее ненавидит! Это уязвляло еще сильнее, чем осознание, что им нельзя больше видеться.

– Два дня! – шептала она, поглаживая лакированную шкатулку, которую только что поставила себе на колени. – Еще два дня – и он уедет!

Изабель замерла в нерешительности. Открывать ли крышку, под которой она однажды спрятала часть своей жизни? Наконец дрожащими пальцами Изабель открыла замочек. Взгляд ее долго оставался прикованным к тайному сокровищу. Потом она надела кольцо на палец и залюбовалась его тонкой работой. Каким прекрасным оно было бы, если бы его сделали из золота или серебра! Творение мастера… Поцеловав колечко, она сняла его и, плача, положила на темно-синюю бархатную подушечку, на которой лежал еще медальон и потрепанная игральная карта – туз червей. «Love you» в спешке набросал на ней Александер в день, когда его полк отправляли в Монреаль.

– Александер, я тоже тебя люблю! – прошептала она. – Ты должен мне верить! Должен знать, что я не хотела так гадко тебя предавать! Ты должен понять! Да, должен понять!

Она заперла шкатулку, убрала ее на место и взяла письменный прибор. Через несколько минут она позвала Мари. Впустив девушку в спальню, Изабель плотно закрыла за ней дверь.

– Мари, я хочу поручить тебе кое-что, но должна быть уверена, что ты будешь осмотрительна и не выдашь меня! Можешь поклясться, что никому не расскажешь?

Большие глаза Мари расширились от изумления.

– Вы хотите дать мне поручение? Мадам, клянусь жизнью, я вас не выдам! И если вы не хотите, чтобы об этом узнал мсье, я не скажу!

Необычная словоохотливость юной индианки настолько удивила Изабель, что она на мгновение утратила дар речи. Потом, вспомнив про записку, которую держала в руке, сказала:

– Ладно! Думаю, я могу тебе довериться. Я хочу, чтобы ты отнесла это одному господину. Его зовут Александер Макдональд, он остановился в трактире Дюлона. Ты знаешь этот трактир?

– Да, это на улице Сен-Габриель.

– Хорошо! Если этого господина там не окажется, спроси, когда он вернется, и дождись его. Ты должна отдать ему письмо в собственные руки, поняла?

Мари понимающе кивнула.

– Если выяснится, что мсье оплатил счет и съехал, ты сразу же сообщишь мне об этом!

– Не беспокойтесь, мадам, я отдам это письмо только мсье Александеру Макдональду. Можете мне его описать?

– Описать? Да, конечно! Помните господ, которые приходили к моему мужу по делам несколько дней назад? Он был среди тех троих – такой высокий и с волосами, которые кажутся черными, но на самом деле отливают бронзой.

– Как перья гракла[29]?

– Гракла? Да, пожалуй. И глаза у него голубые, как… у Габриеля.

Изабель сказала это и покраснела. Сравнение пришло на ум само собой. По взгляду девушки она поняла, что та догадалась, кем приходится мальчику человек, которого ей предстояло разыскать. Что ж, ну и пусть! Ведь Мари уже согласилась ей помогать, а в ее верности она не сомневалась.

Этьен встретил юную индианку возле входной двери.

– Здравствуйте, мсье Лакруа! – проговорила служанка, сбегая вниз по ступенькам крыльца.

– Здравствуй, Мари! – ответил Этьен.

Но девушка уже скрылась за повозкой, которая направлялась к улице Нотр-Дам. Пожав плечами, брат Изабель закрыл за собой дверь и направился в кабинет нотариуса. Когда он вошел, Пьер, который как раз просматривал стопку документов, даже не поднял головы и жестом пригласил его присесть. Но Этьен предпочел остаться на ногах. Наконец после недолгой паузы нотариус посмотрел на него.

– Он приехал.

– Вы уверены, что это точно этот…

– Уверен ли я? – живо переспросил Пьер и, понизив голос, продолжал: – Ваша сестра с того дня превратилась в тень, Этьен! Это он, сомнений быть не может! И он бросал на нее такие взгляды…

– Изабель очень красива, все мужчины так на нее смотрят!

– Вы меня неправильно поняли. Этот Макдональд смотрел на нее с нарочитым равнодушием.

Этьен кивнул, и пальцы его нервно забарабанили по бедру.

– Пусть так! Но чего вы ждете от меня?

– Я хочу, чтобы Макдональд никогда больше не появлялся возле моего дома! Если не ошибаюсь, после весеннего бала вы дали мне понять, что желаете свести с ним какие-то старые счеты. Так вот, я знаю, где он остановился. У Дюлона!

Этьен запомнил название трактира и стал ждать продолжения.

– Он подписал контракт с ван дер Меером на три года. Это было третьего дня, и еще он оставил мне свое завещание и некоторые личные вещи, которые надлежит отправить его брату в Шотландию, если с ним… случится несчастье.

– Если с ним случится несчастье… Да, в экспедициях такое бывает, особенно если отряд идет к Великим озерам. Он уезжает с ван дер Меером, я правильно понял?

– Да! – подтвердил Пьер, усаживаясь поудобнее в кресле. – Вы уже что-то придумали?

– Пока лишь наметки… У меня есть претензии и к Голландцу тоже!

Выражение лица у Этьена было такое, что Пьер заволновался.

– Не хочу вмешиваться, Этьен, но…

– Если вы даете мне это поручение, Пьер, то вы уже вмешались, нравится вам или нет! К тому же у вас в этом деле свой интерес. Значит, так… Сегодня я встречусь с кем нужно, а завтра снова зайду к вам.

Губы Пьера сжались в нитку. Он прекрасно знал, какие счеты у Этьена с Голландцем. Его задумчивый взгляд остановился на аккуратной стопке папок на столе: в самой верхней лежали контракты двух упомянутых им только что персон. Он не одобрял методы своего шурина и догадывался о его намерениях. Но… Пьер закрыл глаза, глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла.

Эта история стоила ему бессонной ночи. Ван дер Меер решил свою судьбу, отказавшись отдать мятежникам деньги. Что же касается Макдональда, бывшего любовника его жены и родного отца их сына… Проклятье! Изабель не должна узнать, что они с Этьеном задумали! В противном случае она отнимет у него Габриеля, единственного ребенка, которого ему суждено иметь!

С другой стороны, перепоручая дело Этьену, он обеспечивал себе душевное спокойствие. Можно было не сомневаться – Макдональда он никогда больше не увидит, а ничего другого ему и не надо! Изабель до сих пор была влюблена в своего шотландца, даже ван дер Меер об этом догадался. И если его супруга станет ждать возвращения этого человека – а так оно и будет, – разве сможет он надеяться на то, чтобы завоевать однажды ее сердце? Но именно этого он и желал – быть любимым той, кого он любил. Никогда он и помыслить не мог, что совершит нечто подобное ради женщины…

Пьер медленно выпрямился, встал и одернул сюртук. Этьен смотрел на него своими темными, глубоко посаженными глазами. Ему было около сорока, но, глядя на его загорелое, изборожденное морщинами лицо, можно было запросто дать и пятьдесят. Может, это из-за постоянного общения с нечестивыми индейцами душа Этьена стала такой черной, словно он явился в этот мир прямиком из ада?

– Изабель не должна ничего знать, – прошептал нотариус, опираясь на спинку кресла.

Странный, почти демонический смех прозвучал в комнате, заставив его содрогнуться. Черные глаза Этьена блеснули ненавистью. Да, из ада он и явился…

– Привезти вам сувенир на память?

– В этом нет необходимости. Просто я не хочу, чтобы Изабель страдала больше, чем это необходимо.

– Разумеется! Избавиться от любовника жены – это так, мелочи жизни, тем более что это служит вашим интересам, да, Ларю? Но если Изабель не получит доказательств его гибели, то к чему тогда все это затевать?

– Мне не нужны скальпы, отрезанные уши или другие ужасы в том же роде!

– Любовь сводит нас с ума, разве не так? Или вы не согласны со мной, мой дорогой зять?

Пьер молча провел по волосам влажной от пота ладонью.

* * *

Солнце медленно садилось за городские стены. Повернувшись к ним спиной, Изабель смотрела на реку. Шелестела о прибрежную гальку вода, издалека доносился смех моряков, выгружавших из шхуны груз на ближайший к рынку причал. Струйки дыма вились над крышей опекаемой сестрами-францисканками Центральной больницы, которая располагалась на мысе Кайер, и хижинами индейцев, выстроившихся вдоль реки Святого Петра.

Городской шум заглушали каменные стены, чего нельзя было сказать о предместьях Квебека, раскинувшегося слева от молодой женщины. Где-то яростно залаяла собака, потом послышался детский плач. Скрипя колесами, проехала повозка…

Изабель всего этого не слышала – так громко стучало в ее груди сердце. Она провела в ожидании не меньше часа.

– Ты отдала ему записку в собственные руки, Мари? Ты уверена, что это был он?

– Да, мадам. Глаза, как у Габриеля…

– Да, глаза, как у Габриеля… И он прочитал записку?

– Сразу же прочитал, мадам! И сказал, что ничего не мешает ему прийти.

– Он не сказал точно, придет или нет?

– Нет, – ответила служанка, опустив глаза. – Он не сказал, придет ли…

– А как он при этом вел себя? Я хотела бы… Мари, как вы думаете, могу я надеяться, что он…

– Вид у него был очень грустный, мадам. Очень грустный…

Окрашенное в яркие закатные тона небо отражалось в водах реки. На горизонте показалась рыбацкая плоскодонка. Она медленно плыла к берегу. От островка Норман[30] отчалили несколько лодок. Все вокруг казалось таким спокойным… в то время как ее душа пребывала в крайнем смятении. Ей хотелось кричать, выплеснуть свою боль и огорчение. «Еще десять минут, и я уйду!» – пообещала она себе уже в третий раз. Но Александер все не шел…

Спрятавшись за выступом стены, за ней наблюдал мужчина. Сколько раз он стоял вот так же, укрывшись в тени, и наблюдал за Изабель, которая ждала его во время их тайных встреч там, в Квебеке! Смотрел на нее и недоумевал, зачем он ей понадобился, ведь он ничего не мог ей подарить, кроме своего сердца. Она приняла подарок, а потом отшвырнула его прочь… Что еще ей может быть нужно?

Он не спускал глаз с молодой женщины, борясь с желанием выйти на берег и заговорить с ней. Но не лучше ли оставить все как есть? Четыре года понадобилось, чтобы душевные раны зажили. И вот, когда, казалось бы, самое страшное позади, они с ней снова встретились! Со дня подписания контракта его терзали воспоминания. Он мог думать только о ней, Изабель, и ни о чем больше. Ненависть и отвращение поначалу были так сильны, что он поминутно стискивал кулаки, представляя ее в объятиях этого Пьера Ларю, который, приходилось признать, был весьма хорош собой.

Он ненавидел себя за то, что до сих пор ее любит, а ее – за то, что она осквернила эту любовь и надругалась над его чувствами. Она не могла не догадываться, какое впечатление произведет на него ее платье, подчеркивавшее тонкую талию, и прическа с каскадом золотистых локонов, деликатно спадавших ей на шею…

У нее было время подготовиться к встрече, после того как она отправила к нему свою служанку-индианку с посланием, которое он с утра не выпускал из рук. «Будь ты проклята, Изабель Лакруа!»

Молодая женщина расправила плечи и посмотрела по сторонам. Было ясно, что ожидание утомило ее. Сердце Александера застучало быстрее. Да или нет? Выйдя из тени, он нерешительно шагнул к реке. Изабель как раз бросила камешек, разбивший зеркальную гладь воды. Он набрал в грудь побольше воздуха, собрался с духом и на мгновение закрыл глаза, чтобы запечатлеть в памяти эту картину. Изабель наклонилась и подобрала еще один камешек, на этот раз плоский. Гибко выпрямившись, она вдруг застыла. Несколько шагов отделяли их друг от друга, но неизвестно откуда взявшийся страх будто пригвоздил его к месту.

Клочок бумаги хрустнул у него в пальцах. Вспомнилась подпись Изабель и нарисованный под ней маленький цветок лилии – знак, что это письмо не является уловкой ревнивого супруга. По крайней мере ему хотелось так думать…

Совсем рядом зашуршал песок, потом стало тихо. И снова шорох… Изабель повернулась с такой живостью, что ее юбки взметнулись. Прерывисто дыша, какое-то время они с Александером молча смотрели друг на друга. Камешек, который она держала в руке, упал на песок. Александер стоял прямо перед ней, одетый в штаны из грубого коричневого полотна с потертостями на уровне коленей и темную, в каких-то пятнах рубашку. Поверх рубашки был надет серый шерстяной жилет и черная куртка, на голове – примятая фетровая треуголка. Он только что побрился – об этом можно было догадаться по приятному запаху мыла.

Она едва сдержалась, чтобы не кинуться к нему в объятия, о чем так часто мечтала. Ей хотелось прижаться щекой к его груди, обхватить его лицо руками, сказать, какой пустой была ее жизнь без него… Однако она не стала этого делать из страха, что он вдруг исчезнет снова, и… Совладать с порывом оказалось очень трудно, тем более что в душе разразилась настоящая буря эмоций! Но Изабель сумела взять себя в руки.

– Ты пришел, – произнесла она шепотом.

– Добрый день, мадам Ларю!

Он отвесил легкий поклон, не спуская, однако, с нее глаз.

– Алекс… нам нужно поговорить! Думаю… нет, я знаю, что ты на меня злишься…

Он – злится? Это еще легко сказано!

– Что вы можете знать о моих чувствах, мадам!

Тон был так резок, что она невольно вздрогнула.

– Прошу, Алекс, не надо так!

Он молча смотрел на нее. На мгновение ей показалось, что губы его изогнулись в усмешке. Но это была иллюзия. Лицо его оставалось бесстрастным, и это ранило больнее, чем удар кинжала. Разве можно быть такой наивной? Надеяться, что он ее выслушает, поймет, что она не могла в тот момент распоряжаться своей судьбой… Участь женщины – подчиняться и терпеть, разве он этого не знает? Вздернув подбородок, она выдержала его взгляд. Что ж, пусть будет так, как желает он. На войне как на войне!

Внезапная перемена в настроении молодой женщины лишила Александера остатков уверенности, и, чтобы совладать с внезапной слабостью, он решил размять ноги. Вот так, кружась вокруг нее, словно волк вокруг добычи, он ходил какое-то время, неотрывно наблюдая за ней, ища в ее «броне» слабинку, место для удара. Господи, но какая же это мука – просто смотреть на нее! Годами он принуждал себя принять случившееся, боролся с душевной болью, как вдруг несколько секунд – и рана открылась снова! Гнев постепенно вскипал в душе, и направлен он был против женщины, которая навлекла на него эту страшную муку.

Изабель казалась ему еще более прелестной, чем раньше, и более желанной. Она сохранила свою свежесть, а красота ее расцвела, словно цветок. Этот округлый рот, эта грудь, поднимающаяся и опускающаяся в ритме учащенного дыхания, эта бархатистая кожа… В ней было столько волнующей чувственности! Может, причина этого расцвета – счастливая супружеская жизнь?

Ее локоны трепетали на ветру, отсвечивая красным золотом в лучах заходящего солнца, к нежному и сладковатому аромату духов примешивалась нотка речной свежести. Он закрыл глаза, чтобы получше запомнить этот запах.

Картины из прошлого, казалось бы навсегда погребенные в недрах памяти, снова возникли перед глазами. Он поморщился, выдав тем самым свои истинные переживания, но тут же овладел собой. Нельзя открывать перед ней свои чувства! Она предала, и ему плевать, что стало тому причиной… Она позвала его только для того, чтобы пробудить страдание, которое он так долго убаюкивал. Разве может быть другая причина? Но нет, он не даст ее расчетам сбыться. Сказанного слова, поступка – ничего этого нам не дано изменить. Ничего! Перед ним мадам Ларю, в то время как Изабель Лакруа умерла и он до сих пор оплакивает ее…

– Что вам угодно? Не представляю, какое дело может требовать такой спешки и… такой секретности? Неужели ваш супруг желает, чтобы мы внесли какие-либо изменения в контракт?

– Я хотела… хотела объяснить тебе причины, чтобы ты понял, почему я…

– Причины чего?

Он остановился напротив молодой женщины.

– Почему я вышла за него замуж. Алекс, поверь, они не оставили мне выбора! Я не хотела, клянусь тебе!

Дрожащим пальцем она прикоснулась к украшению у себя на шее – жемчужине, оплетенной тончайшей золотой нитью и закрепленной на изящной ленте. Он бросил взгляд на подвеску, оценивая ее стоимость и мастерство ювелира, и расхохотался, чтобы скрыть свое волнение.

– Ну конечно! Деньги для вас ничего не значат! Какое кощунство – заподозрить вас в алчности! И, несмотря ни на что, ваш супруг, мадам Ларю, видный мужчина, и он знает… как подчеркнуть вашу красоту. Она ни одного мужчину не может оставить равнодушным…

– Украшения и наряды мне не нужны, Алекс, и ты это знаешь.

– Конечно, если это украшения из бронзы или слоновой кости!

– Алекс, к чему этот сарказм! Ты говоришь сейчас совсем не то, что думаешь, я в этом уверена. Я понимаю, ты хочешь меня уязвить, но это несправедливо!

Бледная как мел, Изабель смотрела на него с изумлением и… страхом.

– Несправедливо? Ха! Ха! Ха! Тогда что есть справедливость? Может, вы мне расскажете еще, что такое верность?

Одно упоминание слова «верность» выводило его из себя. Протянув руку, он с такой силой сжал запястье молодой женщины, что она вскрикнула и попыталась высвободиться. Но он не спешил отпускать и придвинулся к ней так близко, что ощутил ее дыхание у себя на шее. Он вдохнул запах ее волос, выбившихся из-под кружевного чепца и надетой поверх него соломенной шляпки, скользнул взглядом по шее и груди, перламутровую белизну которых подчеркивало розовое платье. Мысленно провел по ним пальцами… А потом, пытаясь вернуть самообладание, закрыл глаза.

Источавшие аромат духов завитки скользнули по лицу, и его губы прильнули к гладкому девичьему лбу. Прикосновение потрясло его, словно удар молнии, и он почувствовал, как волнение заполняет душу, отнимает силу у тела. Она всхлипнула и опустила голову. Обхватив пальцами ее талию, он ощутил, как она дрожит. Вот же дрянь! Она его провоцирует! Но у нее нет права навязывать ему эти муки! Его взгляд внезапно снова стал ледяным, в нем появилось гордое презрение.

– Что вам нужно от меня? – спросил он едва слышно. – Чего вы хотите теперь, после всего, что вы сделали? Неужели не наигрались? Вы сделали все, чтобы я потерял голову от любви, а потом отшвырнули, как собачонку! Но время лечит даже такие раны… Теперь моя жизнь течет по иному руслу, и вспоминать прошлое я не хочу. Или, быть может, вы думаете, что вы – единственная женщина, с которой я делил свои удовольствия?

– Алекс, перестань, прошу! Я не хочу верить, что ты никогда не любил меня по-настоящему! Мои чувства к тебе до сих пор так глубоки…

Абсурд! Но что же все-таки эта предательница задумала? Люди часто путают любовь с вожделением, однако по сути это совершенно разные чувства. Любовь – это когда даришь себя, это самоотрицание, нежелание видеть в любимом недостатки, всепрощение, приятие. А вожделение – это страсть, плотская потребность, желание обладать, страдание.

Он прижался к ней, пробежал пальцами вдоль ее позвоночника. Изабель запрокинула голову и со вздохом вцепилась в его куртку. Сладострастие, желание плоти… Вот оно что! Может, ей не хватает супруга? Может, поэтому маленькая хитрюга решила побаловать себя интрижкой с представителем низшего класса? Оттолкнуть ее, бежать со всех ног – вот что ему надо сделать! Но, потерявшись в вихре эмоций, он не мог пошевелить и пальцем.

– Алекс, я люблю тебя… Я до сих пор тебя люблю!

Хитрость? Или правда? Он не знал, что и думать. Она предала. Она вышла за другого, хотя они поклялись друг другу в верности. Конечно же, только ради богатства, которого он никогда бы не смог ей дать! Цветочный аромат ее духов пьянил его, затмевая запах влажной земли и протухшей рыбы. Господи, может, она и правда до сих пор его любит?

Он желал ее, как в самый первый день, как желал бы и через три года, и через десять… Поцеловав ее в веки, он позволил губам спуститься по ее нежной шее к груди. С коротким стоном она обмякла в его объятиях. Он мог бы взять ее прямо сейчас, у этой вот стены. В том, что она отдастся, не было и тени сомнения. Вот только… Зачем она устроила эту встречу? Что ей нужно, ведь у него по-прежнему нет ни громкого имени, ни денег? Подозрение, что она просто решила с ним развлечься, не покидало его с того самого момента, как он получил ее записку. Но если не считать радостей плоти, что это могло ему дать?

Изабель обняла его, прижалась всем телом. Он увлек ее в темное местечко, где только что прятался, и прижал спиной к поросшей мхом каменной стене. Просунув колено ей между ног, он приподнял юбку и стал жадно гладить обнажившиеся бедра молодой женщины. Она изогнулась, впилась пальцами ему в плечи. Когда же рука Александера устремилась к ее интимному месту, по ее телу прошла дрожь желания, а низ живота словно бы обдало пламенем. Боже, как она соскучилась…

– Алекс! О Алекс…

Она отыскала его губы, страстно прикусила нижнюю, еще сильнее обхватила его руками. Разомлев от жары и его ласк, она совсем забыла о благоразумии. Александер рядом, он обнимает и целует ее, а остальное не имеет значения! Как и прежде, она дрожит от наслаждения, и руки возлюбленного ласкают ее, сводят с ума…

Внезапно Александер схватил ее руку и прижал к своему сердцу, которое громко стучало в груди.

– Скажите, это ли вам нужно или что-то другое?

Он даже не попытался скрыть сарказм. После недолгой паузы он снова стал ее целовать, но теперь уже грубо, стал ласкать, но – порывисто, будто бы в спешке.

– А так вам нравится, мадам?

Дернув за корсаж, он высвободил одну грудь и осторожно прикусил сосок. Она вскрикнула от сладкой, смешанной с удовольствием боли. Губы и пальцы снова заскользили по ее коже – ревнивые, властные.

– Вам нравится то, что я с вами делаю? Вам это по вкусу?

Грубость и холодный оскорбительный тон не оставили Изабель равнодушной. Нет! Он просто не понял! Им нужно поговорить, объясниться… К несчастью, она не могла пока еще рассказать ему о Габриеле. Что, если он потребует встреч с мальчиком – из искренних побуждений или чтобы манипулировать ею? Ради душевного спокойствия сына она не могла этого допустить. Пока еще слишком рано… Да, слишком рано! Сперва надо убедиться в его чувствах к мальчику…

Она попыталась его оттолкнуть. Проклятье! Она чуть было не отдалась человеку, который, возможно, ее уже не любит и, скорее всего, просто решил над ней надругаться! Надо же быть такой дурой! Но Александера так просто было не остановить. Он крепко удерживал ее у стены, а сам уже начал расстегивать ширинку.

– Нет, Алекс, не надо! Только не так! Ты не понимаешь! Нам нужно поговорить!

– Ах, ну конечно, вы боитесь зачать бастарда! Но эту неприятность можно уладить: позовите сегодня мужа к себе в спальню, и он ничего не заподозрит!

Пощечина застала его врасплох. Ощутив острую боль, он отпустил молодую женщину, отодвинулся и поднес руку к щеке.

– Александер Макдональд! – прошипела Изабель сквозь зубы. – Я думала, ты выслушаешь меня, но теперь вижу, что ты – варвар, грязная скотина, которая только и ждет, как бы воспользоваться моей слабостью! Может, только это и было тебе нужно? Может, я попросту показалась тебе чище тех вшивых продажных девок, которых ты мог купить себе в Квебеке? Я ошиблась в тебе, Александер! Если кто-то из нас и воспользовался другим, то это ты! Я отдала тебе самое дорогое, что у меня было, а теперь я вижу, что… Неужели это все, что тебе было от меня нужно? Значит, мой отец был прав, когда говорил, что для победителя отнять честь у дочери побежденного – это еще один способ закрепить свою победу!

Резкие слова Изабель и ее искаженное злостью лицо заставили Александера задуматься. А что, если она и вправду до сих пор его любит? А он взял и все испортил? Но нет, так даже лучше. Будущего у них все равно нет. И пусть все остается как есть.

Изабель задыхалась от ярости. Сдерживая слезы, стиснув кулачки, она продолжала:

– Я не узнаю́ тебя, Александер Макдональд! Ты стал циничным, вульгарным! Эти твои «мадам» и обращение на «вы»! Жалкий фарс! Я понимаю, ты чувствуешь себя обиженным, но это не дает тебе права так со мной обращаться. Меня принудили к этому браку, слышишь? Я не хотела, клянусь тебе в этом!

– Принудили? Да неужели? – вскричал он, чувствуя, как в душе снова закипает гнев. – Но ведь ты могла сбежать, God damn![31] Я бы вернулся, нашел тебя и…

– И куда бы я пошла, скажи на милость? Я была одна и без средств… В стране все еще была война, и я… я просто не могла! Алекс, моя мать… Она знала о нас с тобой и пригрозила, что упечет меня в монастырь и… Господи, да она нашла бы меня всюду, где бы я ни спряталась! А еще она сказала, что выставит тебя насильником!

– Насильником? Mo chreach![32] – вскричал он в изумлении, а потом захохотал. – И какие бы она предоставила доказательства? Неужели ты бы согласилась против меня свидетельствовать?

– Перестань говорить глупости! Она бы обошлась и без моего свидетельства. Алекс, дело могло кончиться виселицей…

– Виселицей?

При упоминании о виселице к нему вернулась серьезность. Он грустно посмотрел на молодую женщину и кивнул. Он все еще прекрасно помнил, как это – чувствовать, что веревка перетянула шею и тебе нечем дышать… Он сглотнул. Да, он знает, каково это – болтаться в петле! Но ей об этом знать не следует…

– Алекс, мать организовала все у меня за спиной: встречи с Пьером, брачный контракт, который мне оставалось только подписать…

– У тебя за спиной? Ты надо мной издеваешься? Я видел, как твой «суженый» выходил из вашего дома. Тогда ты сказала, что это «друг, который пришел разобрать бумаги отца». Что ж, у тебя странные представления о дружбе… Ты солгала мне, Изабель!

– Нет, это была правда! Пьер был для меня знакомым, не более! Он меня совсем не интересовал, но потом выяснилось, что… Алекс, пойми, я не предполагала, что мать пойдет на такое! Они все устроили, не спросив моего согласия, причем за несколько дней! Я ничего не могла поделать: по закону у меня даже не было права воспротивиться этому браку.

– Значит, желание твоей матери оказалось для тебя важнее, чем твои чувства? Но почему ты не попыталась увидеться со мной потом и все мне объяснить? Если бы ты нарушила молчание, которое для меня было доказательством вины, я бы получил представление о случившемся. Мы бы убежали с тобой подальше – в английские колонии или даже в Шотландию!

По правде говоря, эта идея приходила Изабель в голову, но ради сына от нее пришлось отказаться. К тому же в то время ненависть к Александеру возобладала над другими чувствами… Изабель с грустью посмотрела на своего шотландца.

– А зачем мне было его нарушать? Алекс, ты ведь тоже молчал! Я надеялась, что ты придешь… особенно когда увидела тебя на том балу…

– На балу?

– Да, на весеннем балу у губернатора! Я знаю, что ты был там, Алекс, я тебя видела!

Александер нахмурился. Как могла она увидеть его на балу, если он там не присутствовал? Хотя… Может, это был Джон? Может, его брат-близнец до сих пор в Монреале?

– Алекс, ну почему ты не дал о себе знать? Ты мог бы узнать, где я живу, и…

– Зачем мне было искать встречи с тобой, Изабель? Ведь это не я нарушил обет… Хотя ты права: что это за клятва, если она не закреплена подписями на бумаге?

– Что бы ты ни думал, Александер, я свою клятву не нарушила! Я до сих пор верю в то, что тогда сказала!

Александер иронически усмехнулся.

– Правда? Но как можно было ее не нарушить, когда ты ложилась к другому в постель? – спросил он зло. – Объясни мне, я не понимаю!

– Я всегда любила только тебя! Ты один живешь в моем сердце! И это навсегда!

– О, звучит утешительно! Но скажи мне, Изабель, что мне делать с такой любовью?

– Я…

По правде говоря, она не знала, что ответить, и только пожала плечами. Наверное, все это глупо и им не нужно было встречаться. К чему все эти объяснения? Она уже собралась уйти, когда он схватил ее за руку и резко притянул к себе.

– Изабель, ты не ответила на мой вопрос! – громыхнул Александер. – Ты так и не сказала, чего от меня хочешь, зачем позвала сюда!

С трудом переводя дыхание, она прижалась спиной к стене и закрыла глаза.

– Я не знаю, что ответить, Александер. Правда, не знаю… Ты, конечно, прав. Мне не надо было искать с тобою встреч…

Его пальцы нежно коснулись ее щеки, очертили контур губ, по шее опустились к груди, и уже в следующее мгновение она почувствовала там же деликатное прикосновение его губ. Прижав руку к бешено бьющемуся сердцу, она погладила то, что осталось от ампутированного пальца.

Недалеко от них проехала повозка, послышались детские голоса. Заметив их, дети стали смеяться, потом убежали. Александер вздохнул и подумал с грустью: «Вот к чему приводят высокие чувства! Вот чем заканчиваются все мои попытки переломить судьбу! Колл ведь предупреждал, что эта маленькая богачка никогда не будет моей! Но, ослепленный любовью, я не стал его слушать!» Он не заметил тогда, из какого тонкого шелка на ней платье; не заметил сияния золота и серебра у нее в ушах и на шее; не обратил внимания на аромат дорогих духов… Глухой и слепой ко всему, он очертя голову кинулся в бездну.

– Изабель, у нас все равно ничего не получилось бы… – шепотом произнес он. – Все против нас, неужели ты не видишь? Мы из разных миров, у нас все разное! Ты привыкла жить в достатке, а мне приходится довольствоваться малым. Знаешь ли ты по-настоящему, что такое голод? Вряд ли! А я знаю это с детства. Ты и представить не можешь, что мне пришлось пережить… И сейчас мы живем по-разному. О Изабель! Что осталось сегодня от нас, от нашей любви? Одни воспоминания! Но со временем они померкнут…

«Нет, Алекс! Осталось намного больше, чем воспоминания! – пронеслось в голове у Изабель. – У нас есть наш сын!» Но вслух она это произнести не решилась. Нет, пока еще слишком рано… Она схватила Александера за лацкан.

– Если так, то будь моим любовником! Люби меня! Мне нужно… Ты мне нужен! Останься в Монреале, мы сможем встречаться! Ты расскажешь мне о своей жизни, потому что я хочу лучше узнать тебя, хочу любить тебя еще крепче!

Она прижалась к сильному мужскому телу, о котором мечтала столько ночей напролет. Александеру же вдруг почудилось, что этих четырех лет разлуки никогда и не было. Смежив веки, он представил себя на берегу реки Сен-Шарль. Мягко плещет о песчаный берег вода, сердце Изабель бьется у него под рукой… Огонь желания снова вспыхнул и ожег его изнутри. «Будь моим любовником!»

Любовником? Ему – стать любовником мадам Ларю? У него сжалось сердце. Разумеется, он мог бы… Но доставило ли бы это ему удовольствие? Смог бы он встречаться с ней, когда позволяют обстоятельства и когда у нее появится желание? Удовольствовалась бы его душа страстными, но короткими объятиями? Нет! Он не сможет вдыхать запах ее кожи, ласкать ее и не думать при этом, что другой мужчина несколько часов назад делал то же самое. С другой женщиной – возможно, но не с Изабель. Осторожно взяв руку молодой женщины, он отвел ее от своей куртки. Когда он заговорил, голос его звучал спокойно, пожалуй, даже слишком спокойно:

– Нет, Изабель, никогда! Я не привык ни с кем делить свою женщину. Все или ничего – вот мой принцип. И в душе я понимаю, что лучшее, что ты можешь сделать, – это меня забыть!

Взгляд его сапфирово-синих глаз, казалось, проник в самую глубину ее истерзанной души. Нет, она не хочет терять его снова! Она не переживет это новое расставание! Ноги Изабель подкосились, и она ухватилась за него, прижалась щекой к его рубашке. В складках материи мелькнуло что-то блестящее. Она расстегнула пуговицу и ощупью нашла предмет, который привлек ее внимание. «Мой нательный серебряный крестик! Он до сих пор носит его!» Она разрыдалась.

– Скажи, что больше не любишь меня, Алекс! Скажи, иначе я никогда не смогу тебя забыть!

– Я…

– Нет! – вскричала она, зажимая ему ладошкой рот. – Ничего не говори…

Он закрыл глаза, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

– Ты – жена другого, Изабель! Это факт, и с этим ничего не поделаешь. Я… я любил тебя всей душой. Но теперь…

– Теперь ты меня уже не любишь, да?

Она почти кричала. Ужас охватил Изабель при мысли, что она может потерять любимого навсегда, а ведь она так мечтала об этом дне, об этой встрече!

– Будь моей любовью, моим возлюбленным, умоляю!

– Ты предлагаешь мне легкую интрижку? Нет, Изабель, мне нужно больше. Я хочу тебя всю, чтобы ты была только моя! Впрочем, нет… я хотел тебя всю…

– Пьер ничего не узнает! Он не сможет помешать…

– Изабель, ты пытаешься убедить меня, что твой супруг благословит нашу связь? Это смешно!

Она открыла было рот, чтобы рассказать об унижении, которое пережила недавно по вине мужа, и о соглашении, которое они заключили, но передумала. Тогда пришлось бы рассказать и о Габриеле, ведь сохранение семьи ради ребенка стало главным условием этого соглашения. Имеет ли она право жертвовать благополучием сына ради любовной интрижки? Александер прав – это будет любовная интрижка, не более. Но этого ли она хочет? Не заставит ли ее адюльтер чувствовать себя еще более несчастной? И согласится ли Александер видеть, как его сын растет, окруженный заботами другого мужчины?

Он отодвинулся и одернул на себе рубашку и куртку.

– Мне еще нужно собрать вещи. Я уезжаю… завтра!

– Но ведь осенью ты вернешься? Алекс, может…

– Нет! Я не вернусь, Изабель. И не надо меня ждать. Желаю тебе… огромного счастья.

– Алекс! – позвала она, протягивая к нему руки.

Александер посмотрел на молодую женщину. Господи, как она красива! Но их связь ни к чему хорошему все равно не привела бы. Со временем они с Изабель либо возненавидели бы друг друга, либо стали бы друг другу безразличны. Так что лучше позволить каждому и дальше жить своей жизнью… Лучше сохранить прекрасные воспоминания о любви, даже если сейчас это представляется трудным. Их любовная сказка – в прошлом…

Он осторожно взял ее руку, поднес к губам, потом поклонился, чиркнув треуголкой о траву, повернулся и пошел прочь. Когда она позвала его, Александер подумал: «Боже, зачем я согласился с ней увидеться?» Эта встреча принесла ему одни лишь страдания. К тому же она могла подумать, что он нарочно разыграл эту карту с отъездом, чтобы уязвить ее побольнее… Отдавшись во власть эмоций, на этот раз он не смог сдержать слез – они потекли по щекам, закапали на рубашку. Влажная галька скрипела под ногами, словно плохо смазанные петли двери, которую он закрыл, оставив позади часть своей жизни.

– Beannachd leibh, mo chridh’ àghmhor…[33]

Он снова оказался один в настигшей его тишине блужданий.

* * *

В ушах шумело. Изабель сжала руками голову, чтобы унять боль, но от этого она только усилилась. С губ молодой женщины сорвался стон. Чья-то ласковая рука коснулась ее лба, потом отвела ее руки и уложила поверх одеяла на уровне груди. Изабель с трудом открыла глаза. Пьер стоял, склонившись у ее изголовья, и грустно смотрел на нее.

– Что?..

– Тише! Ангел мой, отдыхайте…

Нотариус прижал палец к бледным губам жены, призывая ее к молчанию. Она устремила на него растерянный взгляд своих золотисто-зеленых глаз. До несчастья оставался шаг, один только шаг…

Накануне Изабель вернулась домой в состоянии крайнего возбуждения и сразу же заперлась у себя в спальне. Она не захотела открыть даже маленькому Габриелю, и мальчик целый вечер проплакал, потому что мама не пожелала ему доброй ночи. Уложив наконец сына, Пьер подошел к двери и потребовал, чтобы Изабель открыла ему. Супруга ответила отказом и попросила оставить ее в покое. Он услышал звон стекла и звук открываемой дверцы шкафа. Тогда он позвал Мари и спросил, что так взволновало ее госпожу. Но служанка лишь пожала плечами и не проронила ни слова. Что ж, оставалось только ждать, когда Изабель успокоится… Встревоженный, он удалился в кабинет, чтобы закончить срочный документ.

В дом незаметно прокралась ночь. Нотариусу стоило большого труда сосредоточиться на работе. Тишина, казавшаяся ему чересчур тяжелой, пугала его. Составляя опись имущества семьи Лефрансуа, он параллельно строил предположения относительно необычного, даже странного поведения жены. Изабель ненадолго уходила из дома, и за это время что-то произошло… Внезапно его осенило: что, если она назначила свидание своему бывшему возлюбленному?

Обезумев от тревоги, он бросился к спальне Изабель. Дверь была заперта на ключ. Пьер прислушался. Тишина… Желая убедиться, что она все еще там и с ней все в порядке, он решил воспользоваться отмычкой.

– Изабель!

В комнате пахло алкоголем и еще чем-то назойливо-приторным. Он осмотрелся. Где же Изабель? Одежда разбросана, туалетный столик перевернут, баночки с кремами и румянами и прочие женские безделушки рассыпаны по полу… В носу защипало от крепкого запаха разлившихся духов. «Все это так не похоже на Изабель…» Пьеру стало страшно.

Жену он нашел в комнатушке, смежной со спальней. Растрепанная, в одной ночной сорочке, она сидела, прислонившись спиной к медной ванне. Рядом валялась пустая бутылка из-под виноградной водки. Сорочка ее была испачкана кровью. В ужасе подхватив жену на руки, он понес ее к постели.

Мокрая ткань прилипла к телу, и ему стоило немалых усилий, чтобы ощупать ее с головы до ног в поисках раны, которую Изабель сама себе нанесла. Оказалось, что кровь течет из пореза на ладони. Судя по всему, стакан, из которого молодая женщина пила, разбился у нее в руке. С трудом сдерживая слезы, Пьер перевязал рану. Когда с этим было покончено, он крепко обнял Изабель и заплакал от облегчения. «Изабель, ненаглядная моя!»

На мгновение ему в голову закралась мысль, что она пыталась совершить непростительное. Совершить поступок, обрекавший ее на вечные муки ада… Этого он не смог бы пережить. Проклятый шотландец! Это он, этот Макдональд, во всем виноват! Сначала бросил Изабель, а теперь вернулся, чтобы ее мучить! Ну ничего, он за все заплатит!

– Спите, ангел мой! – прошептал Пьер, целуя жену в щеку.

Изабель вдруг открыла глаза и, вскрикнув, села на постели. Он поспешно обнял ее, чтобы успокоить. Прошло несколько томительных минут, прежде чем напряжение спало и она снова смогла нормально дышать.

Вцепившись в рубашку мужа, Изабель поморщилась от боли и уронила левую руку на одеяло. Во рту стоял противный привкус желчи. Женщина посмотрела на перевязанную руку и закусила губу, потому что вспомнила: она потеряла равновесие, упала и стакан, который в это время был в ее руке, разбился. Осколки глубоко врезались в плоть… И тогда к ней пришла ужасная мысль.

Она взяла осколок и долго водила им по нежной коже запястья, собираясь с силами. «Лучшее, что ты можешь сделать, – это меня забыть…» Но как ей забыть Александера, если каждый день она видит его черты в своем сыне? Как забыть? Как?.. Единственный способ – это…

И вдруг она услышала, как Габриель плачет и стучит в ее дверь. Это сын помешал ей, впавшей в безумие, отчаявшейся, осуществить свой мрачный замысел. Господи, что она наделала! Какой ужас!

– Все будет хорошо, любовь моя! – нашептывал своим тихим бархатным голосом Пьер. – Я вам помогу! Вы справитесь, рана заживет, и никто больше не причинит вам вреда! Я люблю вас, Изабель, поверьте! Зачем же отталкивать меня и мою любовь?

Слушая мужа, она прижалась к его груди и тихонько заплакала. Он говорит, что любит ее, а она? Она едва не взяла на душу грех! Она прогнала его из своей постели… Мужчина, которого она любит по-настоящему, вычеркнул ее из своей жизни, а тот, который не мил ей самой, утешает, раскрывает ей свои объятия! Александер больше не любит ее, а она не любит Пьера… Но ведь у нее есть Габриель, ее сын, ее единственная любовь! Он один удерживает ее на этой земле… И ради него она будет жить.

– Простите меня! – едва слышно прошептала Изабель.

Глава 3. Путешествие

Выпятив грудь под пышным кружевным жабо и положив руку на подвешенный к поясу пистолет, Килиан ван дер Меер стоял на причале Лашин и наблюдал за последними приготовлениями к отплытию.

Флотилия Голландца производила сильное впечатление: четыре головных каноэ длиной в тридцать пять и шириной в пять футов, каждое из которых могло перевозить груз весом в три тонны и десять-двенадцать человек экипажа, и шесть каноэ размером поменьше (их еще называли «северными»), в которых помещалось по шесть человек.

Эти на удивление маневренные и в то же время очень хрупкие суда из коры желтой березы, без которых водные пути страны были бы для белых торговцев пушниной недоступны, изготовили индейцы-алгонкины[34]. Столкновение с подводным камнем или другим препятствием было чревато течью, поэтому кормчим приходилось быть особенно внимательными.

На носу каждой лодки был нарисован красной краской орел – эмблема отряда ван дер Меера. Многочисленные тюки весом по восемьдесят фунтов каждый были уже погружены и уложены на паллеты из древесины кедра – необходимая предосторожность, позволявшая сохранить груз от влаги и предотвратить повреждение тонкой обшивки лодки. В тюках находились не только товары, предназначенные для обмена, но и запасы провизии для самих вояжеров[35]. Предполагалось, что в пути они проведут пять недель, причем грести придется по двенадцать-четырнадцать часов в сутки.

По традиции в день отплытия на причале собралась разношерстная толпа. Для супруг, детей, сестер, невест и друзей, пришедших проводить вояжеров, «буржуа» обычно устраивали пикник. Так было и сегодня: родственники отплывающих толпились на берегу, обнимая и благословляя своих любимых, которым пришло время отправиться в путь. Доедая кусок копченой лососины и прихлебывая бордо, ван дер Меер прохаживался вдоль своей флотилии, указывая пальцем то на плохо закрепленный тюк, то на слабо затянутую веревку. Его распоряжения исполнялись молниеносно, хотя все уже успели как следует утомиться, – загружать лодки вояжеры начали задолго до рассвета.

Стоя возле лодки, в которой ему предстояло плыть, Александер вслушивался в гул голосов и смотрел по сторонам. Впечатление было такое, словно все происходило во сне. Запах жареного мяса, которым угощали пришедших на праздник именитых горожан, щекотал нос и пробуждал аппетит. Мунро, уже сидевший на узкой банке[36], улыбнулся ему.

– По местам! – послышалась команда.

– Сегодня – великий день! – звонко выкрикнул Мунро и взялся за весло из красного кедра, которое он разрисовал яркими красками.

– Н-да… – буркнул Александер, возвращаясь к реальности и осторожно ступая в лодку, чей планшир[37] возвышался над водой всего на каких-то шесть дюймов.

Рулевой устроился на корме и крепко сжал руль своей обветренной рукой. Его прозвали Лягушкой, и Александер понял почему, как только увидел его выпуклые глаза. Проводник уже сидел в носовой части лодки, звали его Себастьян Лемье. На нем была синяя шляпа с отделкой из гусиных перьев, окрашенных в яркие цвета. Человек он был молчаливый, но, если верить слухам, мог слушать три разговора одновременно и ни из одного не упустить и слова.

Большое каноэ Александера и Мунро называлось «Кано де Монреаль». Остальные шесть гребцов тоже заняли свои места. Все были в хорошем расположении духа и, взяв в руки весла, ожидали сигнала к отплытию, который должен был подать «буржуа». Проходя мимо, Джейкоб Соломон кивнул Александеру и сел на сиденье прямо перед ним. Шотландец ответил ему улыбкой.

– Ready?[38] – спросил Соломон у экипажа.

– О, еще один из Бостона на нашу голову! – буркнул гребец у Александера за спиной. – По-французски небось не знает ни слова!

Матюрин Жоли терпеть не мог «этих англоязычных буржуа», поэтому один вид нового партнера ван дер Меера привел его в уныние. Соломон, который за время пребывания в Монреале успел подучить французский, повернулся и сказал, широко улыбаясь:

– Я не из Бостона, дружище, я – New-Yorker[39]!

– Хрен редьки не слаще! Ньюйоркцы – они еще хуже, чем бостонцы… – сердито буркнул Жоли себе в бороду.

Мунро улыбнулся и подмигнул Александеру. Их весла отражались в холодных водах озера Сен-Луи. Они оба, как и все другие члены экипажа, напряженно ждали, когда впередсмотрящий[40] поднимет руку. Повернутые носом к северо-западу, их лодки стояли в нескольких футах от берега. И вот наконец в это прохладное туманное утро первого майского дня над рекой повисла звенящая тишина. Александер закрыл глаза. Он не слышал больше ничего, кроме тихого плеска воды о лодку. При желании можно было представить, что он тут совсем один…

– Вперед! – раздался громкий голос впередсмотрящего.

Вояжеры синхронно взмахнули ярко раскрашенными веслами. Радостные крики звучали теперь не только на берегу, но и в самих лодках, скользивших по глади озера. Александер старался не выбиться из общего ритма, который составлял порядка сорока пяти взмахов в минуту, и думал о своем. Впечатление, что все это ему уже довелось пережить – и горькое ощущение разлуки, и нарастающее возбуждение, и жажду новизны, – усиливалось по мере того, как берег удалялся все дальше. Обрамлявшие озеро густые леса напомнили ему зеленые берега Ирландии, исчезающие на границе неба и воды, в то время как «Martello» вспарывал носом серые волны… Потом вспомнилась Гленко – родная, величественная в своей красоте долина, ее словно бы нарисованный в технике гризайль[41] пейзаж… и зелень глаз Изабель, которые ему больше не суждено увидеть… Все это осталось позади. В воспоминаниях. Сделав глубокий вдох, Александер приналег на весла и через некоторое время смотрел уже только вперед – в неизвестность, в будущее.

Утро выдалось солнечным. Гребцы завели песню, и она долетала до берега, привлекая внимание местных жителей, которые отрывались от своих дел и махали проплывающим кто рукой, кто шапкой. Во время коротких двухминутных передышек Александер успевал сделать несколько затяжек из курительной трубки и рассмотреть как следует дома, над которыми вились струйки дыма. Вдали промелькнул шпиль колокольни церкви Сретения Господня[42], потом они проплыли мимо деревень Гранд-Анс и Пуант-Клер. В Пуант-Клер с реки прекрасно просматривалась колокольня местной церкви и мельница, которая, казалось, махала им на прощание своими скрипучими крыльями. Пятнадцатью милями ниже местечка Сент-Женевьев их ожидала встреча с первым серьезным препятствием – порогами Сент-Анн. Здесь ван дер Меер и намеревался заночевать.

Вытащив свою часть груза на берег, Александер без сил повалился на песок. Он больше не чувствовал рук, от многочасового сидения мучительно болели ноги. Что до поясницы, то ощущение было такое, будто по ней пробежало стадо коров. Выбрав положение, доставлявшее наименьшую боль, он рассеянно наблюдал за товарищами. Неподалеку от него юноша по фамилии Шабо носил ведром воду из реки. Бывалые же вояжеры, раздевшись до пояса, с хохотом обливались водой. Самый пожилой из них, Дюмэ, выглядел весьма внушительно. Его крепкое коренастое тело было покрыто татуировками темных тонов в виде фигурок зверей, грудь и плечи густо поросли волосами. Подождав, когда Шабо вернется к берегу с ведром, он плеснул на него водой. Юнец с ругательством на устах отпрыгнул в сторону. Ему было всего восемнадцать, и слабаком он не выглядел, но риск, что из-за юного возраста и наивной мальчишеской задиристости он станет в команде козлом отпущения, был очень велик. Что-то подсказывало Александеру, что первая стычка близка. И он не ошибся.

– Чертов дохлый пес! – выругался вслух Шабо.

– Что ты сказал? – взвился старший. – Повтори, и я тебе все зубы повыбиваю!

– Я сказал… Ай! Ай! Я плавать не умею!

Конец фразы утонул в бульканье. Александер усмехнулся. Зажав голову Шабо под мышкой, Дюмэ рухнул в воду, увлекая юношу за собой. Почувствовав, что рядом кто-то стоит, Александер оглянулся. На него, улыбаясь, смотрел невысокий рыжеволосый мужчина в круглой помятой фетровой шапке и с металлическим клювом на месте носа. В руке у него была фляга с ромом[43], и он то и дело из нее отхлебывал. Александер узнал Эбера Шамара по прозвищу Призрак.

– Нашего Дюмэ лучше не злить! – заметил рыжеволосый Шамар с кривой усмешкой. – Ты его плечо видел?

Полустертый рисунок у Дюмэ на плече – геральдическую лилию – Александер и вправду успел заметить.

– И что?

– Клеймо он получил за то, что подделал «карточные деньги». Ему тогда было всего пятнадцать. Хвалится, что вырос в тюрьме. Крепкий орешек! С таким лучше не ссориться, и уж тем более не поносить последними словами!

– Постараюсь этого не делать.

Пунцовый от злости и мокрый Шабо, что-то бормоча себе под нос, выбрался на берег, схватил ведро и под общий хохот убежал. Свой сегодняшний урок он усвоил.

– Малыш прошел обряд посвящения! Все новички через это проходят, каждый по-своему, – пояснил Призрак, с мечтательным выражением глядя на озеро.

После недолгой паузы он продолжал:

– Настоящий поход начнется завтра, а сегодня – это так себе, увеселительная прогулка… Вечером старина Жомэ устроит для нас пирушку, а потом мы пойдем в часовню за благословением. Думаю, тебе понравится, – заключил он все с той же лукавой усмешкой.

– Жомэ?

– Жозеф-Эмэ Баби, наш повар! Для краткости мы переименовали его в Жомэ. Здесь у каждого есть прозвище. Меня кличут Призраком, тебя… – Он задумался. – Что ж, Дикарь подошло бы тебе больше всего. Или, может, Великан? Для вояжера ты, приятель, высоковат. В лодке с такими длинными жердями, как твои, сидеть ох как непросто… Но, сказал я себе, если уж Голландец его нанял, значит, у него есть на то причины. Парень ты, похоже, крепкий. Может, и доживешь до конца контракта…

Александер хмыкнул. От него не укрылось, что почти все вояжеры были ниже среднего роста. Самый высокий из товарищей едва доставал макушкой до его уха. По причине высокого роста колени Александера все время упирались в переднюю банку, что затрудняло движения. Мунро, который был ростом поменьше, приходилось не так туго. «Что ж, один день прожит, осталось прожить еще тысячу девятьсот девяносто четыре… Успею приноровиться», – вздохнув, подумал Александер.

– Скажу тебе честно, дружище, – продолжал Призрак, – новички, которые бьют баклуши, долго в отряде не удерживаются, если ты понимаешь, к чему я веду. И еще – ни в коем разе не называй своего товарища «дохлым псом». Для вояжера худшего оскорбления не сыскать!

Попрощавшись кивком, Эбер Шамар побрел к костру, где компания его товарищей сушила у огня мокасины. Неподалеку от них повар Жомэ хлопотал возле огромного котла. Даниэль Шабо ему помогал. Мокрую рубашку юноша снял и повесил на крючок прямо над дымящим варевом. Только сейчас Александер заметил, что его собственные мокасины из кожи виргинского оленя тоже мокрые. Он снял обувь, а потом и митассы[44] из хлопчатобумажной ткани. Вздохнув от удовольствия, он пошевелил пальцами ног, потом зарылся ими в песок. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Оказывается, армейские марш-броски – прогулки в сравнении с этой поездкой! Массируя себе плечи, он окинул взглядом берег. Разгруженные лодки стояли перевернутыми на берегу, между ними были натянуты полотнища навощенной парусины, под которыми путешественникам предстояло спать.

Недалеко от костра Мунро разговаривал с Матюрином Жоли. Тот объяснял шотландцу, как залатать лодку, если появится течь. Кузен до сих пор плохо изъяснялся по-французски, но это не мешало ему общаться с теми, кто не говорил по-английски, – добродушный весельчак, он легко завоевывал симпатии окружающих. Куда бы ни занесла его судьба, Мунро находил чем себя занять…

В тени навеса, устроенного под раскидистым деревом, ван дер Меер беседовал с Соломоном. Перед ним на земле была расстелена карта. Отпив глоток из своей фляжки, Александер стал смотреть на протянувшееся к западу озеро Дё-Монтань.

Прищурившись, он пытался рассмотреть вдали устье реки Ла-Гранд, которую индейцы именовали Уатауэ или Оттава. По рассказам бывалых вояжеров, нрав у этой речки был крутой, но и красот на ее берегах можно было увидеть немало. Устье Уатауэ для любого вояжера было прежде всего дверью в свободу, в дикие Северные края. Деревянные кресты, высившиеся тут и там на берегах реки, напоминали отчаянным искателям приключений, насколько хрупка жизнь. Во время застолий, предшествовавших отплытию, Александер успел наслушаться историй о вояжерах, которые утонули во время переправы через пороги. Те, кого не поглотили пенные воды, разбивались насмерть о камни. Новичкам такие истории рассказывали с большой охотой – в основном для того, чтобы отвадить тех, кто гнался только за наживой и не был готов к трудностям. На Александера они не произвели особого впечатления, даже наоборот: предстоящее путешествие он воспринимал как вызов. Самым главным же для него было то, что перед ним открывается новая жизнь. Если понадобится, он оседлает и укротит эту дарящую надежды реку! И вернется назад живым.

Оглушительный звон напомнил ему о реальности. Жомэ поварешкой стучал по крышке котла, оповещая, что ужин готов. Мужчины похватали свои миски и ложки и выстроились в очередь. Им не терпелось получить кусок сала и порцию вареного гороха (перед началом готовки каждый брал из своих припасов горсть крупы и ссыпал ее в общий котел).

– Подходите, не стесняйтесь, мсье кюре! – воскликнул юный Шабо, накладывая густое пюре в миску Реми Онэ. – Приятного аппетита!

– Спасибо, малыш!

– Помолитесь сегодня за меня?

Человек, которого по неизвестной Александеру причине товарищи называли «мсье кюре», прищурился и окинул Даниэля Шабо внимательным взглядом. Сзади, в очереди, кто-то прыснул со смеху.

– Что ж, если ты настаиваешь…

– Не только хорошенькие девицы заслуживают божественного покровительства, верно ведь, Онэ? – хохотнул Мишель Перро. – Симпатичные парнишки тоже на что-нибудь сгодятся! Эй, Шабо, тебе, случайно, не пора исповедаться?

Юный помощник повара пожал плечами.

– Не повезло вам, монсеньор Онэ!

– Перро, если ты сейчас не заткнешься, клянусь, придет день, когда ты на коленях станешь умолять меня за тебя помолиться, – пробормотал Онэ, удаляясь.

– На коленях? Ну нет! – Перро захохотал еще громче. – Вы уж простите меня, мсье кюре, но на колени перед вами я не стану!

В толпе снова засмеялись, а Александер тем временем протянул помощнику повара свою миску. Юный Шабо со смущенным видом положил в нее порцию пюре.

– Эй, Дикарь!

Александер обернулся, чтобы посмотреть, кто его зовет. Новые товарищи выжидающе уставились на него, но ни один не заговорил. Рядом кто-то крикнул, и шотландец, снова повернувшись к котлу, увидел, как Шабо посасывает обожженные пальцы. Бросив на помощника суровый взгляд, повар сунул ему ведро и отправил за водой.

– Но я не…

– Молчи, Желторотик, и делай то, что тебе велено! Или я лишу тебя ужина и заставлю в одиночку перемыть всю посуду! Уразумел?

Шабо не заставил просить себя дважды. С тревогой глянув на Александера, который так и не понял, что произошло, парень побежал к реке.

– Скажете потом, как вам понравилось угощение! – Улыбаясь, повар протянул Александеру ломоть хлеба и кивком дал понять, что другие тоже ждут своей очереди.

Александер передернул плечами и присел на ствол поваленного дерева, где, как ему показалось, было поменьше комаров. Зачерпнув ложкой пюре, он вдруг замер и поднял голову. Все смотрели на него с открытыми ртами, забыв о еде, словно ожидая чего-то.

– Что-то не так? – спросил он, начиная сердиться.

Жоли помотал головой, и многие последовали его примеру. Потом все занялись едой, не сводя, однако, глаз с Александера.

– Ешь, дружище, ешь! – Слова присевшего с ним рядом Призрака прозвучали как приказ.

– Я что-то не так сделал?

– Нет! Ты новичок, в этом все дело! Не обращай на них внимания. Пусть себе пялятся, если охота!

Гороховое пюре – еда безвкусная, но сытная… После пятой ложки во рту у Александера что-то хрустнуло. Он посмотрел по сторонам. И снова увидел, как несколько десятков пар глаз неотрывно следят за ним. Он выплюнул то, что захрустело, на ладонь.

– Что за черт?..

И только теперь он понял. На ладони, в лужице пюре, копошился крупный майский жук. Пару мгновений Александер смотрел на него и размышлял, как ему поступить, потом поднес жука поближе к глазам. Зрители застыли в ожидании развязки.

– Hey! Munro! What do ye think?[45] Ro bheag?[46]

Кузен, который успел подойти поближе, наклонился, чтобы посмотреть на насекомое, пытавшееся выбраться из лужицы.

– Hum… Dinna know, Alas…[47] Glè bheag…[48] Пожалуй, все-таки маловат. Наши намного крупнее.

Александер улыбнулся.

– Дома, в Шотландии, мы заправляем такими жуками кашу. Получается и сытнее, и для кишок полезнее!

– Aye! Намного полезнее, это правда! – прыснул Мунро.

– Иди-ка сюда!

Александер схватил жука двумя пальцами и на глазах у ошарашенных зрителей вернул его в рот.

Жевал он долго. Правда, пришлось закрыть глаза, чтобы подавить подкатившую к горлу тошноту. Сглотнув, он щелкнул языком и с довольным видом обвел зрителей взглядом.

– Неплохо! – заявил он. – Маленький, но вкусный!

Юный Шабо, который как раз притащил воду, зажал ладошкой рот и снова побежал к реке, где его и вырвало. Это маленькое происшествие дало начало всеобщему веселью. Отсмеявшись, вояжеры принялись за еду. Призрак, улыбаясь во весь рот, наклонился к Александеру и сказал:

– Что ж, похоже, у тебя хватит духу дойти до Гран-Портажа, Дикарь! Теперь ты – настоящий «едок сала». Так у нас называют новичков, тех, кто идет на Север в первый раз!

Колокольня церкви Сент-Анн-дю-Бу-де-л’Иль все еще виднелась на фоне стремительно темнеющего неба. Покончив с ужином, люди ван дер Меера отправились в храм, чтобы принести дары святой Анне, благожелательной покровительнице всех вояжеров. Все без исключения, и католики и протестанты, придерживались этой традиции. По возвращении в лагерь «буржуа» провел обряд «крещения новобранцев», который состоял в следующем: веточку кедра смачивали холодной речной водой и плескали ею новичку в лицо.

Сидя в сторонке, Александер слушал разговоры товарищей. Попыхивая трубками, бывалые вояжеры рассказывали друг другу анекдоты о прошлых походах, и новичку они казались весьма занимательными. Особый интерес вызывали у Александера повествования о прекрасных индианках оджибве и чиппева, которые, если верить рассказчикам, были так же хороши собой и обворожительны, как дамы Монреаля, хотя, разумеется, на свой манер.

– Что-то вы притихли, мой друг, – прозвучал голос за спиной у Александера. – Или ужин не пошел вам впрок?

Живо обернувшись, молодой шотландец встретился взглядом с самим ван дер Меером. Интересно, как давно Голландец за ним наблюдает?

– Ужин был отличный. А сижу я в одиночестве, потому что мне так хорошо и привычно.

– Дикарь… Понимаю, почему они выбрали для вас это прозвище. Позволите составить вам компанию?

– Конечно, мсье!

– Килиан… или Кили, как вам больше нравится. Так меня называют друзья.

Голландец присел на землю и улыбнулся, потом взгляд его переместился в сторону костра, у которого грелись его люди.

– Вы блестяще прошли инициацию, Александер. Но не думайте, что они так быстро оставят вас в покое. Не то чтобы они злые, для бывалых вояжеров это своего рода развлечение. Так что не теряйте бдительности. К слову, после первого перехода все тело, наверное, ломит?

– Пока можно терпеть, – ответил Александер, поводя плечами и невольно морщась от боли.

– Так бывает со всеми. Первая неделя всем кажется адом. На второй кожа на руках и ногах покрывается волдырями и шелушится. На третьей солнце поджаривает уже до самых косточек, как хороший бифштекс, а на четвертой тебя перестают носить ноги. И только к концу пятой, если, конечно, не загрызут комары, начинаешь снова оживать. А когда приходит время отправляться в обратный путь, все начинается сызнова. Я живу так уже тридцать лет и, знаете ли, уже начал к этому привыкать. Зато нет лучшей закалки для души и тела, чем наше ремесло! – заключил он, хлопнув ладонью по своему мускулистому бедру.

Александер с улыбкой кивнул. Торговец же вздохнул и более серьезным тоном продолжил:

– Я уже не молод, и вы, наверное, знаете, что это мое последнее путешествие. Я буду очень скучать по этой жизни, несмотря на все ее трудности. Но пришло время позаботиться о супруге. Салли и так была ко мне слишком снисходительна. Вы с ней знакомы?

– Нет, – тихо ответил Александер, вспомнив, что видел жену Голландца сегодня утром на причале Лашин в толпе родственников, пришедших пожелать вояжерам счастливого пути.

– Славная моя Салли… она, как звезда, ведет меня всю мою жизнь! Детей у нас нет, и я знаю, как сильно это ее огорчает. Иногда я утешаю себя, что раз Господь так решил, у него были на то причины. Я все равно не видел бы, как они растут, потому что бо́льшую часть года проводил вне дома. А у вас есть супруга и дети?

Торговец с таким живым интересом смотрел на Александера, что тот отвернулся, чтобы скрыть замешательство.

– Нет.

– Что ж, если у мужчины нет жены, то это просто потому, что вокруг слишком много хорошеньких женщин!

Он помолчал немного, потом продолжил:

– Моя Салли из племени ирокезов, а точнее могавков. В первый раз я увидел ее, когда пришел с отрядом вояжеров в индейскую деревушку на озере Дё-Монтань, там, на противоположном от нас берегу. – Поглаживая себя по густой белой бородке, он кивнул в сторону озера. – Ей тогда было тринадцать, мне – девятнадцать. Она была совсем еще девочка, но какая красивая! Особенно хороши были глаза – черные, бездонные… То был мой первый поход к «Пресному морю»[49]. Это было, если мне не изменяет память, в 1723 году. Тогда я еще носил фамилию своей приемной матери – Дюпюи.

Александер посмотрел на Голландца с любопытством, и тот усмехнулся.

– Да, я приемный ребенок. Или, сказать точнее, украденный.

– Украденный?

– Родился я в Массачусетсе. Когда началась война за Австрийское наследство, французы разорили в Новой Англии немало деревень. Вооруженные столкновения на американском континенте начались задолго до того, как был подписан Парижский договор. Американцы в ответ стали захватывать наши охотничьи угодья, и с прибытием новых колонистов наши границы отодвигались все дальше к западу. Цели у воюющих здесь были не такие, как у европейцев. Американцы хотели заграбастать хотя бы кусок наших земель, особенно в долине реки Огайо. Но французы отчаянно защищались и даже провели несколько карательных рейдов, чтобы показать, что их так просто не возьмешь. Ситуация повторялась несколько раз: сто́ит в Старом Свете разразиться войне, как здесь, в Северной Америке, колонисты разных наций начинают вспоминать друг другу старые обиды… В общем, отношения между французами и американцами снова обострились в 1709, но я тогда был ребенком и мало что запомнил. Правда, временами память подбрасывает мне картинки из прошлого. Так, отец умер от удара томагавком в грудь, это я помню совершенно точно. Он встал между нами – моей матерью с маленьким братом на руках, который тогда был младенцем, сестрами, мной и тремя индейцами и французом, которые ворвались к нам в дом. Была зима, на дворе бушевала метель. Снег и ветер врывались в оставшуюся открытой дверь. Помню, как сестра завернула меня в свою шаль… у меня их было три – Ребекка, Кэтрин и Джоанна.

Торговец нахмурился, словно пытаясь яснее вспомнить события той жуткой ночи. Его рассказ растрогал Александера до глубины души.

– Это покажется странным, но я не могу вспомнить, как звали мою мать. Как и остальные дети, я называл ее просто «мама»… И вот, когда отец уже был убит, нас вместе с уцелевшими жителями деревни, в основном это были женщины и дети, потому что почти всех мужчин нападавшие вырезали, повели прочь. Много дней, замерзшие и голодные, мы шли по заснеженным горным тропам. Самых слабых и тех, кто задерживал отряд, убивали на месте. Это было ужасно, мой друг, поверьте! У меня на глазах индеец из племени абенаки увел в кусты мою сестру Ребекку, которая уже много часов жаловалась на свои обмороженные ноги. Он вернулся через несколько минут, но уже один. Такие вот воспоминания у меня о детстве… Помню испуганное лицо матери и расширенные от ужаса глаза сестер, когда стало ясно, что мой маленький брат Карел, которого мать несла на руках, уже не дышит. Наконец нас привели в индейскую деревню на берегу реки Сен-Франсуа, в нескольких милях к югу от Труа-Ривьер. Меня взяли приемышем в семью аборигенов, сестер продали соседнему племени. А мать… она умерла через несколько месяцев в той же деревне, где я жил.

– И вы с сестрами так никогда и не увиделись?

– Нет, никогда. Думаю, их взяли в жены аборигены, как это обычно делалось, если, конечно, они к тому времени еще были живы. Через год в деревню пришли французы и забрали меня с собой. Меня отдали на воспитание Маргарите Дюпюи, вдове торговца мехами. У нее было четыре дочки, все старше меня, и не было сына. Ее муж был среди тех, кто отнял меня у приемных родителей-индейцев, но погиб в пути. – Голландец умолк и закрыл глаза.

В это самое мгновение Александер понял, что им суждено стать друзьями. Старому «буржуа», как и ему самому, довелось пережить немало страданий и разлук…

– Ван дер Меер – это фамилия ваших настоящих родителей?

– Да. Я – голландец по рождению, протестант. Мне пришлось отречься от веры предков, но это, если хотите узнать мое мнение, ничего не изменило в моей судьбе. Мой отец родился в голландской деревушке возле города Хельдер, на берегу Северного моря. По профессии он был плотник. Это все, что я о нем помню. Отцовскую фамилию я взял после смерти приемной матери. Мне тогда было двадцать. Маргарита любила меня, как родного сына, но я не хотел терять то единственное, что напоминало мне о моих корнях. Александер, чтобы знать, куда идешь, надо помнить, где твои истоки. Не забывайте об этом! Вы – шотландец, но из какого региона?

– С запада. Я родился в долине Гленко, в графстве Аргайл.

– Я знал одного шотландца по фамилии Смит. По-моему, он был из Эршира.

– Лоулендер… – пробормотал Александер.

– Тогда вы – точно хайлендер! – беззлобно усмехнулся Голландец. – Но все вы, шотландцы, гордецы и стремитесь к независимости, чем так злите англичан! Мне очень нравится ваша прямота, и вы легко поддаетесь порыву… правда, за исключением случаев, когда все-таки внимаете голосу мудрости. Этот голос сегодня подсказал вам, что лучше проглотить жука, верно?

– Мсье, мне доводилось глотать вещи и похуже!

– Прошу, Александер, зовите меня Килли! Вещи и похуже, говорите?

Торговец окинул Александера внимательным взглядом.

– Да, думаю, это правда. Вы прибыли в Новый Свет с британской армией?

– Да. Я служил в хайлендском полку Фрейзера.

– Позволю себе спросить, что заставило вас поступить в этот полк?

Александер хотел было соврать, приукрасить свою печальную историю. Но что-то в прозрачных голубых глазах Голландца подсказывало, что лучше этого не делать. К тому же ему не хотелось строить свою новую жизнь на лжи.

– Власти разыскивали меня за убийство женщины и трех мужчин, за кражу скота и еще несколько краж помельче, – ответил он без обиняков.

Голландец даже не моргнул. На его тонких губах снова промелькнула улыбка.

– Я ценю вашу откровенность. И вы действительно все это совершили?

– Нет. Я любил эту женщину, а те трое были мои товарищи. Так вышло, что я оказался не в том месте и не в то время…

– Иногда так бывает. А ваша семья? Все ваши родственники остались в Шотландии?

– Да, – ответил Александер с ноткой сомнения в голосе и перевел взгляд на пламя костра.

– Значит, тут у вас никого нет, кроме кузена Мунро?

Молодой шотландец с трудом проглотил комок в горле. Ван дер Меер не сводил с него глаз, смотрел так, будто он, Александер, – редкий образчик вида, пребывающего на грани исчезновения.

– У меня есть еще брат.

– Правда? И где же он сейчас?

Ноздри Александера затрепетали от гнева. К чему все эти расспросы?

– Не знаю. Последний раз я видел его три года назад.

– Грустно, когда братья-близнецы не ладят между собой…

– Что вы сказали? – живо переспросил Александер. – Но… откуда?

– Мне кое-что известно о вас, Александер…

Что именно? Вспышка гнева заставила напрячься усталые мышцы шотландца. Голландец между тем положил руку ему на колено, призывая к спокойствию.

– Соломон встречался с вашим братом.

– С Джоном?

– Теперь он называет себя Жан Шотландец и работает на торговца, которого я хорошо знаю. Соломон находит это забавным – вы нанялись ко мне, а ваш брат теперь – подручный Дюрана, с которым у меня старые счеты. Поэтому я был вынужден провести маленькое расследование.

– Вы…

Александеру пришлось сделать над собой усилие, чтобы не ударить Голландца по лицу.

– Зная, что вы служили в шотландском полку, я обратился за сведениями к капитану Хью Кэмерону, и он подтвердил, что вы тот, за кого себя выдаете. Также он сообщил, что у вас был брат-близнец, который пропал вскоре после прибытия британской армии в Квебек, в 1759 году. Он до сих пор жив, значит, напрашивается вывод, что тогда он дезертировал. Проверить было необходимо, поэтому прошу не сердиться на меня. Поймите, мне приходится быть осмотрительным. Если ваш брат знал о намерениях своего хозяина, он не рискнул бы поступать ко мне на службу. Это ведь он предложил Соломону вступить со мной в сделку, и Соломон легко узнал бы его и выдал.

– Выдал? Но почему? О чем идет речь?

– Это, Александер, долгая история, – устало проговорил торговец. – И прежде чем поведать ее вам, я хотел убедиться, что вы – это вы, а не кто-нибудь другой. С вашим братом я не знаком. Как бы он ни звался, Джон или Жан Шотландец, я в любом случае не стал бы ему доверять. Он служит у человека, который пытается мне навредить, понимаете? Но в вас я нуждаюсь. Конечно, при условии, что вы будете верно служить мне.

– Я? Но вы же меня не знаете! Я для вас совершенно чужой человек!

– Разрешите мне договорить. Да, вы чужак. При этом вы не француз, не англичанин и не торговец, вы ни в коей мере не замешаны в конфликте, который до сих пор тлеет на землях, где идет торговля пушниной! Для меня это важно, поскольку вы нейтральны и можете объективно оценивать происходящее. Еще вы производите впечатление человека умного и хладнокровного, и это мне нравится. Я наблюдал за вами – и в Квебеке, и в Монреале. И то, что я видел, убедило меня – вы справитесь с ролью доверенного слуги, которую я хочу вам поручить.

– Не думаю, что я гожусь для этой роли, мсье, – ответил Александер, в душе которого гнев понемногу уступал место любопытству.

– В случае с вами это назначение не более чем обманный маневр. Нужно же как-то объяснить ваше постоянное присутствие рядом со мной! Насколько мне известно, вы пережили восстание, репрессии. Я слышал о битве при Каллодене, Александер. Скажите, сколько вам тогда было?

– Четырнадцать.

– Значит, вы знаете, на что готовы пойти люди, которые желают подчинить себе целый народ, верно?

Глядя на помрачневшее лицо Голландца, на его скорбно поджатые губы, Александер вдруг вспомнил страшные картины резни, устроенной герцогом Камберлендским и его войском. Он медленно кивнул.

– Я имею представление о том, что вам пришлось пережить. Так вы поможете мне? – спросил Голландец. – Речь идет о спасении народа.

– Но разве вы можете доверять мне? Какие у вас гарантии, что я не предам? Что, если я заодно с Джоном? Вы посвятите меня в свои секреты, а я потом пойду и все ему расскажу?

Прищурившись, торговец долго смотрел на собеседника, прежде чем заговорить снова:

– Вы с братом не виделись три года, вы сами только что это подтвердили.

Он помолчал немного.

– Когда речь зашла о вашем брате Джоне, я прочел по вашим глазам, что вы с ним – соперники. Я, конечно, не Бог, но до сегодняшнего дня ни разу не ошибался в людях. Когда речь идет о таком важном деле, как то, о чем мы говорим, у меня нет права на ошибку. Поэтому после подписания нашего первого контракта я навел о вас справки. От капитана Хью Кэмерона я узнал, что ваш родной дядя служил в полку Фрейзера офицером. Я разыскал его, и, если все, что рассказал мне капитан Арчибальд Кэмпбелл, правда, вам вполне можно доверять. Ну а если я все-таки заблуждаюсь, что ж, да поможет мне Бог! Завтра, при благоприятном стечении обстоятельств, мы остановимся возле порогов Лонг-Солт. Вы дадите мне урок английского, а потом я расскажу вам о своем деле подробнее.

Они какое-то время сидели молча, прислушиваясь к болтовне готовившихся к ночлегу вояжеров, потом Голландец встал, дружески потрепал Александера по плечу, пожелал ему доброй ночи и ушел.

Проследив за ним взглядом до самого навеса, где для Голландца уже была готова постель, Александер задумался. Буря в его душе до сих пор не улеглась. Разумеется, он понимал, что заставило его патрона наводить о нем справки, но все равно думать об этом было неприятно. Подумать только, ван дер Меер опасается Джона! Что же задумал этот Дюран, чтобы внушить старику такие опасения? Голландец между тем скрылся под навесом. «Странно… Он столько обо мне узнал, но все равно мне доверяет…» Александер не мог отрицать, что между ним и ван дер Меером с первых минут знакомства установилось прекрасное взаимопонимание. Как если бы они понимали, какие тайны хранит в своей памяти и сердце каждый из них…

* * *

Пороги Лонг-Солт располагались в одном лье к западу от устья Северной реки[50], на реке Ла-Гранд. Вояжеры в три ходки перенесли свои лодки и груз по берегу в разбитый загодя лагерь и, уставшие, стали готовиться к ужину. Перед едой Александер осторожно перемешал свое пюре, но на этот раз все обошлось. Насытившись, он лег возле перевернутого каноэ и раскурил трубку, как поступал уже много лет после каждого приема пищи. На небе сверкали звезды; ночь выдалась ясной, так что в навесе надобности не было. Сомкнув веки, он вдохнул витавший в воздухе островатый запах расплавленной сосновой смолы. Не полежав с закрытыми глазами и минуты, он услышал, как рядом зашуршала трава. Пришлось снова возвращаться к бодрствованию. На фоне звездного неба вырисовывался мужской силуэт с фонарем в руке. Присмотревшись, он увидел, что поздний посетитель позаботился водрузить себе на нос пенсне.

– Надеюсь, мой друг, вы не собирались так рано ложиться? – дружелюбно спросил ван дер Меер.

Александер быстро сел, извинился, что не сразу признал его, и предложил торговцу присесть. Ван дер Меер поставил фонарь на землю, сел рядом с Александером и с улыбкой протянул ему книгу.

– Это единственная книга на английском, которая у меня есть. Подарок от сестры Джоанны.

Это была детская книжечка с рифмованными считалками, сильно потрепанная. Открыв первую страницу, Александер прочел написанные от руки строки: «To my beloved brother, Kiliaen. Love, Joanna»[51].

– Она была при мне в ту страшную ночь, когда убили отца, и я берег ее, куда бы ни забрасывала меня жизнь. Это единственное, что у меня осталось от прошлого. Сестра подарила ее мне, чтобы я учился читать, – прошептал Голландец с волнением в голосе. – На следующий день Джоанна собиралась дать мне первый урок… Мне так не терпелось, что я взял книгу с собой в постель. А ждать пришлось не ночь, а целых пятьдесят лет… Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда, верно?

– Да, это так, – пробормотал Александер.

– Тогда начнем?

В течение часа Александер изображал из себя школьного учителя. Правда, ученик оказался очень понятливым. В семье родители общались по-английски, поэтому кое-что он еще помнил и это облегчало процесс обучения. Они прочитали историю о корове, которая перепрыгнула луну, и о трех поварятах, сидевших в чашке, а затем Голландец закрыл книгу и сунул ее в карман.

– На сегодня достаточно! – сказал он, доставая красивую расписную фаянсовую трубку.

Ночь, влажная и прохладная, опустила свой покров на лес, что темнел у них за спиной. Отовсюду доносились звуки, до недавнего времени казавшиеся Александеру странными, но теперь он успел к ним привыкнуть. Вояжеры собрались у костра, который тихо потрескивал и выплевывал пучки искр, похожих на взлетающих светлячков. Сегодня они смеялись реже и беседовали тише, поэтому до Александера долетали только обрывки разговора. Ван дер Меер достал огниво, но высечь искру с первого раза не получилось, и он тихо выругался. Наконец огонек осветил его лицо, отчего борода и брови вдруг стали казаться золотыми. Раскурив трубку, он затянулся и медленно выдохнул дым.

– Времена меняются, люди же остаются такими, как были. Человек – прекраснейшее из творений Бога, вы не находите?

– Нет, мсье, я так не думаю.

– Александер, зовите меня Килли.

– Я предпочел бы пока более официальное обращение, если вы не против.

Голландец внимательно посмотрел на него. Его борода дрогнула, губы сложились в улыбку.

– Договорились! Значит, вы так не считаете? Что ж, вы правы. Человек – самое ужасное, что есть на этой земле. Конечно, есть еще бенгальские тигры, аллигаторы, гремучие змеи и волки, которыми пугают детей. Но зверей ведет инстинкт, они убивают ради пропитания и когда защищают свое потомство. Для них убийство – вопрос выживания, ничего больше. Зверь накинется на тебя, только если вы столкнулись с ним в неподходящий момент. У людей же все по-другому. Когда у человека есть крыша над головой и достаточно пищи, у него появляется потребность чем-нибудь занять свой ум. Некоторые в поиске острых ощущений вступают на путь порока, тяготеют к разврату и жестокости и в конце концов привыкают получать удовольствие от страданий других. А вас, мой друг, что делает счастливым?

Вопрос озадачил Александера. И правда, что делает его счастливым? Знает ли он ответ на этот вопрос? Он стал вспоминать радостные моменты своей жизни. Перед мысленным взором появилось лицо Изабель, но он сразу же прогнал это виде́ние. Вспомнилось звездное небо с белесой полосой Млечного Пути, потом поле колышущегося на ветру овса с тропинкой, по которой идет женщина. На руке у нее висит корзинка, рядом весело бежит собака… Это была его мать и их домашний пес Браннадад. Потом возник образ Джона, который, смеясь, плещется в озере и ныряет в холодную воду…

– То, что делает меня счастливым, мне недоступно, – тихо проговорил он, опустив глаза.

– Мы все привыкли думать, что недостижимое сделало бы нас счастливым… Но должно же быть что-то более близкое, доступное?

Взгляд Александера упал на истертую узорчатую рукоять кинжала на поясе. Это напомнило ему старого священника О’Ши и его мудрые, но давно забытые слова: «Занимаясь делом, которое нам по душе, мы приближаемся к совершенству». Занятие, которое занимает ум и гонит прочь все заботы, благодаря которому в мире становится больше красоты, делает тебя счастливым, пусть даже на мгновение! Кончиками пальцев молодой шотландец провел по кружевной вязи узора, который когда-то сам вы́резал на куске дерева. Боже, как давно он не занимался резьбой!

– Я люблю резать по дереву, когда есть время.

– Что ж, это отличное занятие. А что вы скажете о деньгах и о власти? Неужели это вас не привлекает?

– Если говорить о деньгах, то их у меня нет. К власти я никогда не стремился.

– Но что бы вы стали делать, если бы я дал вам и то, и другое?

Вновь озадачившись вопросом, Александер нахмурился. Ловушка? Может, в этих словах Голландца есть скрытый смысл?

– Честно говоря, мсье, я не знаю. Наверное, купил бы участок земли.

– И построили бы на нем прекрасный дом. Приобрели бы породистых лошадей, удобные экипажи, наняли бы прислугу?

Александер спросил себя, к чему ван дер Меер ведет.

– Мсье, единственное достояние, какое у меня до сих пор было, – это моя жизнь. И только храбрость, гордость и… не сочтите за нескромность, мой ум помогли мне ее сохранить. У Господа я прошу лишь одного – чтобы в стране был мир, чтобы мне не приходилось размахивать мечом и стрелять… Чтобы я увидел завтрашний рассвет. Я принимаю то, что мне дают, и не пытаюсь получить больше того, что посылает мне судьба. Это урок, который я извлек из пережитого.

– Подчиняться судьбе означает признавать ее конечность[52]. Мудрый выбор. Если бы все рассуждали так, как вы, жизнь была бы проще и в понятии правосудия было бы больше смысла… но, как мы видим, в жизни все по-другому. Слишком многим из нас по душе насилие, а все благое внушает отвращение. Александер, жизненный опыт научил меня сознательно отказываться от власти, богатства, роскоши и других крайностей, которые в итоге не гарантируют человеку счастья. Со временем я понял, что некоторые удовольствия совсем не обязательно ведут к блаженству и что пути, которые нужно пройти, дабы их достигнуть, часто уводят нас от доброго и приближают к душевным мукам. С тех пор как я от всего этого отрекся, мне стало намного спокойнее. Можете мне не верить, но сейчас я пытаюсь сделать все, чтобы на Высшем суде заслужить божественное прощение. Но для того, чтобы очистить совесть и почувствовать себя окончательно свободным, мне остается завершить еще одно дело. Вот тут-то мне и понадобится ваша помощь. Помощь честного и чистого душой человека.

– Что же я должен сделать, мсье?

– Мой друг, я хочу доверить вам сокровище. Для многих, как и для меня в свое время, оно ассоциируется лишь с властью и богатством. Я же вижу в нем сейчас только средство спасения многих невинных жизней. Речь идет о выживании народа. Вам наверняка доводилось слышать о восстании племен Великих озер?

– Когда Понтиак вырезал английский гарнизон? Да, я слышал.

– А вы знаете, что заставило Понтиака прибегнуть к убийству?

– Англичане с презрением относились к его народу, и по их вине индейцы сильно голодали.

– Можно объяснить и так. Генерал Амхерст не слишком снисходительно отнесся к туземцам, это правда. Он желал, чтобы все они поскорее вымерли. Солдаты форта получили приказ не обменивать больше оружие на шкурки. Томаса Гейджа, который пришел на смену Амхерсту, гуманным человеком тоже не назовешь. К несчастью, семя ненависти в душах индейцев уже было посеяно. Я не пытаюсь обвинить во всем только британские власти, хотя они сделали много, чтобы усилить эту ненависть. Они лишь продолжили дело своих предшественников-французов, правда, другими методами, но результат все равно получается тот же. Мы не были нужны индейцам для выживания. Они прекрасно существовали на этих землях, пока на них не ступила нога белого человека. Но, к сожалению, назад пути нет… Я жил с туземцами достаточно долго, чтобы выучить несколько наречий и узнать обычаи, а еще – чтобы понять, как они воспринимают мир. Эти люди понимают то, что нам, бледнолицым, никогда не понять: ничто в этом мире нам не принадлежит и не будет принадлежать. Земля, звери, растения и даже жизнь даны нам, как бы это сказать… во временное пользование. И единственное, что даровано нам Всевышним, – это возможность сообща всем этим пользоваться. То есть делиться друг с другом. Но проблема в том, что белый человек никогда и ни с кем не делится, он забирает все. Желание обладать всем сущим лишает его разума. Естественно, в конце концов два таких разных народа научились сосуществовать, но туземцы не избежали заражения «болезнью» бледнолицых. Они уже не могут охотиться без ружей и пороха, не представляют жизни без шерстяных и хлопчатобумажных тканей. Они прислушиваются не к голосу предков, а к тому, что говорят люди, от которых зависит, получат ли они то, что хотят. Они утратили душу, друг мой! А народ, который лишился души, перестает быть народом.

Голландец умолк, и Александер вдруг услышал внутри себя далекий голос: «Не позволяй украсть у тебя душу!» Так когда-то говорила бабушка Кейтлин. Смерть народа, его традиций, языка… Сдержал ли он сам данное бабке обещание? Ритмичное постукивание вернуло Александера к действительности. Оказалось, его собеседник решил вытряхнуть содержимое трубки. Когда с делом было покончено, ван дер Меер спрятал ее в особый мешочек, в котором хранил также и огниво.

– И что вы намереваетесь делать? Хотите спасти этих людей? – спросил Александер с ноткой сарказма в голосе.

Голландец вздохнул и пожал плечами.

– Нет, такое мне не по силам. Но я не желаю участвовать в их истреблении. Прошлым летом я был в регионе Великих озер, когда начался мятеж. Я своими глазами видел, что случилось в форте Майами[53]. Незадолго до начала конфликта я передал местным индейцам пятьдесят ружей с боеприпасами. Слеп я был или слишком наивен… Я полагал, что моя миссия – помочь автохтонам, которых англичане лишили оружия и активно теснили к западу, желая занять их земли. Буквально на следующий день индейцы выманили коменданта Роберта Холмса за пределы форта: его вызвала возлюбленная-индианка. И вот человек, которому я дал в руки ружье, хладнокровно застрелил его. Услышав выстрел, младший офицер всполошился, бросился командиру на помощь и… разделил его участь. Индейцы отрезали Холмсу голову и перебросили ее через стену форта. Потом они попросили меня пойти к солдатам парламентером. Они обещали, что пощадят всех, если англичане согласятся уйти. Я, глупец, изложил гарнизону условия сделки. Перепуганные солдаты сразу согласились и открыли ворота. В итоге только шестеро из них смогли убежать. Правда, свободой они наслаждались недолго: через несколько часов англичан поймали и сожгли живьем.

Старик торговец посмотрел на Александера. Лицо его выражало душевную муку, в глазах стояли слезы.

– Я был настолько наивен, что поверил в то, что мое оружие поможет этим людям добывать себе пропитание, а они пошли охотиться на другую дичь! Александер, на мне лежит ответственность за гибель целого гарнизона! Конечно, обе стороны были вооружены и все могло сложиться по-другому, но… Тогда я спросил себя, когда же это кончится. Спустя немного времени мне довелось увидеть такое, что потом я целый год не мог спокойно спать по ночам. Деревни, опустевшие после эпидемий… Полковник Буке, который был в то время комендантом форта Питт, объявил, что желает перемирия, и преподнес индейцам подарки – металлические коробочки с «лекарствами». Туземцам было сказано, что открыть их можно только по прибытии в деревню. На самом же деле в коробках оказались кусочки одеял, зараженные оспой. Эпидемия свирепствует и поныне… После того как индейцы племен сенека, одава и чиппева неожиданно напали на армейский конвой возле Ниагарского во́лока[54], англичане делают все возможное, чтобы покончить с туземцами. Отдан приказ убивать всех без разбора. За голову Понтиака обещано вознаграждение. Отдельно надо рассказать и об отряде, именующем себя «парнями из Пакстона». Это колонисты из Пенсильвании, которые взяли на себя карательную миссию и в декабре минувшего года уничтожили группу мирных жителей народности канестога. Союзники британцев могавки вырезали делаварскую деревню Канангтон по наущению суперинтенданта по связям с индейцами Уильяма Джонса. Со своей стороны, мятежные индейцы взялись за поселенцев, которые хотели жить с ними мирно. Погибло много женщин и детей… Эта война – война отчаяния. Для коренных народов Великих озер она фатальна. Они уже страдают от голода и болезней, у них чаще умирают дети и начались раздоры между родичами. Всех источников пропитания на востоке они лишились, а западные племена, нам враждебные, не желают во все это вмешиваться. В итоге этим бедолагам приходится жить в страшной нужде. Они стали жертвами алчности тех, кто не думает ни о ком, кроме себя, кто стремится завладеть их землей, чтобы использовать ее для собственного обогащения. Àuri sàcra famès![55] «Проклятая жажда золота!» И я тоже когда-то был таким же хищником, мой друг, но теперь не могу смотреть на это спокойно! Сейчас речь уже не идет ни о войне, ни о торговле. Истребляют целый народ! И чем активнее индейцы восстают, тем больше англичанам хочется полностью от них избавиться. Они должны это понять, иначе им не выжить!

– Иначе не выжить… – задумчиво повторил Александер. – Но надо ли подчиняться без боя – даже ради спасения? Не заявляя никаких прав?

Ван дер Меер снял пенсне и потер двумя пальцами свои усталые глаза. По его улыбке было понятно: он рад, что Александер принял его рассказ близко к сердцу.

– А вы, Александер, сражались в битве при Каллодене? Даже если и нет, вы все равно видели, как сражаются ваши соплеменники. И чем все кончилось? Каков результат? Вы потерпели поражение. Мыши не победить слона, но если она умна, то всегда сможет проскочить у него между ног! У вашей армии не было шанса против хорошо экипированных и организованных сил Британии. Нет его и у индейцев. Для них было бы лучше подождать и запастись оружием. Если этого не сделать, последствия будут… Да вы и сами знаете. Преследования, репрессии ослабят их еще сильнее.

Обожженные руины хайлендской церкви с десятками трупов местных жителей снова возникли перед глазами Александера. Ему пришлось поморгать, чтобы прогнать эту страшную картину.

– Вы видели и пережили эти репрессии, мой друг, так ведь?

– Да.

– Значит, вы понимаете, что я хочу до вас донести?

– Думаю, да, – ответил взволнованный Александер. – Но я не пойму, чем я могу вам помочь.

– Скоро вы это узнаете, если, конечно, захотите что-то сделать… для меня и для людей, которые, так же как вы, оказались в роли отверженных.

– Но нас нельзя сравнивать! Мы, шотландцы, хотели посадить на трон своего короля и…

– А они хотят получить назад свои земли, – вставил ван дер Меер, глядя молодому человеку в глаза. – Во многих отношениях ваши ситуации похожи. Вы ведь тоже хотите сохранить свою национальную идентичность… Так каков будет ваш ответ?

– Не знаю, мсье! Я не могу обещать помощь, если не знаю, что именно от меня требуется.

– Разумеется, не можете…

Старик замолчал.

– Мне доверен на сохранение сундук золота, – проговорил он после довольно продолжительной паузы.

Александер моргнул. Глаза его расширились от удивления. Голландец внимательно следил за тем, как менялось выражение его лица, словно молодой шотландец был зверем, угрожавшим его жизни.

– Это золото получено в Европе в обмен на партию шкурок, собранных несколькими торговцами, которые хотят зону меновой торговли. Изначально оно предназначалось для закупки оружия для мятежных индейцев. Испанцы, которым принадлежит часть Луизианы, согласились продать это оружие нам.

– Я думал, испанцы решили не ввязываться в конфликт!

– Многие ли могут сохранить нейтралитет в ситуации, которая сулит обогащение? Золото всегда склоняет чашу весов в пользу того, кто им владеет… Александер, я не хочу возвращать золото этим торговцам, хотя они и наняли меня с тем, чтобы я доставил его по назначению. Я не желаю способствовать осуществлению их плана. К сожалению, я уверен, мне не удастся убедить их забрать свою долю, которая была бы равна сумме, которую они вложили в дело, а прибыль использовать на лечение и пропитание племен, пострадавших в этом конфликте. Они ни за что не захотят отказаться от своих планов. У них свои цели, свои интересы. Благополучие целого народа этих господ совершенно не интересует. А в сундуке, между прочим, порядка десяти тысяч фунтов в луидорах, испанских пиастрах и других денежных единицах.

Александер даже присвистнул. Сердце быстрее забилось у него в груди. Десять тысяч фунтов! Да с такими деньгами… Голландец, похоже, прочитал его мысли и горько усмехнулся.

– Большая сумма, правда? Больше, чем мог надеяться когда-нибудь получить человек, у которого нет ничего, кроме собственной жизни!

Александер быстро отвернулся.

– Вы правы, – пришлось признать молодому шотландцу. Ему вдруг почему-то стало стыдно.

– Теперь вы знаете мой секрет. Что скажете, друг мой?

– Но как быть с моим братом? Он работает на Дюрана и…

– Да, я тоже об этом думал. Но ведь вы обязались работать на меня только до осени! Вернувшись в Монреаль, я смогу заняться этим делом сам, и вы будете свободны. К тому же шансов в ближайшее время встретиться с братом у вас мало. Дюран торгует в форте Микиллимакинак, в нескольких сотнях лье отсюда.

Александер никак не мог решиться. Он понимал, что, дав слово чести ван дер Мееру, он поставит себя в двусмысленное положение. Но обещание утратит свою силу по истечении контракта, ведь так?

– Хорошо, – тихо ответил он, все еще сомневаясь, что принял правильное решение.

– Славно, славно… Я знаю, что слово чести шотландца, который себя уважает, не имеет цены! Александер, пообещайте, что сделаете все необходимое, чтобы помочь этим людям!

– Обещаю, мсье! Даю вам свое слово. Но только до нашего возвращения в Монреаль.

– Надеюсь всем сердцем, что я в вас не ошибся! Нельзя допустить новой войны, потому что она приведет к исчезновению целого народа. Я не могу вернуть племенам туземцев то, что они утратили, но сделать что-то, чтобы они не лишились последнего, в моих силах. Это золото должно обеспечить им пропитание, лечение и одежду. Вам ясны мои намерения?

– Но почему вы решили взять в помощники меня? – спросил Александер, который все больше сомневался, что вообще сможет хоть чем-то помочь ван дер Мееру. – Не лучше ли было вам самому разделить между племенами золото так, как вы считаете нужным?

– Я не могу полагаться только на себя. С тех пор как я вернулся из региона Великих озер, торговцы, которые в свое время вступили в Лигу, пытаются вызнать, где я спрятал золото. Когда в Париже был подписан мирный договор между Британией и Францией, я убедил их, что лучше подождать: близилась зима, и отложить задуманное на весну было бы разумнее… И вот пришла весна, и я уверен, что они придут за мной, где бы я ни был. Понтиак теряет спокойствие. Несмотря на то что французы в Луизиане ведут себя тише, он не скрывает своих намерений снова собрать воинов и привлечь на свою сторону племена Иллинойса. Он знает, что торговцам не терпится расширить торговлю и что они недовольны указом, запретившим им заниматься коммерцией с местными индейцами. Ни для кого не секрет, что с начала последней войны дела у них идут все хуже, а с тех пор как Англия стала полновластной хозяйкой страны, английские коммерсанты готовы на все, чтобы прибрать к рукам хорошо отлаженные и прибыльные каналы торговли, которыми, как и прежде, заправляют французы. У французских торговцев, к числу которых отношусь и я, возникла серьезная проблема: мы больше не можем рассчитывать на поставки товаров с нашей исторической родины. Теперь нам приходится покупать их у англичан и американцев из Олбани или Нью-Йорка. Из этих соображений я и согласился вступить в сделку с Соломоном, прекрасно зная, что он поддерживает связь с Филиппом Дюраном. Мне кажется, Соломон – порядочный человек, но я не могу исключить возможность, что его подослали торговцы, чтобы следить за мной. Это значит, что я должен быть с ним очень осторожен. Если все пойдет, как я планирую, это будет мой последний поход. У меня достаточно денег, чтобы прожить с Салли безбедно до конца наших дней. На обратном пути я заберу золото и сделаю то, что до́лжно сделать. Потом предложу Соломону выкупить мою долю в компании, если он захочет. Если же он откажется, я продам ее мистеру Александеру Хенри, который уже поставил меня в известность о том, что он заинтересован в этом. Вы наверняка задумывались, почему я счел необходимым прописать в контракте, что вы возвращаетесь со мной в Монреаль?

– Да, я задавался этим вопросом. Мой кузен Мунро должен провести в Гран-Портаже зиму, а я…

– Как и большинство вояжеров, он останется зимовать на фактории, это верно. Сопровождать меня в Монреаль в сентябре будут всего пять-шесть человек. Вас я включил в отряд по той простой причине, что вы будете знать, где спрятано золото. Если со мной что-то случится, кому-то нужно будет его забрать и разделить так, как я говорил. Эту миссию я хочу поручить вам.

– Но как я смогу это сделать?

– Имена участвующих в сделке и их взносы записаны в тетради, которую вы найдете в сундуке вместе с деньгами. Каждый должен получить то, что ему причитается. Что касается оставшегося золота, моя жена Салли в курсе, как им следует распорядиться.

– Мсье, не знаю, что и сказать… Десять тысяч фунтов!

Голландец посмотрел молодому человеку в глаза.

– Представьте, что эти индейцы – ваши соплеменники. Александер, что бы вы сделали для своих, если бы у вас на руках были такие деньги? Ну же, подумайте!

Порывшись во внутреннем кармане накидки, торговец протянул Александеру измятый клочок бумаги. На нем было начертано несколько строк, перемежавшихся цифрами.

– Что это?

– Здесь указано место, где спрятан сундук.

Сердце молодого шотландца стучало как сумасшедшее, пальцы дрожали. Он медленно поднял голову и увидел, что патрон смотрит на него внимательно и выжидающе.

– У нас за спиной, чуть правее, березовая роща, а в ней, среди зарослей папоротника, можно разглядеть узкую тропинку. Она приведет вас в маленькую бухту на берегу Северной реки. Путь короткий, порядка пяти минут. На реке вы увидите остров. Если вы хороший пловец, то без труда доберетесь туда. Расстояние между островком и рекой небольшое. В северной части острова стоит заброшенная деревянная хижина. По знакам на этом клочке бумаги вы найдете тайник. Цифры укажут вам количество шагов (всего нужно будет пройти фута три) и направление. А вот эти буквы, – продолжал он, приближая фонарь и указывая на надпись пальцем, – «8 Ш-С» означают «восемь шагов на север». Незамысловатый шифр, правда? Но только если точно знаешь место, откуда надо начинать отсчет.

– И что же это за место? – простодушно спросил Александер, не сводя глаз с клочка бумаги.

– За хижиной, отдельно от других деревьев, стоит высокий клен. Вы его сразу увидите. Нужно встать к нему спиной так, чтобы прямо перед вами оказался второй остров. Он называется Кошачьим.

– Кошачий остров… Все просто!

– У меня есть копия координат, – тихо сказал Голландец, – так что этот листок будете хранить при себе. Если со мной случится несчастье…

Александер тряхнул головой, словно желая прогнать одолевающие его мысли, и посмотрел в лицо торговцу. «Десять тысяч фунтов! Если с ван дер Меером что-то случится, они станут моими!» Ослепительная перспектива! Да и кто бы не захотел прибрать к рукам такую сумму? Он вздохнул, проклиная в душе Голландца, навязавшего ему эти душевные муки.

Лежа на спине, Александер смотрел на созвездие Кассиопеи, находящееся в полосе Млечного Пути. У него никак не получалось заснуть, и причиной тому был секрет, который доверил ему ван дер Меер. «Десять тысяч фунтов! Десять тысяч фунтов!» – твердил он про себя. Зная координаты, их так легко украсть! Но сможет ли он потом жить с этим бременем? И, укради он золото, Голландец наверняка разыщет его и прикончит. Значит, его нужно убить… Господи! Александеру не верилось, что он может хладнокровно размышлять об убийстве ради наживы. Да, ему приходилось воровать и убивать, но только в том случае, если выбора не было. Сегодня ночью он впервые мог выбирать. И уже то, что он сомневается, его пугало.

Он повернулся на своем скромном ложе, прихлопнул у себя на шее комара и стал смотреть в спину кузена Мунро. Стоит ли рассказать обо всем ему? Что скажет Мунро на этот счет? Добычу можно будет разделить поровну… Стискивая кулаки и скрежеща зубами, Александер перевернулся на спину. Сон упорно не шел к нему. Десять тысяч фунтов! С такими деньгами можно было бы вернуться в Шотландию, к отцу. Вернуться богатым! Но ради этого придется забыть о гордости, а ведь это – единственное, что у него осталось. Неужели он утратит и ее, совершив гнусную кражу?

Дрожащими пальцами Александер достал из узла с одеждой листок, на котором были указаны координаты, и пару минут вертел его в пальцах, прислушиваясь к хрусту бумаги и вспоминая, что там было написано, а потом резко сел.

Ночные звуки заглушались громким пением лягушек и писком комаров. Временами слышался тихий плеск волны о берег, легкий шелест листвы на ветру. Сладко пахло кашей из очищенных зерен маиса, которая томилась в котелке на углях и предназначалась вояжерам на завтрак. Вокруг царил покой, и только в душе Александера неистовствовала буря. Неподалеку разместились его товарищи по путешествию; некоторые спали под перевернутыми лодками, но больше оказалось тех, кто, как и Александер, предпочел лечь под открытым небом. В нескольких футах от воды стояли два каноэ. При желании он мог бы сесть в лодку и поплыть вниз по течению…

По-прежнему сжимая в руке листок, Александер посмотрел в ту сторону, где разместился на ночлег ван дер Меер. Его белая палатка, казалось, сияла в лунном свете. Это было бы легко, так легко… Голос пожилого торговца в очередной раз прозвучал у него в ушах: «Слово чести шотландца, который себя уважает, не имеет цены! Александер, пообещайте, что сделаете все необходимое, чтобы помочь этим людям!» Что ж, он, Александер, дал ему слово. Но много ли оно стоит? Может, десять тысяч фунтов? Нет, оно стоит много больше… А честь – она и вовсе бесценна.

Он сунул листок в спорран, который по привычке носил на поясе. В этот момент ему показалось, что в палатке происходит какое-то движение. Может, ван дер Меер следит за ним? Он выждал полминуты, потом лег и смежил тяжелые веки.

На следующее утро, как и во все другие дни, которые предшествовали их прибытию в Гран-Портаж, они за час до рассвета собрались в путь. Александер как раз придерживал каноэ за нос, а товарищи укладывали груз, когда к реке спустился Голландец. Он долго смотрел на молодого шотландца, потом спросил:

– Хорошо спалось, мой друг?

– Не жалуюсь, мсье!

– Славно, славно…

С многозначительной улыбкой на губах ван дер Меер приподнял шляпу, повернулся и пошел к палатке. Александер почувствовал, как забилось сердце в груди. Сомнений быть не могло: Голландец прекрасно знал, какого рода размышления мешали ему уснуть.

* * *

Дни текли в такт песням, которые пели гребцы, облегчая себе работу. Они плыли среди величественных пейзажей, напоминавших Александеру о ничтожности человека. Подчинить себе этот дикий безжалостный край будет трудно, ох как трудно… Впрочем, до водопада Гранд-Шодьер они добрались без неприятностей. Здешний волок составлял шестьсот сорок пять шагов, и идти приходилось вдоль быстро текущей воды, то и дело обдававшей их брызгами. Затем пришла очередь волока Гран-Калюмэ. Здесь, чтобы обойти пороги, вояжерам довелось пройти с грузом на плечах порядка двух тысяч шагов.

Миновав остров О-Алюметт и пороги Иоаким, они в сумасшедшем ритме работали веслами, пока не доплыли до места слияния рек Оттава и Маттава. Отсюда речной путь вел к региону Великих озер. После преодоления множества препятствий на реке Маттава им оставалось лишь переправиться через озеро Ниписсинг и спуститься по течению Френч-ривер[56].

Временами спокойная, временами бурная вода, вспененная веслами, увлекала их в анфиладу песчаных бухточек и заливов. Из прибрежных зарослей вылетали, хлопая крыльями и покрикивая, утки-мандаринки, иногда целым семейством. Часто на берегах, у самой воды, встречались деревянные кресты. Вояжеры словно по команде обнажали головы и читали короткую молитву. Однажды таких крестов оказалась целая дюжина.

Во многих местах берега поросли густым ивняком, среди которого поблескивали черные глазки мускусных крыс. Порой берега становились каменистыми: несколько тысяч лет назад здесь прошел ледник, оставив по себе память в форме гигантских, по человеческим меркам, каменных глыб. Иногда пейзаж напоминал Александеру его родную Шотландию и в сердце просыпалась щемящая тоска.

Тридцать шесть волоков, иные из которых были короткими, а иные – длинными и изматывающе трудными, отделяли побережье Лашин от Гран-Портажа. Как только путь вояжерам преграждали пороги, приходилось останавливаться и осторожно выгружать из лодок всю поклажу. Идти часто приходилось по воде, поэтому люди снимали митассы и мокасины и оставались в рубашках и коротких набедренных повязках-брайе, представлявших собой полотнище из холста или выделанной кожи, которым обматывали ноги и закрепляли поясом на талии. Глядя на полураздетых товарищей, Александер не раз вспоминал о килте. Сейчас эта часть традиционного костюма горцев ему очень пригодилась бы, да и вид у килта намного приличнее…

Переносить груз по реке или вдоль нее в повязках было удобнее, но при этом больше возможностей добраться до живого тела было и у комаров. В перерыве между двумя атаками кровожадных насекомых Александер взваливал себе на плечи один или два тюка весом по девяносто фунтов каждый и накидывал на лоб кожаный ремешок под названием томлан, который помогал удерживать груз в правильном положении. Согнувшись под тяжестью тюка, словно бы волоча на плечах все невзгоды этого мира, он шел по узкой тропинке через участки, кое-где каменистые, а кое-где болотистые, к тому месту, где можно было сбросить поклажу и спустить лодки на воду. Иногда кто-нибудь из вояжеров на спор или просто, чтобы показать свою удаль, переносил за один раз еще больший вес. Шелдон Килпретин по прозвищу Ирландец превзошел всех, когда пронес груз весом в двести пятьдесят фунтов через волок Гран-Калюмэ!

Невероятные усилия, которых требовало перетаскивание груза, не давали Александеру замерзнуть. Прежде чем снова сесть в лодку, он обливался ледяной водой, и это придавало сил. Вояжеры рассаживались по местам, и их весла вспенивали воду в ритме народных песенок «A la claire fontaine»[57] и «C’est l’aviron qui nous mène»[58].

Был еще один способ преодоления речных порогов, менее трудоемкий: к носу лодки привязывали веревку и вели ее вверх по течению. Разумеется, ударов о подводные камни было не избежать, как бы «ведущий» ни старался. Приходилось делать остановку и латать пробоины с помощью ватапа[59] и сосновой смолы, которую плавили на огне факелов.

Если же пороги казались не слишком страшными, вояжеры делали судьбе вызов: прочитав короткую молитву, они решительно бросались в бой. Разъяренная река ворчала в своем ложе, заглушая все звуки окружающего мира, но каждый из гребцов отчетливо слышал биение собственного сердца, почти такое же громкое, как пульс потока.

Река в своем гневе плевалась, насмехалась над неудачным ударом весла, издевалась, слепя белой пеной, жестоко сотрясала каноэ и грозила в любой миг проглотить их. Промокшим до нитки вояжерам приходилось удваивать усилия и грести еще осторожнее, чтобы не натолкнуться на подводный камень и не пропороть дно. Невзирая на все это, вояжеры упрямо вели свои суденышки по беснующимся водам, и в конце концов побеждали, какой бы неукротимой река себя ни воображала.

Выдержка, которую они демонстрировали, и их старания как можно скорее добраться к цели, вознаграждались с наступлением ночи, когда они устраивались на ночлег. На берегу наскоро разбивали лагерь, зажигались факелы. Несколько человек осматривали и при необходимости чинили тонкие берестяные бока лодок. Вскоре над берегом, заглушая запах пота, разносился аромат гороховой или маисовой каши, сдобренной свининой или же топленым свиным салом.

Почти не чувствуя натруженной спины, шеи и рук, Александер садился возле дерева выкурить трубку или глотнуть рома. Иногда Голландец приходил получить очередной урок чтения по-английски, однако занятия становились все короче: больше времени уходило на беседы. О спрятанном золоте в них ни разу не упоминалось. Александеру казалось, что это к лучшему. Позже вечером он с удовольствием слушал товарищей, которые по очереди описывали свои приключения или рассказывали легенды, от которых кровь стыла в жилах.

– …его черные как уголь глаза вспыхнули, когда он впился в мясо зубами!

В тишине звучал голос Призрака, к которому члены отряда относились с почти религиозным почтением.

– Да, это было страшно! Крики индейцев в ночи были похожи на вой стаи волков. Их обуяло безумие. Они танцевали, извивались, пели и развратничали! Настоящая оргия! Дьявольское видение!

– О!

Призрак оправдывал свое прозвище. Александер узнал, что Эбер Шамар пятнадцать лет путешествует по здешнему краю вояжером и как-то даже попал в плен к «хранителям огня» – индейцам онондага. Все тело у него было в шрамах от пыток.

– Настоящие демоны! Они питаются человеческой плотью! Вот, смотрите! – И он продемонстрировал слушателям правую руку, на которой недоставало двух пальцев. – Они по очереди отрубили мне пальцы, а перед этим сорвали с них ногти. Потом у меня на глазах поджарили их и отдали съесть своим детишкам. Эти дикари и детей своих кормят человеческим мясом!

Театральным жестом он снял свой железный «клюв». Мужчины охнули от ужаса. На месте носа темнела жуткого вида дыра. Чтобы закрепить успех, Призрак снял и потрепанный головной убор. Александер содрогнулся от отвращения, увидев его скальпированную макушку. В то же время нельзя было не восхититься человеком, которому удалось пережить мучения, ужаснее которых, казалось бы, и быть не могло.

Наклонившись, чтобы всем было видно, Призрак обошел сидящих. Некоторые даже нашли в себе силы прикоснуться к тонкой коже, под которой просвечивала сеточка кровеносных сосудов. Юный Шабо, у которого лицо и тело к этому времени распухло от комариных укусов, побелел как смерть и покачнулся. Жомэ заставил его пригнуться, надеясь, что недомогание пройдет. Не помогло… Юнец выдал обратно все, что съел, и у костра неприятно запахло желчью.

– Как же ты спасся?

– Одна скво избавила меня от пыток, – ухмыляясь, пояснил Призрак. – Наверное, влюбилась в меня, когда увидела мои причиндалы, – их как раз собирались отрезать и бросить в суп! – и потребовала, чтобы меня оставили в живых.

– Скво может решать, убивать пленника или нет? – удивился Джозия Корбен.

Взгляд серых глаз Призрака остановился на лице священника-гугенота.

– Плоховато вы знаете обычаи индейцев, святой отец! Ирокезы прислушиваются к слову женщины, если оно мудро. Женщина может решать участь убийцы своего мужа или сына… А получилось все так. Это было летом 1756 года. Вечером я с двумя приятелями-вояжерами как раз вышел из форта Прескиль[60]. В общем, индейцы на нас напали, одного моего приятеля убили и скальпировали сразу, другому удалось скрыться. Я получил удар ножом в пах, упал и притворился мертвым. Думал, что они уйдут и я уберусь восвояси. Напрасные надежды! Один схватил меня за волосы, и я заорал. Они поняли, что я живой, привязали к палке и потащили в свою деревню. Я успел убить в бою их соплеменника, а их закон требует мстить кровью за кровь. Мне предстояло пережить ужасные пытки и спеть песню смерти, чтобы моя душа могла улететь на небеса. И я пел, друзья мои! Как я пел! Попробуйте представить, как бы вы кричали, если бы к подошвам ног вам прикладывали раскаленные прутья и вгоняли в ляжку раскаленные добела клинки! Представьте запах собственного мяса, который бьет в нос так, что все нутро выворачивает наизнанку! А полуголые кровожадные бесы в это время танцуют от радости вокруг тебя, словно ты – жирная свиная туша на вертеле! Но для них, друзья, я и был такой свиньей, – мрачным голосом закончил Призрак. – Я был для них ужином…

– Но благодаря своим великолепным… э-э-э… чреслам ты стал ужином для одной-единственной скво! – хохотнул Онэ, ударив себя по ляжке. – Прекрасный конец истории!

Все засмеялись, и атмосфера у костра снова стала приподнятой.

– Тут ты прав!

Призрак с улыбкой кивнул, спрятал макушку с единственной рыжей прядью под шапку, завязал шнурок, который удерживал на месте железный нос, и поклоном поблагодарил слушателей за внимание.

С этого вечера Александер стал относиться к нему с бо́льшим уважением. Рассказ Призрака не только усилил его страх перед индейцами, но и распалил любопытство. В пути им уже довелось повстречать нескольких алгонкинов, но они не проявили и тени агрессии. Даже наоборот. Индейцы входили в воду, подплывали к лодкам и здесь же, на воде, заводили дружеский разговор, а иногда и выменивали на шкурки какую-нибудь мелочь. Оружие, порох и более крупный товар тоже предназначался для обмена, но его надо было доставить в Гран-Портаж. Туда придут индейцы оджибве, потаватоми и представители еще нескольких местных племен, которые охотились всю зиму, чтобы обеспечить себя всем необходимым. В фактории торговцы-европейцы переберут шкурки, взвесят их и обменяют, чтобы получить максимум выгоды… Все это будет, но Александеру уже стало казаться, что до Гран-Портажа добраться не проще, чем до края света.

Глава 4. Одиночество

Утром 27 мая, обогнув гряду гранитных островков и миновав пороги Дедаль в устье Френч-ривер, флотилия ван дер Меера вошла в Георгианский залив красивейшего озера Гурон. Ветер был кормовым, и по озеру шла легкая волна. «Попутный ветер!» – радостно вскричали усталые путешественники. Лучшей погоды не приходилось и желать. В каждой лодке тут же соорудили «мачту»: в специальное отверстие в поперечине судна вставили лопатообразное весло с привязанным к нему небольшим парусом. Это позволило ускорить передвижение.

Окружающий пейзаж преобразился. На смену полным пены узким ущельям пришли большие пространства. Впереди раскинулось озеро Гурон – расположенное в центре континента пресноводное море. «Значит, все, что я слышал об этих местах, правда…» – подумалось Александеру. Лодки тем временем уже скользили меж островков, прилежащих к огромному острову Манитулин. Растительности на них было немного, и те острова, на которых высилось несколько хвойных деревьев, своим видом напоминали горшки с цветами. Проплыв вдоль северного берега озера до реки Сент-Мэри, берущей начало в озере Верхнее и впадающей в Гурон, они преодолели последний волок – Сол-Сент-Мэри. В свое время в этом месте, недалеко от порогов, находилась миссия иезуитов. На ночлег остановились на берегу озера Пен, откуда отчалили, по обыкновению, еще до восхода солнца. Озеро Верхнее открылось их взорам в рамке из окутанных туманом скалистых мысов Гро-Кап и Пуан-Ирокуа. А дальше, сколько хватало глаз, была только искрящаяся на солнце водная гладь…

– Раскуривайте трубки! – распорядился впередсмотрящий.

Отработанным движением гребцы переместились поближе к центру лодок, продолжавших плыть через сады водяных лилий, и вынули трубки. Через несколько секунд над флотилией поплыл пахучий дым. Под впечатлением такой красоты притихли даже самые разговорчивые.

– И это вы называете озером? – пробормотал Александер себе под нос.

– Дух захватывает, правда? – отозвался Призрак, щурясь от яркого света. – Думаю, это самое большое озеро на свете. Разрази меня гром, если это не так!

Глядя на небо, он раскинул руки ладонями вверх и, подождав немного, засмеялся.

– Я говорю это, наверное, раз в десятый, и небо до сих пор не рухнуло мне на голову! Значит, я прав!

Мунро то и дело тряс головой в надежде отогнать надоедливых комаров.

– Mac an diabhail! – ругался он, хлопая себя по щекам. – Damn midgets![61]

– Комары тоже любят ром, братишка! – пошутил Александер, раздавив насекомое у себя на ноге.

Пейзаж казался фантастическим, незыблемым, суровым и, как ни странно, приветливым. Голубизна воды смягчала строгие очертания каменистого берега. Скалы, величественные мысы… Складывалось впечатление, что здешняя природа спит с момента сотворения мира и время над ней не властно…

Пара цапель снялась с места и полетела на восток. На берегу, у самой воды, медленно жевал свой завтрак лось, время от времени поглядывая на лодки. Снова стало тихо. Александер прикрыл глаза и прислушался к своему сердцу, которое билось в ритме волн. Отдавшись безмятежной магии момента, он почувствовал себя в полной гармонии с природой. Но прошло несколько минут, и последовал приказ взяться за весла. Десятки гребцов, только что любовавшихся высокими скалистыми берегами, опустили весла в спокойную воду.

– M’en revenant de la jolie Rochelle…[62] – веселым зычным голосом завел один из вояжеров знакомую всем песню.

– J’ai rencontrè trois jolies demoiselles… C’est l’aviron qui nous mène qui nous mène, c’est l’aviron qui nous mène en haut![63] – подхватили гребцы хором, и лодки понеслись через озеро к острову Руаяль, откуда было рукой подать до цели путешествия – фактории Гран-Портаж.

* * *

Несколько дней флотилия двигалась вдоль побережья. Чтобы не терять времени, плыли и по ночам, если погода стояла тихая и не было волн. В заливе Нипигон проливной дождь вынудил вояжеров провести на берегу целый день. Укрывшись под промасленными навесами, они курили и роптали на судьбу. Но даже дыму от костров не под силу было прогнать тучи назойливых комаров и кусачей мошкары.

Из всех испытаний, выпадавших на долю вояжера, комарье, без преувеличений, было самым страшным. Призрак рассказывал даже, что один из его компаньонов однажды до такой степени ошалел от укусов, что кинулся головой в воду возле самых порогов и утонул.

Проплыв через бухту Грома и миновав остров Руаяль, отряд ван дер Меера наконец прибыл к месту назначения. В ясный день 13 июня толпа бородатых мужчин в засаленной одежде высадилась на мыс Пуан-о-Шапо, чтобы хоть немного привести себя в порядок. Зная, какое отвращение вызывают у индианок густые усы и бороды, они тщательно побрились и нарядились в лучшую одежду, а некоторые даже надели яркие цветные пояса. По-армейски, строем вояжеры быстро преодолели последние несколько миль. И, надо сказать, их прибытие в Гран-Портаж не осталось незамеченным.

Фактория, которую называли еще и «воротами на Север», представляла собой небольшую деревню. Несколько десятков человек проживали внутри ограды из кедрового дерева, где помимо жилищ находились склады для мехов, оружия и других товаров, а также «трактир» – домик с единственной просторной комнатой, где вояжеры собирались, чтобы поесть, а иногда устроить пирушку. Внутри ограды жили «буржуа», переводчики и приказчики. Простые вояжеры и немногочисленные индейцы довольствовались местом в бараках за ее пределами, по соседству с загородками для домашней скотины. Белые мужчины, у которых были постоянные подруги-индианки, сооружали для своего «семейства» отдельные домики, которые их супруги содержали в порядке и населяли множеством ребятишек.

Пока «буржуа» покупали у индейцев шкурки, вновь прибывшие вояжеры в ожидании обратного пути вели праздную жизнь: что ни день кутили в «трактире», объедались ветчиной, солониной, сливочным маслом, хлебом и сахаром – едой, вкус которой они успели забыть за несколько недель изматывающего путешествия.

Чтобы разнообразить меню, особенно во время долгих зимовок, вояжеры покупали у индейцев, в основном у племен, проживавших в регионе Больших прерий, пеммикан – сухие полоски измельченного сушеного мяса бизонов, смешанного для лучшей сохранности с медвежьим или лосиным жиром. У индейцев поселенцы переняли и рецепт густого супа рабабу, который готовился из растертого пеммикана, маисовой муки и воды. Туземцы охотно обменивали пеммикан на водку, которую боготворили.

Каждый вечер в фактории проходил по привычному сценарию: вояжеры пили и заигрывали с проститутками, которые готовы были разделить с ними и выпивку, и ложе. Обычно это были женщины из племен, населявших север региона Великих озер, которых вояжеры между собой ласково называли «курочками».

Здесь, вдалеке от цивилизации, путешественники легко забывали о манерах и решали все споры посредством жестокой драки, которая часто завершалась поножовщиной. Поэтому тут никто не удивлялся, если у собутыльника недоставало уха или глаза.

Однако свои правила на фактории все же были, и работа находилась для всех. Кто-то поддерживал порядок в жилище, кто-то ходил за дровами или на охоту. Иные ухаживали за ездовыми собаками или строили из бревен новые дома. Те, кому не хотелось сидеть взаперти, выполняли обязанности связных, курсируя между несколькими соседствующими факториями. Были и такие, кто отваживался идти за шкурками прямиком в индейские поселения, а не ждать, когда они сами придут торговать.

Александера поселили в бараке вместе с двумя десятками товарищей. В нем была одна-единственная комната с двухъярусными кроватями, в центре которой стояла металлическая печка. Из мебели тут имелся стол и несколько грубо сколоченных лавок. Голландец достаточно хорошо успел изучить своего молодого помощника, поэтому поручил ему ходить на охоту. Александер справлялся с делом отлично, к тому же у него появилась возможность побыть наедине с собой, вырваться из шумной, наполненной суетой фактории. В ожидании дичи он отпускал свои мысли поблуждать в далеких краях. Иногда они переносили его даже в долину Гленко. В один из таких моментов он вдруг осознал, что ностальгия по родным краям гаснет. Шотландия стала казаться воспоминанием, далеким-далеким…

К сожалению, одиночество не только успокаивало душу, но и пробуждало в памяти образы, приносившие боль. Черты Изабель то и дело возникали у него перед глазами. Ради того, чтобы удовлетворить мужские потребности и ослабить власть, которую давняя возлюбленная до сих пор над ним имела, Александер уединялся с какой-нибудь покладистой дикаркой. После, протрезвев, он снова отправлялся выслеживать диких зверей – спасался бегством от своих демонов. Так и текла его жизнь в Гран-Портаже летом 1764 года…

* * *

К зимовке фактория начала готовиться с первых дней сентября. Зимы здесь были холодные и длинные, особенно для тех, кто не припас достаточного количества дров и пищи. К тому же предстояло еще отремонтировать и утеплить жилища.

В начале осени из долгой и трудной многомесячной экспедиции вернулись вояжеры, именующие себя «людьми Севера». Их каноэ были лучше приспособлены к передвижению в северных регионах страны, чем лодки их собратьев по ремеслу, которые плавали по восточным речным путям.

Гран-Портаж служил отправной точкой пути, который вел на северо-запад. Он проходил по Голубиной реке, затем следовал трудный волок длиной в девять миль до озера Дождевого, а оттуда – к озеру Виннипег и Красной реке через места, изобилующие хвойными лесами и маленькими озерами и речками, которые выточили себе ложе в гранитной или базальтовой породе.

Здесь вояжеры прокладывали пути, на которых обустраивали фактории. То было начало новой эры в прибыльной торговле мехом. На земли, чьими богатствами ранее монопольно пользовалась Компания Гудзонова залива, пришло новое поколение торговцев, готовых на все, только бы присвоить хотя бы частичку этого прибыльного рынка. Зарождалась жестокая конкуренция, скорее даже война, которая впоследствии растянулась на десятилетия.

Осень играючи добавляла новые краски к осеннему лесному наряду. Через несколько недель ему, правда, суждено было скрыться под белым холодным саваном снега, и только хвойные деревья сохраняли свои изумрудные одежки… Александер сидел на камне и любовался захватывающе красивым пейзажем. Взгляд его скользил по складкам гор и голубым водам озера. Время от времени с губ его срывался вздох. Ну почему каждую осень его так мучит ностальгия?

Он думал о Колле, который в это время, скорее всего, был уже на полпути к Шотландии – посреди океана, между небом и водой, между серыми тучами и глубокой синевой… Как и его старший брат, большая часть британских солдат предпочла вернуться домой, к семьям. В Канаде намного чаще оставались офицеры, которые имели возможность купить за небольшие деньги участок плодородной земли или даже целое поместье.

Александер невольно завидовал Коллу, которому предстояло в скором времени ступить на родную землю. Там он укоренится, у него родятся похожие на него дети, и они тоже, в свое время, пустят глубокие корни в каменистую землю Шотландии… Имея крепкую опору на земле предков, они смогут противостоять атакам времени и людей, их будет баюкать теплый ветерок с озера Лох-Ливен, напоенный запахами водорослей, вереска и торфа – запахами его детства.

Они будут знать, откуда они родом, а потому никогда не утратят свою исконность. «Чтобы знать, куда идешь, надо помнить, где твои истоки…» Так, кажется, сказал ван дер Меер? Но почему тогда он ощущает внутри такую пустоту? Да знает ли он вообще, где его корни? Почему ему все чаще кажется, что он явился из ниоткуда?

Впрочем, у Александера не было желания блуждать в лабиринте извечных вопросов мироздания, на которые никогда не найти ответа, поэтому он снова сосредоточился на созерцании пейзажа. Волны озера Верхнее накатывали на песчаный берег, который сразу отталкивал их. Пенистая вода тут же бросалась в новую атаку, загребая своими длинными руками белесый песок и поглощая его. Но суша сопротивлялась, упорно защищала свои хрупкие границы, отдавая по горсти ракушек и голышей. Так, в вечной борьбе природных сил, и формировался окружающий пейзаж… Александеру нравился этот край, суровость и прелесть этих мест, отражавших настроение его собственной души. Жизни не хватит, чтобы познать все тайны этих огромных просторов!

Где-то далеко, в бухте, закричала гагара. Сквозь шорох волн послышался хрустальный смех. Несколько женщин-оджибве забавлялись на мелководье – бросались песком, брызгали друг на дружку, ныряли в прохладную воду. Лучи заходящего солнца золотили их обнаженные тела, обрисовывали мускулы и округлости, заставляли еще ярче блестеть длинные эбеново-черные косы… Александер отвернулся и закрыл глаза.

Невзирая на удушливую жару, он ускорил шаг, чтобы хотя бы в этот раз избежать нагоняя. На этой неделе ему уже трижды приходилось складывать в штабеля брикеты торфа, и это при том, что место пониже спины еще горело от ударов отцовского ремня. Ни за что нельзя опаздывать к ужину! Чтобы укоротить себе путь, он решил пройти вдоль озера. Стаю белых лебедей, резвящихся на воде, он увидел издалека. И конечно же, ему захотелось рассмотреть их получше. Чем ближе он подбирался, тем отчетливее становилась картинка и тем быстрее билось его сердце. В какой-то момент он засомневался, сбавил шаг. Ему не хотелось спугнуть этих великолепных лебедей, красивее которых он никогда не видел…

Женщины смеялись, махали обнаженными руками, плескались в воде. Сердце Александера готово было вот-вот выпрыгнуть из груди, однако он решил подобраться еще ближе. Он петлял между деревьями и спотыкался о корни, пока не оказался в нескольких футах от прелестных созданий. Какое-то время он, забыв обо всем на свете, наблюдал за ними из своего укрытия. Красивая белая кожа словно бы притягивала к себе солнечный свет… Это напомнило ему белизну изящной статуэтки из кабинета дедушки Кэмпбелла. Длинные нательные рубашки танцевали на воде, то скрывая округлости, то нескромно их облегая. Это было чудесно…

Неожиданно Александер испытал острую потребность в женщине. Но не только чувственную, эротическую, но и эмоциональную, как это свойственно любому человеческому существу. Он желал Изабель – пылко, отчаянно…

Момент отъезда приближался, и он все чаще вспоминал о ней. Ему уже не раз снилось, что она рядом и что он ее обнимает… Он ощущал ее близость всем телом, а оно вибрировало, захлебывалось счастьем! Но вместе с серой мглой рассвета действительность возвращалась к нему в виде одеяла, а иногда – непривлекательной девицы, которую он, по всей вероятности, подцепил в трактире или на улице.

Скоро он снова будет в Монреале… Сможет ли он устоять перед мучительным соблазном увидеться с Изабель? Он мог бы значительно облегчить себе жизнь, оставшись в Гран-Портаже с остальными. Жил бы, как медведь в своей берлоге, целыми днями сидел бы у печки и резал по дереву… Ему не хотелось возвращаться, но таковы были условия контракта. И он не вправе выбирать. К тому же был еще секрет, хранителем которого он стал, и сокровище, которое ему предстояло сберечь, если с Голландцем случится беда.

За спиной захрустела галька, но Александер не стал отрываться от великолепной картины, раскинувшейся у него перед глазами.

– Эй, Макдональд! – раздался высокий голос.

Это был Шабо, которого товарищи звали Желторотиком. Обернувшись, Александер вопросительно посмотрел на юношу.

– Голландец просит, чтобы ты немедленно пришел! Он в комнате за лавкой.

В меновой лавке царило оживление. Каждый день сюда приходило по нескольку десятков индейцев со шкурками – бренными оболочками всех видов пушных животных, обитавших в регионе. Александеру не раз доводилось присутствовать при бесконечном торге, в ходе которого коварство белого человека могло сравниться только с мелочностью туземца. Индейцы приносили драгоценные шкурки бобра, черного медведя и лис всех оттенков, а также волчьи, рысьи и соболиные и обменивали их на товары, от которых ломились полки магазина: рубашки, саржевые и полотняные ткани, шерстяные одеяла, ножи, ружья и заряды к ним, трубки и табак, спиртные напитки, капканы, топорики, посуда, котелки, ложки, варганы. Пользовались спросом и более экзотические товары вроде стеклянных бусин, страусиных перьев, фетровых шляп и одежды красного цвета.

Участники сделки хотели извлечь максимум выгоды, поэтому цена каждой шкурки обсуждалась долго и упорно. Если двое индейцев хотели получить товар, представленный в единственном экземпляре, побеждал тот, кто готов был дать шкурку или две сверх обещанного, к превеликому удовольствию приказчика.

Войдя в прокуренное помещение, Александер увидел трех индейцев, беседовавших с приказчиком по имени Уильям Лонг, американцем из Олбани. Одного из автохтонов ему не раз доводилось встречать. Разговор шел на алгонкинском наречии, поэтому он не мог понять, что происходит. Но по тому, как индейцы указывали на молодую соотечественницу, скромно стоявшую в сторонке, он догадался, что предметом сделки была она. Лонг отрицательно мотал головой, отказываясь уступить собеседникам. Голоса становились все громче, и скоро в лавке собрались зеваки. Еще через какое-то время на шум вышел раздраженный ван дер Меер.

– Bezaan! Bezaan![64]

Голландец повернулся к приказчику, ожидая объяснений.

– Они хотят отдать нам эту женщину в счет прошлогоднего долга, мсье!

Ван дер Меер окинул индианку внимательным взглядом, словно речь шла о банальной шкурке, хмыкнул и посмотрел на Лонга.

– О каком долге идет речь?

Приказчик нашел в старой, заляпанной чернилами счетной книге нужную строчку.

– Бочонок водки, фунт пороха, два фунта свинца и нож!

Голландец вздохнул.

– Пресвятая Богородица! Вемикванит, ты хочешь продать женщину?

Слова были обращены к самому низенькому из троих, одетому почти по-европейски – в рубашку из красной хлопчатобумажной ткани с шерстяным полосатым поясом[65] и коричневые шерстяные гетры поверх штанов, затейливо украшенные на индейский манер. Он пожал плечами, и губы его, и без того тонкие, сжались в выражающую презрение нитку.

– Нет. Это Каишпа предлагает ее. У него перед вами долг, diba’amaage[66].

– Это его жена?

Молчание. Уголки губ Голландца слегка приподнялись.

– Oshkiniigikwe! Gigishkaajige![67] – проговорил Каишпа, указывая на женщину. – Обмен хороший! Очень хороший!

Ван дер Меер обошел вокруг молодой женщины, которая стояла, гордо вздернув подбородок и глядя в стену.

– Каишпа должен знать, что я не торгую рабами.

– Каишпа знает, я ему говорил, – ответил Вемикванит, по-прежнему хмуря брови. – Он говорит, что, если вы откажетесь, он продаст ее другому и вернется с монетами. Но он думает, что здесь ей будет лучше.

– Вот как? Он так думает?

– Да! – ответил Вемикванит, глядя Голландцу в глаза. – Я сказал, что Wemitigoozhi[68] всегда держит слово.

– Это правда, я всегда держу слово. Но не припоминаю, чтобы я обещал тебе, что женщину тут никто не обидит…

– Wemitigoozhi говорит, что хочет защитить нас от дурного обращения Zhaaganaash[69]! Эта женщина – wiisaakodewikwe[70]. Ее отец был французский солдат из гарнизона Микиллимакинак, а мать умерла от оспы прошлым летом. Zhaaganaash хочет владеть ею только для своего удовольствия! У нее уже есть от него ребенок, и она ждет второго! Микваникве хорошо работает. Хорошо обрабатывает кожу и делает очень красивые makizins[71]!

– Микваникве – это твое имя? – спросил Голландец у молодой женщины, которая до сих пор ни разу не шевельнулась. – Ты говоришь по-французски?

– Gaawiin[72].

– Значит, ты понимаешь этот язык?

– Miinange[73].

– Хорошо! И ты согласна, чтобы тебя продали, Микваникве?

Молодая женщина несколько раз быстро кивнула. Она была достаточно высока, чтобы смотреть Голландцу в лицо, не поднимая головы. Ее собеседник тем временем нахмурился и потер подбородок.

– Что ж, хорошо! – сказал он и повернулся к Вемикваниту. – Я согласен списать бочонок водки, но и только! Он остается должен мне за порох, олово и нож.

Вемикванит перевел его слова Каишпе. Индеец сердито хмыкнул.

– Торговаться я не стану! – предупредил ван дер Меер, скрестив руки на груди. – Если я проявлю щедрость, он к этому привыкнет!

– Odaapinige[74].

– Вот и славно! Вемикванит, запомни, это последняя сделка такого рода, которую я с вами заключаю! Следующий раз приносите шкурки! И тогда Wemitigoozhi тоже сдержит слово.

– Они поняли.

Голландец хотел что-то добавить, но тут увидел держащегося в тени Александера.

– Вот и вы, мой друг! – воскликнул он, широко улыбнувшись. – Идемте, перед отъездом я хочу поговорить с вами с глазу на глаз!

Трое индейцев, повернувшись, уставились на молодого человека. Тот, что был похож на метиса, Вемикванит, смерил шотландца взглядом и толкнул локтем Каишпу, который прищурился, чтобы получше его рассмотреть. Не понимая, чем обязан такому вниманию, Александер передернул плечами и последовал за Голландцем. Когда он проходил мимо, индианка вдруг подняла голову, отчего ее сережки с подвесками из стеклянных бусин и перьев мелодично зазвенели. Робкая улыбка молодой женщины привела Александера в волнение. Он знал, что в здешних краях женщины – такой же товар, как и все остальное, но даже думать об этом ему было противно. Что ж, спиртное лишило автохтонов остатков человечности.

Нервным кивком ван дер Меер указал Александеру на стул. Стол с рассыпанными по нему деловыми бумагами и два потрепанных стула составляли обстановку его рабочего кабинета. На дальней стене висела красивая медвежья шкура, а над ней – охотничьи трофеи: голова лося и две головы косули.

– Вемикваниту нельзя доверять, – начал разговор Голландец. – Он большой притворщик. Равно как стоит опасаться и индианок, которые развращают белых мужчин. Поясню: они отвлекают их от работы. Женщины-индианки свободно выражают свои чувства и желания, и такие понятия, как стыдливость и целомудрие, у них не в ходу. С такой женщиной мужчина часто забывает о долге. Поэтому нужно подходить к выбору спутницы с умом. Вот Микваникве кажется мне разумной. Она не боится смотреть тебе в глаза… Индианка, которая уважает себя, никогда не сделает того, чего не хочет. Сомневаюсь, что Каишпа хотел ее продать, потому что ее «осквернил» англичанин. Вероятнее всего, он решил избавиться от жены, многие из них так делают. А может, Микваникве влюбилась в солдата из гарнизона Микиллимакинак, а ее мужу это не понравилось. Ну ничего, она хороша собой и быстро найдет в фактории того, кто захочет о ней заботиться. Зима длится долго, а присутствие женщины в доме согревает не только тело, но и душу… Индианки учат белых людей выживать в этом суровом краю: показывают, как ставить ловушки, обрабатывают шкурки и шьют теплую одежду. К тому же кровные узы облегчают сношения с племенами, откуда эти женщины родом, и торговля идет лучше. Словом, они делают нашу жизнь намного приятнее, но при условии, что соблюдается некоторая дисциплина. Если ее не будет, буйным цветом расцветут незаконная торговля, принудительная проституция и насилие, и тогда все мы окажемся в опасности. Грань между цивилизацией и дикостью и без того слишком тонка… Я знаю, о чем говорю, в жизни я много повидал. Пьянство и неведение до добра не доводят. Но вы, Александер, думаю, это тоже знаете. Вы получили неплохое образование и, если бы захотели, могли бы исполнять на этой фактории или на любой другой более важные обязанности. Для человека, который умеет читать и писать, всегда найдется место помощника приказчика. Надо будет переговорить об этом с Соломоном… Да, а вы не забыли, что мы через два дня отправляемся? – спросил он, резко меняя тему разговора. – Приготовления идут полным ходом.

Он налил своему собеседнику шотландского виски. Здесь этот напиток был редкостью, и Александеру пришлось отведать его всего один раз. Голландец между тем нашел среди документов какой-то измятый листок.

– Это имена тех, кто возвращается с нами в Монреаль. Я наблюдал за ними все лето и полагаю, что им можно доверять. Но если вы знаете за кем-либо из этих людей дурное…

Александер взял у него листок и пробежал глазами имена: Призрак, Шабо, Дюмэ, Лягушка… Ни один из будущих компаньонов не казался ему подозрительным.

– Я не знаю ни за кем ничего дурного, мсье!

– Мы пойдем на двух каноэ, так будет разумнее. И обязательно заберем с собой самого молодого, Шабо. Он – славный парень, но, боюсь, здешней зимы не переживет.

Александер кивнул в знак согласия и вернул торговцу листок. Голландец с задумчивым видом пригубил стакан. Молчание затянулось на нескольких минут.

– Все это, конечно же, мелочи… – наконец продолжил старик. – Вы наверняка догадались, что я хочу обсудить с вами нечто более важное.

– Ваше поручение, – тихо проговорил Александер, поднимая глаза на своего патрона.

– Да, мое поручение. Координаты тайника у вас при себе?

– Да.

– Славно, славно…

Ван дер Меер поставил стакан на стопку пожелтевших и разбухших от сырости бумаг, извлек из своей бороды крошечное насекомое и раздавил его о столешницу.

– Кровопийцы проклятые! Стоит побыть здесь пару дней, и они в волосах кишмя кишат! Бедняжка Салли, ей придется две недели вычесывать гребешком эту живность! Так о чем это я?

– О вашем поручении, – напомнил Александер, у которого возникло ощущение, что по всему телу скачут маленькие кровососы.

– Да.

Голландец взялся за ручку ящичка в столе, потом задумался. Наконец, бросив на Александера быстрый взгляд, он резко потянул, и ящик выехал вперед. Оттуда он извлек футляр из мягкой кожи, а из него – лист бумаги.

– Вы заслужили мое полнейшее доверие, Александер. Но, хочу вам заметить, то же самое я могу сказать лишь о немногих. В ночь, когда я поведал вам о тайнике, вы дали слово чести. Но ведь сокровище было так близко! И я не поверю, если вы скажете, что мысль пойти и забрать его не приходила вам в голову.

Под пронизывающим взглядом ясных голубых глаз Александер почувствовал себя неловко. Он переменил позу, и стул под ним скрипнул.

– Я бы солгал, если бы сказал, что не задумывался об этом, – проговорил он негромко и опустил голову.

– Этого не стоит стыдиться! Алчность свойственна нам всем. Не стану скрывать, я и сам подумывал о том, чтобы оставить эти богатства себе. Что ж… Совесть – хороший советчик для человека, который себя уважает. Вы устояли перед искушением. Мне нужно было в этом удостовериться. Поэтому сегодня я пригласил вас, чтобы сообщить истинное расположение тайника!

Прохладный ветер проникал сквозь окно и приподнимал кусок желтого полотна, служившего занавеской. Снаружи доносились мужские голоса: там готовились к пирушке в честь нескольких счастливчиков, которые возвращались в мир цивилизации. Стрекот кузнечиков и крики гагар вплетались в радостный гул. Александер поежился, хотя спина его была потной от жары. Сердце его билось чаще обычного. Так, значит, Голландец подверг его испытанию?

– Согласитесь, дружище, у меня не было выбора! Это дело требует особой осторожности… Я сожалею, что мне пришлось проверять вас, Александер, но это было необходимо, и, надеюсь, вы меня простите.

Старик достал из кармана носовой платок и вытер лоб. Он явно волновался. Подумав немного, Александер пришел к выводу, что совсем на него не сердится, и, кивнув, взял стакан, который ван дер Меер снова наполнил виски.

– Вот и славно! – пробормотал Голландец.

Освободив край стола, он расправил документ, положил на стол и прижал один конец своим пистолетом, а другой – оловянной табакеркой.

– Указания, которыми вы располагаете, те же самые, – начал он. – А вот место – другое. Подойдите, пожалуйста, ближе! Смотрите, вот тут, на расстоянии чуть меньше одного лье от устья Северной реки, протекает небольшая река Красная. Она течет с северо-востока и впадает в озеро Виннипег. Так вот, если проплыть по этой реке пол-лье, на южном берегу увидишь тропинку, которая ведет вверх, на холм. По тропинке нужно пройти еще одно лье, и взгляду откроется поляна. На ней я построил деревянный домик. Место очень красивое, легкодоступное и, насколько мне известно, пока еще не обжитое. Никому, кроме вас, я о нем не рассказывал. Будущим летом я намереваюсь поселиться там вместе с Салли. Моей супруге никогда не нравилось жить в городе, там для нее слишком шумно и суетно. Что до меня, то, надо признать, долгие годы, проведенные в лесах, не лучшим образом сказались на моих манерах. В общем, возле дома я посадил пять яблонь.

– Пять яблонь… – повторил Александер, отыскивая место на плане.

– Отправная точка – это пятая яблоня, та, что находится дальше других к востоку от дома. Нужно стать лицом к тропе, которая опускается в восточном направлении, пройти несколько туазов[75], и покажется родник.

– Все просто, – сказал Александер, стараясь запечатлеть в памяти четко нарисованный план.

– Вы сможете запомнить? – спросил Голландец, сунув свернутый план в кожаный футляр.

– Координаты, которые вы сообщили мне раньше, я знаю на память.

– Вот и отлично!

Торговец положил футляр обратно в ящик, запер его на ключ, снова стер пот со лба и повернулся к Александеру:

– Надеюсь, что беспокою вас напрасно, друг мой! Искренне надеюсь…

– Я тоже, мсье!

Прокуренный, пропахший потом зал был переполнен. Недалеко от входа несколько парней танцевали джигу под музыку незадачливого скрипача, успевшего выучить пару-тройку основных аккордов. Они с таким азартом отбивали каблуками ритм, что дощатый настил прогибался и подпрыгивал. Со всех сторон доносились голоса, иногда общий гул прорезался криком, смехом или детским плачем. Малыши сидели по углам и расширенными от испуга глазенками смотрели, как веселятся родители. Собаки тоже участвовали в празднестве – подхватывали с пола куски мяса, ныряли женщинам под юбки и терлись о ноги танцующих. Сжимая в руках кувшин с пивом, Александер думал только о том, чтобы не споткнуться: пьяные валялись прямо на полу, и никто даже не пытался отодвинуть их в сторону.

В какой-то момент он заметил Мунро в компании трех приятелей, в числе которых были Призрак и Матье Пикар, больше известный по прозвищу Пикет[76]. Судя по поведению, кузен принял на грудь не больше, но и не меньше остальных. Подружившись с Пикетом, который в местной артели исполнял обязанности пивовара, Мунро постиг все секреты приготовления пива из еловых иголок, в том числе и такой, как выстрел в затычку бочки из ружья, чтобы напиток начал бродить. Похоже, последняя партия особенно удалась…

Александер присел рядом с кузеном и стал смотреть на разудалых танцоров. Мунро взял со стола кувшин и наполнил пустые стаканы.

– Из моих личных запасов, Алас! – гордо сообщил Мунро, чокаясь с двоюродным братом. – Нет ничего лучше пива, если хочешь позабыть свои печали!

– Ты прав, – ответил Александер, оглядывая комнату. – И оно заставляет забыть не только про печаль, как я посмотрю…

Мунро покачнулся, вытер рот рукавом и громко расхохотался.

– Ха! Ха! Ха! Это правда! Дьявол всегда начеку! Ха! Ха! Ха!

Многие обитатели фактории привыкли называть сумасбродство и разврат свободой… Алкоголь быстро проникал в кровь мужчин и женщин, превращая их в животных, которые повиновались лишь своим инстинктам. Полуодетые меднокожие создания, хрупкие и чувственные, танцевали, прижимаясь то к одному зрителю, то к другому.

Созерцание аппетитных молодых тел вскоре оказало свой возбуждающий эффект. Александеру почему-то вспомнилась та женщина-оджибве, которую он видел в меновой лавке. Как же ее звали? Миква… Полностью имени он не вспомнил, но начиналось оно как-то так. Интересно, она все еще в фактории? Одна из танцовщиц подошла к их столу и стала перескакивать с ноги на ногу, тряся животиком. На ней была расшитая бусинами кожаная юбка с бахромой на уровне колен, а на груди – не меньше дюжины бус из речного жемчуга и ракушек.

Улыбнувшись Александеру и задев его по пути своими блестящими от пота грудями, она наклонилась к Мунро и взяла у него стакан с пивом. Он с хохотом обнял ее и усадил к себе на колени. Она захихикала и стала быстро пить, проливая пиво на грудь. Струйка пива медленно стекала по ее животу. Чувствуя, что зов плоти становится нестерпимым, Александер уткнулся в свой стакан. Мунро, который тоже не сводил глаз с резвого создания, ерзающего у него на коленях, не удержался и, рыча от удовольствия, обхватил ее груди руками.

У Александера же перед глазами стояло лицо той индианки, ее улыбка. Пока индейцы торговались, он успел как следует рассмотреть ее красивую, довольно пропорциональную фигурку. Он огляделся по сторонам, но ее не увидел. Разумеется, он получит свое и с любой другой женщиной, но, как ни странно, желал он сейчас только ее. И этот взгляд! При воспоминании о нем у шотландца пересохло во рту.

Сутолока в центре зала привлекла его внимание. Он допил свое пиво и привстал, чтобы лучше видеть, что происходит. Одного он узнал сразу. Каишпа! Интересно, что он тут делает? Что, если та женщина до сих пор с ним? Александер решил подойти поближе.

Скрипач заиграл новую мелодию, и к нему тут же присоединилась свирель. Девчонка, которой едва ли исполнилось двенадцать, с огромными звенящими сережками в ушах, повисла у него на руке и стала тащить к танцующим.

– Ambe! Ambe![77]

– Нет!

– Daga! Daga![78]

От нее пахло водкой и рвотой. Александер попытался высвободиться, когда громыхнул ружейный выстрел. Девочка немедленно разжала пальцы и метнулась под стол, где уже похрапывал какой-то пьяница. Поздравительные возгласы и смех доносились от группы, окружавшей Каишпу. Сгорая от любопытства, Александер пробрался к самому центру. На стуле сидел мужчина, вокруг валялись осколки стекла. Волосы у него были мокрые и липкие, и он улыбался до ушей.

– Кто следующий? Кто хочет посоревноваться с великим Каишпой? – крикнул Вемикванит, показывая толпе бутылку с водкой. – Ты, Дюбэ? Или, может, ты, Синклер?

– Я!

– Это Луи Бариль, – зашептали в толпе.

Все повернулись, глядя на расталкивающего толпу краснолицего коротышку.

– Что я получу, если выиграю? – спросил он заносчиво.

– Уйдешь отсюда живым, брат мой! – оскалился Вемикванит, протягивая ему стакан. Он был полон до краев, так что водка стекала метису на пальцы.

– Чертов оборотень! Ты издеваешься надо мной? – живо возразил коротышка, делая неприличный жест. – Я не собираюсь соревноваться с твоей обезьяной за бесценок! Что я получу?

– Половину нашего выигрыша, если ты не свалишься со стула раньше, чем Каишпа выстрелит! В противном случае все достанется нам.

– Готовь деньги! Я выдержу! – самонадеянно заявил коротышка, принимая от него стакан.

Пока возле стола делали ставки, Каишпа заряжал пистолет, а Бариль, который сел на стул, устанавливал у себя на голове стакан. В заведении стало тихо, но через минуту снова взвизгнула скрипка. Исполнив короткий воинственный танец, чтобы еще сильнее раззадорить зрителей, Каишпа выбросил вперед руку с пистолетом и прицелился.

– Что, не боишься?

– Да он сейчас нагадит себе в мокасины!

– Эй, Луи, он сейчас разнесет тебе башку, как яйцо!

Александер с возрастающим интересом следил за отвратительным представлением. Вот до чего доводят скука и праздность, если нет закона, который сдерживает самые низкие людские порывы! Пистолет выстрелил, стакан разлетелся, и Бариль, белый как полотно, облизнул губы. Его мокрое от водки лицо расплылось в улыбке.

– Кто следующий? – спросил Вемикванит. Он наполнил стакан водкой, выпил ее и налил снова.

В толпе зрителей началась толкотня. Мужчины подзадоривали друг друга пинками и бранными словами.

– А ты не хочешь попробовать? – спросил метис, указывая пальцем на парня лет восемнадцати.

– Ну, Жан-Батист, давай!

– Покажи ему, Лебеф! Покажи, что ты не трус!

– Да! Покажи нам всем, какое у тебя нутро! Только не навали в штаны! Ха! Ха! Ха!

В несколько рук юношу вытолкали на середину комнаты. Молодой Лебеф, чтобы не потерять лицо, что в этих краях было много хуже, чем потерять жизнь, подошел и взял стакан. Несколько капель пролилось ему на пальцы. Как и другие, он сел на стул. В лице у него не осталось и кровинки. Александер подумал, что малец наверняка читает про себя молитву. Он сидел с закрытыми глазами, сжимая руками колени и дрожа всем телом. Стакан покачнулся, и по лбу, и без того мокрому от пота, потекла струйка водки.

– Я не могу! Не могу! Господи, я не хочу умирать!

Он схватился за стакан, который грозил вот-вот свалиться, когда прогремел выстрел. Жуткий вопль заставил музыкантов замолчать. Кто-то еще продолжал хохотать, но скоро все звуки перекрыли стоны юноши. Он катался по полу, корчась от боли, а под ним расплывалась лужа крови.

– Нужен доктор! Позовите доктора! – крикнул кто-то.

– И за священником! – сказал Призрак, становясь рядом с Александером. – Сходи за Онэ, Макдональд, а я найду Килпретина. Он похвалялся, что умеет оперировать.

– Но ведь он лечил овец!

– Ба! Вылечит и человека! Повадки у нашего кюре тоже не монашеские, но от этого еще никто не умирал! Вот пусть вместе и поставят на ноги этого идиота! Это же надо – хвататься за стакан, когда в него целятся!

Александер осмотрелся. Распорядитель аттракциона исчез из виду, его стрелок тоже. Мунро так и остался сидеть на своем месте в обнимку с дикаркой. Александер вышел из павильона. Несколько секунд – и его глаза привыкли к темноте. Он шел от постройки, то и дело натыкаясь на храпящих пьяниц.

Неподалеку в лунном свете двигалась какая-то странная темная масса. Присмотревшись, Александер увидел лихого «наездника», усмирявшего свою «лошадку» ударами хлыста. На мгновение он замер, но потом услышал призывы о помощи, доносившиеся из павильона. Они напомнили ему о цели похода. Оставив любовников наедине друг с другом, Александер направился к хижине кюре Рэми Онэ. На лавке у входа спал мертвецки пьяный Жоли.

Из окна и приоткрытой двери лился свет и слышались голоса. Александер решил заглянуть и убедиться, что кюре точно дома. Две юные девушки стояли на коленях в смиренных позах перед мужчиной в длинной сутане, которого Александер видел со спины. «Значит, Онэ и вправду священник? – подумал он. – Может, надо подождать, пока он исповедует этих девиц?»

– …и в знак покаяния, мои курочки, я прошу вас постараться на славу!

«Курочки?» Александер снова заглянул в хижину. Кюре как раз поднял подол сутаны, чтобы одна из «курочек» могла под нее нырнуть. Ошарашенный, шотландец отшатнулся в тень. Его разбирал смех. Теперь он понял, на что намекали товарищи, когда речь заходила об Онэ.

Он вернулся в павильон, где проходила пирушка. Следом за ним вошли Призрак и Килпретин. Последний ворчал, потому что его подняли с постели.

– Ты не нашел кюре?

– Он занят – исповедует пару птичек…

– А! – Призрак усмехнулся. – Что ж, придется малышу довольствоваться одним мясником!

– Боюсь, что так.

Но оказалось, что праздник в зале идет полным ходом. Жан-Батист Лебеф сидел на стуле, одна рука у него была перевязана, а другой он как раз подносил к губам стакан с водкой. Когда он опустошил его залпом, одна из женщин склонилась над ним и что-то спросила. Все еще очень бледный, он кивнул и протянул ей стакан. Она вновь налила в него водку. На женщине была юбка с глубоким разрезом, приоткрывавшим гладкое мускулистое бедро.

– Похоже, храбрость нашего юного друга тронула сердце одной из принцесс-оджибве! – засмеялся Призрак. – Он, конечно, поправится, но будь я проклят, если до весны сможет взять в руку весло!

Килпретин только теперь понял, что его разбудили зря, и, бранясь на чем свет стоит, пошел обратно. Казалось, от злости его ирландский акцент только усилился. Стоявшая рядом с юным Лебефом индианка посмотрела в их сторону. Она! Взгляд ее черных, как обсидиан, глаз задержался на лице Александера, успев разжечь в нем страсть, которая высвободила тысячи маленьких ненасытных зверушек. Молодая женщина, бесспорно, уже поняла, какую власть над ним имеет. Лукаво улыбнувшись, она томной походкой направилась к нему. Словно загипнотизированный, не способный сделать и шагу, он стоял и смотрел, как она приближается. Грациозным жестом она откинула длинную косу за спину. Янтарная сирена, явившаяся из марева тошнотворной, прокуренной комнаты…

– Boozhoo[79], – прошептала она, поравнявшись с Александером, потом провела рукой по его плечу и руке и пошла дальше.

– Спокойной ночи! – пробормотал он, глядя ей вслед.

В горле пересохло, и он сглотнул. Прекрасное видение исчезло… Словно парализованный, Александер стоял и смотрел в пустоту.

– Ты в своем уме? – спросил у него Призрак.

– Что?

В этом Александер не был уверен. Все его мысли, казалось, сбились в комок пониже пояса, там, где топорщились сейчас его штаны.

– Ты разве не знаешь, что дикарки обижаются, когда мужчина отвергает их заигрывания?

– Заигрывания? – повторил Александер. Рука, к которой прикоснулась индианка, до сих пор горела огнем.

– Очнись, парень! – засмеялся Призрак и дружески похлопал Александера по плечу. – Или ты не умеешь читать у женщины по глазам?

Только теперь Александер понял. Выскочив на улицу, он, будто потерпевший кораблекрушение моряк, огляделся в поисках своей сирены. Она станет для него спасением… по крайней мере в эту ночь.

Сирена дожидалась его под сенью сосен, но, едва завидев, растворилась в чернильном мраке ночи. В крови у Александера бушевал алкоголь, низ живота пожирало пламя. Одуряющий запах сосновой смолы стал последней каплей – голова у молодого шотландца пошла кругом.

– Миква! Иди сюда! – Как он ни старался, имя индианки так и не вспомнил.

Раздвинув ветви, он оказался в том месте, где она стояла минуту назад. Тихий гортанный смех, звук торопливых шагов… Воздух рассекла сосновая ветка. Она убегает! Александер улыбнулся и побежал следом.

– Хочешь поиграть со мной, маленькая сирена?

Игра только подхлестывала вожделение. Ноги утопали в густом ковре из иголок и гумуса. Меж ветвей кустарника мелькнула черная коса, однако он успел увидеть лукавую улыбку и призывный взгляд. Женщина сделала знак подойти. Ее черные как смоль волосы блестели в лунном свете. Он остановился на расстоянии шага, опасаясь, как бы она снова не убежала. Не сводя с нее глаз и прерывисто дыша, он протянул руку. Она увернулась, засмеялась тихим воркующим смехом и увлекла его за собой. На освещенной луной поляне он увидел несколько берестяных вигвамов. Из-под приподнятых полотнищ выбивались тонкие лучи света. Молодая женщина проскользнула в тот, что был ближе к лесу, и он последовал за ней.

В вигваме крепко пахло копченой рыбой. Задыхаясь и обливаясь по́том, он осмотрелся. Посередине горел небольшой костер. Тонкая нитка дыма тянулась от него к отверстию наверху. На циновках спали люди. Некоторые – под одеялами, некоторые – без. По большей части это были женщины и дети. Наконец он увидел ее. Женщина сидела на циновке в глубине жилища, поджав под себя длинные обнаженные ноги. Ее черные глаза смотрели на него приглашающе, здесь ошибки быть не могло. Он медленно приблизился.

– Ambe omaa, – проговорила она, похлопав по циновке ладошкой. – Abin!

Александер не понял слов, но подчинился красноречивому жесту и присел туда, куда она указала.

– Aaniin ezhinikaazoyan? – тихо спросила женщина.

– Не понимаю!

Она приложила ладошку к груди.

– Mikwanikwe nidijinikàz. Aaniin ezhinikaazoyan?

– Микваникве… Это ведь твое имя? Может, ты хочешь знать, как меня зовут?

Молодая женщина кивнула, одарив его ослепительной улыбкой.

– Александер.

– Александер… – повторила она протяжно, не сводя с него своих полных тайны глаз.

Потом она указала на берестяную корзину с сушеным мясом и лепешками-баннок.

– Ginoondezgade na?

Александер помотал головой, отклоняя предложение. Он сейчас нуждался в совсем другой пище, и она это прекрасно знала.

– Ginoodeyaabaagwe na? – спросила она, протягивая ему флягу с остро пахнущим напитком. – Ishgodewaaboo!

Это он понял. Познания в алгонкинском у Александера были весьма скромные, но значения некоторых слов он успел запомнить.

– Miigwech[80], – ответил он, принимая флягу.

Водка обожгла горло. «Скверное пойло! – подумал он. – Только б не отравиться!» Горделиво расправив плечи, молодая индианка тряхнула волосами, положила руки на колени и стала ждать, когда он утолит жажду. Александер пил маленькими глоточками, поэтому успел как следует разглядеть свою сирену. Ее черты выдавали в ней потомка межрасового брака: прямой, чуть удлиненный нос, узкий выпуклый лоб, деликатное, совсем как у Изабель, сложение…

Он положил флягу на циновку и улыбнулся. Он наконец понял, что в ней привлекло его внимание – горделивая грация, которая свойственна и его прежней возлюбленной! Испытав внезапное желание овладеть ею здесь и сейчас, Александер провел пальцами по ее руке до самой шеи, потом обнял и поцеловал. Сходя с ума от вожделения, он стал гладить волнующие округлости ее тела. Молодая женщина податливо прильнула к нему, позволяя утолить желание снова и снова прикасаться к ней, пробовать ее на вкус. Прошло много минут, прежде чем они смогли оторваться друг от друга. Александеру не хотелось, чтобы все произошло слишком быстро.

– Ты тут живешь?

– Miinange.

– Ты понимаешь, что я говорю?

– Miinange, – подтвердила она, кивнув.

Совсем рядом тихонько всхлипнул спящий ребенок. Александер повернулся. Из-под одеяла виднелись длинные растрепанные волосенки и украшенная затейливой вышивкой рубашка из мягкой лосиной кожи. Это была девочка лет четырех, не старше.

– Otemin, nindaanis.

– Отемин? Это ее имя? Это твоя дочка?

– Miinange, – ответила молодая женщина, прижимая ладонь к сердцу.

Нежным жестом она убрала волосики, и Александер увидел лицо ребенка. Девочка нахмурилась во сне и перевернулась на спину. Она была очень хорошенькая.

– Она похожа на тебя, – задумчиво проговорил он.

«Если Каишпа и правда муж Микваникве, то он идиот! Как можно было отказаться от нее и от дочки? Хуже того – продать их обеих за бочонок водки!»

– Amba omaa…

Едва слышно бормоча, Микваникве села к нему на колени и стала гладить его по плечам. Александеру же вдруг пришло на ум, что у него самого ребенка нет. Не то чтобы ему очень хотелось иметь его в данный период своей жизни, но все же…

Губы женщины рисовали теплые тропы у него на шее. В затухающем свете костра их с Микваникве тени томно двигались на стене вигвама. Посапывание спящих напоминало Александеру, что они не одни. Он знал, что для индейцев таинство продолжения рода – не табу, а самая естественная вещь на свете, но ему стало неловко при мысли, что они будут делать это тут, рядом с несколькими десятками соплеменников молодой женщины.

Микваникве помассировала ему бицепсы, и пальцы ее скользнули ниже, на грудь. Александер поспешно снял рубашку, она – свое кожаное платье, украшенное вышивкой тех же ярких цветов, что и одежда ее ребенка. Руки у Микваникве и вправду золотые… Ласки молодой индианки между тем становились все смелее: погладив его по животу, она запустила руку ему в штаны. Отыскав желаемое, она улыбнулась и что-то тихо проговорила нежным голосом. Он вздохнул от удовольствия. Бархатный взгляд ее раскосых глаз заставил его забыть о стыдливости. Смежив веки, он отдался ощущениям. Что, если с Микваникве он наконец осуществит свою мечту?..

Вояжеры часто брали в жены индианок, и эти союзы представителей разных культур зачастую длились так же долго, как и браки между белыми. Сейчас, держа в объятиях незнакомку, Александер как никогда остро ощутил бремя своего одиночества, потребность во взаимной любви. Изабель суждено было стать воспоминанием. Ему же нужно жить, думать о себе и своем будущем. Внезапно он ощутил новую вспышку надежды, желание иметь семью и детей. Может, Микваникве дождется его возвращения следующим летом?

Молодая женщина легонько толкнула его в грудь, и он лег спиной на циновку.

– Omaa zhingishinin…

Он снова ничего не понял. Алгонкинский, как и другие индейские наречия, европейцу освоить было нелегко – уж слишком он отличался от их родного языка. Александер в этом пока не преуспел, но сейчас это было неважно. Изобретательный рот, теплый и влажный, казалось, решил подарить ему все мыслимые удовольствия, возбуждая уже одним лишь прикосновением. Александер стиснул зубы, чтобы не застонать. Запустив пальцы в шелковистые черные волосы женщины, он взмолился Kije-Manito[81]. Микваникве разговаривала с ним на вечном языке, понять который было божественно легко…

* * *

Туман сна рассеялся, и Александера буквально оглушил поток звуков. Больше всего это было похоже на кудахтанье кур на заднем дворе. Шум болью отозвался в голове. Он обхватил голову руками и перевернулся на спину. Мало-помалу вспомнились события вечера: плохая водка, Микваникве, ее глаза и руки, ее губы… Они занимались любовью всю ночь. Вспомнилось, как проснулась маленькая Отемин и мать стала ее укачивать, напевая колыбельную. Потом они тихонько вышли из вигвама, выпили остатки водки и там же, под соснами, возобновили свои забавы.

– Господи! An donas ort, Alasdar!

Он уронил отяжелевшие руки на циновку. Неизвестно почему, но он чувствовал себя виноватым. Так было каждый раз, когда он просыпался после бурной ночи… И каждый раз его первая мысль была об Изабель. Подаренный ею нательный крестик, который он никогда не снимал, вдавился в кожу, напоминая о той, кого он поклялся любить всю жизнь. Изабель была и всегда будет его единственной женой. Остальные – не более чем случайные возлюбленные, мимолетное увлечение… Напрасно он убеждал себя, что думать так – глупость, что Изабель никогда к нему не вернется, что нужно окончательно изгнать ее из своего сердца. Тщетные усилия…

Ища у женщин любви, Александер ловил себя на ощущении, что он берет больше, чем отдает. Его потребность в любви была ненасытной, и он жадно и эгоистично принимал нежность и ласки, которые ему дарили. Когда же в его жизни не было женщины, Александер бросал себе вызов, намечал цель, чтобы ощутить, что он живет на самом деле и что ему есть ради чего жить, хотя больше хотелось, чтобы было ради кого… С Изабель все было по-другому. Жаль, что судьба не дала ему времени полностью осознать свою новую потребность…

Он с трудом открыл глаза. Занимался блеклый пасмурный день. Он терпеть не мог утро – первые несколько часов в начале дня, когда особенно остро чувствовал себя одиноким. Но дождливая погода, даже самая промозглая, ему, наоборот, нравилась. В такие дни пелена дождя отделяла его от остального мира и жизнь, казалось, начинала течь со скоростью улитки. Этим утром он улиткой себя и чувствовал – скользкой, вялой и противной. Он снова закрыл глаза и решил вообще ни о чем не думать.

Через некоторое время надоедливая мушка села ему на лицо. Когда не осталось сил терпеть, Александер резко сел и замахал руками. Он окончательно проснулся и ощутил сильную головную боль. Обхватив голову руками, он успел увидеть два маленьких черных глаза, светившихся лукавством, и белозубую улыбку.

– Boozhoo!

– Boozhoo! Ты – Отемин?

Девочка протянула ручку и снова пощекотала его гусиным пером.

– Отемин! – подтвердила она и засмеялась.

Снова послышалось квохтанье кур. Полотнище приоткрылось, и в вигвам вошли женщины с корзинами. Микваникве поставила свою рядом с Александером и встала перед ним на колени. Длинная, гладко заплетенная коса лежала у нее на груди, которую она прикрыла многочисленными ожерельями. От нее едва слышно пахло папоротником. Этот запах напомнил Александеру их безумную ночь. Микваникве дала дочке кусок лепешки, а другой протянула Александеру вместе с миской смешанного с черникой вареного дикого риса.

– Pakwejigan?

– Нет, спасибо, – проговорил Александер, морщась. Есть ему совсем не хотелось.

Микваникве улыбнулась, поцеловала его в щеку и сняла с подпорки, одной из многих, на которых держалось хрупкое сооружение, большую флягу и протянула ему.

– Nibiiwe![82]

– Nibi – это вода?

– Да, вода!

Она снова ему улыбнулась, и это согрело Александеру сердце.

Присущая Микваникве простота пришлась ему по сердцу. Шотландец подумал даже, что жить с ней будет приятно и он сможет забыть о прошлом… Он принял флягу, положил ее на пол, приподнялся на коленях и своими большими ладонями обхватил лицо молодой женщины.

– Микваникве, завтра я ухожу! Вернусь весной, когда прилетят гуси.

Она прижала ладошки к его рукам и закрыла глаза. Лицо ее светилось радостью.

– Я ничего не могу тебе обещать. Но если ты хочешь, то по возвращении я научу тебя своему языку и мы сможем смотреть вместе, как луны и солнца рождаются в Waban Aki[83], чтобы властвовать над землями Anishnabek[84].

– Miinange… Miinange… Да!

* * *

Дождь быстро кончился, и еще до полудня сквозь тучи выглянуло солнце. Чтобы укрепить свой союз с Микваникве, Александер на закате положил у ее ног тушу молодого оленя. Молодая женщина разделила с ним вечернюю трапезу, а потом и циновку. То была их последняя ночь.

Едва стало рассветать, Голландец приказал собираться. Вещи погрузили в каноэ, и гребцы разобрали весла, приготовившись к отплытию. Те, кто успел подружиться, обнимались и желали уезжавшим удачи и счастливого пути. Мунро с Александером тоже обнялись и обменялись парой слов. Обоих переполняли эмоции. Правда, утешительно было думать, что расстаются они ненадолго – всего-то на несколько месяцев.

Струйки белого дыма поднимались к небу, по которому плыли облака-барашки. В деревне, притулившейся к ограде фактории, было тихо. Из-за бревенчатых крыш виднелись верхушки вигвамов. Александер обвел взглядом индианок, собравшихся на берегу перед оградой. Микваникве тоже была здесь. Она стояла, прижимая к себе Отемин. Он улыбнулся и направился к молодой женщине. Глаза у нее были красные, однако она вернула ему улыбку. Он взял ее руки и поцеловал.

– Заботься о себе и о дочке, Микваникве! И о ребенке, который родится, – добавил он, вспомнив, что она беременна.

Индианка кивнула, медленно высвободила руки и достала из корзины, которая стояла у ее ног, пару мокасин. Не поднимая глаз, она протянула их Александеру.

– Makizin.

Они были великолепны – очень мягкие, отделанные иглами дикобраза. Александера подарок очень обрадовал.

– Miigwech!

– Александер, gizaagi’in. Badwadjigan.

Ее тихий дрожащий голос выдавал волнение. Поцеловав его, молодая индианка побежала к лесу. Отемин потянула шотландца за рукав, привлекая его внимание. С тоской в сердце он заглянул в маленькое личико девочки. Она протянула ему свое гусиное перышко. Александер присел на корточки, взял подарок и погладил малышку по щеке.

– Miigwech, Отемин! А что значит «gizaagi’in»?

– Gizaagi’in! – проговорила девочка, обнимая его крепко-крепко за шею.

– Теперь я понял, – прошептал Александер. – А «Badwadjigan»?

Отемин наставила на него свой маленький пальчик.

– Это я? Badwadjigan – это я?

Она закивала так часто, что затряслись ее черные косички, и улыбнулась. Александер погладил ее по голове.

– Спасибо, Отемин! А теперь возвращайся к маме и будь послушной девочкой!

Малышка убежала вслед за матерью. Вернувшись на берег, где его спутники уже занимали места в каноэ, Александер встретился взглядом с Вемикванитом. Метис укладывал последний тюк.

– Она обещала хранить тебе верность, а, дружище? – спросил он с многозначительной усмешкой. – Как я вижу, сестра Каишпы по-прежнему любит белых.

– Сестра Каишпы?

Вемикванит пропустил вопрос мимо ушей. Подхватив весло, он сел во второе каноэ. Призрак, который присутствовал при этом коротком диалоге, подошел к Александеру.

– Его наняли вместо раненого Лебефа. Парнишке придется остаться на зимовку, тут уж ничего не поделаешь. Ну что, принцесса была щедра с тобой?

– Можешь мне сказать, что означает «badwadjigan»?

– «Badwadjigan»? Дай подумать… Можно истолковать это так: «Тот, кто явился из грез».

– «Тот, кто явился из грез»… «Тот, кто явился из грез»… – задумчиво повторил Александер, глядя на густую зелень обступивших факторию сосен. Там была сейчас Микваникве…

* * *

Леса окрасились в золотые и кроваво-красные тона, чистая синева спокойной реки сменилась бурной пеной водопадов Сол-де-ла-Шодьер. До набережной Лашин оставалась всего неделя пути. Обратная дорога заняла меньше времени, но ее никак нельзя было назвать менее изматывающей.

Теперь каноэ шли по течению и путешественники часто бросали вызов порогам. Бравада стоила им нескольких купаний в ледяной воде, после которых у многих болело в груди и ощущался озноб. Но гордость не позволяла мужчинам жаловаться и тем более просить о передышке. Однако на этот раз судьба распорядилась по-своему, и сделать остановку все-таки пришлось. Во время перевала грузов через Сол-де-ла-Шодьер у одного каноэ едва ли не на треть длины пропороло днище. Если бы команда вовремя не сориентировалась и если бы река в этом месте была глубокой, часть груза наверняка бы утонула. Как бы то ни было, вояжерам пришлось сделать остановку и целый день заниматься починкой судна.

Несколько человек отправились на охоту и за дровами для костра. Обе группки вернулись не с пустыми руками, и вскоре Ноэль Поль, повар, уже жарил на костре мясо косули и маисовые лепешки. По случаю такого пиршества мужчинам полагалась и двойная порция рома.

Солнце стало клониться к закату. Александер присел на берегу, раскурил трубку и стал смотреть на спокойно текущую реку. Краем уха он слушал разговор Вемикванита и пары вояжеров. Общение с метисом оставляло двойственное впечатление, да и ван дер Меер не спускал с него глаз. Уже из этого следовало, что Вемикванита стоит опасаться, хотя до сих пор он не доставил отряду никаких хлопот.

– Будь я ирокез, ты бы остался без скальпа! – шепнул вдруг кто-то ему на ухо.

В следующее мгновение Вемикванит схватил его за волосы и приставил ко лбу нож. От неожиданности Александер уронил трубку и замер. Метис отпустил его волосы, подобрал трубку, отдал ее владельцу и присел с ним рядом.

– Ты должен все время быть начеку! Глаза и уши – твои главные союзники, где бы ты ни был! Помни, от этого зависит твоя жизнь!

– Особенно когда не знаешь того, кто подрядился составить тебе компанию, верно?

Вемикванит улыбнулся, бросил на Александера взгляд и уклончиво произнес:

– Пожалуй…

Они помолчали. Остальные путешественники между тем собрались у костра и с упоением делились воспоминаниями. Были тут и рассказы об ожесточенных схватках один на один с медведем, и о выловленной рыбе длиной в человеческий рост, и о покорении женщин столь прекрасных, что сама Венера, увидев их, побледнела бы от зависти… Такое времяпрепровождение им никогда не надоедало.

– Зачем ты возвращаешься в Монреаль? – спросил Вемикванит, раскуривая фаянсовую со щербиной трубку. – Или Микваникве тебе не по душе?

– По душе, но я должен соблюдать контракт. То, что я в первый год не останусь на зимовку, было решено заранее.

Метис нахмурился.

– Вот как? А ведь такой хороший охотник, как ты, на фактории не помешал бы. Еще, как мне сказали, ты умеешь читать и писать.

– А тебе-то какая разница? – без обиняков спросил Александер.

– Никакой. Просто мне стало интересно. Микваникве очень огорчил твой отъезд.

– Чувства этой женщины тебя так заботят?

– Она – сестра Каишпы по матери…

– О да, конечно! И братец обменял ее на бочонок водки!

– Это ради ее же блага! Тебе этого не понять, Макдональд!

– Нет, мне не понять человека, который способен продать сестру!

– Она продавала свое тело проклятым «красным псам»! Она тебе не сказала? Конечно нет! Женщина не рассказывает о таких вещах мужчине, когда он ее… имеет!

Прошептав последнее слово, он всадил кинжал в землю между своими ступнями. С минуту Александер смотрел на подрагивающую рукоять, вырезанную из оленьего рога.

– Может, она просто влюбилась в белого? Это никто не назовет торговлей своим телом!

– Когда в обмен на свою благосклонность женщина получает муку, одеяла, а иногда и порох с патронами – как это называется? Если это не проституция, скажи, что тогда? Ладно, она жила с одним белым, приказчиком из лавки в форте, и была ему верна. Он, со своей стороны, развлекался с кем хотел, мерзавец! Все «красные псы» – мерзавцы! Когда англичанин смеется, он скалит свои волчьи зубы! Когда говорит, показывает свой гадючий язык! А когда смотрит на тебя, то его глаза похожи на глаза ястреба!

Топнув, метис какое-то время помолчал, потом продолжил уже спокойнее:

– Пока их грязные лапы не ступили на наши земли, мы жили мирно. Французы были нашими братьями, они брали в жены наших женщин и смешивали свою кровь с нашей. Охотились с нами, давали нам ружья и припасы. Но англичане, «красные псы», не хотят так поступать! А наши славные охотники разучились охотиться с луками… Дети узнали, что такое голод. С французами мы делили нашу страну. Англичане прогоняют нас с земли, которую дал нам Kije-Manito! Нас делают рабами, насилуют наших женщин!

Слова сыпались градом, и Александер едва успевал осмыслить услышанное. Не желая высказывать свое мнение, он ждал, когда метис объяснит, чего, собственно, от него хочет.

– А ты на чьей стороне, шотландец? – спросил Вемикванит, раскуривая погасшую трубку. – Я знаю, ты предпочел поступить на службу к канадцу, но ведь когда-то ты был британским солдатом…

– Какая разница, кем я был? Я делаю то, что приказано, и не собираюсь вмешиваться в вашу войну.

– Делаешь то, что приказано? И что же тебе приказал сделать Голландец? Он к тебе благоволит, а ведь ни один торговец не возьмет в доверенные помощники незнакомца!

Александер повернулся, чтобы увидеть лицо своего собеседника. В мягком закатном свете черты Вемикванита казались более грубыми, а само лицо – жестоким и внушающим страх.

– Я читаю и пишу.

Вемикванит усмехнулся и прикрыл свои раскосые глаза. Александер понял, что метис догадывается о подоплеке их с ван дер Меером уговора. «Голландец волнуется не напрасно… Но что именно знает Вемикванит?»

– А что ты сам делаешь для своего народа, который, как ты говоришь, притесняют «красные псы»? Сейчас ты среди вояжеров, а они тоже пользуются вашими богатствами в своих целях, как и англичане! Почему ты не охотишься вместе с соплеменниками, чтобы вашим детям хватило еды зимой?

Вемикванит поднял руки ладонями кверху и вызывающе посмотрел на Александера.

– Вемикванит – из тех, кто носит перья! Он воин, а не охотник. Другие заботятся о пропитании племени. А я помогаю моему народу другим способом.

– Участвуя в войне? Ты уже видел, к чему она ведет, летом 1763! Или это тебя не убедило? И тебе нужно еще больше крови, больше смертей?

– Теперь я вижу, что Wemitigoozhi хорошо тебя обработал! Но в его жилах течет английская кровь, и она мешает ему размышлять здраво. Он говорит, что признает справедливость требований великого вождя Понтиака, который говорил с духами. Но разум у него такой же плутовской, как и у «красных псов», и слова его лживы! Вот ты говоришь по-французски, но ты не француз, да и Голландец тоже. Но твоя кровь – не английская кровь! Я знаю, твое племя живет в туманных горах на краю страны и англичане многие годы вас притесняют. Неужели ты не жаждешь мести?

– Месть влечет за собой смерть.

– Это смерть влечет за собой месть! Скажи, чего ты хочешь для Микваникве? Или ты как тот Томпсон, которому она нужна была только для удовольствия? Он осквернил нашу кровь, смешав ее со своей! Его ребенок растет в чреве у Микваникве, а этому мерзавцу и дела нет! Он отравил кровь многих наших женщин, и теперь они носят в себе семена зла!

– Ты говоришь об этом англичанине так, словно он – сам Сатана! Но разве не французы первыми дали вам попробовать ром, продали ружья и патроны? Разве не французы первыми принесли зло и смерть Anishnabek?

Метис горестно усмехнулся, прищурился и потянул носом воздух. Поглощая все вокруг, на землю медленно опускалась ночь.

– Да, это так, – согласился Вемикванит после паузы. – Но теперь зло пустило крепкие корни, их из нашей земли не выдернуть… Оно неотвратимо, и мы не можем его остановить. В одно время наши отцы были свободны и жили как хотели на земле, которая была нам матерью – Aki. Kije-Manito сотворил Aki для нас. Создал бизонов, косуль и оленей-карибу, чтобы мы могли кормиться. Он создал бобра и медведя, чтобы мы смогли одеться и чтобы нам было тепло. Aki дает нам маис, чтобы мы делали хлеб. И вот однажды чужаки переплыли через соленое озеро и ступили на землю, которая им не принадлежала. Они назвались нашими друзьями, и наши отцы им поверили, отвели им место среди нас и стали их кормить. В благодарность они дали нам воду, от которой мутится рассудок. Они назвали нас братьями и стали рассказывать о своем боге. Наши отцы начали пить их огненную воду, стрелять из ружей и слушать, как они рассказывают о своем боге. Они перестали слышать голос Kije-Manito, хотя тот по-прежнему взывал к ним. Глаза их ослепли, и они не видели, что чужаки раздирают лоно нашей матери Aki своими железными заступами. Их уши перестали слышать, и они не услышали, как она жалуется, когда ее перекапывают, чтобы вырвать из нее золото и деревья. Рты их были закрыты, поэтому они промолчали, когда чужаки стали убивать зверей, чтобы отнять у них их шубки, оставляя мясо гнить на земле… Aki содрогнулась от гнева, но наши отцы, отравленные винными парами, этого не почувствовали. Правда в том, что этот яд до сих пор отравляет нас. Но Понтиак услышал голос Kije-Manito и голос делаварского пророка Неолина. Его глаза открылись, когда еще не было слишком поздно. Англичане желают нашей погибели, они не такие, как наши братья-французы. Они отказываются говорить на нашем языке, не хотят делить с нами забавы и отмечать наши праздники. Они высокомерные и холодные. Они прогоняют нас с наших земель и при этом насмехаются над нами. Вместо того чтобы дать нам лекарства для нашего исцеления, они дают нам свои болезни, чтобы нас прикончить. Даже племя сенека больше не хочет союза с теми, с кем воюет бок о бок вот уже сто лет! Раньше они были нужны англичанам, чтобы вместе воевать с французами, но теперь они и сами рады избавиться от союзников. Мы должны изгнать «красных псов» из нашей страны, из края Anishnabek! Эта земля не принадлежит французам, что бы они там ни думали! Мы делили ее с ними, потому что Onontio[85] были к нам добры. Но теперь они нас покинули. Теперь нам надо избавиться от англичан, пока они не избавились от нас. А потом мы решим, как поступить с французами.

– И ты веришь, что у вас получится это сделать с помощью войны?

Лицо Вемикванита посуровело, в глазах блеснул огонек. Он погладил рукоять своего ножа.

– Когда я уходил из Сагино, где живет моя семья, мне сказали, что Васон, наш вождь, а также виандоты из Сандуски, миссиссога и многие одава намереваются подписать с англичанами мирный договор. Делавары и шавни уже заключили такой договор с полковником Бу́кетом. Несмотря на это, генерал Гейдж направил карательные отряды в земли Огайо, и они дошли до самого Детройта. Англичане не хотят мира! И Понтиак это понимает. Он готовится дать отпор. Вампумы[86] войны уже разошлись по нашим землям!

– Я не француз и говорю по-английски! Зачем же ты мне все это рассказываешь?

Вемикванит неспешно вынул нож из земли и вытер его о свои митассы. Клинок блеснул в последних лучах солнца, и Александер вспомнил, что грядущая ночь будет безлунной.

– Потому что ты можешь нам помочь, Макдональд!

– Я не возьму в руки оружие, чтобы…

– Кто говорит, что ты должен брать в руки оружие? Но ты можешь помочь нам его купить.

– Не понимаю!

Вемикванит едва слышно засмеялся, но смех получился каким-то свистящим, злым. Он посмотрел в глаза Александеру и сказал:

– Хорошо подумай, Макдональд! Меня, признаться, удивляет, что человек, который в свое время пострадал от «красных псов» и видел, как страдает от них его народ, не хочет воспользоваться шансом и наступить на горло своим мучителям! Или ты мало мерз и голодал в тюрьмах своей страны?

Александер почувствовал, как по спине пробежал мороз.

– Кто тебе сказал?

– Страна велика, но те, кто сражается за правое дело, рано или поздно находят друг друга!

«Джон! Он видел Джона! Значит, брат и вправду работает на торговца, который хочет завладеть золотом!» Внезапно Александер задался вопросом, а не знает ли его брат-близнец, что он, Александер, ушел в поход с Голландцем?

Вемикванит встал и отряхнул митассы. Взгляд его остановился на ван дер Меере, который сидел в своей палатке и при свете лампы читал какие-то бумаги. Наклонившись к Александеру, он проговорил:

– Может, к утру ты и передумаешь, дружище! Желаю тебе доброй ночи!

И он удалился, оставив Александера удивляться его осведомленности.

* * *

Всю ночь Александеру снились старые кошмары, и проснулся он все в том же состоянии полнейшей растерянности. По словам ван дер Меера, Джон работал на человека, который принял в этой бесперспективной войне сторону индейцев. Изабель сказала, что видела Джона на балу у губернатора этой весной. Если Джон шпионил за Голландцем по приказу своего патрона, то ему должно быть известно, что он, Александер, вместе с группой вояжеров отправился в Гран-Портаж. И это усложняло ситуацию. В таком случае им с Джоном ни в коем случае нельзя встречаться, пока люди ван дер Меера не придут в Монреаль. «Разве только я передумаю и перейду на сторону Джона…» – подумал Александер. Они с ван дер Меером условились, что пересмотрят условия контракта по прибытии в город, и это означало, что ждать осталось совсем недолго.

Как поступить? Слова Вемикванита достигли своей цели. Индейцы видели ситуацию по-другому, не так, как ван дер Меер, и в логике им не откажешь…

Александер почувствовал, как что-то холодное и жесткое ткнулось ему в плечо. Дернувшись от испуга, он перекатился на бок и стукнулся головой о камень. Когда же он открыл глаза, то застыл от ужаса: прямо на него смотрело черное ружейное дуло. Глаза Голландца были холодны как лед, но во взгляде его читались также горечь и печаль.

– Что вы ему рассказали, Александер? – спросил старый торговец после паузы. – Что вы рассказали Вемикваниту? Я вам доверился…

– Ничего! Зачем бы я стал что-то ему рассказывать?

– Ночью он ушел. Я видел, что вчера вечером вы долго беседовали. Я был готов к тому, что он попытается узнать у меня, где спрятано золото, но никак не мог предвидеть, что он обратится к вам!

Дуло уперлось Александеру в грудь, заставляя снова лечь на землю.

– Говорю же, я ничего не сказал! Я ведь дал вам слово!

– Я мог бы убить вас на месте, Александер, и никто ни о чем меня не спросил бы. Но, к несчастью, а может, и наоборот, я уже лишился одного гребца и не могу позволить себе потерять второго.

– Вемикванит заодно с теми, кто хочет купить на эти деньги оружие, и он действительно догадался, что я тоже замешан в эту историю. Он дал мне это понять. Но я не думаю, что ему в голову могло прийти, что я знаю, где именно спрятано золото. Он стремится им завладеть, но…

– Все они стремятся им завладеть! Вот уже год они выслеживают меня, как дикого зверя! Проклятое золото может стоить мне жизни, и я прекрасно это понимаю, но все равно не пойду против своих убеждений! Вемикванит – фанатик, который, не задумываясь, перережет горло своей матери, если от этого будет зависеть победа над англичанами. Мы познакомились, когда он был ребенком. Его отец ходил обменивать шкурки в форт Микиллимакинак, мы с ним дружили. Он воевал с племенем чиппева[87], и в сражении возле речки Парент[88] на глазах у сына пал от руки сержанта-англичанина. С тех пор Вемикванитом руководит слепая жажда мести. Он жестоко убил не одного английского солдата, но я избавлю вас от подробностей. Он сражается ради своей цели, но не ради своего народа, и уже не понимает, что для индейцев хорошо, а что – плохо. На какой из струн вашей души он пытался сыграть?

Давление дула усилилось.

– На жажде мести. Говорил, что у меня появится возможность отомстить за своих, – прошептал Александер, сделав выбор в пользу откровенности.

– Понятно… И ему удалось вас убедить?

Сердце в груди Александера стучало как безумное, но он все равно приподнялся на локтях. Голландец не сводил с него глаз, пытаясь заранее угадать, насколько правдивым будет ответ на его вопрос.

– По-своему он прав, но я решил сдержать данное вам слово.

– Надеюсь, что вы говорите правду! Если же нет, то это будет на вашей совести всю жизнь, Александер! Помните о Микваникве и ее маленькой дочке! Таких, как они, тысячи! Тысячи женщин и детей, невинных жертв этой войны, оказавшихся меж двух огней! Помните о них!

Взволнованный до глубины души, Голландец отвернулся. У берега полным ходом шли приготовления к отплытию. То, с какой силой он стиснул зубы, выдавало силу бушевавших в нем эмоций.

– Собирайтесь! – распорядился он и направился к своей палатке, которую как раз начали разбирать.

Александер, который, затаив дыхание, ждал этой минуты, вздохнул с облегчением. Взгляд его упал на Призрака, стоявшего неподалеку. Тот смотрел на него, хмуря свои кустистые брови…

Погода испортилась, где-то вдалеке гремел гром. Если разразится гроза, им придется искать укрытия на берегу, а это означает еще один день задержки… Гребцы пели, задавая себе ритм. Александер греб молча и смотрел, как плывущие по воде листья исчезают в водовороте вспененной веслами воды.

В душе у него происходило настоящее сражение. Подумать только, ему представилась возможность сделать то, о чем мечтал и отец, и их клан, и целый народ – нанести sassannachs смертельный удар! Отрубить руку, которая столько раз поднимала меч против него самого и его родичей! Ван дер Меер не стал упоминать об этой стороне дела, когда доверил ему свою тягостную тайну, верно? Он взывал к чувству сопереживания, потрясал знаменем чести и мудрости, желая убедить его в своей правоте. И в одном он был неоспоримо прав: разрешить этот конфликт невозможно. После подписания Парижского договора бо́льшая часть французов, проживавших на левом берегу Миссисипи, укрылась в испанской Луизиане, откуда многие впоследствии уехали на родину, во Францию. Сколько бы усилий ни прикладывали Понтиак и его воины, им самим не одолеть англичан. Франция разорена и не станет помогать оружием. Александер не сомневался, что их встреча с Вемикванитом была не последней. «Мне все равно придется сделать выбор!»

– Разрази меня гром! Кабанчик! Смотрите, там кабанчик! Эй, Голландец, можно ненадолго пристать к берегу?

Александер посмотрел на берег. В зарослях папоротника и вправду копошился дикий кабан. У молодого шотландца, как и у остальных, сразу потекли слюнки при мысли, какое отличное жаркое могло бы получиться. Ван дер Мееру ничто человеческое было не чуждо, поэтому он приказал грести к берегу. Шестерых вояжеров отправили на охоту с условием, что на все про все у них полчаса, не больше. До Монреаля было еще пять-шесть дней пути, ночи становились заметно холоднее, и задерживаться никому не хотелось.

Охотники смеялись и переругивались. Александер присел на камень у черной воды и развлекался, выпуская изо рта колечки табачного дыма. Матюрин Жоли по своему обыкновению проверял, целы ли днища. «Желторотик» Шабо и Лягушка, сидя на тюках, играли в индейскую игру. Правила ее были просты: каждый игрок опрокидывал на землю миску с горстью бобов, которые с одной стороны были окрашены в белый цвет. Тот, у кого оказывалось больше пяти бобов одного цвета, получал очко. Чуть поодаль, у самой воды, стоял Призрак. Отрывая от своей табачной связки по листику, он бросал их в реку, бормоча какие-то слова. Александер знал, что этот обычай, как, впрочем, и многие другие, вояжеры переняли у индейцев. Живя по многу лет бок о бок с автохтонами, белые заимствовали и их верования. Так, считалось, что можно отвести беду, обменяв щепоть табачных листьев на щепотку соли…

Значит, Призрак решил принести табак в жертву Великому Духу, чтобы заручиться его защитой? Почувствовав на себе взгляд Александера, он повернулся и посмотрел на молодого шотландца с каким-то новым любопытством, как и каждый раз с того самого утра, когда они отчалили от Сол-де-ла-Шодьер. Интересно, что он понял из их с ван дер Меером разговора? Может быть, считает, что в уходе Вемикванита виноват Александер?

Александер догадывался, что приятеля одолевают вопросы. Вдруг совсем рядом под чьими-то мокасинами захрустел песок. Наверное, это Призрак решил подойти поговорить. Но почему он так странно волочит ноги? Звук был необычный. Что бы это значило? Александер поднял голову. Интересно, почему замолчали охотники? Он поискал глазами ван дер Меера и вдруг услышал за спиной сдавленный крик. В том месте, где секунду назад сидел, склонившись к земле, молодой Шабо, блеснула на солнце черная как смоль шевелюра. «Но ведь у малыша волосы не такие черные…» – мелькнула мысль в голове Александера. Потом он увидел неподвижное тело, а рядом с ним, на земле, – Лягушку. Тот смотрел в небо выпученными, ничего не видящими глазами. Из распоротого горла вытекала на рубашку струйка крови.

Индеец с крашенным красной краской лицом посмотрел в его сторону, и тут Александер понял, что происходит. Призрак схватил его за руку и потянул в ледяную воду.

– Ждешь своей очереди, болван? Это же ирокезы! Они перережут нас, как зайцев!

Дикарь, потрясая ножом, уже рванулся в погоню. Ужас исказил черты Призрака. Уж он-то знал, как обходятся ирокезы с белыми пленниками, и не хотел повторить собственный опыт. Александер тоже испугался, а потому без лишних слов последовал за товарищем, предоставив остальных их участи.

Они с Призраком укрылись в густом ивняке. Ирокез пробежал совсем рядом, но их не заметил. В следующее мгновение он скрылся в лесу, откуда донеслись леденящие кровь крики. Правда, вскоре они стихли. Это означало, что все их товарищи мертвы. Ружья остались там, на берегу, поэтому Александер с Призраком держали руки на рукоятях ножей. Пробираться им пришлось через колючий кустарник, поэтому оба основательно исцарапались. Над рекой по-прежнему было тихо. Александер попытался рассмотреть хоть что-нибудь сквозь густую растительность. Он думал о ван дер Меере и о том, что, если торговца убили, теперь только он знает, где спрятано столь желанное для многих сокровище. Сердцебиение невольно участилось. Десять тысяч фунтов! Да за такие деньги любой убьет не моргнув глазом!

– Там! – Призрак кончиком ножа указал на троих мужчин. Двое вели третьего, подталкивая его в спину ружьями. Александер узнал пленника.

– Это Дюмэ!

Жермен Дюмэ был из тех, кто ушел охотиться на кабана.

– Надо его выручить! – нервно пробормотал Призрак и стал пробираться сквозь заросли.

Александеру пришлось идти следом. Прячась за ивняком, они пошли вдоль берега. По пути к месту резни они увидели несколько распростертых на траве тел своих товарищей. Александер быстро подсчитал в уме: не хватало еще двоих. Но кого? И тут его осенило: седой шевелюры Голландца он как раз таки и не увидел! Конечно, вполне могло статься, что он лежит мертвый где-то в лесу, но что, если и ему удалось спастись? Ответ на этот вопрос он получил буквально через секунду: в поле зрения появились ван дер Меер и Джером Баррисон, за которыми шел мужчина в фетровой шляпе с круглыми полями. У старика на лбу зияла кровоточащая рана.

– Проклятье! Не можем же мы их бросить! – прошептал Призрак. – Но как помочь им, я не знаю. Чтоб этим индейцам провалиться!

Мужчина в шляпе обернулся, и Александеру показалось, что когда-то они уже встречались. Мороз продрал у него по коже. Он присмотрелся повнимательнее. Мужчина был похож на траппера и был одет на индейский манер. «Да где же я мог его видеть? В Гран-Портаже? Нет, не там…»

– Ты знаешь того, в шляпе? – спросил он у Призрака.

– Нет, в первый раз вижу. Наверняка наемник, работает на Компанию Гудзонского залива. Эти проклятые англичане проходу нам не дают. Мы, мол, посягаем на их территории! А я бы сказал – все наоборот!

Пока незнакомец говорил с ван дер Меером, Александер пытался вспомнить, где они встречались и кто он такой. Из леса вышла группа индейцев. Среди них был и Вемикванит.

– Грязный предатель! – буркнул Призрак при виде их недавнего спутника.

Вдруг он посмотрел на Александера, и его изуродованное лицо исказилось в гримасе. Александер выдержал испытующий взгляд его серых глаз.

– Только не говори, что вы с этим типом заодно!

– Нет, честное слово! Я все тебе позже объясню. Подумай сам: если бы я был с ними заодно, я бы сейчас тут не сидел!

Призрак подумал немного, инстинктивно развернув нож острием в сторону товарища.

– Голландец утром чуть не прикончил тебя… О чем вы там с Вемикванитом вчера вечером говорили?

Незнакомец в шляпе, за которым Александер наблюдал неотрывно, стал прохаживаться возле трупов. Он переворачивал каждое тело ногой и нагибался, чтобы как следует рассмотреть. Похоже, он искал что-то. Или, может быть, кого-то?

– Призрак, послушай, если ты мне не веришь, иди и попробуй добраться до Монреаля, я обижаться не стану. Но если ты хочешь помочь Голландцу, нам надо действовать сообща.

– Макдональд!

Окрик заставил молодого шотландца вздрогнуть.

Незнакомец обращался к нему, в этом не могло быть сомнений. Этот голос… Александер в волнении закрыл глаза. И вдруг в памяти всколыхнулась череда воспоминаний: холодная ночь, ветер треплет голые ветви деревьев; мальчик танцует в темноте, оповещая о появлении Дьявола; силуэт во мраке кладовой; его, Александера, рубашка белеет в темноте; Изабель вскрикивает от испуга…

Кровь застыла у него в жилах. Изабель! И он вспомнил.

– God damn! Лакруа!

– Кто?

– Этьен Лакруа! Тот тип в шляпе – это Этьен Лакруа!

– Я его не знаю.

– А я – знаю!

– Макдональд! – снова позвал своим хриплым голосом Этьен. Теперь он держал Баррисона за волосы. – Я знаю, что вы меня слышите! Если не хотите, чтобы ваши товарищи умерли собачьей смертью, выходите!

– Вот гад!

Призрак дернулся на помощь товарищу, которому Этьен приставил к горлу длинный охотничий нож, но Александер его удержал.

– Нет! Ему нужен я. Если дорожишь жизнью, останься тут!

– Но что ему от тебя надо? Что тут вообще происходит?

– Нет времени объяснять, дружище! Если коротко, то он хочет отомстить мне, причем уже давно.

Не успел Призрак вымолвить слово, как Александер подобрался к месту, где кусты кончались. Ван дер Меер увидел его. Губы старого торговца шевельнулись, но Александер не уловил сути этого немого послания. Тогда старик помотал головой, давая понять, чтобы он не подходил ближе.

– Сюда, мерзкий англичанишка! Идите сюда, иначе я перережу вашему дружку горло! А потом придет черед Голландца.

Этьен все так же держал Баррисона на лезвии своего ножа. Александер задумался. Что изменится, если он не станет спешить? С десятком индейцев, собравшихся к этому времени на поляне, ему все равно не справиться. И все его товарищи мертвы. Ну или почти все… У Этьена Лакруа личные причины для ненависти, в этом Александер не сомневался. Но был здесь и Вемикванит, которому нужно иное – золото Голландца!

Во рту вдруг пересохло. Господи! Неужели Джон заодно с этими людьми? Ему не хотелось в это верить. Но если брат желал ему смерти, то почему не прикончил в их последнюю встречу, зимой 1761? Он мог бы оставить Александера замерзать в снегу, однако вместо этого спас его. И все же теперь Джон оказался во враждебном лагере…

– Макдональд, это последнее предупреждение! Выходите, или я вскрою ему глотку!

Взгляд ван дер Меера приказывал ему оставаться на месте, и Александер все никак не мог решиться.

– Что ты собираешься делать? – раздался сзади голос Призрака. – Нельзя позволять ему убить Баррисона, Макдональд! Если ты не пойдешь, пойду я!

– Нет! Они и тебя убьют! Не надо давать им в руки еще одного пленника! Этьену нужен я!

– Тогда иди!

– Ладно, я иду! А ты сиди и не высовывайся!

Александер вышел на прогалину. Голландец в отчаянии понурил голову. Этьен повернулся на хруст веток, крепко держа свою жертву за волосы. С минуту он как завороженный смотрел на Александера, который приближался с раскрытыми перед собой ладонями. Индейцы окружили их, но держались на расстоянии. Двое подошли к шотландцу, чтобы проверить, нет ли при нем оружия. Александер знал, что он в ловушке.

На поляне лежали трупы – юный Шабо, Лягушка… Не хотелось верить, что Этьен приказал вырезать весь отряд только затем, чтобы потом убить и его. Александер встретился взглядом с Вемикванитом, черные глаза которого смотрели холодно и оценивающе, а потом и с ван дер Меером, удерживаемым двумя индейцами. Выражение голубых глаз старика было непроницаемым. Презрительный хохот нарушил тишину.

– Наконец-то мы встретились!

– Отпустите их!

– Я, Макдональд, никуда не спешу! У меня и с вами, и с Голландцем старые счеты!

– Что вам от меня нужно?

– Вы еще смеете спрашивать, Шотландец? Так вас сейчас называют, верно? Марселина! Это имя вам о чем-то говорит?

Марселина? Молодая метиска, которую он несколько раз видел в монастыре урсулинок, подруга Изабель? Кажется, ее изнасиловал английский солдат из полка, в то время стоявшего в Квебеке. Но ведь его же за это повесили? И при чем тут он, Александер?

– Мне очень жаль эту девушку, но…

– Девушку? Подонок, это была МОЯ ДОЧЬ!!!

В темных глазах Этьена полыхнул огонек безумия. Отпустив Баррисона, который мешком рухнул на землю, он двинулся навстречу Александеру. Тот стоял на месте и смотрел на клинок, который теперь был направлен ему в грудь.

– Вы изнасиловали и убили мою дочь!

Александер понял, что не стоит и пытаться его образумить, поэтому молчал. Жажда ненависти ослепила Этьена, и он не услышит ни слова из того, что он ему скажет. Оставалось одно – быть начеку.

Клинок между тем уткнулся Александеру в грудь. Этьен прищурился, его губы сложились в приторную улыбку. Он взял в руку нательный крестик, висевший у шотландца на шее, и поднес его к глазам.

– Надо же! Уж не моей ли сестры этот крестик? Говори, это крест Изабель?!

Ответом ему было молчание. Этьен, осклабившись, смотрел на противника. Как же ему хотелось побыстрее всадить нож в живот Александеру!

– Тебе нравилось иметь мою сестренку, а, Шотландец? Нравилось задирать ей юбку? А теперь это делает другой! И как вам такой поворот?

Александер невольно поморщился. На лице Этьена отразилось удовлетворение. Напряжение нарастало. Наконец резким движением он сорвал крестик.

– Думаю, она обрадуется, когда получит его обратно!

Сунув безделушку в карман, Этьен подошел к торговцу и схватил его за грудки.

– Теперь ваша очередь! Вам прекрасно известно, что мне от вас нужно! Голландец, вы украли то, что принадлежит нам!

– Я заключал сделку не с вами.

– Они отказываются от этой сделки! Мы хотим получить золото, которое вы спрятали. Придется его отдать!

– Вы его не получите, Лакруа! Клянусь вам в этом!

– Тсакуки!

Индеец, чье имя было названо, направился к Баррисону, который, парализованный страхом, все еще лежал на земле. Схватив его за волосы так, что запрокинулась голова, он стремительным движением перерезал бедняге горло. Из раны хлынула кровь. Взбешенный Дюмэ попытался вырваться, чтобы броситься на Тсакуки, но другой индеец быстро опрокинул его на землю. Голландец с тихим стоном упал на колени и закрыл лицо руками.

– Я получу это золото! Если вы сами не скажете, где оно спрятано, Макдональд скажет!

– Он не знает! Никто не знает!

– А Вемикванит думает иначе! Он говорит, что вы поделились секретом с Макдональдом.

Александер, у которого от волнения вспотели ладони, зло посмотрел на Вемикванита, но лицо метиса по-прежнему оставалось бесстрастным.

– Я… Да, я рассказал ему про золото, – сказал Голландец, сурово глядя на шотландца. Александер догадался, что он не столько хотел обвинить его, сколько призвать к молчанию. – Я даже дал ему план, на котором указано место. И этот болван тогда же, ночью, пошел его выкапывать! Разумеется, он ничего не нашел. Не думаете же вы, что я настолько наивен, чтобы сказать, где настоящий тайник? Да он тут же всадил бы нож мне между лопаток и скрылся с деньгами! Я не такой дурак, как вы думаете, Лакруа!

Этьен посмотрел на Александера с сомнением. В словах торговца был свой резон, и все же он не мог отделаться от впечатления, что тот лжет. Нечто большее связывало этих двоих, нежели контракт между «буржуа» и простым вояжером, он был готов в этом поклясться. Раньше ван дер Меер обходился без помощника. Зачем бы ему было нанимать Шотландца для этого похода? По рассказам Вемикванита, который наблюдал за ними в Гран-Портаже, между хозяином и слугой отношения были скорее дружеские. Шотландец наверняка что-то знает, но что? Был только один способ узнать правду…

– Ладно! Спрошу теперь у Макдональда!

С этими словами Этьен зашел за спину торговца, велел ему подняться и приставил к его шее нож. Ван дер Меер не шелохнулся. Чтобы совладать с волнением, он старался дышать медленно и глубоко.

– Он говорит, что ты ничего не знаешь. Это правда, Шотландец?

Ужас от мысли, что одно его слово может обернуться приговором для Голландца, заставил сердце Александера сжаться. Он не знал, что ответить, чтобы не выдать себя. В ясных глазах старика он попытался прочесть подсказку, но увидел только непреклонную решимость. Он готов был пожертвовать жизнью, лишь бы золото не попало в лапы этим злодеям. «Я дал ему слово, обещал, что выполню все, что он скажет!» Трагедия представлялась неизбежной. Александер попытался изобразить безразличие.

– Он говорит правду. Устроил мне ловушку…

Лезвие надрезало морщинистую кожу, оставляя после себя красную нить крови. Но Голландец только сильнее стиснул зубы. «Неправильный ответ!» Сердце Александера забилось еще быстрее. Да, он дал клятву! Но сможет ли он потом посмотреть на себя в зеркало без того, чтобы не вспомнить, как убивали ван дер Меера?

Этьен отдал приказ. Александера схватили за руки, и теперь нож впился в его горло. Молодой шотландец замер. Этьен отпустил ван дер Меера и стоял в двух шагах от него. Очевидно, он решил поменять тактику.

– Ладно, Голландец! Посмотрим, что ты запоешь, когда мы вскроем глотку этому бастарду!

Напряженная тишина… Александеру стало страшно. «Неужели меня, как и остальных, принесут в жертву этому проклятому золоту, до которого мне нет никакого дела?» Проникающие сквозь голые кроны деревьев золотые лучи освещали лицо торговца. Внешне он был совершенно спокоен. Волнение выдавали только побелевшие, плотно сжатые губы. Казалось, время остановилось.

– Понятно! Значит, мне остается только…

Этьен не успел договорить. Едва лезвие вонзилось ему в шею, Александер с яростным воплем ударил своего цербера локтем в бок.

Вырвавшись на свободу, он ощутил жуткую боль и со стоном повалился на землю. Потрогав рукой шею, он понял, что счастливо отделался: порез был длинный, от уха до подбородка, но неглубокий, нож не задел артерию. Из кустов донесся яростный вопль. Лежа на земле, Александер увидел лишь, как мимо промчалась пара ног в мокрых поношенных мокасинах, потом рядом с ним с глухим стуком упал его собственный кинжал.

– Думал справиться с ними в одиночку? – бросил на ходу Призрак.

Александер не успел произнести ни звука, как его товарищ уже схватился врукопашную с индейцем. Второй дикарь накинулся на Александера, но шотландец увернулся и всадил ему нож в живот. Индеец захрипел, и по руке Александера потекла кровь. Отбросив в сторону труп, он перекатился по ковру из мертвых листьев и посмотрел по сторонам. Призрак оказался в окружении орущей толпы – ни дать ни взять ягненок посреди волчьей стаи. А что ему самому-то теперь делать? Дикарей слишком много, и его наверняка снова поймают и обезоружат…

Уловив движение справа, Александер успел развернуться, и томагавк вонзился в дерево у него за спиной. Индеец вскрикнул от злости. «Это не алгонкин!» – подумал Александер и уже в следующее мгновение получил удар по голове такой силы, что у него едва не треснул череп.

Все поплыло перед глазами, в ушах зашумело. Он успел увидеть, как Этьен колотит распластанного на земле ван дер Меера. Призрака тоже повалили на землю. Ирокез уперся ему в грудь коленом и приставил нож к горлу. Чуть поодаль Дюмэ отбивался как мог от трех индейцев с раскрашенными лицами. В общем, ситуация была безнадежная.

Боль усилилась, запах крови ударил в нос. Крики становились все тише. Александер провел ладонью по своим окровавленным волосам. Он вспомнил Микваникве, которая напрасно будет ждать его возвращения будущей весной, и о маленькой Отемин, которой придется утешать свою мать. Удивительно, однако мысль, что кто-то будет сожалеть о его кончине, заставила Александера улыбнуться. Он представил, как Этьен сообщит Изабель, что наконец-то отомстил за Марселину. Изабель… Смог бы он устоять перед искушением увидеть ее снова, если бы вернулся в Монреаль?

Обрывки разговора, голоса доносились словно бы издалека. На мгновение ему почудился голос Призрака. Тот в неистовстве продолжал выкрикивать ругательства. Этьен оставил в покое неподвижное тело ван дер Меера и направился к нему. У него стало двоиться перед глазами. Среди многочисленных ожерелий из ярких бусин и перьев его внимание привлек маленький, отделанный драгоценными камнями золотой крестик. Он прищурился, чтобы получше рассмотреть изящную безделушку. Еще мгновение – и все заволокла черная пелена. По телу разлилась приятная тяжесть. В конечном счете умирать оказалось не так уж и страшно…

Глава 5. Сердечные порывы

Габриель, весело хохоча, ловил кузнечиков, и его ярко-рыжие, как язычки пламени, волосы блестели на солнце. Непоседа, он едва ли не каждую минуту придумывал себе новую игру.

Изабель улыбнулась и вернулась к чтению:

…Может, ты уже знаешь, что с прошлого июня в Квебеке издается городская газета. Выходит она раз в неделю на двух языках, по крайней мере пока. Мсье Одэ, прочитав свежий номер, любезно уступает его мне.

Раз уж речь зашла о моем хозяине… Твои прошлогодние предсказания осуществились. Он наконец-то решился и предложил мне стать его супругой. Иза, я в растерянности. Он добрый и порядочный человек, но я его не люблю. Знаю, ты скажешь, что вышла замуж за человека, которого не любила, но сегодня жизнь улыбается тебе, когда он рядом! Мсье Одэ очень внимателен ко мне, это правда, его дети меня обожают, и я их тоже. Но мне так уютно в моем домике одной, когда никто не указывает мне, что и как я должна делать, понимаешь? Наверное, я превратилась в закоснелую старую деву. Я еще не дала ему ответа, сказала, что мне нужно подумать.

– Полагаю, ты давно все для себя решила, верно, Мадо? – вслух проговорила Изабель, снова улыбнулась и взяла следующую страницу письма.

Я получила приглашение на бал, он состоится на будущей неделе. Самый настоящий бал, где все дамы в прекрасных платьях и кавалеры, раскланиваясь перед ними, говорят комплименты! Не знаю, стоит ли рассказывать тебе эту историю… Но ведь ты успеешь забыть ее до своего следующего приезда и не станешь бранить меня, правда?

Я уже рассказывала, что раз в неделю продаю на рынке в Нижнем городе свое варенье. Покупатели довольны, поэтому довольна и я. Так вот, однажды я уже упоминала об одном английском офицере, мсье Генри, который постоянно покупает по два-три горшочка. Он очень любезен и разговаривает со мной, как с благородной дамой. И он очень хорош собой. Не говори ничего, я знаю, какого ты мнения об английских солдатах! Так вот, он обхаживал меня целое лето, а в последние наши встречи, прощаясь, даже стал целовать мне руку. А недавно пригласил меня прогуляться по берегу реки. У него не было дурных намерений, уверяю тебя, он вел себя в высшей степени благопристойно. Вот тогда-то он и пригласил меня на бал к губернатору Мюррею. Изабель, я была так ошеломлена, что мне пришлось присесть. Я согласилась, не раздумывая ни секунды, дорогая моя кузина! Разумеется, у меня нет ни нарядного платья, ни драгоценностей, в которых можно было бы показаться в губернаторском дворце. И все же я не устояла перед соблазном. Если мсье Одэ узнает, что я отправилась на бал с английским офицером, в то время как он ожидает моего решения, я уверена, он выставит меня за дверь, и назавтра об этом будет судачить весь город. Поэтому, поразмыслив, я придумала повод и отказалась от приглашения, но мсье Генри, по-моему, не поверил мне.

Через день после нашего разговора я увидела в окно всадника. Он спешился возле моего крыльца и постучал. Он привез записку и большую картонную коробку. Послание было от мсье Генри, а в коробке оказалось великолепное платье из серо-голубого шелка. Иза, такого красивого платья у меня еще в жизни не было! И вот, зная, что это – безумие, я намереваюсь послезавтра побывать на этом балу! Мне не терпелось рассказать тебе об этом. Зато теперь ты понимаешь, почему я не спешу отвечать мсье Одэ. Намерения мсье Генри мне не известны, но он мне нравится, и, думаю, я даже готова примириться с тем, что он носит красный мундир.

Прошу, Изабель, не суди меня слишком строго! Наверное, мое поведение недостаточно целомудренно, вот только… Мне двадцать семь, и я до сих пор тоскую по Жюльену, но призрак любимого супруга не может согреть меня ночью… Я решила воспользоваться шансом и, думаю, сумею отличить хорошее от дурного. Пожелай мне удачи!

– Прощайте, мсье Одэ!

Напоследок – новости о твоих родственниках. Твой брат Луи поправляется после падения. Нога у него почти срослась, и он ходит с палочкой. Его преданная Франсуаза занимается магазином, а Пьер ей во всем помогает. Готова поспорить, лет через пять наш юный подмастерье получит лицензию мэтра-булочника и выкупит у отца его лавку! Анн, которой исполнилось четырнадцать, по-прежнему учится в пансионе при монастыре урсулинок. Думаю, Луи приятно сознавать, что его дочь под надежным присмотром, тем более что она расцветает и день ото дня становится все краше. Маленький Луи учится в школе при монастыре францисканцев, у него хорошие способности к математике. Словом, дела у семейства идут отлично.

Два дня назад я ходила с сестрой Клотильдой на могилу твоего брата Гийома. Я принесла ему от твоего имени букет хризантем и прочитала молитву. Вот уже год, как он обрел вечный покой. Да пребудет с ним милость Господа! Он этого заслуживает.

– Целый год прошел! – прошептала Изабель.

Гийом погиб трагически – утонул в реке Сен-Шарль. Однажды на прогулке он ускользнул из-под присмотра монахинь, и никто не видел, как все произошло. Многие предполагали, что он сам положил конец своим страданиям, однако прилюдно это мнение так никто и не высказал. Поэтому Гийома похоронили по церковному обряду, и он наконец освободился от недуга, который мучил его с начала военных действий.

На сегодня довольно! Светает, и мне пора отправляться в дом мсье Одэ готовить детишкам завтрак. Я напишу тебе снова, как только появится свободная минутка. Не забывай и ты, дорогая кузина, что я всегда рада твоим письмам!

С любовью, Мадлен

Изабель снова посмотрела на сына. Он и его няня Мари что-то искали под кустом кизила. Она думала о Мадлен. Поведение кузины беспокоило ее. Мадлен уже ответила отказом на два предложения руки и сердца, и Изабель недоумевала почему. Одиночество тяготило кузину, в этом не было сомнений, и все же… Конечно, если этот мсье Генри, которого она дважды встречала во время своего визита в Квебек, наденет на пальчик Мадлен обручальное кольцо, это будет прекрасно! В таком случае она готова закрыть глаза на то, что он – английский офицер. Интересно, что же сообщит о нем кузина в своем следующем письме?

Аккуратно свернув письмо, она положила его в карман юбки и стала наблюдать за сыном. Пока другие мальчишки забавлялись с деревянными игрушками, Габриель исследовал окружающий мир. Особенно его интересовали насекомые. Ей часто случалось находить то слизня в стакане с водой на кухонном столе, то мертвых пауков с оторванными лапками, выложенных в ряд на комоде в ее комнате, то приколотых булавками к стене бабочек с обтрепанными крыльями. Приходилось признать, эти находки несколько оживляли ее серые будни…

К примеру, вчера ей пришлось ловить в гостиной сверчков, выбравшихся из коробки. Кошка по кличке Арлекина тоже захотела поучаствовать в охоте и съела трех насекомых, а Габриель потом плакал с досады. Чтобы утешить малыша, Мари пообещала, что поможет ему наловить новых. Изабель тоже пришлось помогать: сейчас она как раз держала на коленях горшок с крышкой, пока Габриель с няней ловили этих противных насекомых, которые своим пронзительным стрекотом не будут давать спать целую ночь! Но если Габриель счастлив, она тоже счастлива…

– Поймала!

Мари с победным видом вскинула зажатый кулачок.

– Покажи! Хочу посмот’еть! Он большой, скажи! Майи, я хочу большого!

– «Мар-р-ри»! – поправила служанка, улыбнувшись, а потом быстро разжала и снова стиснула пальцы, показав насекомое. – Ну, годится?

– Да! Да! Да! Он большой! Дай его маме, она посадит в гойшок!

Изабель, морщась, приподняла крышку, и блестящее черное насекомое упало рядом с несколькими ему подобными на пучок травы, предназначавшийся им для пропитания.

– Думаю, ты собрал достаточно, Габриель! – сказала она, встряхнув горшочек. – Пора поспать!

– Мам, я не хочу спать днем! – моментально надул губы мальчик.

– Никаких возражений! Ты наигрался вдоволь, пора отдохнуть!

– Хочу сначала полдник! Не хочу в к’овать!

– «Кр-р-ровать», Габриель! – поправила Изабель с нотками нетерпения в голосе.

У сына по-прежнему были проблемы с выговором, и она стала подумывать, не пригласить ли им зимой учителя. Габриелю скоро четыре, а он так и не научился правильно выговаривать звук «р». Пьера это тоже беспокоило, и он уже подыскал преподавателя, мсье Лабонтэ.

– Ангел мой, иди помой ручки, сполосни личико и сними курточку, она испачкана землей! – Она ласково погладила мальчика по макушке. – Если поторопишься, Мари угостит тебя печеньем!

– Ладно! – согласился наконец мальчик, капризно выпятив губку.

У него вошло в привычку выражать этой гримаской свое неудовольствие, и это удручало Изабель. И не столько потому, что благонравным детям так себя вести не пристало, а потому что мальчик становился еще сильнее похожим на своего отца. Со вздохом она вручила горшок со сверчками Мари, и та повела Габриеля в кухню. Изабель пошла за ними следом, чтобы заварить чай.

Луизетта, ее новая горничная, как раз готовила в большой фаянсовой миске пасту для удаления волос на теле – смесь из молотого горького миндаля, меда и свежих яичных желтков. Изабель предпочитала этот рецепт всем другим, потому что в нем не было ни растертых сушеных мокриц, ни раздавленных муравьиных яиц, от одной мысли о которых ее начинало тошнить. На краю стола стояла миска с настоем цветов василька и ромашки, предназначавшаяся для осветления волос.

Запах настоя напомнил Изабель, что ей еще нужно забрать у аптекаря Мелоша туалетную воду с маслами бергамота и жасмина. Она позвала Базиля, велев ему запрячь в карету черную кобылу, а потом постучала в дверь кабинета своего супруга. Через несколько секунд послышались шаги и дверь отворилась.

– Это вы, мадам Ларю! Входите!

Жак Гийо, новый помощник Пьера, отступил, пропуская хозяйку дома.

– Не хотела вам мешать, мсье Гийо. – Изабель едва заметно покраснела. – Я зашла предупредить супруга, что ненадолго отлучусь из дома. Мне нужно сделать кое-какие покупки. Он здесь?

– Нет, он ушел несколько минут назад. Сказал, по срочному делу.

– Ничего не случилось?

– Не думаю, мадам.

Юноша выглядел смущенным. Он то и дело поглядывал по сторонам.

– Вы что-то ищете?

– Да! Не могу найти контракт торговца-вояжера, ушедшего к Великим озерам весной этого года. Я хотел найти его перед уходом, чтобы мсье Ларю мог пораньше закончить работу.

– Очень любезно с вашей стороны, мсье Гийо! А в картотеке вы смотрели? Пьер содержит документы в идеальном порядке, поэтому…

– Это было первое, что я сделал! Но того документа, что мне нужен, нет на месте.

– И что это за торговец?

– Килиан ван дер Меер.

– Ван дер Меер? – повторила Изабель, испытывая некоторое волнение. – И его контракта не оказалось на месте?

– Нет, мадам.

Изабель вошла в кладовую, где в коробках хранились сотни папок с документами. Перебрав папки под литерой «В», она убедилась, что контракта мсье ван дер Меера там и правда нет. Это было не похоже на аккуратного в делах Пьера…

– Может быть, он лежит вместе с контрактом мсье, чья фамилия начинается на…

Изабель не закончила фразу и потянулась к папкам под литерой «М». Что, если контракт ван дер Меера хранится вместе с контрактом Александера? Но и этого документа в папках не оказалось.

– Странно…

Изабель выпрямилась и отступила на шаг. В ту же секунду она почувствовала, что наступила на что-то мягкое. Мсье Гийо охнул, машинально схватил ее за талию и отодвинул в сторону.

– Простите! – воскликнула молодая женщина, краснея от смущения. – Я не хотела! Простите!

– Ничего страшного! – поспешно произнес мсье Гийо. – Мне не больно! Вы легкая, как птичка!

Жак Гийо поступил на службу к Пьеру в начале июня, через неделю после ее отъезда в Квебек, поэтому они познакомились только в июле, когда Изабель с сыном вернулись домой. Юноша состоял при ее супруге в качестве ученика и помощника. Улыбчивый, скромный, хорошо воспитанный и образованный, несмотря на низкое происхождение, он произвел на Изабель благоприятное впечатление.

Позже она заметила, что молодой человек поглядывает на нее чаще, чем того требуют приличия. Рассудив, что все это невинно и в какой-то мере даже лестно для нее, Изабель не стала сообщать об этом мужу. Несколько раз, когда они сталкивались в дверном проеме или в тесном коридоре, он кончиками пальцев касался ее руки. Изабель не поощряла такого поведения, но и не пресекала его, а однажды, когда это случилось снова, даже поймала себя на том, что улыбается.

К слову, Жак Гийо был очень красив. Блестящие волнистые черные волосы обрамляли его лицо с энергичными чертами, которые еще не начали расплываться, как это часто бывает с возрастом. Если не считать Александера, он был первым мужчиной, который показался ей по-настоящему привлекательным. Пьер тоже был по-своему красив, но их отношения не улучшились ни на йоту…

– Извините, но я не смогу вам помочь, мсье Гийо, – смущенно пробормотала Изабель.

– Я оставлю мсье Ларю записку. Я не смогу дождаться его возвращения, мне нужно идти через несколько минут.

– Возвращаетесь домой?

– Нет. Я должен зайти к портному Суару, чтобы забрать заказ, который я сделал в прошлом месяце, а потом я поеду ужинать к матери.

– Я буду проезжать мимо мастерской Суара и, если хотите, могу вас подвезти.

– Буду счастлив составить вам компанию, мадам! Но мне понадобится несколько минут, чтобы навести порядок на столе!

При виде его улыбки Изабель усомнилась, что поступила правильно. Предложив его подвезти, она поддалась порыву, но что, если юноша истолкует ситуацию превратно? Сказав, что подождет его в карете, она удалилась к себе, чтобы собраться.

Карету то и дело потряхивало на выщербленной мостовой, и в такие моменты колени пассажиров невольно соприкасались. Жак Гийо всю дорогу молчал и не сводил глаз с Изабель. От него едва ощутимо пахло анисом и мятой, и молодой женщине запах показался очень приятным. Такая настойчивость выходила за рамки приличий, и все же она не нашла в себе сил сделать ему замечание.

Стояло индейское лето. Сквозь окошко в карету проникал теплый ветер. Он ерошил молодому ученику нотариуса волосы, и Изабель с трудом сдерживалась, чтобы не убрать ему за ухо одну особенно непослушную прядку. Наконец она отвернулась и стала смотреть в окно.

Они как раз проезжали по улице Сен-Поль. На Рыночной площади детвора играла в мяч и прыгала на скакалках, к которым липла черная пыль. Женщины с преждевременно увядшими лицами протягивали прохожим корзины и соломенные шляпы собственного изготовления. Тут же ссорились два соседа: коза, принадлежавшая одному, съела кочан капусты на огороде у другого. На крик собралась толпа зевак, и на несколько минут дорога оказалась перегороженной. Вот радость для всех окрестных сплетниц!

Наконец карета свернула на улицу Сен-Франсуа, поднялась по ней на холм, поехала по Сен-Сакремени и остановилась перед свежепобеленным домом. Над красной лакированной дверью поскрипывала на ветру вывеска.

– Благодарю! – сказал Жак Гийо. – Надеюсь, мы еще увидимся сегодня вечером!

– Сегодня вечером? Вы еще вернетесь? – удивилась Изабель и поскорее отвела в сторону колени, чтобы избежать соприкосновения с молодым человеком.

– А разве вы с супругом не едете сегодня к Саразанам?

– К Саразанам? Ах да, конечно! Но я не знала, что вы тоже…

Он улыбнулся, взял ее руку, которую Изабель безуспешно пыталась спрятать в юбках, нежно поцеловал и легко спрыгнул с подножки на мостовую. Потом снял шляпу и поклонился.

– До вечера, мадам!

– До вечера, мсье Гийо!

Нахмурившись, Изабель проследила за ним взглядом, пока молодой человек не скрылся за дверью мастерской. Карета между тем двинулась дальше. «Господи, что со мной происходит? Я люблю Александера, замужем за Пьером и заглядываюсь на юного Жака?» Невзирая на неутоленное желание любить и дарить любовь, которое выливалось в беспросветное уныние, Изабель не желала заводить любовника. Но чем дальше, тем более одинокой и неудовлетворенной она себя чувствовала. Ей отчаянно хотелось, чтобы рядом был алчущий ее мужчина. У Пьера любовница была, Изабель об этом прекрасно знала. Супруг часто задерживался на «деловых встречах» и не осмеливался по возвращении домой смотреть ей в глаза. Однако это ее не огорчало. Главное, что он не показывался с этой женщиной публично, такого унижения Изабель не перенесла бы.

Вдруг карету качнуло с такой силой, что Изабель ударилась о дверцу. Базиль что-то крикнул, вокруг зашумели люди. По-прежнему занятая своими мыслями, Изабель уселась поудобнее и стала ждать, когда они снова поедут. Но карета стояла на месте, крики становились все громче.

– Что случилось? – спросила она, выглядывая в окно.

Вокруг экипажа толпились люди.

– Это нищенка! Нищенка угодила под колеса! – крикнул кто-то.

– Одной оборванкой меньше! – с облегчением отозвался другой голос.

Базиль, лицо которого стало белым как мел, говорил с каким-то мужчиной. Одна женщина стала звать на помощь, вторая заплакала. Встревожившись, Изабель вышла из кареты узнать, что же случилось.

– О господи! – вскричала она при виде распростершегося на брусчатке неподвижного тела.

– Мадам! Мадам! Я не виноват! Я бы никак не успел остановить, клянусь вам! – со слезами на глазах забормотал несчастный Базиль. – Девчонка выбежала на середину улицы, и я не смог ее объехать!

Девушка тихо застонала. Голова ее дернулась, из уголка рта на подрумяненную щеку вытекла струйка крови. Изабель наклонилась и приподняла ее шаль из грубой шерсти.

– Лошадь! Ее затоптала лошадь! – плача, пояснила стоящая рядом женщина. – Бедняжка!

– Мадам, вы ее знаете?

– Д-да, это малышка Шарлотта! Шарлотта Сильвен ее зовут, мадам!

– Шарлотта! Шарлотта, ты меня слышишь?

Девушка шевельнулась, потом ее подведенные углем брови нахмурились, и она приоткрыла глаза.

– Базиль, едем в больницу! Нужно отвезти ее в больницу!

– Центральная ближе всего, мадам! Туда мы все и ходим.

– Мадам! – позвала женщина, которая назвала имя пострадавшей. – Это ее, Шарлотты…

На руках она держала черного котенка, громко мяукавшего от страха.

– Он выскочил на дорогу, а Шарлотта побежала следом, – пояснила женщина, всхлипнув.

Кусая губы, Изабель поблагодарила ее и пообещала, что присмотрит за котенком, пока его юная хозяйка не поправится.

– Вы знакомы с ее матерью? Вы скажете ей, что…

– У нее нет матери, мадам. Шарлотта – сирота, она живет подаянием. У нее есть старший брат, Поль, но его вот уже полгода никто не видел. Неизвестно, что с ним случилось.

– Понятно. Спасибо вам!

Двое мужчин помогли Базилю уложить девушку на сиденье экипажа. Нужно было отвезти ее в больницу «серых сестер», которые оказывали помощь неимущим. Карета проехала по улице Сен-Пьер, спустилась к воротам Лашин, переехала через мост и остановилась перед старинным домом, известным как Дом призрения братьев Шаррон. В 1747 году здесь обосновались монахини ордена сестер милосердия и его основательница Маргарита Ювиль. В народе их называли «серыми сестрами». Раньше Изабель здесь не бывала, но она много слышала о матери настоятельнице и ее добрых делах.

Шарлотту отнесли в общую палату, где на многих десятках кроватей лежали больные.

– Это был несчастный случай! – пробормотала Изабель, глотая слезы. – Она спасала своего котенка!

– Идемте, мадам Ларю! – тихим голосом позвала ее монахиня. – Вы больше ничем не можете помочь ей. Сестры сделают все необходимое.

В последний раз посмотрев на девушку, к которой уже подошли две монахини, Изабель по темному коридору проследовала за монахиней к выходу. Серое платье божьей невесты, казалось, летело над полом, и только поскрипывание половиц напоминало, что она – создание из плоти и крови.

– Благодарю вас за доброту, мадам! – проговорила монахиня, оборачиваясь и беря Изабель за руку. – Да благословит Господь всех милосердных горожан, которые нам помогают!

Изабель прижала котенка к груди. Монахиня вздохнула и поправила черный платок, надетый поверх простого батистового чепца. Она не носила классического монашеского головного убора – наверное, потому что в простом платке ей было проще исполнять свои повседневные обязанности. На шее у нее висело серебряное распятие, украшенное изображением сердца и геральдической лилии.

– Боюсь, девушка не доживет до утра, мадам. Рана очень серьезная, а внутри наверняка есть и другие повреждения.

– Она… не выживет?

– Надежды на это мало. Мне очень жаль, мадам. Но Господь позаботится о ее душе, раз уж он решил призвать ее к себе!

– Если ей станет лучше, вы мне сообщите? А если… Если случится худшее, я возмещу расходы на похороны.

Монахиня кивнула, мимолетно улыбнулась и удалилась. Котенок мяукал и царапался, пытаясь пробраться повыше, к теплой шее Изабель. Заняв свое место в экипаже, она укутала его в шерстяную шаль.

– Ты осиротел, малыш, – прошептала она, роняя на мягкую черную шерстку слезу. – Шарлотта… Хочешь поселиться у нас? Думаю, вы с Арлекиной быстро поладите!

Словно отвечая, маленькое создание лизнуло ее палец.

Ужасное происшествие потрясло Изабель. Выйдя из больницы, она приказала расстроенному Базилю возвращаться домой на улицу Сен-Габриель. Туалетной воде, благоухающей бергамотом и жасмином, не под силу заглушить запахи больничного покоя, поэтому она может подождать…

В доме было тихо. Изабель опустила котенка на выложенный блестящей плиткой пол в кухне. Приятный аромат супа, как это часто бывало, напомнил ей детство. Ах, как же она любила наблюдать за Сидонией, когда та варила обед или возилась с тестом для сладких бриошей! Младший брат Ти-Поль часто составлял ей компанию, и, стоило кухарке отвернуться, отщипывал кусочек. Дети прекрасно знали, что сколько бы мама Донни ни ворчала, она всегда нарочно оставит в миске немного крема или сладкой медовой помадки…

Время от времени от Ти-Поля приходили письма. Он рассказывал сестре о своей жизни в Париже, который со временем полюбил. Изабель улыбалась при мысли, что, встретив брата на улице, наверняка не узнала бы его. Ти-Поль вырос, ему восемнадцать… Она очень по нему скучала. Котенок потерся о щиколотку молодой женщины, потом приблизился было к столу, но сразу же замер, вздыбив на спине шерстку.

– Арлекина! – сердито окликнула кошку Изабель и подхватила испуганного малыша на руки. – Разве можно так пугать нашего нового жильца! Мышей в доме хватит и на двоих!

Кошка с обиженным видом спрыгнула с подоконника и убежала в коридор. Изабель после недолгого колебания опустила котенка на пол.

– Добро пожаловать, Шарлотта! Это – твой новый дом. Кушать хочешь?

Молодая женщина налила в блюдце молока, поставила перед котенком и погладила его по головке.

– Какой хорошенький! – воскликнула Луизетта, входя в кухню. – Где вы его нашли?

– На улице.

Из глубины дома послышался голос Пьера.

– Мой муж вернулся?

– У него в кабинете мсье Этьен, мадам, – сообщила горничная, и глаза ее лукаво блеснули. – Ваша паста готова. Отнести ее наверх? Прикажете подогреть воду для ванны?

– Да, пожалуй… Я иду наверх.

На самом деле Изабель хотелось рассказать Пьеру о своем несчастливом приключении, а вот видеться с Этьеном желания не было. Когда она проходила по коридору, дверь кабинета открылась. Этьен, судя по всему, не ожидал ее увидеть. Он поздоровался и, пребывая в некотором замешательстве, повернулся к Пьеру, который тоже выглядел смущенным.

– Вы давно вернулись? – спросил нотариус, так внимательно вглядываясь в лицо жены, словно хотел прочесть ее мысли.

– Я иду наверх, чтобы привести себя в порядок перед балом, Пьер. У вас все хорошо?

– Да.

Взгляд черных глаз Этьена перебегал с лица мужа на лицо жены.

– Желаю вам приятно провести вечер!

– Ты не останешься на ужин, Этьен? – спросила Изабель скорее из вежливости, чем из каких-то иных соображений.

– Нет, меня ждут. Может, в другой раз. Спасибо, Иза.

Спрятав пыльную шевелюру под шляпой, он ушел. Совсем рядом послышался тихий вздох: Лизетта украдкой посмотрела вслед удалившемуся гостю и побежала вверх по лестнице со стопкой полотенец.

С усталым видом потирая глаза, Пьер хотел было вернуться в кабинет, когда Изабель обратилась к нему со словами:

– Если вы устали, мы можем никуда не ехать.

Нотариусу и вправду сегодня не хотелось никаких разговоров и развлечений. Только что Этьен рассказал ему, чем закончилась его последняя экспедиция.

– Я в порядке, дорогая, – проговорил он мягко. – Сытный ужин – и силы ко мне вернутся! Я не ел с самого утра!

– Ужин подадут ровно в пять.

– Прекрасно! Сейчас приведу бумаги в порядок и присоединюсь к вам за бокалом вина, договорились?

Изабель почувствовала, что краснеет. Она отвернулась, чтобы не смотреть мужу в глаза. Пьер же и не думал скрывать своего вожделения.

– Пойду переоденусь. Спущусь, когда приведу себя в порядок.

Пьер кивнул и проводил взглядом ее грациозную фигурку. Пока жена поднималась по лестнице, он спрашивал себя, как преподнести ей известие, которое он только что получил.

* * *

Весь вечер Изабель не могла думать ни о чем, кроме бедняжки Шарлотты. В свои тринадцать она была сиротой, и некому было ее оплакивать, не считая тощего черного котенка. И сколько еще таких девчонок, не знавших в жизни ничего, кроме нужды, живет на улицах Монреаля? Квебека? Для Изабель это было не первое соприкосновение с миром бедноты: во время долгой осады 1759 года ей довелось помогать неимущим и голодным. Но, встречая на улицах детей в лохмотьях, она всегда думала, что о них есть кому позаботиться, что мать или тетка опекают их… Надо же быть такой наивной! Александер прав – она не знает, что такое голод и холод. Не знает, что такое страх перед смертью и безразличие окружающих. Такие вещи понимаешь сполна, только когда они касаются тебя непосредственно. Что ей, Изабель, известно о настоящей жизни, которой живет подавляющее большинство людей?

«Нищенка угодила под колеса!» «Одной оборванкой меньше!» Так говорили люди на месте происшествия. И грубость этих слов резала слух. Неведение порождает глупость, а глупость, в свою очередь, – злобу. Наверное, люди нуждаются в том, чтобы, глядя на бедноту, презирать и сравнивать, ибо тогда они чувствуют себя богачами… Изабель была уверена: тот факт, что она живет в изобилии, не дело случая. На все воля Господа… Значит, надо это принять и истолковать так, чтобы это имело смысл.

Но какой смысл имеет смерть Шарлотты? Как объяснить ее, чтобы снять бремя со своей совести? Шарлотта воровала, чтобы выжить? Но какие у нее были шансы вырваться из этого кошмара и жить нормальной жизнью? Изабель не могла ответить на эти вопросы. Она представила Шарлотту среди десятка таких же грубо накрашенных девиц, прогуливающихся мимо питейных заведений и вдоль городской стены. Они предлагают всем желающим свое единственное достояние – тело, чтобы потом купить себе поесть. Она, Изабель, обычно проезжала мимо, стараясь не смотреть на них, а если ей и доводилось с кем-то встретиться взглядом, то она принимала надменный и заносчивый вид, словно они – отбросы общества. Тем самым она добавляла унижение ко всем бедам, с которыми несчастным приходилось справляться, чтобы вопреки всему продолжать жить.

Взгляд Изабель упал на молодую женщину, у которой на лице был такой густой слой свинцовых белил, что они растрескивались, когда она улыбалась. Ее щеки лоснились от румян, а в уголке обильно накрашенного рта сидела черная бархатная мушка. Они с Шарлоттой были чем-то похожи. Вот только эта дама была дочкой богатого господина из Труа-Ривьер, имя которого Изабель позабыла. Благородная кровь текла в ее жилах и просвечивала сквозь кожу, которую она тщательно берегла от солнца, дабы сохранить ее молочную белизну – главный признак высокого положения в обществе.

Декольте ее было столь откровенным, что ни один мужчина не мог пройти мимо, чтобы не оглянуться: красивые и аппетитные груди весело подрагивали при каждом движении. Бриллиантовые булавки в напудренных волосах, два ряда жемчугов на шее и еще один – на запястье, гранатовые серьги в ушах… Что ж, этой даме не приходилось побираться, чтобы выжить. Она была любовницей богатого монреальского торговца. Но разве женщина, которую содержат ради ее прелестей, не продает себя за деньги так же, как и те, возле городских ворот?

Испокон веков женщинам приходится пользоваться своими чарами, чтобы чего-то добиться в этом мире! Разве это справедливо? Если Господь сотворил ее, чтобы она во всем подчинялась мужчине, зачем тогда, не ограничившись одной красотой, он дал ей разум? Но нет, женщина тоже наделена способностью мыслить здраво, чем, кстати, может похвастать не каждый мужчина. И если Церковь унизила ее до роли только продолжательницы рода, обвинив в пособничестве дьяволу, то лишь затем, чтобы оправдать повадки мужчины, который стремится к удовлетворению плотских желаний и забывает о любви в пользу страсти! И женщине приходится добиваться своего хитростью…

Богачка ли, нищенка ли, женщина могла облегчить свою жизнь, только используя свои женские чары, Изабель была в этом уверена. Примером тому была и маркиза де Помпадур, возлюбленная их обожаемого короля Людовика, которая, как говорили, была теперь смертельно больна, и красавица Анжелика Пеан, которую осыпал знаками внимания бывший интендант Квебека мсье Биго. Чем отличаются эти дамы в конечном счете от таких, как Шарлотта? И те, и другие пользуются всем арсеналом соблазнения, дабы получить от мужчин то, в чем нуждаются. Их аппетиты – вот единственное различие!

Изабель подумала о Пьере, которому она вот уже в течение семи месяцев отказывала в исполнении супружеского долга. Одного взгляда, многозначительной улыбки хватило бы… «Ты можешь получить все, что захочешь, от любого мужчины, если пожелаешь. Это ты понимаешь? Взмах ресниц, улыбка – и он падет перед тобой ниц. Какое всепобеждающее оружие дано вам, женщинам, чтобы завоевывать и властвовать мужскими сердцами!» Только сейчас она в полной мере осознала смысл сказанных Александером слов.

Изабель заставила себя вернуться к действительности. Пришло время принять участие в беседе, которую вела хозяйка дома Сесиль Саразан с несколькими знакомыми дамами. До сих пор Изабель молча сидела на диванчике, обтянутом бледно-голубой в зеленую полоску парчой, между Франсуазой Руврэ и юной Перреной-Шарль Шеррье, дочкой нотариуса Шеррье из Сен-Дени. Сесиль Саразан как раз выражала свое недовольство портнихой, которая просила все больше за каждое новое платье. Приходилось признать, что пройдоха обладает отличным вкусом и умеет с помощью кроя подчеркнуть все достоинства своей заказчицы, но…

– Какой ужас! – воскликнула своим высоким пронзительным голосом Перрена-Шарль. – Вы только посмотрите на эту Мьюриел Джонстон!

– Эти англичанки ничего не смыслят в моде!

Франсуаза кивнула, и облако белой пудры упало на ее полные плечи. Окинув молодую англичанку придирчивым взглядом, она поморщилась.

– Она выглядит настоящей простушкой! Это вульгарно!

– А ее прическа? Это перо похоже на беличий хвост!

– Скорее уж на хвост дикобраза! – хихикнула Перрена-Шарль, прикрывая рот ладошкой.

Дамы спрятали свои улыбки за веерами.

– По-моему, она очень мила, – заявила Сесиль, разглядывая молодую женщину. – Жаль только, что выглядит такой несчастной.

– Мила? Ну, может, когда улыбается… – согласилась Ариэль, прищуриваясь и поднося к губам бокал. – Но она улыбается так редко! Может, у нее некрасивые зубы? Я права?

– Нет, я полагаю, это супруг не позволяет ей улыбаться и флиртовать. Протестанты строги со своими женами! Сам он при этом не стесняется таращиться на…

– Сесиль! – укоризненно проговорила Франсуаза, хотя слова подруги вызвали у нее улыбку.

Сесиль покрутилась вокруг собственной оси, отчего ее юбки и прелести в декольте соблазнительно закачались.

– Хотите продемонстрировать нам свои чары?

– С такой блеклой супругой, как Мьюриел, дорогая моя Сесиль, мсье Джонстону только и остается, что любоваться… сами знаете чем, тем более что вы так любезно подставляете это ему под нос!

«Пираньи в своей стихии!» – подумала Изабель, глядя на бледную молодую женщину, которая стала объектом насмешек для этого отряда амазонок, чьи стрелы – язвительность и ирония, а щит – притворная христианская добродетель. Эти дамы часто бывали друг у друга в гостях – занимались вместе рукоделием, показывали свои новые наряды, вызывая зависть и ревность. Изабель не раз приходилось видеть, как они с сочувствующим видом выслушивают откровения друг друга, чтобы в подходящий момент воспользоваться ими в своих целях. Она с отвращением смотрела на их медоточивые улыбки, за которыми скрывались острые зубы, готовые вцепиться и разорвать.

В обществе женщин она отчаянно скучала. Она общалась с ними исключительно ради Пьера, для которого было важно, чтобы его жена пребывала в добрых отношениях с супругами богачей, дела которых он вел. При этом она терпеть не могла все это, ненавидела «высшее общество» за его претенциозность. Сегодня острее, чем когда-либо, Изабель чувствовала себя чужой в этом мире, который вдруг показался ей таким поверхностным, бессмысленным. Неужели все это – отражение ее жизни, ее собственная сущность?

– Что ж, если леди Джонстон предпочитает появляться в свете только в дурном расположении духа, тем лучше для нас! Жаль, что этого нельзя сказать о вертихвостке Каролине де Рувиль! – проговорила Франсуаза. – Ее уже успели прозвать пожирательницей мужей!

«Что ж, вашего она действительно успела надкусить! – подумала Изабель. – Или вы об этом еще не догадываетесь?» Однако для виду она изобразила удивление. Женщины в унисон вздохнули: одни – от зависти, другие – от досады. Но отказать мадемуазель де Рувиль в том, что она – настоящая красавица, не могли даже они.

– Говорят, она водит дружбу с господином де ла Корном!

– И еще со многими другими, дорогая моя Ариэль! На прошлой неделе я видела ее в экипаже мсье Крамаэ! А в другой раз она прогуливалась под ручку с мсье Колдуэлом! Говорят, он нечист на руку и вместе с Уильямом Грантом использовал государственные деньги в своих личных целях! Какой скандал! Этим англичанам уже мало жениться на наших девушках ради приданого и влияния в обществе, которое они приобретают вместе с деньгами! Они хотят пустить нас по миру и отнять у нас последнее – чувство собственного достоинства!

– Не только англичане хотят этого, дорогая! Эти неотесанные шотландцы пытаются забрать в свои руки всю морскую торговлю!

– А разве шотландцы – не англичане?

– Нет! Они – подданные Британии, но не англичане, – раздраженным тоном пояснила Изабель.

– Вот как? – Ариэль посмотрела на нее своими широко раскрытыми глазами – даже в дамском обществе она предпочитала играть роль наивной инженю. – Я и подумать не могла, что вы так сведущи в этом вопросе, дорогая!

Изабель не стала слушать дальше. Язвительные речи и хихиканье дам растворились в общем шуме зала. В другом его конце Пьер и Жак как раз присоединились к кружку, который собрала вокруг себя прекрасная мадемуазель де Рувиль. Она невольно поморщилась с досады. Неужели они оба тоже успели стать «интимными друзьями» этой «пожирательницы мужей»? Когда же Пьер поклонился юной прелестнице и коснулся ее руки, Изабель ощутила укол ревности. Дамы внезапно замолчали.

– А наш милейший Пьер тем временем завязывает новые деловые контакты! – саркастическим тоном заметила Франсуаза, нарушая молчание.

Задетая за живое, Изабель обернулась к даме и бросила ей в ответ отточенную реплику:

– По крайней мере я знаю, с кем сейчас мой супруг! А вам, Франсуаза, я бы посоветовала пойти прогуляться в сад. Погода отличная, луна светит ярко, так что вы прекрасно разглядите, с кем ваш супруг поддерживает «деловые контакты»!

Вежливо, но не без самодовольства улыбнувшись, Изабель встала и кивком попрощалась со своими собеседницами. Извинившись перед Сесиль, которая тут же сделала серьезное лицо, она направилась к Пьеру. Ей не хотелось, чтобы своим поведением он дал этой банде мегер новый повод для злословия.

В его кругу как раз обсуждалась тема войны, которую вели английские и французские торговцы посредством подачи разнообразных жалоб. Ее встретили восторженными возгласами, и Пьер поспешил убрать руку, которая все еще соприкасалась с запястьем Каролины. Бросив на мужа холодный взгляд, Изабель подошла к Жаку Гийо и Мари-Шарлотте Троттье Деривьер. Эта юная дама была беременна первенцем и даже не думала скрывать свое состояние, чем вызывала многочисленные нарекания со стороны представительниц высшего света.

Изабель считала ее самой приятной дамой из всех, с кем ей приходилось поддерживать отношения. Мари-Шарлотта была умна и проницательна, и в ее гостиной обсуждались темы, весьма далекие от обычных женских глупостей. Во время званых вечеров ее гости охотно говорили о политике и военных делах, то есть о том, что живо интересовало Изабель. Она разделяла вкусы Мари-Шарлотты, восхищалась ее любезностью, которая распространялась на всех и каждого, вне зависимости от занимаемого положения, – словом, искренне была к ней расположена и никогда не отказывалась от приглашения на чашку чая.

– Этот Уолкер – отъявленный интриган! – как раз в эту минуту воскликнула ее подруга. – Он родом из Бостона, протестант, ненавидит католиков. Так вот, он во всеуслышание заявляет, что его король сражался и восторжествовал в этой стране не для того, чтобы идолопоклонники получили места в парламенте! Он считает, что, если это случится, в стране станет править дьявол, ни больше ни меньше!

Упоминание об отвратительном Томасе Уолкере заставило Изабель поморщиться от отвращения. Она знала, что Пьер иногда с ним общается. Но если этот человек, недавно получивший должность верховного судьи по гражданским делам, так ненавидит канадцев, как об этом рассказывают, зачем Пьер терпит его в своем окружении? Супруг время от времени рассказывал ей о своих знакомых и деловых партнерах, но никогда – непосредственно о делах, которые вел. Изабель же, в свою очередь, не задавала лишних вопросов, но вот об Уолкере ей хотелось узнать побольше.

– Мюррей поставит его на место! – заявил Пьер и взял два бокала с токайским с подноса, с которым подошел к нему лакей в темно-красной ливрее.

Изабель натянуто улыбнулась, принимая у него бокал.

– Мюррей? – Жак Гийо нахмурился. – Боюсь, на это надежды мало. Английские коммерсанты осаждают его требованиями изгнать из страны всех коммерсантов-канадцев! Даже бывший губернатор Бартон и тот не признает авторитета Мюррея! Он полагается только на Гейджа, а тот сейчас – в американских колониях. Англичанам не по вкусу, что он по-прежнему признает Квебек французской колонией, а канадцев – отдельным народом. Им не нравится, что он осознает пагубность навязывания нам тоталитарной власти англичан, которая никому не пойдет на пользу, так же как и его попытки смягчить юридическую систему, чтобы мы могли по-прежнему применять «Coutume de Paris»[89].

– И его усилия тщетны! – воскликнула Мари-Шарлотта. – Нашим мужьям придется приносить присягу, как того требует «Test Act»[90], чтобы получить высокие посты в городской администрации!

– Забудьте о Cour du banc du roi[91], господа! – проговорил мсье Дэни Виже. – Если только ты не гугенот, да еще и говоришь по-французски, единственное, на что ты можешь рассчитывать, – это обратиться в La Cour des plaids-communs[92]. Лакеи, конюхи – вот в кого хотят превратить нас англичане! Так не может продолжаться!

– Дорогой друг, как можно жаловаться? Вам милостиво даровали право предстать перед судом, а вам мало? – насмешливо отозвалась Мари-Шарлотта. – Мы должны благодарить господ англичан и за это!

– Их не за что благодарить, если хотите знать мое мнение! Только представьте: горстка протестантов провозгласила себя судьями над восьмьюдесятью тысячами канадцев! При этом они не говорят по-французски и не понимают этого языка. Эти люди не знают наших обычаев! Это неприемлемо! А в Труа-Ривьер они не стали открывать суд только потому, что там не нашлось достаточного количества протестантов, и все дела теперь делят между судами Квебека и Монреаля. Это позор!

– И, невзирая на это, Уолкер все еще недоволен, – подхватил Жак Гийо. – Он со своей кликой не желает постоянно заседать в суде, особенно если под следствием оказываются протестанты. И после этого они смеют утверждать, что мы представляем угрозу для их веры и действующей власти!

Каролина де Рувиль залилась серебристым смехом, а потом сказала, лукаво глядя на Жака Гийо:

– Вы представляетесь мне весьма опасным человеком, мсье Гийо! Иных при одном взгляде на вас бросает в дрожь… Я говорю о нас, женщинах!

Эта реплика озадачила Жака Гийо, но он заставил себя улыбнуться.

– Полагаю, что в ваших прекрасных устах это звучит как комплимент.

– Разумеется! Вы очень милы, но, зная вас, я вынуждена разделить мнение английских судей на ваш счет! Вы слишком громко говорите, и это пугает. Безмолвные змеи – враги куда более коварные…

На этот раз насмешка уязвила молодого человека, он поджал губы и поспешно отвернулся. Мадемуазель де Рувиль тем временем украдкой посмотрела на Пьера, и это не укрылось от Изабель.

– Уолкер добивается, чтобы Мюррея сместили с должности. Скорее всего, это его способ отомстить за проблемы, с которыми он столкнулся в военном праве. Он планирует подать соответствующую петицию королю. Отношения между англичанами-гражданскими и англичанами-военными ухудшаются, поэтому самый незначительный конфликт приобретает устрашающие масштабы. Обстановка накаляется, друзья!

– Жаль, если у нас заберут Мюррея! Он единственный, кто толерантно относится, если не сказать защищает, нашу религию и наш язык, – вздохнула Каролина.

– Надолго ли? Руки у него уже связаны, а теперь к его ногам привязывают камень, чтобы он вернее пошел на дно! Уверяю вас, мы должны бросить вызов этим деспотам, противостоять английским торговцам, которые хотят стереть нас с лица земли! Они подталкивают английское правительство к тому, чтобы оно в корне уничтожило наше католическое сообщество!

– Ирония судьбы, но во Франции сейчас атеизм приобретает популярность, и уже поговаривают о том, чтобы запретить деятельность иезуитов, – сказал Виже. – Что мы будем делать, если это случится?

Жак Гийо кивнул в знак согласия.

– Это правда. И все эти философы, стремящиеся расшатать устои абсолютной монархии, дабы народ получил те же права и свободы, которыми сейчас обладает знать, только ухудшают ситуацию. А что вы скажете насчет того, что монахам-сульпицианцам запретили даже письменные сношения с руководством их ордена в Париже из опасения, что они шпионят в пользу Франции? Более того, священникам запретили приезжать из Франции в Канаду, а у местных отняли все имущество. В итоге конгрегация близка к исчезновению. Свой коллеж они закрыли, и кто, скажите, теперь будет обучать наших сыновей? Они останутся невеждами, а свободными профессиями будут заниматься только англичане!

– Мы можем открыть современные школы, – возразил Пьер. – Необязательно полагаться лишь на монахов, когда речь заходит об обучении наших сыновей. Я согласен, Церковь должна прививать им христианскую мораль, но в остальном… Скажите, поможет ли это молодому человеку в деловой жизни, если его научат смиренно подставлять левую щеку, когда его ударили по правой, и ни в коем случае не снимать рубашку, когда моешься?

Каролина снова залилась смехом, посматривая время от времени на Пьера. Похоже, ей многое было известно о его ритуалах омовения.

– У вас кусочек петрушки застрял между зубами, – словно бы мимоходом заметила Изабель.

Девушка тут же перестала смеяться и прикрыла рот ладошкой. Те, кто услышал эту реплику, улыбнулись, а Пьер откашлялся и продолжил:

– Урсулинки по-прежнему обучают наших девочек. Словом, разве нам запрещают исполнять обряды нашей религии?

– Разумеется! Ведь в таком случае, по их законам, мы сами лишаем себя права голоса! – воскликнул Жак Гийо. – Католики не имеют права голосовать! Весьма либерально с их стороны! Мсье, откройте глаза, пока не стало слишком поздно! Уолкер манипулирует вами, держит вас под своим контролем!

Пьер обернулся к своему помощнику и угрожающе прищурился. Казалось, язвительная реплика готова была сорваться с его губ, но он сдержался и ответил только после довольно продолжительной паузы:

– Управление для народа и осуществляемое народом – вот что предлагают нам англичане.

– Но о каком народе вы говорите? О канадцах или об англичанах?

– Отныне мы – единое целое. Неужели вы не понимаете, Жак? Речь не идет о том, чтобы во всем уподобиться англичанам, а о том, что у нас появился шанс образовать настоящее правительство.

– В ущерб нашим интересам! – перебила мужа Изабель, которая больше не могла сдерживаться. – Чтобы участвовать в управлении страной, нам придется стать такими же, как они! Этого они и хотят! Неужели, чтобы понять это, вам надо дождаться, когда ваш внук, здороваясь, скажет: «Hello, grandpa!»[93]? Вы уже отравлены их ядом, Пьер.

Бледный от ярости, Пьер бросил на жену испепеляющий взгляд. Разумеется, ему часто случалось интересоваться ее мнением по вопросам политики и общественной жизни, и он спокойно внимал ей, даже если суждения Изабель расходились с его собственными, но выставлять его на посмешище перед знакомыми и противоречить ему в открытую? Нет, сегодня она зашла слишком далеко!

Над кружком повисла удручающая тишина. Изабель прочла мысли мужа по его переменившемуся лицу и подумала, что правильнее было бы промолчать. Отвернувшись, она перехватила взгляд янтарных глаз Жака Гийо. Один из мужчин откашлялся, и разговор потек по другому руслу. Несмотря на это, через пару минут Изабель тихонько ускользнула к двери, ведущей в прекрасный сад Саразанов. Она спустилась по каменной лестнице из шести ступеней, когда кто-то крепко схватил ее за руку и заставил повернуться.

– Что вы себе позволяете? Как вы смеете меня унижать?

– Простите, Пьер! Я не хотела обидеть вас, поверьте!

– Неужели?

Может, ее слова и были отчасти продиктованы местью, но намерения унизить супруга у нее не было. Да, он слишком откровенно оказывал внимание Каролине, пусть и не сделал ничего такого, что могло поставить в затруднительное положение законную супругу. Но разве она имеет право возражать? Разве не из-за нее он оказался в столь удручающей ситуации?

– Мне не следовало так говорить, простите меня!

Он отпустил ее руку. Изабель отвернулась и потерла больное место. Небо в этот час было прекрасно. Закат окрасил его в великолепные оттенки лилового, и тень того же цвета падала на платье из кремово-белой тафты. Глядя на красивое лицо жены, Пьер почувствовал, как гнев гаснет и на смену ему приходит огорчение. Господи, как же он ее хочет! В сравнении с ней Каролина – всего лишь тень…

– Женщинам не следует вмешиваться в разговоры о политике. Это тема, которая…

– Не помещается в маленькой головке фарфоровой куклы? Я ведь для вас кукла, Пьер? Красивая пастушка из мейсенского фарфора, которая так украшает комод? Прелестная, но бесполезная!

Вот во что она превратилась! И так будет всю жизнь? Смотреть, замечать и молча слушать супруга? Она не раз видела, как Пьер расшаркивается перед англичанами, потряхивающими своими тяжелыми кошельками, однако не предполагала, что он настолько алчный, что не станет ничего предпринимать, чтобы отвести угрозу узурпации британцами власти в стране. Со стороны аллеи донесся смех, отвлекая ее от грустных размышлений. К дому приближались дама и ее кавалер – к шелесту шелков примешивался приглушенный шепот. Пьер подождал, пока влюбленные пройдут мимо.

– Я не это хотел сказать…

Пьеру меньше всего хотелось, чтобы их с Изабель отношения, и без того непростые, ухудшились. Он попытался было погладить ее по щеке, но молодая женщина увернулась.

– Изабель, прошу вас…

– Пьер! Вы, канадец, заодно с английскими торговцами, которые мечтают только о наживе, ведут себя как кровопийцы! Почему? Они хотят учредить у нас Законодательное собрание на выборной основе и при этом запрещают католикам голосовать! Разве такого правительства вы для себя хотите? И что вы будете делать, когда это произойдет? С каким народом тогда будете себя соотносить? Перейдете в их веру? Вы знаете, что мсье Гийо прав!

– У нас нет выбора, Изабель! Нам приходится иметь с ними дело, а им – с нами, вы должны это понимать.

– Полагаю, вы от меня требуете слишком многого.

– Изабель!

Пьер вздохнул. Ну что еще он мог сказать? Сложно было отрицать правдивость слов жены, и в то же время он понимал: если плыть против течения, рискуешь утонуть. Несколько секунд они стояли и смотрели друг другу в глаза. Потом он пробежал пальцами по обнаженному плечу Изабель, пробрался под кружевной воротничок и привлек ее к себе. Она закрыла глаза.

– Дорогая, чтобы приручить волка, надо как можно лучше узнать его повадки…

– Что вы этим хотите сказать?

– Конечно же, Жак прав. Но я веду сражение на свой собственный манер. Открыто выражать презрение, кричать на каждом углу о своей ненависти – все это ничего нам не даст. Фундамент нашей страны крепок, Изабель, и нужно дать им это почувствовать. Они должны понять, что им не удастся уничтожить его. Мы должны сделать так, чтобы на нем они построили новую нацию, новую страну. Без нашего содействия это невозможно, понимаете? Они не смогут управлять этой страной без нас.

– О! – сконфуженно выдохнула Изабель. Она была взволнована до глубины души. – Пьер, простите меня, мою недальновидность! Значит, вы заводите с ними связи, в том числе и дружеские, чтобы получить доступ в кулуары власти?

– Вы рассуждаете совсем не как фарфоровая кукла, дорогая!

Эти слова он прошептал сладким голосом ей на ушко. Несмотря на то что разум ее был слегка затуманен алкоголем, Изабель не спешила снимать осаду. Она чуть отстранилась от мужа.

– Изабель, ангел мой, любовь моя…

Пьер умолял, прижимаясь к ней всем телом, ища губами ее губы… Она довольно резко его оттолкнула, и он не стал настаивать, вспомнив, какое известие ему предстоит сообщить ей по возвращении домой. Она, несомненно, испытает потребность в утешении… Их взгляды встретились, и то, что он прочел в глазах Изабель, внушило Пьеру уверенность: огонь уже пылает в ней, и скоро он сумеет его погасить… Не говоря больше ни слова, он предложил ей руку, чтобы проводить в бальный зал, но она отклонила приглашение под предлогом, что хочет еще немного полюбоваться небом.

– Вы простудитесь!

– Всего лишь пару минут!

Едва заметное движение в увитой розовым виноградом беседке привлекло внимание Пьера. Блеск бриллиантов… Он совсем позабыл о Каролине и уж точно не ожидал, что она станет за ними подсматривать. Но, не получив желаемого от Изабель, он решил присоединиться к юной сердцеедке.

– Пару минут, говорите вы? Ну что ж… Я потрачу это время с пользой. Мне нужно кое с кем срочно поговорить. Подождите меня в зале, хорошо?

Пьер хотел было поцеловать ее в щеку, но устыдился и передумал. Поцелуй руки, более формальный, в данной ситуации показался ему предпочтительнее. Он поклонился и ушел. Изабель какое-то время смотрела ему вслед, а потом перевела взгляд на небо, даже не заметив, что в дом муж не пошел.

Еще немного, и она позволила бы губам Пьера целовать свою шею, а рукам – скользить по краю шелкового корсажа. Ей так хотелось разрешить ему себя ласкать, целовать…

Она сделала несколько шагов вглубь сада и только тогда почувствовала, что становится прохладно. Остановившись, Изабель потерла руки, чтобы согреться. Возвращаться в дом ей не хотелось – она задыхалась на балах, где воздух был насыщен запахами человеческого тела. К тому же своим язвительным выпадом против мужа она дала пищу для сплетен и ей не хотелось лишать знакомых удовольствия позлословить.

Воздух в саду был влажный. Ближе к центру, там, где сходились аллеи, по иронии судьбы спланированные как раз в форме креста на британском флаге, поблескивал пруд. Направляясь к нему, Изабель обдумывала слова Пьера. Значит, он не собирается отказываться от своих корней, вовсе нет! Она испытала прилив гордости. Ее супруг решил прибегнуть к лицемерию, чтобы добиться своих целей! Прежде она не замечала этой черты в его характере. «Безмолвные змеи – враги куда более коварные…» – сказала Каролина де Рувиль. Изабель поморщилась. Похоже, эта милая дама знает о Пьере намного больше, чей она, его законная жена. Наклонившись, Изабель полюбовалась своим неясным отражением в ореоле синеватых оттенков неба. Между двумя водяными лилиями ей улыбался молодой месяц.

– Мадам, позволите провести несколько минут в вашем приятном обществе?

Вздрогнув от испуга, Изабель повернулась на каблучках и оказалась лицом к лицу с Жаком Гийо. Молодой человек улыбнулся, но, заметив ее испуг, быстро спросил:

– Я вам не помешал?

– Нет, мсье Гийо. Я любовалась луной… отражением месяца в пруду!

– Ах, луна, которой мы поверяем наши мечты, под которой вздыхаем от любви! Она лучше, чем кто-либо, знает темную сторону нашей души. Она видела столько страшных преступлений, задуманных при желтом сиянии свечей, столько слез, столько страстных объятий! Но, быть может, мои речи вас утомляют?

– Вовсе нет, мсье Гийо, вовсе нет! Продолжайте! Это очаровательно!

– Дама луна, лесная нимфа в серебряной кирасе, скачущая сквозь безумную человеческую ночь! Верховная повелительница в своем сверкающем королевстве! Она внушает худшие страхи и сладчайшие желания. Она освещает своим сиянием совершенство этого мира или бросает тень на его ужаснейшую гнусность. Знаете ли вы, мадам, что в этот самый момент вы окружены лунной пылью?

– Вы хорошо говорите, мсье Гийо! – весело воскликнула Изабель, желая скрыть свое волнение. – Впредь я буду называть это платье «лунной пылью»! Очаровательно! Но вы правы, этой ночью небо великолепно, да и погода для октября стоит очень теплая.

– Но воздух становится прохладным, и вам лучше вернуться.

– Нет, я хочу насладиться сполна последними теплыми днями! Зима приходит так быстро…

Мсье Гийо помрачнел. Он опасался, что они могут увидеть Пьера, и предпочел бы поскорее препроводить Изабель в помещение. Впрочем, стоит ли беспокоиться? Сад достаточно велик, и они смогут пройти мимо интимных уголков, обустроенных тут и там…

– Тогда давайте прогуляемся по саду. Надеюсь, что волков здесь нет!

Он предложил ей руку, и она, улыбнувшись, оперлась о нее своей ручкой. Какое-то время они молча шли меж зарослей лаванды, лука-резанца и красиво подстриженных кустарников, прислушиваясь к хрусту камешков под ногами и радостным отголоскам бала. С легким шорохом играли на ветру ветви прекрасных лип. Жак, нагнувшись, сорвал листик мяты и вдохнул его пряный аромат.

– Вы пишете, мсье Гийо?

– Пишу?

– Я имела в виду стихи, сонеты?

– О нет! Упаси бог! Я ни за что не решусь увековечить на бумаге слова, которые иногда нашептывает мне вдохновение. Возможно, у меня душа поэта, но талантом я обделен!

– Жаль! А я привыкла думать, что через перо поэта проистекает его душа…

Замедлив шаг, Жак внимательно посмотрел на Изабель и улыбнулся.

– Может, и так, но только в том случае, если муза освободит эту душу от условностей ханжеского и двуличного общества, которое всегда препятствует свободному выражению чувств.

– Муза?

Изабель замерла на месте.

– Конечно! Любой поэт нуждается в музе, разве вы не знаете? Благодаря ей его слова источают аромат.

– Вот как? Значит, вы еще не нашли свою, мсье Гийо?

Молодой человек не спешил нарушать молчание.

– Нет, почему же, я ее нашел, – шепотом произнес он. – Но я жду, когда она снизойдет ко мне.

Рука Изабель, высвобождаясь из его руки, скользнула вниз, но Жак Гийо тут же поймал ее.

– Мадам, вы дрожите! Вы по-прежнему желаете продолжить прогулку?

– Да, – ответила Изабель после недолгого колебания.

Повисла тяжелая тишина. Изабель предпочла переменить тему разговора.

– Осень для меня – любимое время года. Цвета природы так прекрасны, так ярки! Солнечный свет кажется золотым, теплым, а земля, деревья и трава так благоухают… словно природа предлагает нам насладиться своими последними прелестями!

– Вы правы, – согласился Жак Гийо, оглядывая кусты и вдыхая осенний воздух. – Но у каждого времени года – свое очарование. Увядание одного сезона заставляет нас ожидать, желать скорого прихода следующего.

– Да, – прошептала Изабель, которая уже мечтала о зиме.

Скоро густой снежный покров упадет на крыши Монреаля и заточит горожан в четырех стенах их жилищ до самой весны. Прощайте, пикники в садах и на берегу реки Сен-Пьер! Впрочем, великосветская жизнь не станет беднее событиями. Балы и обеды будут сменять друг друга до самого поста, они закружат ее в своем вихре так, что некогда будет вздохнуть…

Молодая женщина вспомнила последние наставления кюре: «Эти нечестивые празднества, распутство и дебоши опошляют чистые души девиц, которых приводят туда их безнравственные матери!» И слуга божий, не стесняясь, указал пальцем на мадам Дютелье, которую, кстати сказать, даже прилюдное порицание не заставило склонить голову. Потом кюре сделал несколько танцевальных па, довольно грациозных, чтобы уже в следующую минуту назвать эти жесты и движения происками дьявола, ибо они влекут к постыдным удовольствиям, а значит, являются гнусностью и несут с собой бесчестие и болезни. Изабель же, глядя на него, задалась вопросом, где он научился так хорошо танцевать.

Она с нетерпением ждала зимы, потому что знала – в это время вояжеры возвращаются из Северного края. Это означало, что вернется и ван дер Меер со своими людьми, вернется Александер. И хотя он ясно выразил свое намерение больше никогда ее не видеть, для себя Изабель решила, что все будет по-другому. Они снова встретятся.

Низкий голос Жака Гийо вернул ее к действительности.

– Я узнал о… о несчастном случае, мадам! Полагаю, для вас это стало тяжелым испытанием.

– О несчастном случае? Ах да… Я до сих пор не пришла в себя.

– Как себя чувствует девочка?

– Она в тяжелом состоянии. Монахиня говорит, что надежды мало.

– Это печально.

– Да, очень печально.

– Осторожно!

Молодой человек схватил Изабель за талию и переставил на другое место, помешав вступить в кучку, оставленную на дорожке болонкой мадам де Варен. Пышнотелые фигуры этой дамы и ее невестки еще виднелись в конце аллеи. Изабель содрогнулась. Галантность и шарм Жака Гийо привели ее в не меньшее волнение, чем его сладкие речи. Она прекрасно понимала, что он старается произвести на нее впечатление, завоевать ее сердце. Она быстро отняла руки от его новенького бархатного камзола и кашлянула, чтобы скрыть замешательство.

Юноша улыбнулся и предложил продолжить прогулку. Он влюбился в Изабель в тот день, когда впервые увидел ее под руку с Пьером Ларю в этом саду. Все в ней до самого последнего жеста дышало природной, искренней чувственностью. Она была воплощением грации, которой не нужны никакие прикрасы. В то время он работал на нотариуса Мезьера. Очарованная стрела Купидона пронзила его сердце. В течение следующих недель он не раз видел молодую женщину, но мимолетно. А потом удача ему улыбнулась: выяснилось, что Пьер Ларю подыскивает себе помощника.

Сын каменотеса, Жак Гийо не желал всю жизнь формовать кирпичи и камни. Ремесло это было почетное, однако его не привлекало. Одаренный от природы мальчик, он научился читать и писать очень рано, в чем ему помог его дядя. И вот, возводя из камней свои первые стены, он уже начал прокладывать себе путь в высшее общество – предлагал знакомым свои услуги в качестве счетовода и писца. Позднее, после смерти отца и до капитуляции Монреаля, он уже знал, что хочет стать нотариусом.

Месье Мезьер был душеприказчиком отца, и молодой Жак провел с ним много часов в дискуссиях о положении канадцев под уздой новой британской администрации, которая пришла на смену администрации Водрея, и о ситуации, в которой оказались католические суды, при новой власти утратившие свои полномочия. Тогда-то он и ощутил в себе пламенный патриотизм, подталкивавший его к борьбе с англичанами, которые хотели лишить его всех гражданских прав.

Позже он понял, что тот же огонь, хоть и приглушенный скукой, пылает в сердце Изабель, и ему захотелось его пробудить. Этот простофиля Ларю готов пресмыкаться перед британской элитой, которая только и ждет момента, чтобы переступить через него и забыть о нем. Изабель должна привести его в чувство, пока не поздно! Иначе канадцам придется довольствоваться должностями второго плана и они лишатся возможности по-настоящему принимать решения относительно судеб собственной страны!

– Мой супруг нашел контракт этого торговца, ван дер Меера? – спросила Изабель, делая ударение на слове «супруг».

– Контракт ван дер Меера? Хм… Да. Оказывается, он тогда унес этот документ с собой.

Они снова пошли по дорожке, теперь на некотором расстоянии друг от друга.

– Я полагаю, мсье ван дер Меер уже вернулся в Монреаль и решил внести в текст изменения? – спросила Изабель с надеждой.

Жак Гийо остановился и посмотрел на нее с некоторой неуверенностью.

– Ваш супруг не сообщил вам грустную новость?

– Грустную новость? Ван дер Меер не вернется в Монреаль этой зимой?

У Изабель оборвалось сердце. Она не хотела верить, что Александер остался в Северном краю на зимовку. Заметив ее волнение, Жак усомнился, стоит ли ему продолжать.

– Жак, говорите! – Изабель в нетерпении схватила его за руки.

Она назвала его по имени! Это добрый знак!

– Мсье ван дер Меер не вернется. Это ужасная история, мадам! Его самого и людей, которые его сопровождали, уже нет в живых. Говорят, их убили индейцы.

Какое-то время Изабель вообще ничего не ощущала, потом грудь ее стеснилась до такой степени, что ей стало не хватать воздуха. Она пошатнулась, но, к счастью, Жак успел подхватить ее и усадить на каменную скамейку.

– Убили? Убили индейцы? Всех до единого?

– Я не знал, что вы испытываете к нему дружеские чувства, мадам, – пробормотал Жак, которому вдруг стало весьма неуютно. – Простите меня, я, конечно же, не стал бы обременять вас этим известием здесь и сейчас… нужно было предоставить это вашему супругу…

Изабель сосредоточилась на блестящей булавке в галстуке молодого человека. Александер – умер? Пал от руки дикаря? Пока Жак Гийо подыскивал слова, чтобы ее утешить в горе, об истоках которого не догадывался, она думала о Габриеле. Ее мальчик наполовину осиротел, хотя никогда об этом не узнает! Он будет по-прежнему жить счастливо, в неведении о том, кто его настоящий отец. Александер… Она больше никогда его не увидит…

– Мадам, мадам… я могу… принести вам… бокал вина? Желаете… чтобы я… проводил вас… в дом? Позвать… вашего мужа?

Она смотрела на юношу и не видела его. До нее доносились лишь обрывки из того, что он говорил ей. Она почувствовала, как его пальцы соскальзывают с ее плеч, и ей показалось, что, если он перестанет ее удерживать, она улетит в ночь и затеряется там навсегда.

– Нет!

Она вцепилась в ворот его камзола. Совершенно растерявшись, он инстинктивно обнял ее и стал баюкать, как ребенка. Реакция Изабель была ему непонятна, и он отказывался верить, что она могла испытывать нежные чувства к старому торговцу мехами. Трудно было представить ее, такую молодую и прекрасную, в огрубелых руках старика… Значит, в этом деле была подоплека, о которой он не догадывался. И все же, несмотря ни на что, страдания молодой женщины растрогали его. Веселая или печальная, Изабель оставалась хозяйкой его сердца.

Он прижал к себе эту столь желанную для него женщину. Рыдания понемногу затихли, но она еще какое-то время льнула к нему, как маленький осиротевший котенок. Ему хотелось погладить ее по спине, но он не решался. Ситуация и так была достаточно компрометирующей.

– Мадам, вы совсем замерзли! Идемте в дом!

– Сколько их было? Вам известны имена тех, кто возвращался с ним в Монреаль? – спросила она, всхлипывая. Единственное, на что она могла надеяться, это то, что Александер все-таки остался в Гран-Портаже.

– Нет, я не знаю. Лучше спросить у вашего мужа, он посвящен во все детали. Ваш брат, если я правильно понял, оказался в тех местах через несколько часов после гибели группы. Никто не выжил, и сейчас мсье Ларю предстоит заняться завещаниями.

Изабель вспомнилось, как смотрел на нее Этьен и как Пьер прятал глаза… Пьер ведь знает, что Александер – отец Габриеля, однако он не сообщил ей трагическую новость! Хотел пощадить ее чувства или же оставить в неведении? Как бы то ни было, ей нужно вернуться домой и узнать у него правду.

И все же она не могла в это поверить. Александер – умер? Она попыталась воскресить в памяти моменты, пережитые с шотландцем в Квебеке. Но прошлое вернуло ей лишь обрывочные воспоминания, отголоски ощущений и эмоций. Что у нее осталось от этих месяцев – феерически прекрасных, неповторимых? Габриель! Но что еще? Она попробовала представить лицо Александера, но перед глазами стояла более свежая картинка – их последняя встреча, когда его черты были искажены гневом и ненавистью. Как могла она позабыть драгоценные счастливые моменты и сохранить в памяти только то, что принесло ей страдания? Александер был прав – от него у нее остались лишь воспоминания, скорее даже крупицы воспоминаний.

– Вы правы, нам пора вернуться в дом, мсье Гийо! Похолодало, и я чувствую себя разбитой.

– Всего лишь несколько минут назад вы называли меня по имени, мадам! Прошу вас, зовите меня так и впредь!

– Это будет не совсем прилично.

– К черту приличия! Они душат…

«Да, но они не дают нам погрязнуть во грехе!» – подумала Изабель, вглядываясь в блестящее золото глаз мсье Гийо. Так хорош собой, так привлекателен – соблазн действительно велик. Да, за грехи не убивают, но за них приходится очень дорого платить, и Изабель это прекрасно знала. Ее дыхание участилось, в испуге она попыталась вырваться, но безуспешно.

– Мадам, мадам, – шептал Жак, беря ее за подбородок, чтобы заставить смотреть себе в лицо, – я не желаю вам ничего дурного, поверьте! Я… я слишком вас уважаю для этого!

Изабель пребывала во власти растерянности, причем не только душевной. Тепло мужских рук было ей так приятно, но она желала… иного. И это пугало, потому что она знала, что не любит Жака. Не любит, и все же телесный голод снедает ее! Но ведь женщина не может, не должна желать мужчину, которого не любит! Это немыслимо, аморально!

– Если мой муж нас застанет, вы лишитесь места, и это меня очень огорчит.

Молодой человек уже хотел было ответить, но передумал. «Мадам, в данный момент вашему супругу плевать, с кем вы проводите время!» – подумал он. Но следует ли рассказать ей, что он видел? Один клиент, который тоже был на балу, сообщил Жаку, что хочет переговорить с нотариусом Ларю о затруднении, возникшем у него при продаже участка земли на улице Нотр-Дам. Увидев, что патрон возвращается из сада, Жак направился было к нему, но Пьер вдруг передумал и пошел по восточной аллее, которая вела к розарию. Не решившись позвать его, Жак пошел следом. Нотариус скрылся в беседке. Жак, предположив, что там Пьера Ларю поджидает супруга, повернул назад и… увидел Изабель, которая медленно шла к пруду.

Первое, что пришло ему в голову, была мысль о том, что супруги поссорились и Пьер выбрал беседку местом, где можно привести чувства в порядок, чтобы этого никто не видел. Заявление Изабель привело его в бешенство. Но потом Жак подумал, что давно не видел в зале и Каролины де Рувиль. Напрашивался вполне понятный вопрос. Пьер был человеком скрытным во всем, что касалось его приватной жизни, но никто бы не усомнился в том, что он обожает супругу. Любопытство заставило молодого Гийо вернуться к беседке. В ее увитых виноградом стенах Пьер и правда давал выход чувствам… правда, иного свойства.

– Мсье Гийо, могу я попросить вас разыскать Пьера и сказать, чтобы он поскорее пришел ко мне? Пожалуйста!

Юноша замер.

– Я сам могу проводить вас домой.

– Нет! Не нужно! Что скажут люди? Где Пьер? Я должна его найти…

Она высвободилась из объятий Жака. Нужно разыскать Пьера, узнать у него правду об Александере! Оставаться в неведении было невыносимо.

– Изабель, не нужно!

Несколько шагов – и Жак догнал ее, схватил за руку.

– Мы пройдем через сад к калитке, которая выходит на улицу Сен-Венсан. Нас никто не увидит!

– К чему такие сложности? К тому же я не могу уйти, не поблагодарив Сесиль за вечер! Это невежливо!

– Умоляю, идемте! Так будет лучше для всех. Дело в том, что мсье Ларю…

И он крепко сжал руку молодой женщины в своей руке. Изабель внимательно посмотрела на него. Было что-то странное в его взгляде, в этом внезапном молчании… Не зная, что еще сказать, молодой человек закрыл глаза и вздохнул.

– Почему вы не хотите отпустить меня, чтобы я сама нашла Пьера? Чем таким уж важным может быть занят мой муж, чтобы я могла ему помешать? Да, он сказал, что у него важный разговор, но его клиент, конечно же, не станет возражать, я уверена…

Видя, как Жак кусает губы, Изабель начала догадываться, о каком срочном деле шла речь.

– Каролина де Рувиль?

– Я… я не могу. Не просите…

– Отвечайте!

– Мне так показалось, – пробормотал Жак, опустив глаза.

Будто в подтверждение этих слов, из-за живой изгороди донесся звон соприкасающихся бокалов и смех, эхом прокатившийся по тихой аллее. Кровь застыла у Изабель в жилах. Она почувствовала, что превращается в глыбу льда. Она больше ничего не ощущала. Притворившись невозмутимой, она отодвинулась от Жака, который уже не пытался ее удерживать.

– Прошу, принесите мне накидку. Я буду ждать вас у бассейна.

* * *

Сидя в темной комнате, Изабель услышала, как хлопнула входная дверь. Шарлотта, дремавшая у нее на коленях, подняла головку, когда она перестала ее почесывать. Пьер сделал несколько неуверенных шагов. В слабом свете лампы, стоявшей на полке у входа, была видна его тень на двери красного дерева, которую она оставила открытой. Прошло не меньше минуты, прежде чем он решился войти в гостиную. Он остановился в дверном проеме и прислонился к наличнику. Лицо его скрывала темнота, поэтому Изабель не знала, выражает ли оно раскаяние или раздражение.

– Жак сказал, что вам стало дурно.

– Да. – В ее голосе прозвучал неприкрытый холод.

– И он отвез вас домой?

– Да.

– Он не позволил себе лишнего?

В тоне Пьера проскользнуло беспокойство. Она промолчала. В душе ее нарастал гнев. Да как он смеет?

– Изабель! Он не позволил себе лишнего?

Молодая женщина встала и, прижимая котенка к груди, подошла к мужу. Вперив в него исполненный злости и презрения взгляд, воскликнула:

– Конечно нет! В отличие от вас!

Его дыхание участилось, но он не шевельнулся и ничего не сказал.

– Мы заключили сделку, я знаю, – продолжала Изабель, – но если память мне не изменяет, я просила вас соблюдать приличия.

Пьер отвернулся, и луч света упал на его лицо. Ему было стыдно, и он поспешил закрыть лицо руками. Он заставил ждать себя не меньше часа, и у Изабель было время все обдумать. Но принять решение оказалось куда сложнее, чем она предполагала. Она могла потребовать жить раздельно, могла разлучить его с сыном, как когда-то пригрозила. Однако молодая женщина прекрасно понимала, что больше всего от этой разлуки будет страдать именно сын. А это – последнее, чего она желала. Они с Пьером и так спят в разных комнатах, и она не видела смысла в том, чтобы заставлять мужа страдать сильнее. Излишне было бы отрицать, что в том, что происходит, есть часть ее вины.

– Я не стану просить вас простить меня за то, что я сам себе простить не могу, Изабель. Я вас люблю. Люблю вопреки вашей холодности и мукам, которым вы меня подвергаете. Я вас люблю и буду любить всегда. Но, даже зная это, вы не можете ожидать, что я стану удовлетворять мое влечение к вам, как это делают молодые монахи в своих кельях! Сегодня я проявил неосторожность, но это – мое единственное прегрешение, и только вы и Жак об этом знаете…

Изабель опустила извивающегося котенка на пол. Она молчала. Повернувшись к Пьеру, она невольно перевела взгляд на дверь его кабинета, видневшуюся в другом конце коридора.

– Сегодня мсье Гийо искал контракт торговца мехами, ван дер Меера, – обронила она.

Нотариус кивнул.

– Да, я знаю. Он говорил, что вы помогали ему искать.

Снова тишина… Через какое-то время Пьер пожал плечами и направился к кабинету. Изабель последовала за мужем. В комнате приятно пахло табаком, чернилами и бумагой. Этот букет запахов напоминал Изабель кабинет отца, в котором она всегда чувствовала себя спокойной и защищенной. Однако сегодня ночью ею владело совсем иное чувство – бесконечная тоска.

Пьер зажег свечу и взял со стола, на котором царил безукоризненный порядок, большой конверт. Грубая бумага захрустела в его пальцах. Было видно, что он колеблется. Изабель почувствовала, как по спине пробежал холодок, в то время как ноги у нее вдруг стали ватными.

– Присядьте, Изабель.

Она послушно опустилась в маленькое кресло в английском стиле, в котором обычно сидели клиенты. Взвесив конверт в руке, Пьер наконец посмотрел на жену и стоически выдержал ее испытующий взор.

– Жак сообщил вам о… о прискорбном событии?

Грудь у Изабель стеснилась до такой степени, что она не могла ответить.

– Да, он говорил с вами об этом, он это подтвердил. Еще он сказал, что сожалеет о том, что расстроил вас. Он думал, вы уже знаете. Что ж, полагаю, было бы правильнее с моей стороны поставить вас в известность немедленно, но я решил этого не делать, ведь вам предстояло провести приятный вечер в гостях. Я не хотел вас огорчать.

Изабель не без сарказма отметила про себя, что сегодня вечером муж и вправду был воплощением деликатности.

– Возьмите!

Он протянул ей конверт. Но она не осмелилась его принять, прикоснуться к нему, как если бы это означало похоронить Александера, перевести его окончательно в ранг воспоминаний. Видя, что она неподвижна, словно изваяние, Пьер сам вскрыл конверт и выложил его содержимое на стол. У Изабель перехватило дыхание. Это был шок. У нее перед глазами блестел ее собственный нательный крестик и нож Александера с резной деревянной рукоятью.

– Нет! Господи, нет!

Пальцы ее дрожали так сильно, что ей стоило больших усилий взять со стола крестик на кожаном шнурке. Она поднесла его к своему сердцу. Пьер опустил глаза, охваченный невыразимой грустью. Он понял, что любовь, которую питала Изабель к этому шотландцу, не угаснет и после его смерти, и с этим ничего не поделать.

Она задыхалась, хватала ртом воздух, в то время как слезы заливали искаженное душевной мукой лицо. Протяжный стон поднялся в ней, заполнил легкие так, что они готовы были разорваться, и, наконец, вырвался из пересохшего рта. Опустошенная, она упала на колени на пол. Ее тело сотрясалось от рыданий.

– Изабель, идемте! Прошу вас!

Пьер обнял ее, помогая подняться.

От запаха коньяка ее едва не стошнило, но она все же согласилась сделать глоток. Потом Пьер проводил ее по лестнице наверх, в спальню. Какое-то время он не решался дотронуться до шнурка на корсаже, но Луизетта и Мари давно спят, поэтому ему пришлось помочь ей раздеться. Он прикасался к ней так деликатно, словно она была фарфоровой фигуркой, растрескавшейся, но от этого не менее драгоценной. Надев на нее ночную рубашку, он помог ей лечь, укрыл одеялом, нежно погладил по щеке и вышел.

Оставшись в одиночестве, Изабель долго плакала, прижимая крестик к губам. Потом, совершенно измотанная, она забылась тяжелым сном.

Ее голова перекатывалась из стороны в сторону. Индейцы преследовали ее, настигали. При виде занесенного над нею томагавка она закричала и… открыла глаза. Мокрая от пота, едва переводя дух от пережитого ужаса, Изабель вцепилась в одеяло и обвела взглядом темную комнату. Ни дикарей, ни томагавков… Ощущение реальности вернулось, а вместе с ним и воспоминания о прошедшем вечере. И это был страшный удар, заставивший пожалеть о том, что томагавки ей только приснились. Дрожащей рукой она стала искать крестик, который выронила во сне. Не найдя его, она соскочила с кровати, ударилась ногой о табурет и вскрикнула.

Дверь распахнулась. Увидев жену в состоянии лихорадочного возбуждения, Пьер бросился к ней.

– Его нет! Я не могу его найти!

Сначала он не понял, что происходит, подумал, что она еще не до конца проснулась. Потом, глядя, как она копается в одеяле, он понял, что она ищет.

– Погодите! Успокойтесь! Я помогу вам его найти! Присядьте, вот так… Смотрите, вот он! Упал между кроватью и столиком!

Сердце Изабель все еще билось как безумное, когда она схватила крестик и поцеловала его.

– Хотите, я надену его вам на шею?

Как дитя, она ответила медленным кивком. Ему пришлось силой разжать ее пальцы, чтобы взять украшение. Металл скользнул по горячей коже и лег в ложбинку меж грудей, возле самого сердца.

– Спасибо! – прошептала она с благодарностью.

Глядя на нежную шею жены, Пьер подумал, что этот Александер всегда будет между ними, словно тень, и ему придется с этим смириться. Его молчание, исполненное сожалений, затянулось. Через время Изабель шевельнулась и подтянула колени к подбородку. Она выглядела более спокойной. Шорох одеял отвлек Пьера от мрачных мыслей. Он с грустью заглянул в прекрасные глаза, которые смотрели на него.

– Он… Его смерть была мучительной?

Потребности в том, чтобы называть имя, не было. Пьер не знал, что сказать. Этьен доложил о происшедшем все, не упустив ни одной омерзительной подробности. Он слушал молча, ужасаясь тому, на что способен его зять, и испытывая отвращение к самому себе. Пасть так низко… И ради чего? Что он получил, опустившись до такой гнуснейшей подлости? Уж точно не любовь своей жены! Сейчас он сам себя презирал, и это было мучительно.

– Я не знаю, Изабель. Может, и нет. Он получил удар по голове. Этьен сказал, что, по всей вероятности, они попали в засаду. Как вам известно, у старого Голландца было много врагов.

Она кивнула, и в глазах заблестели слезы.

– Где он теперь? Его похоронили в том месте?

«Там, где он теперь, сам дьявол не захочет его искать!» – сказал Этьен и улыбнулся с таким выражением, что Пьер даже не стал спрашивать, – до того рассказ зятя его напугал. Ему хотелось как можно меньше знать о преступлении, которое было вдвойне мерзким, потому что стольких людей лишили жизни ни за что. Этьен так и не добился от Голландца того, что хотел. Сердце ван дер Меера не выдержало – он умер под пытками, но своей тайны не открыл.

– Они вырезали всех, кто там был.

Изабель все так же лила слезы.

– Я его любила, Пьер! Я его любила, а его у меня отняли! Но у меня остался Габриель. Мне очень жаль, что я испортила вам жизнь. Но так уж сложилось. Мне не оставили выбора.

– Знаю, ангел мой, знаю.

Дрожащей рукой Изабель вытерла слезы и всхлипнула. Похоже, Пьер на нее не сердится… взгляд, которым он смотрел на нее, оплакивающую другого, потряс ее. Так отец смотрел на ее мать. Только теперь Изабель осознала, каким мукам Жюстина подвергала своего супруга. Пьер заслуживает большего, намного большего, чем получил в своей жизни Шарль-Юбер! Ей не хотелось быть такой, как мать. Нет, никогда!

– Думаю, мне уже лучше.

Она снова всхлипнула, лицо исказилось от горя, словно противореча ее словам. Пьер раскрыл объятия, и она прильнула к нему, оставляя на его рубашке следы своей неизмеримой тоски.

– Прошу вас, останьтесь сегодня со мной! – запинаясь, попросила она.

Пьер почувствовал, как сердце переполняет радость. Они легли и обнялись. И все же у этой маленькой победы был горький привкус. Изабель отдалась ему, позволила погладить себя по шелковистым волосам, по дрожащей спине. Он прижал ее к себе, поцеловал веки, надеясь, что однажды прочтет у нее в глазах свое помилование.

Рыдания со временем утихли, и, когда небо на востоке стало сереть, дыхание Изабель стало ровным. Пьер потрогал ее теплый влажный лоб, потом более прохладную щеку. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что несчастья жены – дело его рук.

– Простите меня, любовь моя! – прошептал он в надушенные волосы.

Не передать словами, как он на себя злился! Сможет ли он сам себя простить?

Глава 6. Дорога в ад

Жуткий крик проник в сознание подобно клинку, от невыносимой боли на глаза навернулись слезы. Александер издал стон. В следующее мгновение боль стихла, но прозвучал новый крик – и все повторилось снова. Александер перевернулся на бок. В нос ударил сильный запах мокрой земли, к которому примешивался другой, тошнотворный, – паленой плоти. Живот свело спазмом, и по подбородку потекла тонкая струйка желчи, оставляя во рту противный горький привкус. Он сплюнул.

А затем сосредоточился на ритме дыхания, чтобы недомогание скорее прошло. Издалека доносился шепот. Александер с трудом приоткрыл глаза, ища его источник. Было темно, но уже через короткое время он различил сквозь кусты отблески большого костра. Вдруг до него донесся страшный, леденящий душу вопль. Александер замер на месте. Такой звук может издать только дикий зверь…

– Проклятье! Пускай бы Господь поскорее прибрал его к себе! – проговорил кто-то.

– Наш добрый Господь не вмешивается в дела индейцев, – вздохнул другой.

– Чего они хотят от Голландца?

– Не знаю, Дюмэ. Я только молюсь, чтобы они не подумали, что мы с ним заодно!

Разговор угас. Александер попытался разобраться в услышанном. Дюмэ? Голландец?

– Думаешь, они что-то пытаются у него выведать?

– Не знаю. Но вчера он долго говорил с метисом, я видел, и сегодня утром Голландец был не в настроении…

Новый вопль резанул по барабанным перепонкам Александера, и он снова тихо застонал. Хрустнули ветки, и он ощутил чье-то деликатное прикосновение.

– Эй, Макдональд! Очнулся? Слышишь меня?

Макдональд…

– Эй, дружище, так просто ты от нас не отделаешься! Ну-ка, открывай глаза!

Макдональд… Александер Колин Макдональд… Так его зовут, это верно. Кто-то мягко перевернул его на живот, и он лицом уткнулся в траву.

– Башка у тебя каменная, это точно!

Кто-то стал ощупывать ему голову, и Александер, вскрикнув от боли, попытался вывернуться.

– От такого удара у любого бы башка треснула, черт бы их побрал! А ты отделался шишкой размером с яйцо! Порез на шее, слава богу, неглубокий. Главное, чтобы не загноился.

«Башка треснула… Шишка размером с яйцо… Порез на шее…» – слова медленно проникали в сознание Александера, который старался понять, где он и что происходит. Пока же ощущение было такое, будто его голова подобна вулкану, который вот-вот извергнет лаву. Еще один голос, не похожий на те два, которые он уже слышал. Человек говорил на каком-то незнакомом наречии.

– Я всего лишь проверяю, не слишком ли ты его пришиб, обезьянья морда! – пробурчал мужчина, который его осматривал.

«Обезьянья морда» проронил еще несколько слов. А потом последовал глухой звук удара, а за ним – стон…

Судя по всему, тот, кого назвали «обезьяньей мордой», ударил своего собеседника.

– Банда дикарей! Да я с тебя скальп сниму!

«Скальп»? Вслед за этим словом в памяти всплыли слова «индейцы» и «война», всколыхнулись ужасные воспоминания. Вспышки красного и синего огня на фоне дыма… Покрытое трупами поле боя… Разорванные килты, обезображенные лица, тела с отрубленными руками и ногами… Боль в голове усилилась, и Александер со стоном перекатился на спину, чтобы вдохнуть воздух полной грудью.

И снова воспоминания: частично разрушенная линия укреплений; марширующие солдаты; женщины в слезах; лица сменяли друг друга, и многие казались ему знакомыми. Вот Марион, его мать, а это – Марси, Мэри, Маргарет… Он отдался во власть воспоминаний. Теперь перед глазами мелькали лица его родичей из Гленко…

Мало-помалу выстраивалась цепочка событий и мест, где они разворачивались: Луисбург, Квебек, поля Авраама. Словно бы вся жизнь пронеслась перед его мысленным взором. Зеленые глаза Изабель… Мельница… Предательство… Долгий путь в Гран-Портаж… Голландец… Да, теперь он вспомнил. Неожиданное нападение Этьена Лакруа и его банды, удар по голове…

Запах паленого мяса усилился, кто-то снова протяжно закричал. От этих звуков у Александера мороз продрал по спине и волосы встали дыбом. Мужчины рядом громко переговаривались. Судя по всему, индейцы и Этьен в чем-то не сошлись. Прошло несколько минут. Александер хотел встать, но боль в голове словно пригвоздила его к земле. Призрак начал вслух молиться. Послышались шаги.

– А вот и ваш патрон, парни!

Это был голос Этьена Лакруа. На землю упало что-то тяжелое.

– У-у-у, дьявольское отродье! Мерзавцы!

Призрака стошнило. Ощутив сладковатый запах крови, Александер приоткрыл глаза. Один глаз так опух, что веко почти не поднималось. Совсем рядом из земли торчали две толстые палки. Присмотревшись, он понял, что это чьи-то ноги, вырисовывающиеся на фоне костра. В двух шагах, на траве, – нечто бесформенное, странного вида…

– Макдональд, посмотри сюда! – Этьен толкнул предмет ногой, и он подкатился едва ли не под нос к Александеру. – Рассмотри хорошенько и подумай! Если и дальше будешь играть в молчанку, то же самое случится и с тобой! Хотя нет, у меня ты заговоришь! Я вырву золото Голландца у тебя из горла, все до последней монеты!

Запах крови усиливался с каждой секундой. Пытаясь рассмотреть то, что лежит рядом с ним, Александер повернул голову.

– Боже! – только и смог выговорить он, когда Этьен подтолкнул это к нему.

Это было что-то круглое, в лунном свете напоминавшее клубок серебристых ниток. Оно перекатилось и замерло возле лежащего шотландца. На Александера уставились невидящие светлые глаза. Искаженный оскалом рот, заткнутый чем-то темным, выражал непереносимую муку. Осознав весь ужас ситуации, он поперхнулся криком: палачи вставили в рот Голландца его собственное сердце!

* * *

Дни шли за днями, и большую часть времени Александер по-прежнему проводил, лежа в каноэ со связанными руками и ногами, а для надежности его еще привязали к поперечине лодки. Поначалу он много спал. Держать глаза открытыми все равно было трудно – давал себя знать сильный удар по голове. Пребывая в состоянии бодрствования, он смотрел на мелькавшие за бортом пейзажи и стискивал зубы, чтобы не застонать от боли. Дюмэ и Призрака ирокезы везли в двух других лодках, и оба тоже были связаны. Суденышки, которые не несли на себе человеческий груз, живой или мертвый, – дикари захватили с собой труп своего сородича, павшего от руки Александера, – были буквально завалены тюками с мехом и провизией, некогда принадлежавшими Голландцу. Этьена с ними не было: он отправился в Монреаль.

Они медленно поднимались по реке Ридо. После многих дней плавания и нескольких тяжелых волоков – Александер давно сбился со счета – они свернули в какой-то приток, потом в следующий…

Александера не интересовало, куда приведет их эта запутанная сеть речных «дорог». Никто не пытался с ним заговаривать, все распоряжения отдавались на языке жестов, и он попросту шел туда, куда ему указывали. На встречу с кем-то, кто мог бы их выручить, рассчитывать не приходилось: впереди шло каноэ с разведчиками, задачей которых было предотвращение любых неприятностей. Если впереди по курсу возникало судно, ему, Дюмэ и Призраку вставляли кляпы, флотилия приставала к берегу и индейцы в спешке прятали в зарослях лодки, груз и пленников, после чего скрывались сами. Если же спрятаться было невозможно, их бросали на дно, накрывали парусиной и приставляли к голове ружейное дуло. Жест говорил сам за себя: «Дернешься – убью!»

Пленники все время находились под присмотром и переговариваться могли только во время приема пищи. На ночь всех троих уводили подальше друг от друга и, заставив распластаться на земле, привязывали раскинутые в стороны руки и ноги к кольям, так что о побеге нечего было и думать.

– Видишь ту травку? – однажды шепнул ему Дюмэ, указывая на берег реки. – Если б только я мог до нее добраться! Особенно до корешков…

Щуря усталые глаза, Александер посмотрел на него с недоумением.

– Это цикута, – пояснил Призрак, пережевывая кусок почти сырого мяса. Розоватый сок стекал у него по губам.

Вокруг его проржавевшего железного носа залегли синие тени, да и в остальном он выглядел неважно. Александер постарался рассмотреть растение получше, потом перевел взгляд на товарища.

– Не сильно бы они обрадовались, если бы пришлось возвращаться домой с одними трупами!

Призрак усмехнулся и кивнул.

– Еще неизвестно, взял бы тебя яд или нет, Дюмэ!

Во время схватки Дюмэ серьезно ранили, и рана постоянно кровоточила. Он, правда, терпел боль с завидной стойкостью. Однако все трое знали, что все их нынешние страдания – ничто в сравнении с тем, что им уготовано в будущем.

– Может, мне удавить тебя своими путами? Может, эти черти испугаются, что твой дух навлечет на них несчастье, и убегут от греха подальше, а нас с Макдональдом бросят! А если я еще прикинусь, что одержим дьяволом…

– Да ты и так одержимый! А если еще снимешь свой чертов железный клюв и колпак…

– Чем тебе не угодил мой колпак?

– И то правда! Одной твоей морды хватит, чтобы они поверили, что ты действительно с того света вернулся!

– Не приведи Господь! Такую диковинку они сожрут живьем, даже жарить не станут!

– И все помрут от отравления!

– Ох, если бы я мог до тебя сейчас дотянуться, Дюмэ…

– А ты попробуй, отведи душу! Мне недолго осталось…

Дюмэ перестал смеяться. Он потерял слишком много крови, потому что рана у него на бедре открывалась всякий раз, когда приходилось идти пешком.

Александер, в отличие от товарищей, чувствовал себя лучше с каждым днем. Голова стала болеть реже, да и зрение понемногу возвращалось. Неприятные ощущения доставляла только большая шишка на голове, в том месте, куда его ударил своим кастетом Вемикванит. Метис плыл с ним в одной лодке. Он сидел у руля, разговаривал мало, в основном отдавал приказы. Но по взгляду, который временами останавливался на нем, а потом перемещался на испачканный кровью сверток под лавкой, молодой шотландец понимал – его ждет та же участь. Что ж, Голландец предупреждал его, что методы у чиппева кровавые…

В день, когда они наконец достигли реки Святого Лаврентия, разыгралась драма, и намерения их тюремщиков стали очевидны. После длительного пешего перехода лодки уже были спущены на воду, когда Дюмэ без сил повалился на траву. Индеец по имени Тсакуки склонился над ним и на своем наречии приказал подняться. Но Дюмэ не шелохнулся. Тсакуки не терпелось продолжить путь, Дюмэ же задерживал отплытие. Ирокезы стали переговариваться между собой. Через минуту двое подняли Дюмэ, который только слабо постанывал от боли, и отнесли его в заросли прибрежного кустарника. Еще пара минут – и они вернулись, причем в руке у одного болтался свежеснятый скальп.

Призрак взорвался потоком ругательств.

– Заткнись! – приказал Вемикванит, наставив на него нож. – Он все равно умер бы. Он был слишком слабым и не дожил бы до конца пути. Лучше помолись за него своему богу, чем драть глотку, как баба! Прибереги свою песню смерти до тех времен, когда будет кому ее послушать!

Бледный как мел Призрак моментально умолк.

Больше перетаскивать лодки и груз по суше не приходилось, и отряд стремительно продвигался по реке. Когда они миновали группу мелких островков, впереди открылось широкое водное пространство. По словам Призрака, это было озеро Онтарио. Несколько дней лодки шли вдоль южного берега, мимо бухт и скалистых мысов. Погода испортилась, подул сильный ветер, и легкими суденышками управлять стало трудно. Однажды пришлось провести целые сутки на суше. Чтобы наверстать потерянное время, индейцы решили плыть ночью.

Огромная оранжевая луна парила над вершинами деревьев. Каноэ подошли к берегу, поскольку предстоял еще один пеший переход. Александер проснулся от грубого толчка, потом двое, которые плыли с ним в одной лодке, помогли ему спуститься в ледяную воду. Благо, здесь уже было неглубоко – вода доходила только до колен. Проверив путы (талия, шея и запястья пленника были перетянуты крепкими кожаными веревками), его повели «на поводке», словно скотину на убой.

Александер щелкал зубами от холода. Следя взглядом за гипнотически покачивающимися скальпами, привязанными к шесту одного из ирокезов, он думал о том, что, возможно, по иронии судьбы скоро умрет от жара и, таким образом, избежит пыток. Разве мог он представить, что когда-то будет призывать смерть, а не спасаться от нее?

Отряд шел по тропе, над которой верхушки деревьев образовали живую аркаду. Призрак все время жаловался, что веревки впиваются ему в тело.

– Они мне шею передавливают, я дышать не могу!

Ирокез по имени Ткотаэ подошел, чтобы ослабить путы, но Вемикванит остановил его жестом и дал понять, что сделает это сам.

– Не пытайся обмануть меня, старик! Пусть твоя душонка стоит совсем немногого, но она может пригодиться! Я уж прослежу, чтобы она не покинула твое тело раньше времени!

Кортеж снова отправился в путь. Но едва впереди показалась очередная речушка, им снова пришлось остановиться. Стояла звенящая тишина. Александер так устал, что упал на колени. Удар прикладом под ребра вырвал у него стон, который тут же заглушил сухой кашель. Он упал на мокрые мертвые листья и откатился к подножию дерева. Он уже решил было не повиноваться больше приказам. Уж лучше пусть и ему, как бедняге Дюмэ, перережут горло, только бы этот кошмар закончился! И вдруг со стороны реки донесся странный звук. Александер привстал на локте и услышал, как кто-то взвел курок. Неужели они попали в засаду?

Ниякваи, которому было поручено присматривать за пленниками, потянул за веревку. Александер встал и побрел за ним через лес. В следующее мгновение послышалось рычание, и он понял, что рядом стая волков. Когда они уже вплотную подошли к опушке, он увидел сначала лишь темную шевелящуюся массу у самой воды, потом в лунном свете различил серебристо-серых зверей. В Шотландии, когда он был еще маленьким, ему довелось увидеть волков. Но там, на родине, их безжалостно отстреливали, лишали привычных мест обитания, и волки быстро вымирали.

Звери пожирали косулю и время от времени скалили зубы, чтобы напомнить младшим членам стаи об их низшем ранге. Один вдруг учуял человека – повернул голову в их сторону и издал протяжное рычание. Индейцы и их пленники замерли на месте. Александер как зачарованный смотрел на волков. Обычно эти звери на человека не нападали, предпочитая обойти стороной. Но тот, что смотрел на них, оказался смельчаком – он направился прямиком к ним. Дула заряженных ружей поднялись ему навстречу.

Александеру же почему-то показалось, что волк идет именно к нему. Когда между ним и зверем оставалось несколько шагов, волк замер. Еще мгновение – и он прыгнет… Но нет, животное стояло и смотрело на Александера своими блестящими глазами, а его длинная шерсть тихонько колыхалась на ветру. Александер не мог отвести взгляд от этих удивительных глаз. Когда же нападение казалось неотвратимым, случилось невероятное: волк сгорбился, поджал хвост и побежал назад, к стае. Через три минуты на берегу остался лишь полуобглоданный скелет косули. Волки ушли…

Некоторое время люди выжидали, потом стали перешептываться. Александер почувствовал легкое прикосновение к плечу: ему дали знак идти дальше. Обернувшись, он перехватил мимолетный взгляд Ниякваи. Индеец кивком указал ему направление, но за веревку дергать не стал – ни в этот день, ни в последующие.

* * *

Два дня шел холодный дождь. Люди промокли до нитки, воду из лодок приходилось вычерпывать постоянно. Еще неделю назад ноябрь превратил Аппалачи в гризайль, выполненный в жемчужно-серых и антрацитовых тонах. Горы, покрытые сбросившими листву лесами, были похожи на лысеющие головы великанов. По этой горной гряде проходила граница между британскими колониями и территорией, которую до сих пор населяли американские автохтоны.

У Александера сильно болело горло, его мучил кашель. Часто по телу пробегала дрожь, но не только от холода, но и от страха. После встречи с волками ирокезы стали относиться к нему мягче, в отличие от Вемикванита, который до сих пор ни разу с ним не заговорил. Он уже представлял, какие пытки им уготованы. Но если у него самого оставалось все меньше воли к жизни, что говорить о его товарище по несчастью, Призраке? Тот почти потерял сон, а если и проваливался в забытье, то просыпался с душераздирающим криком. Очевидно, и во сне его мучили худшие в жизни воспоминания.

Александер стал даже подумывать о том, чтобы заключить с метисом сделку: их с Призраком свобода в обмен на тайну местонахождения золота. Голландец все равно умер, так какая разница, в чьих руках окажутся эти деньги? К несчастью, даже если бы он рассказал все, что знает, никакой гарантии, что их освободят, не было. И Александер прекрасно это понимал.

Некоторое успокоение молодой шотландец находил в мыслях о Микваникве и малышке Отемин. Он сам удивлялся, почему вспоминает именно о красавице оджибве, ведь они провели вместе всего лишь две страстные ночи. Но воспоминания были приятными, это самое главное…

Каноэ они оставили на берегу речки, впадавшей в озеро удлиненной формы, которое чем-то напоминало озера его родной Шотландии. То было озеро Сенека. Двое воинов-индейцев обогнали отряд и двинулись по тропинке, выкрикивая «Ои!» и время от времени паля из ружей, чтобы оповестить соплеменников о своем возвращении. Наконец впереди, на окаймленном распаханными полями холме, показалась окруженная палисадом из заостренных кольев деревня. Многочисленные тропинки вели от нее в сосновые леса, среди которых располагалось селение.

– Это Ганундасага, деревня Гайенгваты, великого вождя тсоннотуанов[94] из клана черепахи. Воины Гайенгваты ходили с нами к порту Ниагара, где мы вырезали целый конвой англичан, поэтому на снисхождение с его стороны не рассчитывай! Он – враг всем бродячим «красным псам»!

Жители деревни выбежали навстречу отряду. Громкий лай собак вторил приветственным кликам. Возбужденные и радостные соплеменники расспрашивали воинов о походе, предлагали им еду и питье, а вот пленникам был уготован иной прием.

Женщина с ножом подошла к Призраку, схватила его за бороду и отрезала ее вместе с куском кожи. Это послужило сигналом остальным, которые начали, вопя, пинать и толкать связанных «бледнолицых». Женщины и дети били пленников, дергали их за волосы и за одежду. Александер, который пребывал в полубессознательном состоянии от жара и усталости, едва держался на ногах под этим градом ударов. Ниякваи несколькими резкими словами охладил пыл толпы, и пленников ввели внутрь палисада.

Деревня ирокезов была не похожа на поселения туземцев, которые Александер видел раньше. Она состояла не из вигвамов, а из двухэтажных построек, каждая из которых была около ста пятидесяти футов в длину и двадцати пяти – в ширину. Эти «длинные дома» были обшиты пластинами из коры вязов, уложенными так, чтобы сквозь щели не протекала вода. Вдоль стен тянулись деревянные изгороди, на которых индейцы развешивали для просушки рыбу, куски мяса, початки маиса и звериные шкуры. Кое-где виднелись мусорные кучи и обглоданные собаками кости.

Навстречу вновь прибывшим вышел мужчина в головном уборе из кожи, отделанном разноцветными перьями. За ним следовали воины. Все они были в набедренных повязках, а их обнаженные тела изукрашены татуировками. Александер подумал, что этот великан, который ростом был не ниже, чем его брат Колл, наверняка и есть великий вождь Гайенгвата. Вемикванит подошел к нему и протянул шест, на который была насажена голова Голландца. Между ним и вождем завязался оживленный разговор.

– Готов поспорить, друг, они выбирают день для праздничного пира!

Эти слова Призрак произнес отрешенным тоном. Он смотрел прямо перед собой, но, казалось, ничего не видел, и на губах его играла циничная усмешка.

– До тех пор нас будут хорошо кормить, чтобы мы набрались сил и как можно дольше оставались в живых под пытками. Ха-ха-ха! Чем дольше ты сопротивляешься смерти, тем сильнее душа, которой они полакомятся заодно с твоим мясом!

– Шамар, перестань.

– Как ни трудно нам, католикам, в это поверить, но эти дикари тоже верят, что душа – вечна, и опасаются, как бы души пленников не вернулись и не начали строить им козни! Поэтому-то они так нас и мучат! Хотят доказать, что сильнее, пытаются сломить сопротивление души и подчинить ее себе, помешать ей стать блуждающим духом.

Голос его звучал мрачнее некуда. Александеру не хотелось слушать его причитания.

– Шамар, заткнись! – пробурчал он и уже в следующее мгновение зашелся кашлем.

– Если тебе повезет, вдова индейца, которого ты убил, может взять тебя в мужья. Это делается ради выживания клана, ты понял? Они не могут позволить себе лишиться большого количества воинов, потому что в них – сила племени! Так вот, если вдовушка решит тебя оставить, то никто, даже Вемикванит, не сможет ничего сделать. Если же она не захочет…

Душераздирающий вопль нарушил цепочку угрюмых рассуждений Призрака. Навстречу двум ирокезам, несшим носилки с телом погибшего соплеменника, для сохранности смазанным сосновой смолой, заламывая руки, выбежала женщина. Скоро умершего окружила целая толпа плачущих индианок и детей, цеплявшихся за сшитые из шкур юбки своих матерей.

Александер проводил взглядом траурный кортеж, который скрылся в одном из «длинных домов». Удар прикладом в бок вернул его к реальности. Ниякваи повел их с Призраком в противоположном направлении. По дороге пленникам снова пришлось столкнуться с толпой местных жителей, которые были разъярены пуще прежнего. Пленников били, швыряли в них экскрементами и камнями, осыпали проклятьями, а дети, подбираясь поближе, даже кусали их за руки и за ноги.

Наконец их заперли в крошечной хижине, оставив сосуд с водой и миску комковатого маисового пюре. У Александера же было одно-единственное желание – растянуться на земле и сомкнуть в конце концов воспаленные веки. Усталость и боль возобладали над страхом, и он провалился в глубокий сон.

* * *

Прошло три долгих дня, прежде чем жители деревни вспомнили о своих пленниках. Чтобы заглушить терзавший душу страх, Александер и Призрак все это время рассказывали друг другу истории из своей жизни или спали. Некогда русые волосы старика совсем побелели. «Надеюсь, на меня они силы тратить не станут. Душа старика – не великая ценность, и даже скальпа с меня уже не снимешь…» – говорил Призрак и смеялся, а потом заходился сухим кашлем. А за стеной лачуги женщины и дети кричали, стенали и требовали отмщения.

Дважды в день к ним приходила молодая индианка – приносила воду и еду, смазывала им раны душистой травяной мазью и перевязывала заново. Глаза у нее были чуть раскосые, но Александеру она все равно казалась красивой. Свои обязанности она исполняла быстро и умело и ни разу не проронила ни слова. Александера она поила отваром с противным вкусом, после чего его переставал донимать кашель и спадал жар. Эффект от такого лечения был поразительный: уже через пару дней он дышал свободно и даже ощутил прилив бодрости.

– Не обольщайся, Макдональд, эта милашка – тот еще черт в юбке, – предупредил его Призрак. – На вид они ласковые и красивые, но поверь, когда дело дойдет до пыток, в изобретательности с ними и дьявол не поспорит!

Первым к пленникам наведался Вемикванит. Его сопровождали Ниякваи и еще двое ирокезов. Метис-чиппева был вне себя от злости. Прежде чем заговорить по-французски, он долго рассматривал пленников.

– Я говорил о вас с Гайенгватой, и мы сошлись в одном: за убитого соплеменника надо отомстить, принеся одного из вас в жертву. Я предложил ему тебя, Шамар, – заявил он, поворачиваясь к Призраку, – но Гайенгвата не захотел. Вдова не пожелала оставить себе убийцу своего супруга, поэтому, шотландец, выбор пал на тебя. Более того, Гайенгвата считает, что только твоя душа усмирит гнев Великого Духа.

Он замолчал, чтобы посмотреть, как мужчины отреагируют на это известие. Следующая его тирада была обращена уже непосредственно к Александеру, который даже не шелохнулся.

– Я рассчитывал, что тсоннонтуаны помогут мне расколоть тебя, Макдональд, но здесь, в деревне, узнал, что они капитулировали перед англичанами и больше не хотят с ними никаких конфликтов. Но право посмотреть, как тебя будут пытать, я получил. Скажи мне, где золото, и я облегчу твои мучения. Ты умрешь быстро. Душам бледнолицых не по силам такие испытания! Так что подумай хорошенько, шотландец!

– От меня ты ничего не узнаешь, потому что мне нечего тебе сказать, Вемикванит, – равнодушно проговорил Александер. – Мой язык не может сказать то, чего не знает.

Чиппева посмотрел на него с сомнением.

– Это мы узнаем скоро, очень скоро.

Он встал.

– Участь Макдональда решена, и скоро совет объявит, что ждет Шамара. Так что знайте – вы оба уже мертвецы.

Трое индейцев вышли из хижины.

– Знаешь, что они с тобой сделают после того, как нанесут последний удар, когда ты и так уже будешь готов отдать душу дьяволу, Макдональд? – шепотом спросил Призрак после долгого молчания.

Александер посмотрел на товарища, который лежал на циновке и смотрел прямо перед собой. На губах Призрака играла загадочная улыбка. Он ужасно исхудал и со своим голым черепом в ореоле редких волос уже сейчас напоминал труп.

– Я не хочу это знать.

– Эти пожиратели душ вынут из твоей черепушки мозги, чтобы твоя сила перешла к ним. А потом сожрут тело. И готов спорить на что угодно, красавица, что носит нам еду, постарается ухватить лучший кусочек и съест его потом медленно и со вкусом!

– Ну и циник ты, Шамар! Лучше уж молчи!

– Знаешь, я хочу, чтобы ты рассказал мне о… об этой истории с золотом.

– Ладно. Думаю, ты имеешь право это знать.

* * *

О том, какая судьба уготована ему, Призрак узнал только через четыре дня. Чтобы успокоить душу убитого соплеменника, было решено подвергнуть пыткам обоих пленников. Призрак попросил Вемикванита походатайствовать перед вождем, чтобы его взяли в племя рабом, но чиппева отказался наотрез и с улыбкой заявил, что решение совета не подлежит обсуждению.

Пленники между тем совсем пали духом. Молодая дикарка по-прежнему ежедневно приносила им еду, к которой они теперь почти не притрагивались. Несколько раз вместе с ней приходила женщина в потрепанных одеждах. Александер догадался, что это и есть вдова. Волосы в знак печали она обрезала очень коротко. Она подходила к Александеру и, с ненавистью глядя на него, разражалась гневной тирадой, из которой он, на свое счастье, не понимал ни слова.

– Улыбнись ей, Макдональд! – сказал ему однажды Призрак. – Похоже, ты ей приглянулся. Не упускай шанс, стоеросовая твоя башка!

* * *

Пришел декабрь с первым снегом, укрывшим деревню тонким белоснежным саваном. Александер постоянно мерз под одеялом, которое принесла все та же миловидная дикарка. Он несколько раз пытался заговорить с ней, но она молчала и только смотрела на него своими черными глазами, выражение которых казалось шотландцу каким-то странным. Временами у него создавалось впечатление, что молодая женщина понимает, о чем он говорит, но ни на один вопрос она так и не ответила. Исполнив то, что ей было приказано, она поспешно уходила. Раны пленников затянулись, и им позволялось дважды в день выйти подышать воздухом и размять ноги. Оставшееся время они проводили взаперти в ожидании казни.

И день, которого они оба так боялись, наконец наступил. Вечером в хижину явилась вдова в сопровождении незнакомой девушки. Молодой дикарки, что приносила им еду, не было видно, и Александер жалел об этом – в ее улыбках он черпал силу, которая помогала ему держаться. Что ж, когда солнце взойдет над горизонтом, его душа уже будет свободна…

Вдова положила перед каждым пленником стопку чистой одежды и знаками дала понять, что им пора переодеться. Когда с этим было покончено, она приблизилась к Александеру и уставилась на него долгим пристальным взглядом. В надежде завоевать расположение женщины, он ей улыбнулся.

– Моли Бога, чтобы они тебя пощадили, Макдональд!

Призрак шел следом за Александером, который рискнул посмотреть по сторонам. Один из тюремщиков пинком призвал его к порядку.

– Если ты выживешь, дружище, они станут относиться к тебе либо как к собаке, либо как к своему. Но в обоих случаях ты перестанешь быть Александером Макдональдом. Ты получишь новое имя, и тебе придется жить по их законам.

Говорил Призрак мрачным голосом, перемежая рассказ вздохами.

– Тебя заставят забыть прежнюю жизнь и постараются сделать из тебя то, что захотят. Может статься, тебя обменяют или продадут как раба, может, ты станешь чьим-то слугой, а может, уважаемым всеми воином. Многое зависит от того, как ты себя поведешь…

Короткий окрик и угрожающий скрежет зубов положил конец этим мрачным наставлениям.

В лучах заката снег казался алым и хрустел у них под ногами. Возле каждого дома на кострах варили маисовую кашу и мясо. Пленников привели к воротам, которые охраняли несколько воинов с раскрашенными черной краской телами, и вытолкнули за ограду. В холодном воздухе взметнулись крики «Хе-е-е!», «Хи-и-и!», «Хен! Хен!». Прощальный пир для этих людей был поводом к всеобщему празднованию.

В центре поляны устроили два помоста на опорах – своего рода эшафот. К каждому было приставлено бревно с вырубленными в нем ступенями. Между помостами пылал огромный костер. Возле него пленникам и приказано было остановиться. Огонь лизал небо, освещая своим красноватым светом лица собравшихся, отчего в них появлялось что-то дьявольское.

Мимо пленников прошли самые видные представители племени, в числе которых был и Вемикванит. Почти у каждого в руках был посох с подвешенными к нему скальпами. Призрак хранил молчание, но глаза его реагировали на малейшее движение.

Когда грудь сжалась от невыразимого страха, Александер обратился к товарищу:

– Твоя судьба теперь в твоих руках.

Призрак кивнул и усмехнулся.

– Еще посмотрим, Макдональд, у кого из нас «бубенцы» крепче…

Пленников развели в разные стороны, а потом велели каждому подняться на свой помост.

– Солнце ведет наших воинов! Как того требует обычай, оно станет свидетелем твоей смерти, Макдональд, – прошептал кто-то из толпы. – Эта жертва будет принесена во имя него и в его честь!

Вемикванит обошел вокруг Александера, остановился перед ним и окинул испытующим взглядом.

– Я даю тебе последний шанс спасти свою шкуру, шотландец! Дай мне то, что я хочу, и я оставлю тебя в живых. Сделка более чем выгодная, как мне кажется, особенно если учесть, что жизнь англичанина в моих глазах вообще ничего не стоит! Вот только… Я знаю, ты все равно ничего не скажешь, даже под угрозой пыток.

Уголки губ Вемикванита приподнялись, и он указал на Призрака, которого как раз раздевали.

– Мы с Гайенгватой и его советниками пришли к соглашению…

Неужели Вемикваниту удалось убедить совет переменить решение? Александер, который не понимал, к чему клонит метис, с тревогой поглядывал на своего товарища, которого тем временем привязывали к столбу.

– У меня на руках остался последний козырь, Макдональд, – сострадание. Твой приятель Шамар будет мучиться у тебя на глазах, так что ты узнаешь заранее, что тебя ждет. Тебе будет очень больно смотреть, как он корчится от боли, и при этом твой друг будет знать, что ты легко можешь положить конец его страданиям!

Соприкосновение со столбом вывело Призрака из состояния полузабытья, в котором он пребывал в последние дни. Он задергался и начал кричать. Александера же обуяла ярость.

– Сволочь! Падаль!

Он набросился было на Вемикванита, но сжимающая шею веревка тут же натянулась, и его оттащили. Его толкнули на помост и раздели. Шершавая поверхность столба ссадила кожу на спине. Руки ему завели назад и связали, оставив возможность двигаться и вертеться вокруг столба.

– Шамар!

Но друг уже ничего не слышал. Копье как раз в этот миг вонзилось ему в ногу.

Перед Александером проходило отвратительное, не поддающееся описанию представление, настоящий кошмар. Белое тело Призрака, размахивающего руками, на фоне ночи напоминало марионетку, которую потерявший рассудок Бог заставляет плясать под звуки чичигуанов[95] и барабанов. Собаки и дети скакали и кричали от радости, в то время как истязаемый то вопил, то скулил от боли… С наводящими ужас тщательностью и изобретательностью мучители терзали свою жертву. У Александера, который в отчаянии смотрел на агонию друга, то и дело подкатывала к горлу тошнота.

После того как он рассказал Призраку все, что знал о золоте, которого так жаждал Вемикванит, два друга долго обсуждали, как им поступить. Оба понимали – что бы они ни сделали, что бы ни сказали, жизнь свою кончат у пыточного столба. То был лишь вопрос времени. Тсоннонтуаны ни за что не отпустят их живыми.

– Кричи и плачь, как ребенок! Они потеряют к тебе интерес и скорее прикончат. Если мужчина – тряпка, кому нужна его душа?

– А ты сам согласишься показать себя такой «тряпкой»? – спросил Александер, глядя другу в глаза.

Призрак подумал немного, провел пальцем по своей гладкой макушке до того места, где начинались волосы, и улыбнулся.

– А ты?

– Мои «бубенцы» до сих пор со мной!

– Думаешь, они выдержат?

– А твои?

– Однажды выдержали! У них большой опыт… гм… во многих областях!

– В этом я не сомневаюсь.

Александер усмехнулся, хотя живот подвело от страха. Потом посмотрел на друга уже серьезнее.

– Решение за тобой, Шамар! Ты теперь знаешь всю правду. Делай с ней что хочешь.

– У Голландца «бубенцы» оказались крепкие.

– Подумай лучше о своих, старик.

– А что тут думать? Скоро увидим, у кого из нас они крепче.

Отныне каждый из них был вершителем своей собственной судьбы. Если, конечно, не смотреть на отвратительное действо, устроенное метисом… Александер старался не открывать глаз, но это не мешало ему слышать крики товарища. Уже больше часа беснующаяся толпа терзала Призрака. Смрадный воздух вибрировал от воплей истязаемого; его мучители тоже кричали, но от радости. Александер почувствовал, что еще немного – и он сам лишится рассудка.

Кровожадная тварь по имени Вемикванит вернулся к его помосту, принеся с собой запах спиртного. Тело Александера оставалось целым и невредимым, но сердце было изорвано в клочья. Он вызывающе вскинул голову и, не моргнув, выдержал взгляд блестящих черных глаз метиса.

– У Шамара «бубенцы» покрепче твоих будут, Вемикванит!

Метис поджал губы. Не сводя с Александера глаз, он схватил копье и вонзил его шотландцу в ляжку. У Александера вырвался протяжный крик.

– Это только начало, – тихо сказал Вемикванит.

У Александера от боли перехватило дыхание, однако для него стало облегчением получить свою долю мучений. Он даже улыбнулся индейцу, давая понять, что готов ко всему. Сосредоточившись на боли, Александер перестал слышать крик Призрака. Теперь пришел его черед…

На пальцах у него осталось четыре ногтя, голени были покрыты открытыми ранами. Силы покидали его, он с трудом держался на ногах. Но только лишь он начинал сползать вниз, как новая порция пыток заставляла его выпрямиться. Жалобные стоны товарища доносились теперь словно бы издалека, заглушаемые хохотом дикарей и его собственными криками.

Время перестало существовать, оно словно остановилось. Реальность и сон, боль и облегчение, жизнь и смерть – все перемешалось, переплелось и теперь баюкало его… Временами его душа покидала тело и парила над ним, пока поток ледяной воды не возвращал Александера в реальность под мелодию адонве[96], изливавшейся, казалось, из самых глубин его сознания. И тогда ужас снова обретал форму у него перед глазами.

Он уже не узнавал стоящего на другом помосте человека. Судя по всему, Призрак был готов испустить дух. Только по движению грудной клетки можно было понять, что жизнь еще теплилась в нем. Он давно перестал выводить свою ужасающе монотонную песню боли и время от времени лишь издавал странные звуки. И как только человек мог вынести такие пытки, такую боль? Александер, которому казалось, что он уже пережил ад в толбуте Инвернесса, теперь знал, что тогда оказался только «в прихожей» преисподней и что царство Князя Тьмы на самом деле не имеет границ.

– Даю тебе последний шанс, Макдональд!

Это был голос метиса. Александер, у которого не было сил держать голову прямо, ответил едва слышным ругательством. Кто-то схватил его за шевелюру и запрокинул ему голову.

– Не пошел бы ты…

Пребывая на грани, разделяющей ясность сознания и безумство, Александер увидел, как Призрак, закатив глаза, повалился на помост.

Александер смежил веки и стал молиться, чтобы смерть поскорее пришла за его товарищем, когда чья-то рука стиснула его тестикулы. Он вскрикнул от боли и попытался отстраниться. Рука, вопреки ожиданиям, убралась восвояси. Путы перерезали, и он тяжело повалился на доски.

Вокруг звучали голоса – судя по всему, разгорелся спор. Александера бесцеремонно перевернули на спину, и он закричал. Приоткрыв опухшие глаза, он увидел мокасины с вышивкой в виде гуся с распростертыми крыльями. Удар в бок заставил его согнуться пополам, потом его оставили в покое, и он тут же провалился в беспокойный сон.

Боль стала невыносимой. Перед глазами проносились отвратительные картины оргии, на которой им с Призраком была отведена роль основного блюда. Александер заорал, как умалишенный.

Он проснулся в поту, ощупал свой живот, ноги и интимные органы. Тело отозвалось болью, но оно было цело. Руки-ноги на месте! Господи, спасибо! На смену мрачным завываниям и жуткому хохоту пришла тишина, но запах рвоты и паленого мяса все еще витал в воздухе. Он попробовал было перевернуться на бок, но боль заставила принять прежнее положение.

И все же пытки, которым подвергся Эбер Шамар, ему не приснились. Воспоминания об этом кошмаре, словно эхо, вернулись, чтобы лишить его покоя. Призрак настолько ослабел, что теперь только ждал смерти. Незадолго до рассвета ирокезы поняли, что он вот-вот умрет, и обезглавили его ударом топора. Тело съели, а потом устроили переполох с криками и стуком, чтобы отогнать дух умершего от деревни.

Александер вспомнил ощущение облегчения, которое испытал, когда на раны стал падать холодный снег. Потом его погрузили на носилки из сосновых веток… Где он теперь и что произошло? Почему он до сих пор жив? Может, его решили приберечь до следующего раза, подождать, чтобы он немного окреп?

Рядом кто-то заговорил – мягко, доброжелательно. Руки осторожно стали его ощупывать, потом к ногам приложили что-то влажное. В темноте ничего не было видно, однако он узнал пряный, с нотками смолы аромат индианки, которая ежедневно приносила им с Призраком еду. Его осенило, что во время истязаний он так ни разу и не увидел в толпе молодую женщину.

– Отдыхайте!

Она пробормотала это единственное слово на неуверенном французском и наклонилась при этом так низко, что едва не коснулась губами его уха. Александер с изумлением уставился на нее. Она говорит по-французски!

– Скажите мне… – выговорил он с трудом.

– Тихо! Satejahtha[97].

Она приложила теплую ладошку к его губам, призывая к молчанию, потом погладила его по щеке.

– Вдова все-таки решила вас оставить себе. Saatawatsi[98].

Оставить себе? Вдова решила его оставить? Но почему? Александер попытался встать. Он должен, должен понять, что случилось! Девушка мягко, но настойчиво заставила его лечь на циновку и накрыла медвежьей шкурой. Из темноты доносилось сопение спящих. Нет, сейчас он вряд ли что-то узнает… Его охватила приятная истома. Наверное, ему дали выпить какое-то снотворное зелье…

* * *

Картины пыток и последующей оргии преследовали Александера и во сне, и он проснулся от собственного жуткого крика. Приятное прикосновение руки заставило его умолкнуть. Сознание его металось между сном и бодрствованием в течение нескольких дней, в то время как раны уже начали заживать.

В периоды бдения он отметил, что индианка говорила с ним по-французски, только когда они оставались наедине. Ее имя было Тсорихиа, она родилась в племени виандотов, и вдова Годашио ее в свое время удочерила.

– Годашио испугалась, что дух ее покойного мужа не обретет ни покоя, ни astikein andahatey[99], чтобы потом возродиться. В вас она увидела uttha’yoni[100]. Рядом с вами она увидела душу своего мужа, его тотемом был волк. Ваши глаза заговорили с ней так же, как они говорили с волком.

Разъясняя Александеру, что произошло в ту ночь, описывая ему традиции ирокезов, Тсорихиа смешивала в глиняной миске мед с маисовой мукой. Эту смесь она наносила на полоски ткани, которые потом накладывала на ожоги и раны. Ритуал этот повторялся ежедневно, и Александер каждый день с нетерпением ждал ее прихода.

– Где метис-чиппева? – спросил он однажды, когда она принялась облизывать испачканные медом пальцы.

– Старейшины его прогнали. Он хотел забрать вас с собой и даже стал угрожать Годашио. Но Годашио – хозяйка своего «длинного дома», мать целого клана, поэтому старейшины ее слушают. Ниякваи ей рассказал, как вы говорили с волком по пути в деревню. Волк вас выбрал, поэтому Годашио и решила вас оставить.

Александеру вспомнилась ночь, когда отряд, который вел пленников, спугнул на берегу реки волчью стаю, и кивнул. Поведение животного и ему показалось странным, а еще он не мог не заметить, как изменилось после того случая отношение к нему со стороны Ниякваи. Выходит, индейцы решили, что ему покровительствует дух волка?

Он поморщился, когда Тсорихиа сняла старые бинты. Слава богу, ткань уже не прилипала к ранам, но они все еще оставались ярко-розовыми и при контакте с воздухом болели. Наложив свежие повязки, Тсорихиа протянула ему смазанную кленовым сиропом маисовую лепешку.

В «длинном доме» было темно. В центральном коридоре горело несколько небольших костров. Дым выходил из небольших отверстий под крышей, которые закрывались при необходимости задвижками. Александер лежал на невысоком помосте под медвежьими шкурами, и молодая индианка сидела с ним рядом.

– После обряда принятия в племя вы станете мужем Годашио, – невеселым тоном проговорила Тсорихиа.

– Мужем? Я думал, что буду ее рабом…

Молодая женщина удивленно вскинула брови.

– Рабы доедают то, что осталось после собак… Поверьте, быть мужем Годашио лучше.

Александер посмотрел туда, где вдова, сидя у костра вместе с другими женщинами, выбивала из початков маиса зерна в выдолбленную из куска дерева лохань. Рядом забавлялись дети – привязывали своих кукол, сплетенных из листьев маиса, послушному щенку на спину. Тсорихиа помрачнела, когда увидела, что Александер смотрит на ту, чье ложе ему придется делить, когда к нему вернутся силы. Судя по крепкому сложению, которым отличался этот мужчина с кожей такой же белой, как кора березы, это должно было случиться совсем скоро, и ей было грустно об этом думать.

Отмахнувшись от неприятных мыслей, молодая женщина поправила на раненом кожаное одеяло, на четвереньках перебралась поближе к его изголовью и обхватила его голову руками. Не говоря ни слова, она расправила Александеру волосы, а потом принялась их перебирать. Молодому шотландцу прикосновения ее пальчиков, вылавливавших из его шевелюры насекомых, которые обосновались там несколько месяцев назад, были очень приятны. Он даже закрыл глаза от удовольствия. Вспомнились другие руки, другой период жизни… Изабель делала так же…

– Помните, ваша жизнь отныне в руках Годашио.

Александер попытался рассмотреть ее лицо в полутьме. Черные, как обсидиан, глаза девушки смотрели на него печально.

– Вы – хороший воин, и она это знает. Многочисленные отметины на вашем теле говорят, что вы сильны духом. А если вы окажетесь хорошим охотником и хорошим возлюбленным, Годашио будет довольна и оставит вас себе надолго.

– А вы, Тсорихиа, как вы стали приемной дочкой Годашио?

Александер погладил девушку по округлой щеке большим пальцем, на котором уже стал отрастать ноготь. Тсорихиа понурилась.

– Сенека и виандоты никогда не ладили. Когда мне было пять, сенека напали на нашу деревню и забрали меня из семьи. Незадолго до этого Годашио лишилась дочки, поэтому она захотела взять меня к себе.

– И вы довольны своей участью? Вам никогда не хотелось вернуться к своим? – спросил Александер после непродолжительной паузы.

Лицо молодой женщины словно бы окаменело.

– Сегодня Годашио и ее внучка Веннита – моя семья.

– Но ведь эти люди отняли вас у родной семьи! У вас ведь были отец и мать, верно?

Ход рассуждений молодой виандотки был ему непонятен. Тсорихиа помолчала немного, не сводя глаз с волос, которые все еще перебирали ее пальцы.

– Наверное, мне хотелось бы когда-нибудь повидать своих, – прошептала она, нервно поглядывая на кучку женщин. Тсорихиа знала, что Годашио не сводит с них глаз. – Но мне приходится мириться с тем, что я не могу изменить.

Она посмотрела на Александера своими темными глазами, и пальцы ее замерли на ране у него на затылке, которая успела зарубцеваться. С этого момента белый мужчина твердо знал, что в лице Тсорихиа обрел союзника.

* * *

Раны Александера постепенно заживали, но спал он по-прежнему плохо. Тсорихиа ухаживала за ним, опекала, утешала. Однажды она подарила ему красивую вещицу, которая, по поверьям индейцев, улавливала плохие сны. Она пояснила, подвешивая безделушку над его ложем: «Сны – это послания от духов, добрых или злых, и они либо питают нашу душу, либо терзают ее. Эта ловушка вам поможет. Она уловит плохие сны ночью, а когда наступит утро, первые лучи солнца их испепелят».

Скоро Александер уже не представлял себе жизни без молодой виандотки. Она с удовольствием рассказывала ему о правилах и обычаях в общине ирокезов – бремя, которое поначалу взяла на себя Годашио и которое очень скоро ей наскучило. Вдова сердилась на своего нового спутника жизни за то, что он все еще был не в состоянии ходить с другими мужчинами на охоту и она вынуждена была довольствоваться тем, что давали ей соплеменники. «Муж Годашио был хороший охотник. Она привыкла давать, а не брать». Александера же недовольство новой супруги нисколько не беспокоило. Он проводил вынужденный отдых с пользой – снова взялся за резьбу по дереву, и это занятие приносило ему огромное удовольствие.

Устроившись в своем уголке, он работал ножом и наблюдал за повседневной жизнью индейцев. Для него стало открытием, что женщины играют в племени куда более важную роль, чем белые женщины в европейском обществе. Их решения во многом были определяющими для общины, которая подразделялась на племена, затем – на фратрии[101] и, наконец, на кланы. Подобное же общественное устройство имели и кельтские племена, потомками которых были хайлендеры.

Тсорихиа объяснила Александеру, как у ирокезов принимаются общественно важные решения. Членами Большого совета могли быть только мужчины, но избирали сахемов, или вождей, которые в него входили, женщины – те, кого называли «матерями кланов». Так что волеизъявление их было не столь явным, но оттого не менее действенным.

Шли дни, жизнь протекала спокойно и приятно. И все же Александеру казалось, что время опутывает его невидимой паутиной, словно паук свою жертву. Он запрещал себе даже думать о том, чтобы остаться с индейцами навсегда и жить по их обычаям. В голове у него зрели планы побега, но каждый последующий с треском проваливался. Однако он твердо верил – шанс представится непременно…

Почувствовав, что молодая виандотка питает к нему чувства более глубокие, чем дружеское расположение, он решил попросить ее о помощи. Более того, он и сам был к Тсорихиа неравнодушен. Навязанная ему обстоятельствами супруга не отличалась внешней привлекательностью. Ложась с ней рядом, он представлял себе гибкое тело Тсорихиа, которая находилась совсем рядом, за тонкой кожаной перегородкой. В этих фантазиях он черпал столько страсти, что вдова не только была довольна, но и волчицей смотрела на любую женщину, которая подходила близко к Белому Волку, ее новому супругу. Ее ревность стала помехой для дальнейшего сближения с красавицей виандоткой и, следовательно, для осуществления задуманного побега.

Близился вечер. Серый свет проникал в «длинный дом» через входное отверстие, закрытое меховой занавесью, которую время от времени приподнимал ветер. Он дул с запада и к концу дня принес в деревню сильную метель. Постройка сотрясалась под ее ударами. По своему обыкновению, Годашио беседовала с другими женщинами своего клана, которые были заняты приготовлением сагамите[102]. Александер уже достаточно окреп, чтобы ходить на охоту, однако непогода вынуждала его к бездействию. Лежа на своей постели, он наблюдал за Тсорихиа. В свете лампы, заправленной медвежьим жиром, девушка стояла на коленях и скребла лосиную шкуру. Какое-то время он забавлялся, пытаясь определить ее возраст. «Сколько же ей может быть лет? Двадцать? Ну уж никак не меньше шестнадцати!» – сказал он себе. На круглом личике девушки было несколько татуировок: по три кружка под каждой скулой и три вертикальные черты – на подбородке. В отличие от мужчин местные женщины очень редко носили татуировки на лице или на теле.

Виандотка сосредоточилась на работе, ибо она требовала точности – нож мог легко повредить шкурку. Через какое-то время она отложила нож, поставила себе на колени берестяную плошку, окунула в нее пальцы и стала натирать густой смесью кожу, на которой все еще оставались волоски. Руки ее работали быстро и споро.

Девушка не сразу заметила, что белый мужчина наблюдает за ней. Когда она наконец подняла глаза, их взгляды встретились. Покосившись на Годашио, которая даже не смотрела в их сторону, Александер встал, подошел к девушке и сел рядом с ней, по-портновски поджав ноги.

– Можно я попробую? – спросил он, указывая на шкуру.

– Это женская работа, – ответила она, покачав головой. – Она не для вас. Белый Волк – охотник. Он принесет хорошие шкуры, а я их вычищу.

Она взяла скребок и вернулась к работе, предоставив ему любоваться своим точеным профилем.

– Чем ты поливаешь мех?

– Это оленьи мозги, смешанные с золой.

От Александера не укрылось, что методы обработки шкур, применяемые американскими индейцами, очень отличаются от тех, что были в ходу у него на родине. Скребком со шкурки счищали волосяной покров, а затем следовала длительная обработка, и она становилась мягкой. После этого ее подолгу окуривали дымом, чтобы сделать водонепроницаемой. Качество обработанных кож было великолепным. Они отличались несравненной пластичностью, пропускали к телу воздух и задерживали воду, и при этом их можно было мыть. Изделия европейских кожевников, наоборот, были грубыми и, намокая, быстро приходили в негодность.

В отличие от бледнолицых трапперов, которые охотились исключительно ради меха, ирокезы использовали животное, которое убивали, целиком. Мех и кожа шли на одежду (индейцы делали в том числе и грубую сыромятную кожу, из которой изготовляли пояса, ножны, подошвы для мокасин и другие предметы). Из мяса, которое не было съедено сразу, производился пеммикан. Из копыт – инструменты и украшения, а также путем варки извлекалось вещество, которое шло на клей и пропитку для сыромятных кож. Кишки тщательно мыли, растягивали, просушивали и смазывали жиром, получая некое подобие ниток. Ничего не пропадало даром, даже экскременты – ими растапливали костер. Мех, который Тсорихиа сейчас счищала с кожи, подлежал окраске и использованию при вышивании одежды, наряду с обработанными до мягкости иглами дикобраза.

Степень самодостаточности индейского общества поражала воображение. Голландец был прав: эти люди ничего не выиграли, переняв привычки белого человека. Они могли прекрасно выживать и без них. Да, они жестоко обходились с пленниками, но были щедры друг к другу, нежно любили своих детей и с уважением относились ко всем дарам Великого Духа.

Также большое внимание индейцы уделяли отношениям между соплеменниками. Личность каждого члена племени считалась священной. Открытые ссоры между членами одного клана бывали очень редко, поскольку выражение эмоций традициями не поощрялось. Разумеется, это не означало, что недоразумений не случалось, но чаще всего они разрешались быстро и полюбовно. Большинству бледнолицых стоило бы перенять их принципы общения и использования материальных благ, которые не являлись для индейцев наивысшей ценностью.

Тсорихиа энергично скребла кожу, стараясь убрать все до единого волоски и сделать ее безупречно гладкой.

– Белому Волку нравится жить с Годашио? – вдруг спросила она игривым тоном, который, однако, не ввел Александера в заблуждение.

– Мне нравится жить с Годашио… и с ее очаровательной дочкой Тсорихиа, – ответил он, погладив колено девушки кончиками пальцев.

Тсорихиа опустила руки. После недолгой паузы, вернувшись к своему занятию, она прошептала:

– Тсорихиа нравится Белый Волк. Но Белый Волк – супруг Годашио.

И снова рука со скребком замерла. Тсорихиа повернулась, чтобы видеть лицо мужчины. В глубине ее черных глаз Александер заметил огонек, очень похожий на тот, который горел в глазах Микваникве. Свист ветра и скрип деревянной постройки, в которой они находились, заглушал голоса женщин, хлопотавших у костра в центральном проходе. Едва уловимый запах похлебки витал под потолком, обвивая балки из древесины вяза. Не вставая с колен, Александер задернул отделявшую их уголок занавеску.

– Не надо! – попыталась помешать ему молодая женщина. – Годашио все видит. Она становится злая, когда ревнует.

– Разве у ирокезов супруги хранят друг другу верность? Я слышал, что если мужчина захочет другую женщину и эта женщина согласна, то…

– Годашио не любит делить своего мужчину.

– Она меня побьет? – спросил Александер с недоверчивой улыбкой. – Или откажется от меня? Или отошлет обратно, к пыточному столбу?

Тсорихиа отложила скребок, потянулась к нему, провела рукой по длинному шраму на ноге – от ступни до колена. Потом ее пальцы скользнули вверх, к бедру. Дрожа от желания, он приблизил лицо к ее лицу. От губ девушки пахло настоем белого кедра. Это сладковатое зелье прекрасно восполняло недостаток свежего мяса в рационе.

Тсорихиа закрыла глаза, нежно поцеловала Александера и тотчас же отодвинулась. Но Александера было уже не остановить. Он притянул девушку к себе, чтобы снова ощутить вкус ее губ – нежных, сладких. Страсть возобладала, и они стали лихорадочно ласкать друг друга. Еще мгновение – и Александер уложил девушку спиной на шкуры. Падая, она увлекла его за собой.

– Господи! Тсорихиа, как ты хороша! – нежно прошептал он ей в волосы.

Она негромко вскрикнула, когда он коснулся ее бедра, и тут же замерла. Удивленный ее поведением, Александер привстал на локте. Круглыми от ужаса глазами Тсорихиа смотрела ему через плечо. Он застыл, догадавшись, что именно она увидела.

Отстранившись от ласкового девичьего тела, Александер перевернулся. Годашио смотрела на них с непроницаемым лицом, что не сулило ничего хорошего. Потом глаза ее угрожающе сузились. Белый мужчина осторожно отодвинулся от Тсорихиа и оказался с супругой лицом к лицу. Его скудных познаний в наречии ирокезов не хватило бы, чтобы объясниться с ней, и он вознамерился сделать это на английском – многие ирокезы понимали по-английски, поскольку в свое время поддерживали союзнические связи с англичанами из Новой Англии. Удар, стремительный и точный, заставил Тсорихиа застонать. Девушка схватилась рукой за щеку, а Александер приготовился парировать второй удар, но его так и не последовало.

Александер не знал, как ему поступить. Но не успел он и рта раскрыть, как Годашио повернулась и пошла назад, к костру, возле которого по-прежнему болтали женщины. Создавалось впечатление, будто ничего особенного не произошло. В последующие несколько дней, чтобы не разжигать конфликт и не навлечь на Тсорихиа беду, Александер старался держаться от нее подальше.

* * *

На улице было так холодно, что пар изо рта мгновенно превращался в кристаллики льда. Охотники вернулись из похода не с пустыми руками, но, к несчастью, добытого мяса оказалось недостаточно, чтобы поднять на ноги многочисленных больных. В деревне свирепствовала эпидемия гриппа. Она уже забрала жизни двух малышей и четырех стариков.

Как и многие обитатели «длинного дома», Тсорихиа заболела и слегла. Ей становилось все хуже, начались приступы бреда. Однажды в момент просветления она попросила, чтобы к ней пришли «фальшивые лица», которые якобы являлись к ней во сне. Годашио, которая и без того была расстроена тем, что обязанности приемной дочери теперь легли на ее плечи, исполнила просьбу девушки.

Процессия людей в причудливых и довольно страшных масках вошла в «длинный дом». Укрывшись в тени, Александер с любопытством и беспокойством наблюдал за обрядом, который, к его изумлению, прошел довольно быстро. «Маски» попрыгали вокруг недужной, потрясая своими чичигуанами с изображением магических символов и нараспев произнося заклинания, потом по очереди потрогали ее лоб и сдули на нее золу с раскаленных головешек. По окончании обряда Годашио преподнесла «фальшивым лицам» немного табака и сагамите, и те, молча приняв подарки, удалились.

Александер как завороженный смотрел на молодую виандотку. Ему казалось, что она сейчас же встанет, как это случалось с лежачими больными в библейских сюжетах. Однако ничего такого не произошло. Тсорихиа продолжала лежать под шкурами, время от времени надрывно кашляя и ворочаясь. На самом деле он очень беспокоился о ней. Прошлой ночью в доме уже умер мальчик-подросток. Если умрет и она, он лишится единственного шанса сбежать. Но не только крушения планов опасался Александер. Ему было неприятно это сознавать, но… он искренне боялся потерять Тсорихиа.

На следующее утро девушке стало лучше и она смогла привстать на постели и выпить бульон с добавлением целебных трав. Глаза на изможденном лице улыбнулись Александеру, и он испытал огромное облегчение.

* * *

Должно быть, приближался февраль. Ирокезы начали готовиться к Празднику середины зимы. Тсорихиа объяснила Александеру, что он символизирует битву богов – доброго Таронгайавагона, Держателя Небес, и его злого брата-близнеца Савискеры.

Праздник начался с шествия «больших голов»[103]. Процессия людей в ярких костюмах и масках переходила от дома к дому, объявляя о начале девятидневных празднеств в честь наступления нового года по ирокезскому календарю. В каждом очаге они перемешивали золу, символически гася огонь старого года и возжигая огонь года нового. Потом в жертву приносили белую собаку, воплощающую собой чистоту. Чтобы не осквернять землю кровью, ее душили, затем окрашивали красной краской, украшали белыми вампумами и выставляли на всеобщее обозрение посреди деревни.

Второй день был посвящен снам и видениям, которые, как считалось, имели особое значение, когда речь заходила об исцелении души страждущего. Племя собиралось в большом доме, где обычно заседал совет; некоторое время индейцы пели песни и танцевали, а потом начиналась так называемая «Игра в великую тайну».

Своим снам ирокезы придавали большое значение, полагая, что каждое сновидение – носитель послания и его надо задобрить. Так, участники игры по очереди облекали сон, увиденный ими в течение года, в форму загадки. Остальным предлагалось угадать, о чем идет речь. Тот, кому это удавалось, должен был ответить на зашифрованное в сновидении послание, удовлетворить просьбу, которая в нем содержалась, чтобы исцелить мятущуюся душу. К примеру, один юноша угадал, что одной из участниц приснился лось, и преподнес ей самую красивую лосиную шкуру, что у него была. Считалось, что тот, кто отказывается исполнить то, что предназначено, тем самым навлекает на себя несчастье.

Александер внимательно следил за ходом церемонии, хотя из сказанного понимал очень мало. Для себя он решил, что этот обычай – своего рода коллективная терапия, позволяющая каждому выразить свои неудовлетворенные стремления или желания, которые обычно сам человек относит к разряду неосуществимых.

Когда Тсорихиа встала и обратилась к слушателям, Александер ощутил новую волну интереса к происходящему. Девушка описала свой сон посредством жестов, но было ясно, что речь идет о животном, которое лижет ей руки. «Речь идет о собаке? – подумал он. – Неужели Тсорихиа хочет завести собаку?» В деревне собак было множество, они свободно разгуливали, спали вперемежку с людьми и подбирали с земли объедки. Странная прихоть… Тсорихиа могла бы взять себе любого щенка из тех, которых так часто отшвыривают с дороги ее соплеменники…

В этот вечер настроение у Годашио было отвратительное. Она сердито посматривала на супруга, который понятия не имел, что случилось. Что такого он сделал, чтобы вызвать ее недовольство? Когда пришло время ложиться, женщина что-то едва слышно пробормотала и указала пальцем туда, где спала Тсорихиа. Александер не разобрал слов и, как обычно, собирался уже лечь с ней рядом, как вдруг она вскочила и едва ли не силой оттащила его к ложу молодой виандотки. Снова указав на девушку пальцем, Годашио отвернулась и, недовольно бормоча себе под нос, удалилась. Александер вопросительно посмотрел на Тсорихиа.

– Что все это значит?

– Мне приснился сон…

Она знаком попросила его наклониться и зашептала:

– Дух Великого Белого Волка снизошел ко мне и говорил со мной глазами. Он зализал мои раны, и я выздоровела.

И, в подтверждение своих слов, девушка приподняла одеяло и показала ему в свете дурно пахнущей масляной лампы стройное смуглое обнаженное тело. Обвив Александера руками за шею, она тихо засмеялась и повалила его на себя. Тсорихиа была весьма довольна собой, ведь не придумай она этой хитрой уловки, им не удалось бы утолить взаимное желание.

– И из-за этого «сна» Годашио согласилась делить меня с тобой?

– Тот, кто отказывает недужному в снадобье, которое может исцелить его душу, навлекает на себя несчастье. Годашио это знает. Она боится плохого Оки[104].

– Оки?

– Оки – это дух, который воздействует на душу каждого человека…

Руки Тсорихиа переместились к Александеру на спину, и она потянула за рубашку, чтобы поскорее ее снять. Ощутив теплое прикосновение ее груди к своей, Александер вздохнул от удовольствия.

– Дух, который воздействует на душу человека, – прошептал он, ища источник сладкого дыхания девушки.

– Ваши священники называют его Святым Духом, который обретается в каждом человеке.

С невыразимым наслаждением Александер провел губами по ее шее, которая оказалась островатой на вкус. Девушка тем временем торопливо снимала с него набедренную повязку-брайе.

– Когда я была совсем маленькая, я часто слушала рассказы священника в черной сутане. Он говорил, что надо прислушиваться к Оки, то есть Святому Духу, чтобы спасти свою душу.

– Значит, Годашио испугалась плохого Оки, – подытожил Александер, выдергивая застрявшую за поясом полу рубашки. – Но настолько ли этот Оки плох? Ты сама его не боишься, Тсорихиа?

Он заглянул в ее глаза цвета ночи и увидел, как они игриво сузились.

– Не боюсь, потому что для меня этот Оки – хороший. Он пришел мне на помощь и привел Белого Волка, чтобы развеять злые чары, которые навела на меня Годашио.

– Годашио навела на тебя чары?

Александер, который склонился было над девушкой, чтобы снова насладиться вкусом ее нежной кожи, поднял голову и посмотрел на плутовку, сумевшую так ловко добиться желаемого.

– Годашио наслала на меня болезнь, чтобы отомстить. Она становится плохой, когда ревнует. Колдовство – это плохо, за него сурово наказывают. Если Годашио не хочет, чтобы я на нее донесла, она должна дать мне Белого Волка, чтобы я выздоровела. Теперь я – тивеи[105] Белого Волка.

Довольная собой, Тсорихиа улыбнулась.

– Такую, как ты, хитрюгу еще поискать! – изрек Александер, в усмешке обнажая зубы, как обнажает их хищник, готовый наконец вцепиться в свою добычу.

Глава 7. Тот, кто говорит взглядом

Александер отдался медленному течению времени. Порой на него накатывала тоска, однако он старался не думать о будущем. Теперь он считался спутником жизни Тсорихиа: Годашио постепенно утратила к нему интерес. Сам он думал, что только страх перед злым Оки был тому причиной. Удивительно, но каждый раз, когда Годашио объявляла о своем намерении единовластно «владеть» своим супругом, у Тсорихиа случались приступы кашля и она начинала жаловаться на боль в груди. Окружающие давно разгадали ее уловки и тихо посмеивались в кулак. Годашио же в конце концов все это надоело, и она взяла себе другого мужа – мужчину, который в эту суровую зиму овдовел.

Потом пришла весна, и в Аппалачах повеяло теплым ветром. Снег растаял, горные реки напитались влагой и новой силой. Стали возвращаться с юга дикие гуси – россыпь из тысяч темных звезд появилась в лазурном небе, чтобы потом украсить собой длинное зеркало озера Сенека. Правда, ненадолго – после отдыха им предстоял еще долгий путь.

Разговоры на Большом совете становились короче день ото дня – мужчинам некогда было сидеть на месте. Рыбаки и охотники приносили в деревню неплохую добычу. Александер, которого больше не беспокоили раны, теперь мог участвовать и в длительных походах. Он подружился с Ниякваи, Теканоэтом и еще несколькими воинами племени. Ему нравились эти походы. Они давали ощущение свободы и возможность больше узнать о способах выживания в дикой природе, которые – он твердо это знал – однажды ему пригодятся. Александеру было комфортно среди ирокезов, однако молодой шотландец чувствовал нутром, что для них он чужак и так будет всегда. Зов цивилизации, желание жить среди себе подобных так и не умолкли в его сердце. Но в настоящий момент ему хотелось сполна насладиться их с Тсорихиа счастьем.

Сегодня он принес своей спутнице отличную оленуху. Положив тушу на землю возле входа в «длинный дом», он поискал молодую виандотку глазами. Шкуры, которая она выскоблила и растянула накануне, сохли в тени дома. Вдруг из-за берестяной перегородки послышался детский смех. Он заглянул за нее и увидел Тсорихиа и двух маленьких девочек. Они делали ожерелья из ракушек и слушали сказку, которую рассказывала им старшая подруга.

– Старуха переходила от одного маисового стебля к другому, срывала початки и складывала их в корзину. Управившись, она хотела было уйти, когда вдруг услышала тоненький голосок…

– Не бросай меня! Не бросай меня! – проговорила одна из девочек.

– Это хорошо, Аваого, что ты помнишь сказку.

– А что было дальше? – нетерпеливо спросила другая девочка.

– Старуха очень удивилась и говорит: «Откуда здесь мог взяться ребенок? Может, он заблудился на этом поле?» Она поставила корзину на землю и пошла искать ребенка, но так и не нашла его. Но стоило ей снова взять корзину, как голосок опять закричал: «Не бросай меня! Забери меня с собой!» Старая женщина долго еще бродила по маисовому полю, но попадались ей только мышки, зайцы и ужи. В конце концов под листом она увидела малюсенький маисовый початок, который плакал. Оказалось, это он просил забрать его с собой!

– Поэтому, прежде чем уйти с поля, надо заглянуть под каждый листок, чтобы не забыть ни одного початка, чтобы он не остался один и ему не было грустно!

Девочки засмеялись звонким озорным смехом. Эта трогательная картина напомнила Александеру о Микваникве и Отемин. К этому времени красавица оджибве должна была уже разрешиться от бремени. Наблюдая за тем, как девочки рассматривают аккуратную нитку бус, собранную Тсорихиа, он подумал, что Микваникве, возможно, все еще ждет его возвращения. Если бы судьба распорядилась иначе, он с удовольствием взял бы на себя заботу о молодой женщине и ее двух малышах и создал бы с ней семью, в которой прожил бы всю жизнь. Со временем он наверняка научился бы любить этих детей, как своих. Ему больше тридцати, а собственных детей так и не прижил… Может, пришло наконец время и для него «бросить якорь», оставить на земле свой след? Он думал об этом, когда был с Микваникве. Тсорихиа, вероятно, тоже станет своим детям хорошей матерью. Александер улыбнулся при мысли, что следующий Макдональд, возможно, при рождении получит имя Ушату или Ткатуанувата. А может, Тсорихиа подарит ему маленькую ласковую дочурку Кетеовиту?

Увидев его, Тсорихиа передала нить с иголкой одной из девочек, встала, переступила через маски с ракушками и, весело улыбнувшись, легкой походкой направилась к нему.

– Это тебе, – произнес он, указывая на выпотрошенную тушу.

Она поцеловала его, а потом взяла за руку и повела прочь от дома – в засеянные маисом поля. На них уже показались первые всходы, отчего земля стала похожа на черный с изумрудным ковер.

– Куда мы идем? – спросил Александер, следуя за молодой женщиной по тропинке, которая вела к реке.

– Сегодня тепло, и мне хочется искупаться! – смеясь, ответила Тсорихиа.

Замедлив шаг, чтобы он мог ее догнать, она добавила:

– А еще я соскучилась по тебе…

– Ты же знаешь, мне нельзя уходить далеко! Что, если нас будут искать?

– Мы управимся быстро-быстро!

– А оленуха? Что, если…

– Никто ее не тронет. Никто не возьмет то, что ему не принадлежит! – отрезала молодая виандотка, закрывая ему рот рукой.

Ее игривый смех заставил его улыбнуться, полный тайны взгляд породил волнение, от которого стало жарко, а прикосновения рук разбудили страсть. Ни просьб, ни уговоров больше не понадобилось: он последовал за возлюбленной.

Вода оказалась ледяной, оба моментально замерзли. Александеру хотелось поскорее согреться, поэтому он бегом последовал за Тсорихиа в заросли кустарника. У них в распоряжении было несколько минут: в деревне бледнолицему позволялось передвигаться свободно, вот только он всегда должен был оставаться на виду. Тсорихиа обняла ногами его талию, ее пальцы принялись массировать его напряженное тело. Александер взял молодую женщину быстро и так же быстро достиг разрядки.

– Удобная вещь – эти набедренные повязки, – заметил он, поправляя кожаную полоску между ног. – Можно не опасаться, что тебя застанут врасплох со штанами между коленками!

Он перевернулся на спину, чтобы отдышаться. Тсорихиа засмеялась и села ему на грудь. С минуту они молчали, вслушиваясь в щебет птиц и плеск воды у берега.

Тсорихиа провела пальчиком по контуру татуировки, которую она закончила сегодня утром. Теперь у Александера на плече красовалась волчья голова. Чтобы доставить своей женщине удовольствие и продемонстрировать уважение к обычаям ирокезов, он согласился отдаться ее ловким рукам. Сначала Тсорихиа сделала рисунок угольком, потом перенесла его на кожу с помощью шильца. Ранки она поочередно смазывала медвежьим жиром и посыпала толченым древесным углем. Чтобы красящий пигмент проникал в ранки, корочку на них постоянно приходилось сдирать. Но все это уже было позади, и сейчас щиколотки и предплечья Александера были украшены геометрическими мотивами и изображениями животных.

– Один я пропустила! – И она вырвала волосок, горделиво торчащий у него на груди, которая теперь была такой же гладкой, как и у автохтонов.

– Только не это! – Александер, опасаясь новых истязаний, отвел ее руку. – Хватит, что я один раз вытерпел, пока ты их выдирала! Тебе придется привыкнуть к моей волосатости, или…

Он неожиданно умолк. С реки донеслись голоса. Он едва успел толкнуть девушку глубже в кусты. В поле зрения появилось каноэ. Первое, что пришло ему в голову, была мысль о том, что из деревни отправили отряд на его поиски. Но нет, суденышко направлялось как раз таки к деревне. Гости? Он присмотрелся и понял, что лодка не похожа на ту, на которых плавают сенека. И на ней не было изображения черепахи – тотема клана. На голове стоявшего на носу лодки мужчины была французского фасона шляпа с перьями, хотя он, бесспорно, был индейских кровей. Зато трое остальных оказались… белыми!

Александера захлестнули противоречивые чувства, его сердце забилось чаще. Его пребывание в общине индейцев было приятным, и мысли о бегстве постепенно отошли на второй план. Но теперь судьба послала ему шанс. Вокруг не было ни одного воина-ирокеза. Ему достаточно было выйти на берег, объяснить, что с ним приключилось, и уехать вместе с этими неожиданными визитерами.

Пока он решал, как поступить, Тсорихиа внимательно наблюдала за ним. Наконец она перевела взгляд на лодку, которая как раз проплывала мимо. Лицо индейца, стоявшего на носу, показалось ей смутно знакомым. Она прищурилась, чтобы рассмотреть его черты. На правой щеке у него был шрам. В памяти возникла картина, на которой запечатлелось это же лицо со шрамом…

– Тсорихиа?

Услышав голос Белого Волка, она заморгала. Каноэ скрылось, и у реки снова стало тихо. Александер смотрел на девушку со странным выражением лица.

– Тсорихиа, тебе плохо?

Девушка молча помотала головой, но руки у нее дрожали. Встревожившись, Александер потряс ее за плечи, заглянул в глаза.

– Ты их знаешь?

– Я не… я не могу сказать точно, – прошептала она.

– Они сюда уже приезжали? Нападали на деревню?

«Нападали»? Девушке вспомнились совсем другие лица, другие события – жестокая резня, пламя, пожирающее дома, мертвые тела. А еще – женщины, с криками мечущиеся по деревне и прижимающие к груди плачущих детей. Вспомнились поймавшие ее руки. Она тогда подумала, что это Ноньяша хочет увести ее из этого кошмара…

– Тсорихиа, отвечай! Эти люди могут напасть на деревню? Это – враги ирокезов?

– Враги? – повторила она апатично, потому что все мысли ее сосредоточились на тех далеких детских воспоминаниях. – Я не знаю… Не знаю! – Последние слова она прокричала, подняв на Александера глаза.

– Идем! Нужно предупредить Ниякваи и Гайенгвату!

Белые оказались торговцами мехом. Двое – французы из Каокии, третий – американец. Великий вождь согласился собрать совет и побеседовать с пришельцами. Александер с Тсорихиа в течение часа наблюдали за входом в «длинный дом», в котором проходило собрание. Тсорихиа показалось, что она узнала индейца, проводника группы, и Александер решил, что ей нужно еще раз его увидеть. А вдруг этот человек поможет ему сбежать?

Прошло больше часа, прежде чем воины вышли из дома, а следом за ними и бледнолицые. Последним порог переступил индеец, и при виде него Тсорихиа застыла, не веря своим глазам. Шляпу индеец снял, и, хотя лицо чужака оказалось в тени, Тсорихиа смогла его рассмотреть. Когда же он повернулся к одному из французов, их с девушкой взгляды встретились. Несколько секунд индеец смотрел на нее, потом отвернулся.

– Ноньяша! – выдохнула девушка.

– Ноньяша?

– Да! Это мой брат! Мой брат!

– Ты уверена? Проклятье… Я хотел сказать… Вы не виделись столько лет!

– Шестнадцать, но я помню! Такое нельзя забыть… Племя виандотов, которые с ирокезами были союзниками, вместе с отрядом англичан приплыли по реке Детройт. Мы тогда жили в христианской миссии Буа-Блан, которой руководил отец Потье. Они напали на нас, сожгли все постройки. Помню, как Ноньяша пытался отнять меня у какого-то мужчины… – Тсорихиа прикрыла рот ладошкой, в глазах ее стояли слезы. – Я никогда не забуду его лицо! На щеке у него был большой свежий порез…

Мысли Александера с невероятной быстротой сменяли друг друга. Брат Тсорихиа! Это шанс, которым обязательно нужно воспользоваться, потому что неизвестно, представится ли такой когда-нибудь еще. Гости собрались уезжать. Вид у них был не слишком радостный.

– Жди меня здесь, я скоро вернусь.

Александер обошел «длинный дом» с тыла и выбрал такое место возле тропы, где пришельцы наверняка должны были пройти. Последовать за ними к реке он не решился. Значит, нужно привлечь внимание брата Тсорихиа и поговорить с ним так, чтобы никто из жителей деревни этого не увидел. Он подобрал с земли горсть камешков и стал ждать.

Гости прошли в нескольких футах от него. На его счастье, Ноньяша немного отстал. Он был так близко, чуть ли не у него под носом… С бьющимся сердцем Александер бросил ему под ноги камешек. Индеец-виандот замер на месте.

– Не оборачивайтесь, Ноньяша, – тихо проговорил Александер.

– Кто вы? – встревоженно спросил индеец.

– Я – друг Тсорихиа.

– Что?

По тому, как задрожал его голос, было ясно, насколько он взволнован.

– Друг Тсорихиа? Где она? Где моя сестра?

– Она здесь.

– Здесь? Как она?

Тсакуки смотрел в их сторону. Александер знал, что со своего места он может видеть только замешкавшегося гостя. И все же эта неожиданная задержка встревожила воина.

– Нам нельзя сейчас говорить, – прошептал Александер, не спуская глаз с ирокеза. – Вы можете приплыть завтра? Мы встретимся на берегу. В полулье от устья реки вы увидите большую вербу. Ждите меня там.

– Кто вы?

– Доверьтесь мне, Ноньяша! Вашей сестре я желаю только добра.

Молодой индеец вдавил пятку в землю, так ему хотелось повернуться и посмотреть на своего таинственного собеседника. Однако он догадывался, что за ним и его тремя спутниками орлиным взором следят воины-ирокезы.

– Завтра я не смогу. Конвой из форта Скенектади, который направляется к Ниагаре, должен пройти неподалеку, я бы предпочел не рисковать.

«Значит, ты из повстанцев», – подумал Александер.

– Тогда через два дня, на закате.

– Через два дня? Хорошо, я согласен.

Александер рассеянно перебирал волосы Тсорихиа. Он никак не мог уснуть. У него было плохое предчувствие, но расстраивать молодую виандотку, которая так радовалась предстоящей встрече с соплеменниками, ему не хотелось. Что, если Ноньяша – сообщник Вемикванита? Что, если он пришел сюда узнать, жив ли еще Александер, и выменять его у племени? В таком случае выходило, что он, Александер, сам готов броситься зверю в пасть! Но не может же он помешать Тсорихиа уйти с братом, верно? Он отпустит ее, а сам пойдет другой дорогой. Только вот… ему не хотелось с ней расставаться. Он крепче обнял возлюбленную и закрыл глаза, призывая спасительный сон.

– Ты решил уйти без Тсорихиа?

– Что?

Девушка перевернулась, чтобы лучше видеть его лицо, освещенное слабыми отблесками костра.

– Сегодня ты думал о том, чтобы уйти, я прочитала это у тебя по глазам. Ты – тот, кто говорит взглядом.

Александер протяжно вздохнул. Ей невозможно было врать. Тсорихиа интуитивно угадывала правду.

– Да, я об этом думал.

– И ты ушел бы без меня? Прошу, не бросай меня!

Сердце его сжалось от тоски. Вспомнилась сказка о забытом маисовом початке, которую рассказывала Тсорихиа девочкам в полуденный час. Неужели то было предзнаменование?

– Я не смогу уйти без тебя, – прошептал он ей на ушко и нежно поцеловал в лоб.

* * *

Назавтра конвой с продовольствием и амуницией, отбывший из форта Скенектади, сделал остановку в деревне. В число офицеров входил и Джордж Кронан, посланник министерства по делам индейцев. Этой поездкой он воспользовался для того, чтобы передать всем вождям племен, которые встречались ему по пути, вампумы мира. Гайенгвата принял вампум уважительно, но без проявления радости: в красивых словах англичан всегда имелась примесь яда. Понтиак продолжал будоражить земли Иллинойса, заставляя англичан нервничать. Об этом только вчера рассказывали французы из Каокии.

Послание Понтиака соотечественникам было простым: если англичане ступят на ваши земли, они поработят вас и южные племена станут вашими врагами. Разжигая вражду между индейскими племенами, они хотят ослабить их, а потом и уничтожить, чтобы все земли индейцев достались им.

Губернатор форта де Шартр в Луизиане в приказном порядке потребовал, чтобы племена, проживающие на окрестных землях, соблюдали мир, но вампумы войны уже передаются из рук в руки в племенах шауни. Шарло Касте, влиятельный вождь шауни и преданный союзник Понтиака, попытался получить помощь от французов, но его усилия были тщетны. Сейчас в форте находился английский посол лейтенант Александер Фрейзер, который прибыл, чтобы призвать индейцев сохранять мир и спокойствие. На встречу с ним и направлялся этот Кронан.

Александер, который теперь в достаточной мере понимал язык ирокезов, чтобы следить за разговором, присутствовал на церемонии обмена подарками и раскуривания трубки мира. Англичане преподнесли племени водку, однако Гайенгвату не так-то просто было обвести вокруг пальца. Он прекрасно понимал, что мир на его землях пытаются купить за спиртное, которое приносит в индейские деревни только раздоры. Поэтому сначала он отказался от подарка, но его советников так расстроило исчезновение вожделенного бочонка, что они собрали достаточно голосов в свою поддержку, и вождю пришлось переменить решение. Когда англичане покинули деревню, бочонок открыли, и совет продолжил свою неспешную беседу. Оставалось еще решить, соглашаться ли на просьбу англичан присоединиться к ним для подавления мятежа в Иллинойсе или нет. Мнения разделились, голоса зазвучали громче. Наконец настал момент, когда один из участников совета замахнулся, чтобы вонзить свой топор в так называемый «столб войны».

– У Понтиака змеиный язык! Нужно его отрезать! Он отравил своим ядом сердца вождей племен Иллинойса! Этот яд поглотил их души, и дух зла завладел ими!

– Из твоего рта сейчас тоже исходит яд, бледнолицые подмешали его к твоей крови! – сердито отозвался Гайенгвата. – Своими войнами белые отравляют наши земли и разжигают вражду между нашими народами! Нужно положить этому конец!

– Мы всегда были заодно с англичанами, и мы остаемся их союзниками! Мы должны соблюдать закон Кайнерекова – Великий закон мира, который запрещает ирокезам убивать друг друга. Неужели сегодня Гайенгвата поднимет свой голос за французов, наших извечных врагов?

– Голос Гайенгваты поднимется за того, кто Гайенгвату уважает, Сонончие. Раньше англичане его уважали, теперь – нет.

– На кого же тогда обрушатся наши томагавки? На чьи головы?

– У тсоннонтуанов оружие сильное и опасное, и оно не должно упасть им на голову! Англичане хитры, как лисы, – они сеют раздоры и ждут удобного момента, чтобы вылезти из своей норы. Мы заключили мир, пусть так все и остается. Англичане – алчный народ, они хотят нами повелевать. Они лгут и хитрят, чтобы нас погубить. Понтиаку тоже нужно набраться хитрости и выждать время, и они забудут про спящего медведя. Но земля задрожит, когда он проснется!

Своим пылом и выразительными жестами Гайенгвата заворожил соплеменников, сидевших кружком у огня. В глазах у многих заблестел огонек надежды, который могли разжечь только мечты о свободе.

– А если мы найдем золото, о котором говорили французы и метис-чиппева? – спросил вдруг Канокареш. – Оно сделает тсоннонтуанов непобедимыми! И тсоннонтуаны смогут уничтожить всех англичан до единого и вернуть свои земли!

Одобрительный шепот прокатился по освещенному костром помещению – ночи все еще были холодными, поэтому вечером в каждом доме разводили не один, а несколько костров. Канокареш выпятил грудь, довольный тем, как отреагировали соплеменники на его слова. Лица стариков выражали сомнение, но молодые, более пылкие воины, схватились за оружие. Александер же думал о том, что его опасения подтвердились: французские торговцы тоже охотились за золотом Голландца. Он поймал себя на мысли, что задыхается в обществе индейцев.

– Вемикванит так и не смог узнать, где это золото, – проговорил Ниякваи, который заметил, как переменился в лице Александер.

Молодой индеец встал, и все сразу же замолчали.

– Он вырвал у Голландца язык, но тот остался безмолвным в его руках.

– Белый Волк знает, где спрятано золото, – уверенно заявил Тсакуки. – Это видно по его глазам. Он знает!

– И ты поступишь, как Вемикванит? Вырвешь его глаза, чтобы они остались безмолвными в твоих руках? Если бы Белый Волк знал, он бы рассказал. Белый Волк – наш брат. Оки, который ведет его, некогда вел и великого воина Тсуренгуенона. Он заслуживает нашего уважения.

– Но разве мы можем доверять ему? Ниякваи, у Белого Волка язык такой же лживый, как и у англичан, и он пользовался покровительством французов! Я думаю, что его нужно заставить говорить!

Ошеломленный услышанным, Александер стал потихоньку пробираться к выходу. Члены совета обсуждали его участь так, словно его тут не было. В таких обстоятельствах побег – это лучшее, что он мог предпринять. Оставаться в деревне представлялось слишком рискованным. Между тем беседа у костра продолжалась, и никто не обращал на него внимания. Он воспользовался этим и выскользнул наружу. В тот момент, когда он переступал порог, Ниякваи посмотрел в его сторону. У Александера замерло сердце. Молодой ирокез сейчас позовет его по имени… Но нет, Ниякваи не произнес ни слова.

Тсорихиа прижалась к Александеру на ложе. Они оба были слишком взволнованы, чтобы участвовать в празднестве. Когда члены совета разошлись, в деревне началось то, что Александер назвал бы «оргией» и описал бы самыми нелицеприятными словами. В многих десятках котелков варились маис, рыба и мясо, а бочонок с водкой поставили посреди деревни. Действие алкоголя не замедлило проявиться. Александер представления не имел, что опьянение может иметь такие губительные последствия. Мужчины дрались, кусали друг друга до крови, грозили друг другу ножом. Женщины тоже пили, причем помногу. У одной опьяневшей мамаши грудной малыш угодил ногой в кипящую кашу. Все ели что называется от пуза. Многих рвало, после чего они снова принимались за еду. Александер видел, как шестеро мужчин входили и выходили из хижины женщины и дрались у порога в ожидании своей очереди.

Наконец праздник завершился. Стихли последние отголоски оргии. Залаяла собака, где-то закричала женщина, и ответом ей был хриплый мужской смех. Заплакал ребенок… Ближе, в доме, слышался негромкий храп Годашио и потрескивание циновки Венниты, которой, похоже, не спалось. Кто-то то и дело выпускал газы или же отрыгивал. Окруженный этой какофонией неприятных звуков и запахов, Александер ворочался на ложе и вспоминал слова Канокареша и Тсакуки. Теперь он понял, что сегодня его жизнь стоит не больше, чем в тот день, когда он пришел в эту деревню. Однако знал он и то, что не меньше опасности исходит от Ноньяши, если, конечно, его послал Вемикванит. Он пребывал в растерянности. Что делать? У кого искать помощи?

Теплое и нежное тело Тсорихиа шевельнулось рядом, словно бы напоминая об обещании, которое он дал молодой женщине перед тем, как отправиться на совет. Он сказал, что не бросит ее. Александеру искренне хотелось сдержать слово, и он рассчитывал, что его добрый покровитель Оки укажет ему путь и защитит… Устав думать о будущем, он закинул ногу на бедро женщины, уткнулся лицом в ее волосы и закрыл глаза. Завтра будет новый день… пусть даже он может стать для него последним.

* * *

Каноэ скользило к ним по спокойной реке в розовых закатных сумерках. Позади лодки в волнистом зеркале вод отражалась аркада древесных крон. Тсорихиа нервно пинала траву ногой. Александер был совершенно спокоен. Он сидел на камне и ждал, когда лодка подплывет ближе. Личные вещи и кое-какие припасы лежали у его ног.

В суденышке было двое – Ноньяша и еще один индеец, к огромному облегчению Александера, не Вемикванит. Движение лодки замедлилось, она повернула к берегу и скоро до нее осталось не больше пары футов. Александер встал и подхватил вещи. Девушка словно приросла к месту. Она не сводила глаз с брата, который тоже неотрывно смотрел на нее. Изуродованное шрамом лицо молодого индейца напомнило Александеру лицо отца – Дункан Колл получил ранение во время битвы при Шерифмуре в 1715 году. Он все чаще вспоминал Шотландию и родичей. Эти воспоминания стали для него якорем, который не давал ему раствориться в этой новой среде, отнявшей у него все, даже его имя. «Если Господу будет угодно, чтобы я вернулся в провинцию Квебек, я напишу отцу, обещаю!»

– Скорее! – прошептал Ноньяша. – Onkwahkwari![106]

Тсорихиа вошла в воду и направилась к брату, который уже протягивал ей руку. Вода доходила девушке до колен. Когда она обернулась, чтобы посмотреть на Александера, тот не мог не увидеть их с братом потрясающее сходство. Заметив, как за спиной у ее спутника шевельнулась ветка, Тсорихиа вскрикнула. Но у шеи белого человека уже блестел нож.

– Ниякваи! – закричала она. – Te-neh! Te-neh! Не причиняй ему вреда!

– Куда собрался Белый Волк? – проговорил Ниякваи на ухо Александеру. – Убегает вместе с Тсорихиа?

– Мое место не тут, Ниякваи, – хриплым голосом проговорил шотландец. – И ее – тоже.

– Тсорихиа – дочка матери клана. Она не может уйти, если Годашио этого не хочет.

– Тсорихиа желает вернуться туда, где осталась ее душа. А она зовет ее к родным, туда, где ее истинное место. Ты хочешь ей помешать, Ниякваи?

Индеец отвел клинок.

– А ты, Белый Волк?

Александер отодвинулся и повернулся к воину-ирокезу лицом.

– Я ухожу с ней.

Ирокез покачал головой.

– Теперь мы – братья, а ты хочешь унести с собой свою тайну.

Услышав эти слова, Александер опешил. На совете Ниякваи встал на его защиту, сказав, что Александеру наверняка ничего не известно, раз метису-чиппева не удалось добиться от него никаких признаний даже посредством пыток. А он, оказывается, думает по-другому!

– Ты следил за нами, Ниякваи? Но почему? Что тебе нужно от меня? Или ты думаешь, что золото, о котором все говорят, у меня?

Ирокез прищурился, словно бы в раздумье.

– Дух Великого Белого Волка не вселился бы в предателя! Если он ведет тебя, значит, мне нужно довериться его мудрости.

Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза. Ноги у Тсорихиа совсем замерзли, и она влезла в лодку. Плеск воды о берестяной бок суденышка напомнил Александеру о том, что медлить с отплытием нельзя. Если, конечно, Ниякваи позволит им уплыть…

– Скажи, брат, неужели ты веришь, что золота Голландца хватит, чтобы спасти твой народ от происков такой могущественной империи, как Великобритания? Вы можете вырезать целую армию англичан, но через большое соленое озеро переправится новая армия, чтобы отомстить за своих. Уничтожьте и ее, но следом придет еще одна. Англичане возьмут то, чего они хотят, измором! Верь мне, я знаю, на что они способны! Они ни перед чем не остановятся, пойдут на любые преступления, лишь бы добиться своего. И речь идет не о мелких межклановых распрях, а об уничтожении народа. Вы должны прислушаться к голосу разума! Сейчас важнее всего мир, это всем на пользу.

Ниякваи некоторое время молчал, потом посмотрел в сторону лодки, тихонько покачивающейся в сумерках, и перевел твердый холодный взгляд на Александера.

– Англичане не сдержат слова?

– Я не могу утверждать, что они не обманут. Но я могу сказать наверняка, что они, к несчастью, пришли сюда, чтобы остаться, и все золото мира не помешает им добиться своего. Как и племена индейцев, кланы моей туманной родины не ладили между собой, и часто это кончалось войной. Англичанам это не нравилось, и они не хотели позволить нам жить по нашим обычаям. Они ненавидят нас, потому что мы не говорим на их языке, живем не так, как они, и наши мужчины – такие же гордые воины, как и вы. Это страшит англичан. Мой народ долго противостоял их нападкам. Мы не желали подчиняться, мы сражались, долго сражались…

Он помолчал немного, одолеваемый воспоминаниями. «Победа или смерть!» – с этим криком тринадцатилетний мальчик бросился когда-то в гущу побоища, размахивая ржавым мечом…

– Англичане думают, что они нас победили, Ниякваи, – продолжал он дрожащим от волнения голосом. – Они занимают наши земли, прогоняют нас в другие страны. Их дыхание развеяло наши кланы, как ветер разносит семена одуванчиков. Но ведь семена одуванчиков всегда падают на землю, верно? И там, где они упали, прорастают. Семя нашего народа – вот чего англичане у нас никогда не отнимут! Сохраните свое, и вы одержите величайшую победу!

Ниякваи задумчиво смотрел на поблескивающий в свете заката нож. Мгновение – и он убрал его в ножны. Лицо его выражало огромное уважение к белому человеку, стоявшему перед ним в эту минуту.

– На твоей спине – следы английского кнута, и ты говоришь голосом Великого Духа. Из-за золота Голландца прольется кровь – и английская, и наша. По-другому не будет. Значит, мы должны сохранить кровь наших детей, в них – наше продолжение.

Широким взмахом руки он дал двум своим товарищам знак уходить.

– Я не стану говорить дозорным, что вы сбежали, пока лодка не скроется за горизонтом и над моей головой не встанет луна. Поспешите!

– Спасибо, – тихо произнес Александер.

Заря зарождалась над вершинами деревьев, подсвечивая серым линию горизонта. Тсорихиа спала глубоким сном, положив голову на колени своему мужчине. Александер, сжимая в руке нож, время от времени потряхивал головой, чтобы не уснуть. К счастью, погони за ними не было, но он понятия не имел, что представляют собой его нынешние спутники и каковы их намерения по отношению к нему, поэтому был начеку.

Они плыли всю ночь, без остановок. До Детройта было еще много дней пути. Ноньяша и Тсорихиа проговорили несколько часов, восстанавливая утраченные родственные узы. Молодая женщина пролила много слез, оплакивая тех, кого потеряла и с кем ей не судьба была свидеться, и смеялась сквозь слезы, когда узнавала о тех родных, кто остался жив. Не так-то просто наверстать шестнадцать лет разлуки за одну-единственную ночь!

Александер все никак не мог забыть слова, которые сам сегодня сказал Ниякваи: «И там, где упали, они прорастают»… Словно эхо, на них отозвались воспоминания из самых глубин памяти:

– Аласдар, обещай мне, что сделаешь все, что в твоих силах, ради спасения того, что твои предки завещали тебе! И если придет день, когда ты почувствуешь, что этому наследию грозит опасность, уезжай! Не позволяй им восторжествовать! Не позволяй украсть у тебя душу! Поезжай за океан, в Америку! Я слышала, что просторы там огромные и там все свободны.

– Бабушка, я не хочу уезжать из Шотландии! Я – шотландец, и поэтому…

– Шотландия – это только земля, на которой ты родился. Но самое важное – это душа твоего народа, неужели ты не понимаешь? Его язык, его традиции – вот что запечатлено в наших сердцах. Дух шотландцев, Аласдар, – вот что важно, вот что спасет тебя! Как-то мой друг доктор сказал: «Дух – это единственная свобода человека. Нет такого закона, такой угрозы, таких цепей, которые возымели бы над ним власть». И он был прав. Ты – единственный, кто может распоряжаться своей свободой. Если мы будем об этом помнить, англичанам не удастся своим злобным дыханием погасить пламя, горящее в сердце нашего народа. Шотландия слабеет, и все же она не исчезнет. Она выживет – не здесь, так на далеких землях, если будет нужно. Нашу гэльскую кровь просто так не разбавить! Конечно, она смешается с кровью других народов, это неизбежно и необходимо для нашего же выживания. Но она сильная, и должна такой оставаться. Силой нашего духа, осознанием того, кто мы есть, мы спасем наш народ. Ты ведь знаешь девизы кланов, передавших тебе свое драгоценное наследие? Per mare, per terras! No obliviscaris! «По морю, по земле не забывай, кто ты есть!» Понимаешь? Никогда не забывай, кто ты есть! Я знаю, ты еще слишком юн, чтобы уразуметь все это. Но ты уже носишь в душе наследие своих предков, и тебе предстоит сберечь его и передать, дабы наши традиции сохранились в веках. Можно сказать, это мое тебе поручение, Алас, мой завет. У твоих старших братьев уже есть семьи и дети. Коллу и Джону ты передашь все, что я тебе сказала, хорошо? Но знай, что только тебе я поручаю исполнить мою мечту. Если нынешнее восстание закончится поражением, кланам Хайленда придет конец. Но так быть не должно…

– Почему вы так говорите? Бабушка, мы победим! Победим и выгоним англичан из нашей страны!

– Не знаю, мой хороший, не знаю… Мне придется открыть тебе один секрет: у твоей матери снова было видение. Наши долины опустели, и никто там больше не живет. От домов остались руины. Но мир широк, мой Аласдар! Нужно сделать все ради спасения нашего наследия. Оно не должно исчезнуть. Если мы спасем его, это и будет наша настоящая победа над этими sassannachs! Они не могут отнять у тебя твою душу и память! Обещай мне, Аласдар…

– Я… я обещаю.

Слеза покатилась по щеке, намочила губы. Она едва ощутимо отдавала горечью. Разве мог он тогда понять, что имела в виду умирающая? Ему тогда было всего тринадцать. Его мать, Марион, предвидела бегство хайлендеров с родных земель, последовавшее за финальной битвой при Каллодене, в которой они намеревались отвоевать себе независимость. Бабушка Кейтлин опасалась, что пророчество осуществится, и попыталась его предостеречь. Он ничего не понял… Речь шла не о том, чтобы отразить нападки врага и тем самым спасти свой народ. Кейтлин имела в виду куда более тонкие материи – она говорила о войне на уровне сознания, о сохранении своей души. «Дух – вот единственная свобода человека. Нет такого закона, такой угрозы, таких цепей, которые возымели бы над ним власть…» «Но ты уже носишь в душе наследие своих предков, и тебе предстоит сохранить его и передать, дабы наши традиции сохранились в веках…» Ну почему смысл этих слов и обещание, которое он дал бабке, открылся ему только сейчас, когда он уже откликается на индейское имя и находится в лодке с тремя индейцами на просторах чужой страны? Наверное, потому что нужно было пережить все, что им пережито, дабы понять главное.

Однако, чтобы сдержать данное им слово, ему нужно перестать убегать, вернуться к своим корням, понять, кто он на самом деле. «Знаешь ли ты себя?» – однажды спросил у него Колл. Александер Колин Макдональд… Это так, а еще? Кто он, этот Александер Макдональд? «Это я!» – мог бы он ответить. Это уверенное «Это я!» сейчас, в эту минуту, служило опорой тому, «кем я был», и тому, «кем я буду». Но и этого недостаточно…

Жизнь – понятие вневременное, вселяющее ужас. «Я был, я есть, я буду». Триада стадий жизни, которые проходит любое живое существо. И они переплетаются, образуют единое целое, которое меняется с ходом времени. Кельты еще на заре времен поняли, что отдельная личность является звеном в цепочке, которую представляет собой народ, и время придает этой цепочке форму, безжалостно испытывая ее на прочность. Он, Александер Макдональд, – хрупкая частичка народа, имя которому – хайлендеры. И если произойдет разрыв, то это может привести к потере всей цепочки, чего допускать нельзя. Как же долго он жил под впечатлением, что пришел из ниоткуда, что идет неизвестно куда и не несет на себе оттиска чьей-либо истории! Но то было ложное чувство, теперь он знал это наверняка.

Он сбежал и затерялся в свободе такой бескрайней, что утратил ощущение границ своей личности, и внезапно это ощущение перестало быть для него комфортным. Этой ночью, плывя по реке вместе с индейцами, он вдруг захотел возвратить свое настоящее имя, вернуться к своим истокам, стать отцом. Ребенок – это продолжение родителей, возможность продлить свою жизнь, в некотором роде обеспечить себе бессмертие. «Неужели пришло время, когда я стал бояться смерти?»

Александер понял, что хочет ребенка. Желание накрыло его неожиданно. Но что он знает об отношениях между отцом и детьми? Может, он просто хочет наверстать то, чего так долго был лишен? Что он может предложить крошечному существу, которое окружающий мир сразу же начнет формировать на свой лад? Что ждет он от этой частички себя? От частички, которую хочет породить? Передать ему факел борьбы, свое имя, как в свое время сделал его собственный отец? Да, конечно, но не только это. Ему хотелось, чтобы вместе с его потомком сохранилась непрерывность развития его народа и… души, которая и делала нацию тем, чем она являлась…

Пребывая под впечатлением этого открытия, Александер смотрел на воду и плакал. «Is mise Alasdair Cailean MacDhòmhnuill»[107]. Поочередно поставив глагол в форму прошедшего, настоящего и будущего времен – «я был», «я есть», «я буду», – он ясно представил себе, что «я есть» – это он сам, Макдональд из клана Иаина Абраха. «Я был» – сын Дункана Колла, внук Лиама Дункана, сына Дункана Ога, сына Кайлина Мора, сына Дунншада Мора и так далее до самой зари времен. «Я буду» предполагало, что у него тоже будет сын. Получалось, что он олицетворяет собой форму настоящего времени в вечности, является носителем крови своего народа и только от него зависит, сдержит ли он данное когда-то бабушке Кейтлин Макдональд обещание…

Он посмотрел на небо, на Млечный Путь, и ему почему-то вспомнился дедушка Лиам. Простил ли он своему внуку проступок, повлекший за собой его смерть? «Глупость, ужаснейшая глупость! – подумал Александер, скрипя зубами. – Но ведь мне тогда было всего одиннадцать лет!» Что ж, даже если всю жизнь терзаться чувством вины, это ничего не изменит. Пришла пора заключить мир с самим собой и близкими людьми…

С тех пор как Тсорихиа заснула, Ноньяша не обмолвился и словом. Он наблюдал за спутником сестры. Едва увидев его яркие голубые глаза, он догадался, что это не тсоннонтуан. Бледнолицый говорил по-французски с довольно сильным акцентом и очень плохо знал язык ирокезов. Англичанин? Ему хотелось о многом спросить чужака, которого Тсорихиа называла Белым Волком. Но с этим можно и подождать…

Ноньяша вспомнил разговоры французов из Каокии, с которыми путешествовал в качестве проводника, о золоте, предназначенном для Понтиака и его сторонников и украденном одним канадским торговцем. Но разговор Белого Волка с воином-ирокезом, который он прекрасно слышал, породил в нем уверенность, что тот, кто сел к нему в лодку, был хорошо знаком с этим торговцем и знает о существовании золота. Стоит ли ему делиться своими догадками с французами? Нет, лучше подождать. Белый Волк под его защитой, поскольку его сестре Тсорихиа он дорог. А если и рассказать, то своему другу, Матиасу Маконсу…

* * *

Путешествие по реке растянулось на несколько дней. Они переплыли через озеро Онтарио, в ночной темноте преодолели Ниагарский волок и достигли наконец озера Эри. Теперь их путь лежал к речке Детройт. Торговцы-французы опережали их на два дня, но их каноэ везли тяжелый груз, в то время как трое индейцев и бледнолицый путешествовали налегке.

Ноньяша условился со своими нанимателями, что догонит их по пути, а если этого не произойдет, то они встретятся уже в форте Детройт. Вновь обретенную сестру молодой виандот рассчитывал оставить в деревушке Пуант-о-Монреаль, располагавшейся неподалеку от форта. После уничтожения поселка Буа-Блан миссия иезуитов перебралась туда. Убедившись, что Тсорихиа в надежных руках, Ноньяша намеревался продолжить путь к Микиллимакинаку вместе с французами.

Оставался один день пути. С наступлением темноты лодку вытащили на берег в месте, которое местные жители называли Сосновым мысом. Тсорихиа бросила последнюю охапку сухих веток на кучу, заготовленную для костра, и направилась к сверкающему меж деревьев озеру. Александер следил за ее тонкой фигуркой, пока та не скрылась из виду, потом занялся разведением костра. От аромата расплавленной сосновой смолы защекотало в носу. Матиас Маконс и Ноньяша тем временем латали пробоины в каноэ.

Александер пока так и не решил, что станет делать по прибытии в форт. По словам Ноньяши, в католической миссии Тсорихиа ждала встреча с больным отцом. Девушка хотела, чтобы ее спутник оставался с ней, и не скрывала своих намерений стать его супругой. Александер разделял оба ее желания, ему хотелось создать с Тсорихиа настоящую семью, но он осознавал, что над ним по-прежнему висела смертельная угроза. Разве мог он подвергнуть опасности и ее жизнь тоже?

Языки пламени взметнулись ввысь, словно изящные руки, стремящиеся заключить ночь в страстные объятия. Александер подумал о Тсорихиа, которая ушла к озеру. Отправив в огонь последнюю ветку, он украдкой посмотрел на виандотов. Он заметил, с каким восхищением Матиас Маконс смотрит на Тсорихиа. Александер невесело вздохнул.

На озере было тихо. Тонкий месяц с высоты небес проливал на спокойную воду свой серебристо-пепельный свет. Тсорихиа плескалась недалеко от берега. Александер бесшумно подошел к воде и невольно залюбовался ее обнаженным телом, украшенным тысячами капелек-бриллиантов.

Почувствовав его взгляд, девушка грациозно обернулась и жестом позвала Александера. Он снял рубашку и наколенники и, оставшись в повязке-брайе, присоединился к ней. Под ногами ощущался мягкий песок, прохладная вода приятно ласкала ноги.

– Смотри! – Тсорихиа указала на север.

Обхватив руками талию девушки, он развернул ее так, что она прижалась ягодицами к его бедрам, обнял ее и положил подбородок ей на плечо. Зрелище, представшее их взору, было великолепно: над вершинами деревьев по небу лениво вились волны зеленоватого света.

– Северное сияние, – пробормотал потрясенный Александер.

Ему нечасто доводилось сталкиваться с этим феноменом – всего три раза в жизни. В первый раз это случилось, когда ему было лет восемь или девять. Был вечер, канун праздника Самайн. Они с Джоном и Коллом сидели на северном склоне горы Пап-Гленко.

– Это они! – закричал Александер. Он так перепугался, что готов был сбежать. – Они пришли за нами!

Колл поспешно сунул в куст бутылку виски, которую стащил из отцовской кладовой неделю назад, и посмотрел по сторонам.

– Никто не идет, Алас!

– Это ду хи! Смотри, там, на небе, Завеса, которая отделяет мир людей от мира духов!

Джон посмотрел на небо и расхохотался.

– Ты только посмотри, Колл!

Старший брат достал бутылку и поднял глаза к небу. Поняв, о чем идет речь, он расслабился и вздохнул.

– Ты правда думаешь, что это и есть Завеса?

– Сегодня ведь Самайн, разве нет? – отозвался Александер, садясь на мокрую от росы траву. – Что еще это, по-твоему, может быть?

– Красиво… – пробормотал Джон, который уже не смеялся.

Прижавшись друг к другу, братья по очереди потягивали из бутылки запретную жидкость, от которой жгло в горле и на глаза наворачивались слезы, и, словно зачарованные, смотрели на небо.

От страха не осталось и следа. С детства они слышали рассказы о Завесе, отделяющей мир живых от потустороннего мира, через которую в ночь Самайна духи умерших могут проникнуть и вернуться туда, где когда-то жили. Александер представлял себе Завесу как нечто мрачное и темное, непреодолимое для смертного, – нечто похожее на железную решетку, за которой кишат тысячи демонов с костлявыми, как у скелета, руками и длинными пальцами, которыми они загребают всех, кто подошел слишком близко. Но то, что он видел сейчас, совершенно не вязалось с этой картинкой. Завеса не казалась застывшей и холодной, какой она должна быть, если речь идет о смерти… Она больше напоминала огромное шелковое полотнище, колышущееся от дыхания душ умерших.

Ему вспомнилась сестричка Сара, и он представил, как она держится за край Завесы своими крошечными белыми пальчиками, покачивается в такт ее движению и заливисто смеется. Александер закрыл глаза, чтобы лучше запомнить картинку, и протянул руки ладонями вверх к небу в надежде, что оно одарит его невидимым талисманом, который будет направлять его всю жизнь…

И вдруг он ощутил в руке что-то твердое и тяжелое. Открыв глаза, он с изумлением уставился на бутылку виски. Мечта, пламенное желание испарились в один миг. Внезапно ему стало грустно. Неужели то, что он сейчас держит в руке, станет единственной радостью в жизни?

– О чем ты думаешь? – спросила шепотом Тсорихиа.

– Вспомнился эпизод из детства, – ответил он так же тихо и потерся щекой о ее щеку. – А ты?

– Мне тоже вспомнилось детство, – отозвалась девушка.

Неожиданно к ней вернулась серьезность, и она стала рассказывать:

– Я почти не помню, как жила до того, как меня увели к ирокезам. Детские воспоминания – они как отражение на воде: как только попытаешься схватить, оно исчезает. Но сейчас, глядя на небо, я вспомнила бабушку. В деревне ее все называли Старуха Уарон. Она рассказывала нам, детворе, сказки и разные истории. Мне особенно нравилась та, в которой говорилось о сотворении мира. В свое время Атаентсик, прародительница людей, жила в Верхнем мире вместе с духами… И, глядя на небо сегодня, я вдруг подумала, что именно так этот мир и должен выглядеть.

– Наверняка так и есть, – ответил Александер, сжимая ее в объятиях и целуя в висок. Он ощутил, как под губами бьется жилка. – И она до сих пор там?

– Атаентсик? Нет. Однажды она охотилась на медведей и угодила в дыру в небе. То была ловушка – у нее был неуживчивый характер, и духи решили от нее избавиться. В Нижнем мире в то время было только огромное море, по которому плавала Большая Черепаха. Увидев, что Атаентсик падает, Черепаха приказала Бобру нырнуть, собрать как можно больше земли с морского дна и положить ей под спину. На эту землю и упала Атаентсик. Она уже носила под сердцем ребенка, вернее, двух. Скоро близнецы – Иоскеха, Великий Дух, и Тавискарон, Злой дух, – появились на свет. Большая Черепаха росла, и вместе с ней расширялась суша. Иоскеха стал создавать озера и реки и возделывать под солнцем маис. Он создал людей и полезных животных, чтобы людям легче жилось. Он научил людей добывать огонь, чтобы они могли греться. Его брат-близнец унаследовал мятежный характер матери. Он сеял раздоры и войны, стараясь изо всех сил навредить людям. Однажды он вызвал своего брата, с которым не ладил, на бой, но получил рану и сбежал. Капли его крови превратились в кремень, из которого люди научились изготавливать наконечники для стрел. Тавискарон убежал в другой мир и больше не возвращался. Но тяга к разрушению, которая его обуревала, осталась в нашем мире навсегда.

Александер подумал, что этот миф о создании мира имеет много общего с библейскими сказаниями на эту тему. Поразительно! Ева, как и Атаентсик, родила двух сыновей, Каина и Авеля, которые не любили друг друга, и в итоге один убил другого… Упоминание о братьях-близнецах, ополчившихся друг против друга, навело его на мысли о Джоне. Так было всегда: Джон – послушный и рассудительный, Александер – мятежный и своевольный…

Интуитивно уловив перемену в настроении спутника, молодая виандотка повернулась к нему лицом и посмотрела на него своими черными глазами.

– Тебя тревожит судьба моего народа, я знаю, – сказала она, целуя Александера в плечо – туда, где была вытатуирована голова волка. – Один не может сделать ничего, но, когда мы вместе, мы можем многое. Вот только, на наше несчастье, Злой Дух сеет раздоры между людьми, заставляет их убивать друг друга…

Последовавшее за этой тирадой молчание встревожило Александера. Девушка отодвинулась от него. В лунном свете ее влажная кожа блестела, вода вокруг ног переливалась серебром. Она была похожа на цветок, который только и ждет, чтобы его сорвали… Он потянулся к ней, но она увернулась и указала пальчиком на отражение луны на дрожащей глади озера.

– Это и есть Атаентсик! Она – звезда-повелительница женщин, пленница Ночи! Иоскеха – это Солнце, он повелевает мужчинами-воинами и освещает наши дни. А вместе они – источник жизни. Именно они направляют наши души.

Она провела рукой по воде, очерчивая круг, в котором оказалось отражение тоненького серпика луны.

– Каким именем тебя крестили? – внезапно спросила она.

– Александер.

И правда, он ведь никогда не говорил ей, как его по-настоящему зовут! Для нее он с самого начала был Белым Волком.

– Александер, – повторила она нараспев. – Это имя дала тебе мать, когда ты родился. Для Годашио ты – Белый Волк. А для меня ты – «Тот, кто говорит взглядом».

Она сложила руки чашей, зачерпнула ими отражение луны и подняла их так, чтобы вода пролилась на лоб Александеру. По спине молодого шотландца прошла дрожь. Обхватив руками лицо любимого, Тсорихиа поцеловала его в губы, заглянула в глаза.

– Ведь так ваши священники делают, когда крестят и дают человеку новое имя?

– Почти… Еще они произносят особые слова.

– Слова? – повторила она сладким тягучим шепотом. – Иногда слова не нужны, чтобы выразить устремления сердца. Глаза, в особенности твои, говорят о многом.

– А что говорят тебе мои глаза сейчас, Тсорихиа?

Александер провел указательным пальцем вдоль ее позвоночника, отчего она вздрогнула и улыбнулась.

– Yonnonweh…

– Это не из языка ирокезов, верно? Что ты сейчас сказала?

– «Я тебя люблю» на языке виандотов. Я ведь больше не тсоннонтуанка.

– Мне нужно выучить твой язык! Со всеми вашими диалектами, на одной латыни далеко не уедешь!

– На латыни? Ты говоришь на языке священников?

– Я знаю пару молитв, и это все. А ты?

Девушка приблизилась к нему, медленно качая головой.

– Меня не крестил священник. Отец настоял на том, чтобы мы воспитывались в вере наших предков.

– А Матиас Маконс – христианин, так?

– Многие сейчас становятся христианами по доброй воле. Хотя мне кажется, ваш бог во всем видит зло! Он говорит, что для женщины любить мужчину – это грех. А я думаю, что любить – это хорошо. Еще твой бог говорит, что грех – делать… это, – прошептала она, легонько куснув его за шею.

– Если «это» и грех, то небольшой, – поправил ее Александер. Он погладил девушку по бедрам, потом руки его поднялись по ее телу вверх, к грудям. – Хотя ты права, любить тоже можно по-разному…

Молодая виандотка засмеялась тихим хрипловатым смехом, который только подстегнул желание в ее возлюбленном. Руки Александера переместились с теплых грудей к ягодицам.

– Если делать вот так, можно угодить прямиком в ад… – продолжал Александер, рисуя поцелуями тропинку на ее влажной теплой коже. – Или – в рай… Это уж как повезет.

Она вскрикнула от неожиданности, когда он просунул руку ей между ног.

– Тсорихиа, думаю, нам с тобой самое место в раю!

Девушка схватилась рукой за его шею, впилась ногтями в его мокрую кожу, изогнулась, пока он исследовал под водой ее тайное местечко. Дрожа и постанывая, она наслаждалась его нескромными прикосновениями.

Через какое-то время по телу молодой индианки пробежала дрожь, она разжала руки, упала спиной вниз и ушла под воду. Александер дернулся к ней, но подхватить не успел.

Над озером повисла тишина. Под разноголосое пение лягушек Александер тревожно всматривался в воду. Тихий плеск, смех… Он повернулся, но увидел только разбегающиеся круги на воде. Мимолетное прикосновение, ласка… Это было сводящее с ума ощущение. Словно осьминог, Тсорихиа обвилась вокруг его ног и дернула вниз. Однако он устоял. Она вынырнула на поверхность и шумно потянула носом воздух. Он попытался поймать ее, но она увернулась и нырнула снова.

– Я думал, нечисть водится только в озерах моей родины, а оказывается, в канадских ее тоже хватает! – усмехнулся Александер, оглядываясь по сторонам. – Может, мне повезет встретиться с прекрасной водяной феей?

Молодая индианка знала, что ей нужно, и наконец завладела желаемым. Колени у Александера мгновенно стали ватными, и он едва не упал в воду. Задыхаясь, он пытался удержаться на ногах, а водяная фея тем временем в буквальном смысле слова выпивала из него силы. Вдруг она отпустила его и он, задыхаясь, рухнул в озеро. Однако голод, который она породила в нем, еще не был утолен.

– Дьяволица! А ну, вернись! – с напускной строгостью приказал он, когда она вынырнула в нескольких шагах от него.

Наслаждаясь игрой, Тсорихиа обрызгала его, встала на ноги и побежала. Александер бросился вдогонку. Легкая, как ветерок, она упорхнула к пляжу, заливисто хохоча. Еще бы! Она опять от него убежала! Быстрый, как молодой олень, он метнулся вперед и схватил ее в объятия, и они снова оказались в воде.

Совладав в конце концов со своей «феей», белый мужчина положил ее спиной на воду и, осторожно придерживая, сказал:

– Попалась!

В этом месте было неглубоко. Лицо и груди Тсорихиа были похожи на очаровательные островки, которые сладострастно лизали волны. Александер лег на нее сверху; тепло девичьего тела на фоне бодрящей прохлады озерной воды дарило приятные ощущения. Его возлюбленная вдруг стала ласковой и послушной.

– Думаю, я обуздал свою водяную лошадку-келпи, – проговорил Александер, наклоняясь к ее губам и легонько их покусывая.

Возле уха послышалось жужжание. Снова эти проклятые комары! Он выпрямился и попытался отмахнуться, но насекомое не желало отказываться от роскошного ужина. Почувствовав укус, Александер охнул, но добытую с таким трудом водяную «фею» из рук не выпустил.

Когда он вонзил жало в свою добычу, она издала едва слышный вздох. Тсорихиа сполна отдалась ласкам, позволяя возлюбленному утолить свою страсть. Стиснув зубы в спазме наслаждения, Александер запрокинул голову и увидел последние отблески северного сияния, танцующие в небе вместе со светлячками. Возможно ли, что он наконец обрел свое счастье?

Глава 8. Череда случайностей

Проплыв некоторое время по реке О-Канар, путешественники достигли реки Детройт. Вскоре на правом берегу показались симпатичные домики. То была французская колония Петит-Кот. Тсорихиа смотрела по сторонам расширенными от изумления и радости глазами. Она возвращалась домой… Александер по опыту знал, что она чувствует.

Вдоль реки крестьяне распахивали поля при помощи деревянных плугов, которые тянули воловьи упряжки. По словам Ноньяши, здесь хорошо росли плодовые деревья – яблоневые, сливовые, вишневые. Молодой виандот также рассказал сестре, что колония за последние несколько лет сильно разрослась. Теперь она занимала едва ли не весь южный берег, протянувшись до деревни племени одава, которая располагалась на берегу озера Сен-Клер.

Напротив форта Детройт, построенного на северном берегу, находилась миссия Успения Богородицы, возглавляемая священником-иезуитом по имени Пьер-Филипп Потье. Маленькие деревянные дома миссии не имели ничего общего с «длинными домами» ирокезской деревни Ганундасага. При виде женщин и детей, бегущих к приставшему к берегу каноэ, Тсорихиа улыбнулась сквозь слезы и схватила Александера за руку. Местные жители рассматривали пришельцев, их одежду и прически с огромным любопытством. Многие спрашивали, уж не пленники ли это, но Ноньяша снова и снова отвечал отрицательно.

В сопровождении «почетного эскорта» путешественники направились к одному из многих домов. Детский визг разбудил спавшую у дверей собаку. Узнав Ноньяшу, пес залился радостным лаем, и молодой индеец погладил его по голове. Потом он открыл дверь и замер на пороге.

– Будет лучше, если я сначала поговорю с ним, а потом войдешь ты, Тсорихиа!

Кивнув в знак согласия, девушка присела на скамейку. Первое волнение улеглось, она чувствовала себя увереннее. Через несколько минут ее брат вышел и, улыбаясь, пригласил Тсорихиа в дом, где ее ждал отец.

– Идем! – сказал Ноньяша Александеру. – Нам нужно поговорить.

По лицу молодого виандота Александер понял, о чем пойдет речь. Торговцы-французы наверняка рассказали своему проводнику о золоте Голландца… А может, Ноньяша из тех, кто его разыскивает? Если так, будущее не готовит ему, Александеру, ничего хорошего…

Должно быть, волнение отразилось на лице молодого шотландца, и Ноньяша попытался его успокоить:

– Нужно найти место, где ты сможешь поспать. Священник не одобряет, когда неженатые мужчина и женщина спят вместе. Работу ты найдешь легко: в миссии немало вдов с большими земельными наделами, и они нанимают работников за плату.

* * *

Прошла неделя с момента их прибытия в католическую миссию. Каждое утро Александер говорил себе, что еще немного – и его жизнь превратится в кошмар. Ноньяша с другом не задавали ему вопросов, но то, как они на него смотрели, заставляло Александера думать, что им все о нем известно. Может, они дожидаются удобного момента? Или приезда Вемикванита? Он решил было поговорить об этом с Тсорихиа, но передумал. Чем меньше она знает, тем лучше для ее же безопасности. Потом он стал размышлять о том, чтобы бежать с нею вместе. «Можно вернуться в Квебек… Финли Гордон живет там, он поможет…»

Однако не мог же он потребовать, чтобы Тсорихиа покинула умирающего отца, с которым встретилась после долгой разлуки? За эту неделю они виделись всего три раза. Оставалось только ждать и надеяться, что он ошибается в своих опасениях относительно двух молодых воинов-виандотов. «Если бы еще не этот Матиас Маконс! Вертится все время вокруг Тсорихиа, как волк вокруг отары!»

Александер сердито пнул камень, от удара которого сломался лемех. Работать в поле ему категорически не нравилось. Его манили обрамлявшие деревню леса. Сегодня мадам Пинсено попросила его вспахать участок, прилегающий к обработанному полю. Когда-то здесь уже проходил плуг, но в земле осталось множество корешков и камешков, затруднявших работу. И это не говоря о том, что сам плуг представлял собой хлипкую конструкцию, норовящую сломаться при столкновении с первой же помехой. Нет уж, о том, чтобы осесть на такой скудной земле, не может быть и речи! Здешние колонисты жили так бедно, что эти места даже прозвали Берегом Нищеты.

– Черт бы побрал эти камни! – пробормотал он себе под нос и принялся искать в земле стальной обломок.

Неожиданно он почувствовал, как кто-то дружески потрепал его по плечу. С возгласом изумления Александер выпрямился. Сердце неистово билось в груди. Но оказалось, это всего лишь Матиас Маконс.

– Иди за мной! – невозмутимо сказал ему молодой индеец.

Александер, который еще не оправился от удивления, стоял и смотрел ему вслед. Матиас подошел к запряженной волами повозке и сел в нее. Александер покосился на дом вдовы. Женщина наверняка откажется его кормить вечером, когда узнает, что он посреди дня бросил работу. А если что-то случилось с Тсорихиа? Встревожившись, Александер последовал за Матиасом.

Молодая индианка сидела на скамейке перед домом и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. У ног ее лежала собака. Она не плакала, но по лицу было видно, как ей больно. По дороге Матиас рассказал Александеру, что этой ночью отец Ноньяши и Тсорихиа испустил дух.

Присев с ней рядом, Александер стал ждать, когда она заговорит. Какие-то люди то входили в дом, то выходили из него. Отец Потье недавно ушел. За несколько часов до смерти старик принял крещение, поэтому похоронить его должны были по католическому обряду возле часовни Святой Анны, на северном берегу реки Детройт. Это был единственный храм на землях миссии. Поскольку население увеличивалось, в скором времени планировалось построить еще один.

– Он умер счастливым, – прошептала Тсорихиа.

Александер взял молодую женщину за руку и погладил ее ладошку большим пальцем.

– Я понимаю твое горе и сочувствую ему. Но если тебе хочется побыть одной…

Она схватила его за руку.

– Нет, не уходи!

Тсорихиа посмотрела на него своими обсидианово-черными глазами, полными слез. Александер привлек ее к груди, чтобы она могла выплакать свою печаль.

– Я… я оплакиваю отца! Он ведь мой отец, хоть я его совсем не знаю… Единственное, что мне запомнилось, это его храбрость. Он был смелым воином. Но эти последние дни я прожила рядом со стариком, который почти ничего не видел и мало что понимал. Я плачу о том, чего не испытала в жизни, хотя могла бы… Понимаешь, я никого здесь не знаю. Это не моя деревня! – Тсорихиа обвела рукой окрестности. – И люди, которые тут живут… они не мои друзья. Я ничего и никого здесь не знаю. Я… Мне не надо было возвращаться.

– Не говори так, Тсорихиа! Эти люди и ты – вы одной крови! И у тебя еще есть брат.

Всхлипывая, молодая женщина кивнула и посмотрела на него опухшими глазами.

– Я знаю, – запинаясь, проговорила она. – Но здесь мне не лучше, чем было в Ганундасаге.

– Если так, уедем вместе, Тсорихиа! Я могу предложить тебе только свою любовь и защиту, зато от чистого сердца…

Молодая индианка заглянула ему в глаза, в самую душу, и этот взгляд растрогал Александера. Потом она медленно кивнула.

– Тому, кто говорит взглядом, я обязана жизнью. Я пойду с ним. Мне ничего больше не нужно, ведь с ним я буду счастлива, в нем – моя радость… Мудрость – это когда знаешь, что твое счастье умещается в ладошке. Оно такое маленькое, потому что большего человеку и не надо. Не стоит пытаться заполучить много, так как избыток все равно ускользнет от тебя и уйдет в ладошку к другому!

– Ты очень мудрая, – проговорил Александер, нежно целуя кончики ее пальцев. – Я постараюсь доказать, что я достоин ладошки, которая меня удерживает!

Эти слова заставили молодую женщину улыбнуться.

Прислонившись к стене дома, Матиас Маконс не сводил с них глаз – впрочем, как и всегда, когда находился рядом. На берегу озера Эри, в ночь, когда на небе танцевал божественный свет, он тоже следил за ними. Он желал Тсорихиа, и ее любовная игра с англичанином только усилила это желание.

– Моя сестра сама решает, с кем ей быть, – сказал ему Ноньяша, который угадал невысказанные чаяния своего друга.

Матиас не мог заставить Тсорихиа любить себя. Однако он знал, что наступит день, когда англичанин ее оставит. Белые путешественники всегда поступали так… Через время они возвращались в большие города и бросали жен-индианок ради женщин с бледной кожей, которые дожидались их там. Матиас намеревался дождаться этого времени, ибо знал, что терпения у него хватит.

* * *

В то утро небо было беременно дождем, которого ждали с таким нетерпением: засеянные поля нуждались в поливе. Прошло три недели, но от французов, которых Ноньяша обещал отвести в Микиллимакинак, все не было вестей. Александер говорил себе, что так даже лучше. Он решил уйти, как только закончатся работы на полях вдовы Пинсено. Оставалось только выкорчевать три пня на недавно вспаханном участке.

По дороге галопом промчался всадник. «Наверное, посыльный из соседней деревни», – подумал Александер, возвращаясь к своему занятию. Пережевывая пучок травы, вол спокойно ожидал, пока его распрягут. На лоб Александеру упала первая капля дождя. Подняв лицо к небу, он тут же поймал вторую, на этот раз – на подбородок, и выдохнул с облегчением.

– Домой! – крикнул он и подтолкнул вола к хлеву.

Вода начала собираться в рытвинах, образуя на иссушенной земле большие лужи. Александер успел промокнуть до нитки, пока завел животное в стойло и задал ему побольше сена в награду за хорошую работу. Убрав инвентарь и убедившись, что хлев закрыт, он собрался уходить. Однако ливень был такой сильный, что за его стеной не было видно ни дороги, ни даже дома вдовы Пинсено, поэтому Александер решил подождать, пока он хоть немного ослабнет. Присев на колоду для рубки дров возле дровяной кучи, он вынул из кармана перочинный ножик и подобрал с земли полено.

– Джон? – сквозь оглушительный шум дождя донесся до него чей-то голос.

Работа настолько увлекла Александера, что он не видел, как всадник спешился.

– Джон Макдональд?

Он замер от неожиданности. Ошибки быть не могло: обращались действительно к нему. Отложив обструганный кусок дерева, он обернулся. Перед ним стоял незнакомец – задыхающийся от усталости и облепленный грязью с головы до ног.

– Глазам своим не верю! Джон! – вскричал незнакомец, распахивая объятия. – Вдова Пинсено согласилась меня приютить, и надо же, кого я вижу! А я думал, что ты в Труа-Ривьер со своей красавицей женой… Мари-Анн, так ее, кажется, зовут? Слишком она хорошенькая, чтобы ее забыть, верно? А как ваш малыш?

– Ма-малыш? – переспросил Александер неуверенно. Он уже понял, что этот человек перепутал его с братом.

– Разве твоя жена не должна была весной родить?

– Ну да. Мне…

– Нашему другу Джону пришлось уехать раньше, чем она разрешилась от бремени, Дидье!

Произнеся эту фразу, Ноньяша вышел из тени и уставился на Александера.

Внезапное появление индейца ошарашило Александера, и на какое-то время он лишился дара речи.

– Вот как? – переспросил незнакомец растерянно. – Что ж, бывает и так. Иногда дела уводят нас далеко от дома… Я не знал, что ты решил заняться коммерцией в этом регионе. Ходили слухи, что ты забросил торговлю мехами.

– Он приехал в форт уладить старые дела, – вставил свое слово Ноньяша.

– Не знал, что ты бываешь и в этих краях, – проговорил мужчина, пытаясь стереть со щеки грязь.

– Никогда не знаешь, куда придется ехать завтра, Дидье! – с некоторым раздражением произнес виандот, которому этот разговор уже начал надоедать.

Александер посмотрел на Ноньяшу и нахмурился. Тот поймал его взгляд и подмигнул.

– Ты собирался купить новое ружье, верно, Джон?

– Я тоже не против сходить на охоту! – подхватил Дидье. – И тоже собирался в лавку! С вдовой я договорился, комната теперь за мной…

Он предпринял еще одну попытку очистить лицо, но в итоге только размазал по нему грязь. Вздохнув от огорчения, он вытер руку о штаны и протянул ее Александеру, которому оставалось только ответить на рукопожатие.

– Ты что, не помнишь меня, Макдональд? Я – Дидье Шартран! Я был с Туранжо, когда мы встретились в Макинаке прошлым летом!

– В Макинаке? Теперь я вспоминаю… В дороге встречаешь столько людей, да еще с моей памятью на лица…

– Это смотря сколько виски заливать за ворот, дружище… Можно забыть и родную мать! Но Жюльена Туранжо и Николя Бовэ ты помнишь?

– С французами ничего не случилось? – спросил Ноньяша, не пытаясь скрыть своего удивления.

– Ты еще спрашиваешь! Мне нужно срочно найти Ланглада и все ему рассказать. И вы заодно послушаете!

Они вошли в помещение фактории, но этого Ланглада там не оказалось. После недолгого ожидания в помещение вошел согбенный, словно старая верба, пожилой мужчина. При каждом шаге его деревянная нога постукивала по источенному червями полу. Он качал головой, бормоча себе что-то под нос. Проходя мимо буфета, старик ударил по стоявшей на полке миске, и двое мальчишек, которые явились в лавку за леденцами, с топотом шмыгнули за дверь.

– Давно не виделись, дружище! – воскликнул он, улыбаясь во весь свой беззубый рот при виде Шартрана. – Каким ветром тебя занесло в наши края?

– Скорее уж дождем, а не ветром, – ответил Шартран, стирая остатки грязи с лица носовым платком и засовывая его обратно в карман куртки. – У нас намечается охота, – продолжил он и взял с витрины ружье. – Сколько ты за него просишь?

– Гм… Ты уже должен мне шесть шкурок, – сказал Жанисс, заходя за прилавок. – Не хочу больше давать тебе в долг.

– Ну, из этого старья в лося и с двух футов не попадешь, – пренебрежительно заметил Шартран, откладывая охотничье ружье марки Tulle. – Еще что-нибудь есть?

– Ничего, если только ты не собираешься рассчитываться звонкой монетой.

Ноньяша попросил показать солдатское ружье образца 1754 года, у которого дуло было на полфута короче, чем обычно. Подцепив ружье палкой (витрина была устроена так, чтобы подвыпившие посетители не могли самостоятельно дотянуться до огнестрельного оружия), Жанисс передал его индейцу.

Ноньяша взвесил ружье в руке, проверил механизм и с недовольной миной положил его на прилавок. Кроме прочего, на витрине имелось четыре армейских ружья Tulle, восемь Brown Bess, два старых Long Land и два новых Short, шесть охотничьих Land Saint-Etienne и два ружья для охотников за буйволами с коротким стволом, весьма популярных, потому что перезарядить их можно было гораздо быстрее, чем обычное армейское ружье.

– Сколько ты хочешь за четырехфутовое Tulle?

– Пятнадцать фунтов чистыми.

– А за 42-дюймовую Brown Bess? – спросил Александер.

– Не стоит брать английское ружье! – высказал свое мнение Ноньяша. – Два раза стреляешь нормально, а третий заряд оно выплевывает тебе в лицо!

– Нет, если с ним правильно обращаться, все будет нормально, – возразил Александер, беря ружье из рук Жанисса. – Я хорошо знаю эту модель. Очень крепкая и надежная.

– Особенно если стрелять в голову французу, верно? – раздался хриплый насмешливый голос у них за спиной.

Держа ружье наперевес, Александер быстро обернулся и оказался лицом к лицу с невысоким черноволосым мужчиной лет сорока, который смотрел на него с видом полнейшего спокойствия. На нем была синяя шерстяная накидка с блестящими пуговицами, латунный горжет[108] на шее и наколенники с бахромой, изготовленные из крашенной в красный цвет кожи. За ремни гетр было заткнуто по ножу.

– Я имел счастье проверить качество британских ружей, и не один раз. – Он указал на шрам на правом виске. – Они очень надежны, но только в руках хорошего стрелка. На мое счастье, у солдата, оставившего мне этот «сувенир», опыта было маловато.

Насмешливая улыбка не сходила с его губ, и при этом он продолжал пристально смотреть на Александера. Прошло время, прежде чем его внимание переключилось на Шартрана, который, скрестив на груди руки, тихо стоял в уголке.

– Шартран, дружище! – воскликнул незнакомец, и улыбка его стала шире. – Как дела в форте де Шартр? Племена Иллинойса все так же стоят под его стенами или великий Понтиак смог умерить их пыл?

– Да хранит Господь Понтиака, Лаглад, – отозвался мрачным тоном Шартран, выходя навстречу приятелю. – Обстановка постоянно меняется, и я опасаюсь за его жизнь.

– Как говорится, куда дует ветер, туда и люди идут?

– К сожалению, это правда. Многие из наших сейчас в растерянности.

Шартран прищурился, уголок рта у него нервно дернулся. Он посмотрел сначала на Ноньяшу, потом на Александера, который за это время вернул ружье на прилавок.

– В наше время, если в воздухе запахнет деньгами, многие готовы изменить своим убеждениям, – проговорил он с гримасой отвращения.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросил Ланглад, усаживаясь на свинцовую бочку.

– Туранжо и Бовэ недавно нашли убитыми.

Ланглад поморщился и посмотрел на Ноньяшу. Несмотря на смуглую кожу, было видно, что молодой индеец побледнел.

– Когда ты виделся с французами в последний раз, Ноньяша?

Индеец ненадолго задумался.

– На следующий день после того, как мы побывали в деревне тсоннонтуанов. Мы расстались в двух лье от речки Дженеси.

Шартран посмотрел на него с удивлением, потом медленно провел ладонью по лицу, и выражение его стало откровенно враждебным.

– В тех местах их и нашли – с перерезанным горлом, повешенных! Кейси, американцу, удалось спастись. Когда мы его встретили, он едва держался на ногах. Бедняга рассчитывал добраться до форта Ниагара.

В заведении повисла тяжелая тишина. В лице молодого виандота не осталось ни кровинки.

– Но кто мог?..

– Это я хочу у тебя спросить, Ноньяша! Ты же шел с ними проводником! Кейси говорит, что на них напали ночью, разбойников было трое, причем один был одет как индеец, но отлично говорил по-английски. – Взгляд темных глаз Шартрана переместился на Александера. Несложно было догадаться, о чем он подумал.

– Неужели ты считаешь, что… Я никогда бы такого не сделал! Я никогда не убиваю своих! – попытался оправдаться Ноньяша.

– Насколько мне известно, только ты знал, где искать французов в ту ночь. Вот чего я не могу понять, так это какие у тебя могут быть дела с Макдональдом, который теперь уже не с нами?

Шартран повернулся к Александеру. Лицо его было алым от гнева.

– А ты что молчишь, Макдональд? – спросил он зло. – Каким ветром тебя сюда занесло? Я думал, ты ушел от Филиппа Дюрана после той вашей ссоры прошлой зимой и больше на него не работаешь! Зачем ты тогда вернулся в наши края? Что тебе здесь надо?

Филипп Дюран? Александер не знал, что сказать. Еще немного, и он запутается в собственной лжи… На какое-то время он позабыл, что Дидье Шартран спутал его с Джоном. Однако интуиция подсказывала, что ему нужно продолжать играть свою роль, но с осторожностью. Звон золотых монет Голландца жутким эхом отдался у него в сознании.

– Теперь я сам решаю, куда мне идти. Хочу наладить контакты и торговать самостоятельно – вот моя единственная цель.

Шартран окинул молодого шотландца оценивающим взглядом. Заметив, что на руке у Александера недостает одного пальца, он нахмурился. Александер во время этого осмотра даже бровью не повел.

– Ты хочешь сказать, что это мы виноваты в гибели французов? – вскричал вдруг Ноньяша, хватаясь за свой нож.

– Тише, друг мой! – вмешался Ланглад, вскидывая ружье, чтобы призвать молодого виандота к порядку. – Шартран, конечно же, не думает, что ты причастен к убийству этих двоих. Правда, Дидье? Я знаю, что там произошло, из первых рук…

Плечи Шартрана вздрогнули, и он ошарашенно уставился на Ланглада. Тот стал рассказывать:

– Когда мы пришли к Онтарио, я встретился с Кейси. Так вот, по его словам, двое нападавших были алгонкины, но точно не виандоты. А что до англичанина, то он, скорее всего, торговец, который хотел наладить свои дела в тех местах. Чего я не понимаю, Ноньяша, так это почему тебя, проводника, не было на месте в ту ночь?

– Это из-за моей сестры Тсорихиа, – дрожащим от волнения голосом произнес молодой индеец. – Несколько лет назад ее увели в плен тсоннонтуаны, и в Ганундасаге, куда мы с французами зашли по пути, я ее встретил.

Виандот посмотрел на Александера и умолк. Он чуть было не сказал, что бледнолицый помог ему выкрасть сестру из деревни ирокезов. Эта подробность только усилила бы подозрения Шартрана.

– Мы условились с Туранжо, что они подождут меня в устье Дженеси. Я хотел забрать сестру и догнать отряд.

– И в устье Дженеси ты их не нашел?

Ноньяша, который еще не успел оправиться от потрясения, помотал головой. Ланглад теперь выглядел встревоженным.

– До меня дошли слухи, что ты нашел свою сестру, Ноньяша. Она здорова?

– Да. Несколько дней назад умер наш отец, но они хотя бы успели увидеться…

– Прими мои соболезнования… Скажи, когда вы плыли сюда, вы не видели никого, кто подходил бы под описание тех убийц?

– Нет.

– А когда были в Ганундасаге, в деревне или в окрестностях, вы не заметили индейцев из других племен?

– Алгонкинов мы не видели, если вы об этом спрашиваете. Но с чего бы алгонкинам убивать французов?

– Дело в том, что Туранжо переменил свое решение. Он больше не хотел воевать с англичанами, – пояснил Шартран с невеселой усмешкой.

– Но ведь он подписал соглашение, разве не так?

– Он разорвал бумагу, в которой упоминалось о его участии в Лиге мятежных торговцев. Он решил переметнуться в другой лагерь, если понимаешь, что я хочу сказать. Многие сочли этот поступок предательством. Как и ван дер Меер – упокой, Господь, его душу! – который сам избрал свою печальную участь.

– Наши дела идут неважно, – проговорил Ланглад, вставая. – Англичане теснят французов в Луизиане. Само присутствие моих соотечественников на тех землях делают их в глазах Гейджа злоумышленниками. Он боится, что они замышляют заговор. Но что Лига может сделать в сложившихся обстоятельствах? Тем более что золото безвозвратно потеряно… И нужно с этим смириться.

Александер даже вспотел от волнения. Если Шартран и Ланглад заподозрят, что ему что-то известно об этом треклятом золоте… И все же чутье подсказывало ему, что Этьен и Вемикванит действуют независимо от Лиги торговцев и что никто из присутствующих, не считая Ноньяши, не знает о том, что он замешан в этой истории. «Но если так, почему эти два злодея готовы на все, лишь бы наложить лапу на золото? Неужели ими движет одна лишь алчность? В случае с Этьеном это возможно. Но Вемикванит? Нет, тут явно что-то другое…»

Ланглад потер глаза. Было очевидно, что такой поворот событий стал для него неожиданностью. Александер же исподтишка разглядывал человека, о чьих похождениях ему не раз доводилось слышать. Сын француза, торговавшего мехами, и индианки из племени оджибве, Шарль-Мишель Муэ де Ланглад в составе французской армии участвовал во многих битвах на североамериканском континенте. За его плечами была победа над армией генерала Бреддока, осаждавшей форт Дюкен. Во главе отряда, набранного из представителей одава и оджибве, он принимал участие в знаменитой операции на реке Мононгахеле, в которой английские войска понесли огромные потери, в то время как французы и индейцы потеряли порядка тридцати человек. После он воевал под командованием Монкальма с англичанами и был участником многих битв, в том числе и сражения возле водопада Сол-де-Монморанси, которое так дорого обошлось английскому полководцу Вольфу и в котором также участвовал Александер.

– Макдональд, я слышал, ты встречался с Соломоном после… ну, когда убили ван дер Меера и его людей, – после продолжительного молчания обратился к шотландцу Ланглад. – Что он говорил о деньгах, которые все так упорно ищут?

Александер анализировал полученные сведения. Затягивать с ответом было нельзя. Значит, Джон встречался с Джейкобом Соломоном после той адской резни? Означает ли это, что Джону были известны планы убийц или же он узнал о трагедии позднее? Узнал ли брат о том, что он, Александер, был в том отряде? Имеет ли он отношение к убийствам? Александер понятия не имел, известно ли Соломону о существовании сундука с деньгами. Поэтому он решил, что благоразумнее будет изобразить недоумение.

– О каких деньгах? Соломон ничего такого мне не рассказывал. Думаю, он понятия не имеет ни о каких деньгах.

– Наверняка он только делает вид, что не знает! Ван дер Меера стали преследовать с требованиями возвратить золото, как только он вернулся из Луизианы. Он должен был кому-то доверить свой секрет, хотя бы на случай, если…

«Так и было! – подумал Александер. – Вот только Голландец решил, что делиться тайной с деловым партнером – неосмотрительно!»

– Это было бы с его стороны фатальной ошибкой, – продолжал Ланглад, озвучивая мысли молодого шотландца. – Но если он все-таки доверился Соломону, то становится понятно, кто устроил то побоище на берегу реки. На Туранжо и Бовэ наверняка напали те же самые люди. Среди них были алгонкины? Наверное, оджибве из Гран-Портажа. Соломон мог послать их по следам ван дер Меера. Ну а что было дальше, мы уже знаем.

– А я все равно уверен, что Голландец решил оставить золото себе и его компаньон ничего о деньгах не знает, – тоном, не допускающим возражений, заявил Шартран.

– Я знал ван дер Меера, потому-то и сомневаюсь, что он решил оставить золото себе в целях обогащения. Если бы дело было в этом, он попросту взял бы себе часть, а остальное вернул членам Лиги. Никто не знал, сколько ван дер Меер выручил за тот груз и, соответственно, сколько денег в сундуке, поэтому и возражений бы никаких не последовало. Зато Голландец мог бы спать спокойно, не опасаясь за свою жизнь. Нет, он не хотел его отдавать по другой причине, только я не могу понять, по какой именно! Тут могло быть что угодно, но только не алчность!

Александер слушал вполуха. Он пытался разобраться в ситуации. Выходило, что Ланглад и Шартран не знают, кто убил ван дер Меера и двух торговцев-французов. Это был лишний довод в пользу предположения, что Вемикванит с Этьеном действуют независимо от Лиги.

Подняв глаза, он встретился взглядом с Ноньяшей. Похоже, молодой виандот не слишком хорошо понимал, о чем говорят бледнолицые.

– Я думаю, что Голландец понял, что золото станет причиной гибели племен, живущих на Великих озерах, – начал Александер. – Он воочию убедился, какие методы англичане применяют для порабощения всех недовольных. Мне кажется, он хотел для индейцев мира…

– Мира? – воскликнул Шартран. – Не смешите меня! Это утопия! Миром мы насладимся после Страшного суда, да и то вряд ли!

– Может, Макдональд и прав! Туранжо и Бовэ говорили то же самое, – заметил Ланглад, задумчиво потирая подбородок. – И я начинаю склоняться к тому же… Англичане вытесняют коренное население на запад, это факт, но представьте, сколько жизней придется положить на борьбу с ними, даже имея оружие! И эти жертвы не решат проблему.

– Так и говорил ван дер Меер, – задумчиво пробормотал Александер. Ему вспомнился тот вечерний разговор, когда пожилой торговец поделился с ним своими опасениями.

Закрыв глаза, он сказал себе, что не предал Голландца и что тот, где бы он сейчас ни находился, должен быть доволен.

– Сдается мне, ты хорошо знал ван дер Меера, Джон! А еще припоминаю наш с тобой последний разговор. Тогда я понял с твоих слов, что вы с ним никогда не встречались.

Слова Шартрана прозвучали как обвинение. Александер открыл глаза и посмотрел на француза. Внезапно ему стало страшно. Что, если Шартран усомнился в приверженности Джона интересам Лиги? Что, если он думает, что Джон приехал сюда, чтобы самостоятельно разыскать пресловутый сундук? Что он и есть тот англичанин, приложивший руку к убийству торговцев-французов? И к убийству ван дер Меера тоже, если уж на то пошло… По спине его пробежал холодок. А если Джон заодно с Вемикванитом и Этьеном? Это объясняет, почему он больше не работает на Филиппа Дюрана!

– Мы встречались с ван дер Меером в Монреале, – проговорил он охрипшим от волнения голосом. – Потом Соломон мне много о нем рассказывал. Я был потрясен смелостью и порядочностью Голландца. И это при том, что он был успешным коммерсантом и всегда умел извлечь свою прибыль там, где другим преуспеть не удавалось. Из всего услышанного я сделал вывод, что он не был из породы убийц и скупцов, готовых ради наживы пожертвовать жизнями невинных женщин и детей.

«Сколько горя причинило местным племенам это восстание! И каковы результаты? Их почти нет. Туземцы выиграли от него куда меньше, чем вы, господа негоцианты…» – пронеслось у него в голове.

– Вот как? – Густые брови Шартрана удивленно поползли вверх, в темно-серых глазах появился угрожающий блеск.

Окинув Александера внимательным взглядом, он посмотрел на Ланглада, затем на Ноньяшу, а потом и на Жанисса.

– Мне пора. Нужно еще повидать командира форта. Уж он, в отличие от тебя, Жанисс, точно продаст мне ружье!

Резким движением он распахнул дверь и шагнул в дождь, унося с собой остатки спокойствия Александера. Ланглад с задумчивым видом шагнул к молодому шотландцу.

– Brown Bess, бесспорно, хороша, когда нужно снести полчерепа французу, мсье Макдональд! Но нет ничего лучше Tulle, чтобы пристрелить англичанина, если, конечно, вы понимаете, что я хочу сказать.

Однако во взгляде его не было враждебности. Может, он просто решил предостеречь знакомого против Дидье Шартрана? С трудом взяв себя в руки, Александер выдержал взгляд метиса. Тот улыбнулся и тоже покинул факторию, за стенами которой по-прежнему бушевала гроза.

Трапеза проходила в напряженной атмосфере. Все вздрагивали, когда ложка звонко ударялась о тарелку, и прятали глаза, когда стакан со слишком громким стуком опускался на стол. Передать соль или лепешку просили жестом, отвечали на просьбу неразборчивым бормотанием… Только ветер, хлопавший оконными ставнями, осмеливался говорить то, что думает. И все молча его слушали.

Ноньяша все рассказал Тсорихиа и Матиасу Маконсу. Александеру казалось, что он слышит, как шевелятся их мозговые извилины, как зарождаются их собственные умозаключения. Вряд ли кто-то мог обвинить его в смерти французов, однако мысль, что он, возможно, каким-то образом к ней причастен, вполне могла закрасться в чью-то голову.

Судя по тому, как вела себя Тсорихиа, она ничуть не рассердилась на своего спутника. Джон его зовут или Александер, это никак не влияло на ее чувства к избраннику. Если Матиас и выглядел расстроенным, то только потому, что любовь молодой женщины выдержала такое суровое испытание. Сам он был уверен, что Александер совершил в своей жизни не одно страшное преступление. Ноньяша ничем не проявил своих чувств, но за все это время не сказал белому человеку ни слова.

Отставив тарелку, брат Тсорихиа встал. Матиас последовал было его примеру, однако он жестом попросил его оставаться на месте. Когда Ноньяша вышел, ветер с таким грохотом захлопнул дверь, что трое оставшихся вздрогнули. Через несколько минут Матиас тоже ушел.

– Тсорихиа, думаю, мне пришло время уходить, – начал Александер. – Не хочу тебя принуждать…

– Я ухожу с тобой, – решительно заявила молодая женщина, накрыв его руку своей теплой ладошкой. – Ноньяша не сможет заставить меня остаться против моей воли.

Они пересели на разложенную на полу медвежью шкуру. Тсорихиа прижалась лбом к его шее, и Александер стал поглаживать ее по черным как смоль волосам. Огонь бушевал в очаге, слишком маленьком, чтобы сдержать его ярость, – обжигающие языки пламени неустанно лизали черные камни. В доме пахло жареным мясом, но этот запах не мог перекрыть проникавшую с улицы вонь – мусор здесь выбрасывали за двери и никто не утруждал себя его уборкой. Естественно, отбросами питались деревенские собаки, но также крысы, дурно пахнущие скунсы и ракуны.

– Я должен сказать тебе правду, Тсорихиа! Если ты решила идти со мной, ты должна знать.

Девушка положила ему на грудь свою теплую, вселяющую покой ручку.

– Я знаю, что ты мне не врал. И это единственное, что для меня важно.

– О Тсорихиа! – Александер вздохнул с облегчением и запрокинул голову. – Ты должна понять! Меня будут преследовать до тех пор, пока не получат золото, либо пока меня не прикончат. Ты тоже рискуешь, оставаясь со мной.

Он помолчал немного, вслушиваясь в потрескивание пламени, а потом тихо произнес:

– Мне известно, где золото, которое все ищут.

– Я знаю.

Александер встрепенулся. Тсорихиа серьезно смотрела на него.

– Но… откуда?

– В ту ночь, когда тебя сняли со столба, ты разговаривал во сне.

– И что я говорил?

– Много всего… Ты клялся, что никогда не предашь человека, которому дал слово.

Глаза Александера расширились от изумления, рот приоткрылся. Все это время она знала, но даже словом не обмолвилась! А может, она все-таки рассказала брату? И тот вполне может сейчас пойти к Шартрану и… Может, в эту самую минуту они с Шартраном обсуждают, что предпринять?

– Человеку, который держит клятву на пыточном столбе тсоннонтуанов, выдержку даруют боги! У него благородное сердце, и он заслуживает уважения. Сам Великий Дух повелел тсоннонтуанам пощадить тебя.

– А Ноньяша знает? Ты ему рассказала?

– Твои слова не должны выходить из моего рта. Я никогда не стану говорить за тебя. Ты сам решишь, когда придет время прозвучать голосу Великой Тайны.

– Великой Тайны?

– Великая Тайна – это молчание. Оно дает силу, мужество и укрепляет человека в его достоинствах.

Безмятежный вид, с которым это было сказано, заставил Александера задуматься.

– Ты думаешь, это время пришло? Мне нужно открыть свой секрет?

– Известие об убийстве французов потрясло Ноньяшу. Теперь ему нужно решить, с кем быть. Наш народ всегда сражался с англичанами, и для Ноньяши опустить оружие означает проявить трусость. Брат не знает, что делать, а чтобы поступать, как подсказывает мудрость, иногда нужно больше мужества, чем того требует слепое следование своему чутью.

– Боже мой! – Александер притянул молодую женщину к себе, чтобы поцеловать ее. – Мудрость говорит твоими устами, Тсорихиа! Ты это знаешь?

Она тихонько засмеялась, отодвинулась от него и легла на шкуру.

– Я намереваюсь с ним поговорить сегодня.

– Он уже ждет тебя.

Александер задумчиво смотрел на лицо Тсорихиа, но, хотелось ему того или нет, перед глазами снова возникли черты Изабель. Он злился на себя из-за того, что вспоминает о ней. Ему так хотелось целиком и полностью отдать свое сердце Тсорихиа! Александер потянулся и встал.

– Где мне его искать?

– Останься! Дела могут подождать…

Тсорихиа обняла возлюбленного, обвила руками его шею, но в глаза заглядывать не стала, чтобы не видеть в них того, что ее ранило. Невзирая на то, что ей было известно об Александере, она решила последовать за ним. В ночь после пыток бледнолицый рассказал о золоте Голландца. Но упомянул он и о другом своем сокровище. Он шептал другое имя – женское. Он звал эту женщину, когда метался в бреду. Потом успокоился: во сне они встретились, это было видно по его лицу. А что есть сон, если не предвестник будущего?

Тсорихиа знала, что однажды ей придется призвать на помощь все свое мужество, потому что «Тот, кто говорит взглядом» вернется к женщине, которую призывал во сне. Она знала это с самого начала, и мысль об этом причиняла ей страдания. Но из страдания рождается сила… Что ж, она будет сильной, потому что надо принимать то, что нельзя изменить. Тсорихиа тряхнула головой, прогоняя печальные мысли, и еще крепче обняла Александера.

– Ноньяша может подождать еще немного!

Она уложила Александера с собой рядом и сняла платье. Сейчас ей хотелось одного – насладиться тем, что послал ей Великий Дух. Склонившись над своим любимым, она подышала ему на шею, отчего по коже побежали мурашки.

– Как хорошо!

– Люби меня, как ветер, Александер! – прошептала она едва слышно.

Улыбнувшись уголками губ, он после недолгого колебания уложил ее на себя и поцеловал.

– А как любит ветер, Тсорихиа?

– Закрой глаза и почувствуй его прикосновение кожей! Вслушайся в его шепот…

Смежив веки, Александер представил, что говорит ему «ветер» – Тсорихиа тихонько подула ему в лицо. К тихому свисту добавился шелест листьев, нежное поглаживание напомнило прикосновения травы… Сколько раз, лежа на земле, он вслушивался в дыхание неба? Ему вспомнилась Шотландия, горы, запах вереска. Внезапно аромат, присущий женщине, коснулся его ноздрей. Послышалось поскрипывание мельничного колеса, звон фаянсовой посуды, щебет птиц и отдаленный плеск реки. На языке он ощутил сладковато-соленый вкус поцелуя. В то же самое мгновение по телу пробежала дрожь, когда теплые пальцы Изабель прикоснулись к нему…

– Как бы мне хотелось стать ветром!

До глубины души взволнованный картиной из давно пережитого прошлого, он приоткрыл глаза и посмотрел на жаждущее ласки тело Тсорихиа. Отныне молодая индианка – его единственное настоящее. Она – воплощение всего, что ему желанно в женщине, но… никогда не станет его любовью. А ему так хочется подарить ей сердце, как она отдала ему свое! Ему так хочется дать ей больше…

Кончиками пальцев он пробежал по смуглому, трепещущему при каждом прикосновении телу. Она выгнулась, словно кошка под рукой хозяина, принимая ласку, которую он ей давал, и не прося большего, – только удовольствие, которое ей это доставляло. Отблески пламени освещали ему путь в этом «саду наслаждений». Когда свет падал на округлую грудь, он очерчивал ее пальцами, когда из темноты появлялись контуры живота, он его поглаживал. Когда золотистый блик падал на бедра, он проникал в тенистую долину меж ними. И ветер, этот искуснейший из любовников, медленно овевал почку, в которой зрела услада, ласкал ее, возносил к наивысшему блаженству, где она раскрывалась во всем великолепии.

«Тсорихиа! Тсорихиа!» – твердил он про себя, идя к леску на окраине деревни. Ему хотелось думать о ней, только о ней! Он выругался и пнул ногой землю. Чувство вины душило его. В очередной раз он занимался любовью с Тсорихиа… и обнимал в это время Изабель. Он издал рык и заскрежетал зубами от ярости. «Чтобы забыть, нужно время…» Да, но время настолько относительная штука! Они с Изабель расстались много лет назад – и что? Он свободен, никому ничего не обещал, но до сих пор – в плену у Изабель! Ну почему ему приходится заглушать голос совести, чтобы насладиться близостью с другой женщиной? Почему? Неужели он обречен жить и даже ложиться в постель в компании с фантомом своей прошлой любви?

– Черт бы побрал эту маленькую мещанку!

Александер свернул на дорогу дю-Деван, которая шла вдоль реки Детройт, и его внимание привлекли танцующие на воде пятна света – в деревянном трактире у реки веселье шло полным ходом. На противоположном берегу высилась ограда форта, который устоял во время длительной и сложной осады, предпринятой Понтиаком два года назад. Он повернул голову, чтобы посмотреть на озеро Сен-Клер. Отсюда его не было видно, но там, вдалеке, над лесом, белело светлое пятно – это свет полной луны отражался в воде и давал такой сильный отблеск. Зрелище заставило его вспомнить о северном сиянии и Тсорихиа – обнаженной, плещущейся в озере. Однако очень скоро на месте молодой индианки возникла Изабель.

– Проклятье!

«Ноньяша! Ноньяша!» Он пошел быстрее. Нужно найти Ноньяшу и рассказать ему все, что ему известно об этом сундуке с деньгами. Тсорихиа, конечно же, права, так будет лучше. А потом они выпьют по стаканчику – просто, чтобы забыть о своих невзгодах.

Вонь, исходящая от мусора и фекалий, ударила в нос, и он поморщился от отвращения. Мимо прошел мужчина, и одна деталь в его внешности привлекла внимание Александера. Мокасины… Он уже видел эту вышивку! Александер замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Этот узор в виде птиц с расправленными крыльями… Где же он мог его видеть? Дрожь пробежала по спине, когда жуткие картинки проникли в сознание из черной комнаты памяти, дверь которой он старался держать под замком. Дыхание мгновенно сбилось, он повернулся, чтобы посмотреть на того человека. Мужчина совершенно спокойно шел по дороге.

Но… Словно почувствовав на себе взгляд Александера, он вдруг замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. У молодого шотландца оборвалось сердце. Инстинкт самосохранения встряхнул его ошарашенный шоком разум. Рука машинально пощупала бедро: все в порядке, нож на месте. Другого оружия у него не было. Он крепко стиснул пальцами рукоять. Мужчина вернулся и встал прямо перед ним.

Казалось, время остановилось. Крики и звон посуды, долетавшие из трактира, затихли, а на смену им пришел душераздирающий крик Призрака.

– Вемикванит?

Ноги у обоих прочно застряли в грязи, и оба какое-то время стояли неподвижно, словно бронзовые изваяния. Ветер трепал полы одежды, волосы стегали по лицу. Эти несколько секунд показались Александеру минутами, нет – часами! Да что там – вечностью!

Первым шевельнулся Вемикванит. Его рука медленно скользнула к поясу. Металлический щелчок – и Александер понял, что индеец взводит курок пистолета. В голове пронеслась мысль, что его нож в этой схватке ничем ему не поможет.

Вемикванит поднял руку с пистолетом. Воспоминания о смерти захлестнули память. Неужели он пережил пытки, чтобы получить пулю в лоб? Встрепенувшись, Александер метнулся в сторону и побежал так быстро, насколько хватало сил. Перескочил через канаву, обогнул забор, влез на кучу бревен… Александер бежал, куда несли ноги, не задумываясь. Фрагменты воспоминаний и невыразимый ужас выматывали из него душу. Перспектива снова оказаться в той адской ночи, населенной всеми демонами преисподней, гнала его вперед.

Послышался щелчок, и земля взорвалась у него под ногами. Он подумал о Тсорихиа, ожидавшей его в доме. Вемикванит наверняка убьет и ее, если узнает, что она тут! Он свернул к полям на краю деревни. Нужно увести чиппева подальше от дома! Теряя последние силы, Александер завернул за угол хозяйственной постройки и замер на месте. Путь преграждал забор высотой в человеческий рост. Он побежал вдоль него, надеясь найти лаз.

Второй выстрел расщепил доску в заборе. Александер оглянулся, и это было ошибкой – он споткнулся и рухнул на землю. Он попытался было подняться, но тяжелый удар по затылку остановил его, заставив вскрикнуть от боли. Он оказался лицом в грязи. Вемикванит поставил ногу ему на спину. Александер признал поражение, когда обжигающе горячее дуло пистолета прижалось к его шее. Задыхаясь, он закрыл глаза и стал ждать. Щелчок заряжаемого механизма прозвучал между двумя ударами сердца.

– Надо же! Я не собирался сегодня охотиться на волка! – насмешливо проговорил Вемикванит, растягивая слова. – Вот мы и встретились! Значит, Туранжо и Бовэ сказали мне правду… перед тем, как я их прикончил! Это ты сбежал из деревни ирокезов с маленькой виандоткой и ее братом! Я заметил, как она на тебя смотрела, и знал, что очень скоро ты окажешься в ее постели! Поэтому-то я и пришел сюда. Конечно, она намного симпатичнее, чем вдова. Тсорихиа ее зовут, я правильно запомнил? Ее аппетитные округлости не так-то легко выбросить из головы…

– Мерзавец, не смей даже близко к ней подходить! – пригрозил Александер, по-прежнему лежавший лицом вниз.

– Все будет зависеть от твоего поведения, друг мой!

Подстегиваемый гневом, Александер вдруг перекатился на спину и схватил пистолет за дуло с намерением вырвать его из рук метиса-чиппева. Громыхнул выстрел. Александер почувствовал, как огнем обожгло пальцы. Пуля задела плечо, и боль была такая, что он закричал. Но уже в следующее мгновение, собравшись с силами, он ударил противника ногой по колену.

– Мразь! – С этим криком он схватил Вемикванита за ворот рубашки.

Однако чиппева с кошачьим проворством выхватил свой нож и приставил лезвие к горлу Александера. Глаза его полыхали демоническим пламенем.

– Не пора ли угомониться, Макдональд? Делать то, что я скажу, – в твоих интересах. Подумай и о своей скво…

– А ты тут какими судьбами? – раздался вдруг знакомый голос.

Справа от себя, на расстоянии нескольких шагов, Александер различил в темноте мужскую фигуру. Вемикванит не шелохнулся, но давление ножа на шею усилилось.

– Одно движение, и я перережу тебе горло, Шотландец!

Обращаясь к подошедшему, он сказал:

– Странно, что ты не предупредил меня о том, что Макдональд в деревне. Я бы не стал терять время.

– Джон на нашей стороне, ты забыл? Он – связной между нами и Дюраном.

– Джон? Ты – болван, Шартран! Этот человек – не Джон, а Александер Макдональд, его брат-близнец. Правда, если присмотреться, различить их не так уж сложно! – И он указал на кисть, на которой недоставало пальца. – Вот, смотри!

– У Джона есть брат-близнец? Он никогда мне не рассказывал… Предатель! Обвел нас всех вокруг пальца! А этот тип что здесь делает?

– Если бы Джон знал, что его брату известна тайна Голландца, сундук с деньгами был бы уже у нас в руках!

– Ты хочешь сказать, что этот тип сопровождал ван дер Меера в том походе, а ты… – Смысл происходящего еще не до конца открылся Шартрану. – Но откуда тебе это известно?

– Прийти к такому выводу оказалось несложно. Я достаточно много времени провел в Гран-Портаже, чтобы заметить, что отношения между Макдональдом и ван дер Меером скорее дружеские, чем деловые. Я неплохо знал старого голландца и предвидел, что он захочет доверить свою тайну надежному человеку, – на всякий случай. Я навел справки, и картинка сложилась. Твой кузен Мунро – хороший парень, но хитрить не умеет, – добавил он, обращаясь к Александеру.

Дидье Шартран от удивления лишился дара речи. Александер же все это время стремительно размышлял. Значит, его догадка верна: Дюран отправил Джона на поиски золота, а эти двое и Этьен были его сообщниками. По спине пробежал холодок. Что ж, Шартран безукоризненно сыграл роль человека, которого ужаснула весть об убийстве двух торговцев-соотечественников. Приложил ли он сам руку к этому убийству или нет, было не столь важно. Мятежники разделились на два лагеря, и между ними теперь пролегла пропасть.

Одни убедились в том, что войной желаемого не добиться, а другие продолжали упорствовать в своем намерении разрушить любое препятствие, которое возникает у них на пути. В данный момент таким препятствием стал он, Александер Макдональд. И только отдав безумцам золото ван дер Меера, он мог спасти жизнь свою и Тсорихиа… Однако даже теперь он решил подождать, выиграть хоть немного времени.

– Ты хочешь сказать, что сможешь сделать больше, чем Понтиак, Вемикванит?

Безумный смех метиса подтвердил все его опасения. Вемикванит помолчал немного в раздумье, стоит или нет открывать карты, потом с надменным видом заговорил:

– Нужно уничтожить источник зла! Нужно вселить в ряды противника ужас и смятение. Я не такой глупец, чтобы предполагать, что полной победы можно добиться, уничтожив его армию. Посмотрите, что делают англичане! Разве они довольствуются тем, что убивают наших воинов? Нет! Они истребляют наших жен и детей, у которых нет оружия! Эти подлые «красные псы» нападают на самых слабых! Они принесли моему народу болезни и голод, чтобы поскорее от него избавиться. И нам надо поступать точно так же! Колонисты незаконно завладевают нашими землями на границах регионов, которые были нам выделены по условиям Парижского договора. Территории к западу от Аппалачей – наши! Но и там уже полно англичан-переселенцев. Они крадут землю наших предков, теснят нас к Великим равнинам. Этому нужно положить конец, и немедленно! И способ только один. Сейчас нас многие сотни, но скоро будут тысячи. Онондага, тсоннонтуаны, могавки, иллиной, шауни, одава – их доблестные воины ждут сигнала, чтобы собраться и истребить население колоний на границах наших земель и захваченных. Нужно посеять ужас, отбить у врага охоту наступать, сдерживать его за счет страха!

– Ты помешался, Вемикванит, – прошептал Александер, который только теперь осознал масштабы безумия, которым горели черные глаза метиса. – Если ты думаешь, что я скажу то, что тебе так хочется знать…

– Без этого золота можно и обойтись, – холодно оборвал его Вемикванит. – Хватит жажды мести, а она огнем пылает в наших сердцах. Имей мы эти деньги, мы бы купили самое новое оружие, но ведь нет ничего вернее старого доброго томагавка и стрелы, выпущенной искусным лучником, верно? Хотя деньги тоже нужны. На них можно купить души тех, кто готов ради наживы продаться хоть самому дьяволу…

– Ты и есть дьявол, Вемикванит! – прошептал Александер.

Индеец криво усмехнулся.

– Дьявол – в сердцах «красных псов», потому что это их методами я намереваюсь воспользоваться. Как у вас говорится… «око за око, зуб за зуб»? Мне нравится эта поговорка.

– Ты хочешь вовлечь свой народ в кровавую войну, которая закончится его полным уничтожением.

– Это мы еще посмотрим, – тихо проговорил Вемикванит и схватил свою жертву за воротник, заставляя подняться. – Думаю, нам пора навестить красавицу виандотку!

Александер попытался вырваться, но на помощь метису подоспел Шартран.

– А ты, Шартран, ты тоже готов продать душу дьяволу?

Вопрос привел француза в замешательство. Но ответить ему помешал прозвучавший из темноты душераздирающий крик. Пару мгновений, и Шартран оказался лежащим лицом вниз на том же месте, где только что лежал Александер. Молодой шотландец едва успел заметить гибкую фигурку, склонившуюся над телом француза, чтобы выдернуть из него нож, в то время как второй индеец оказался возле Вемикванита, на долю секунды застывшего от неожиданности. Клинок блеснул в лунном свете у шеи метиса – и из открытой раны со свистом вырвался воздух. Черные глаза Вемикванита расширились, а потом растворились в темноте. Тело с глухим стуком упало на землю. Держа в руке окровавленный нож, Ноньяша с ненавистью смотрел на труп метиса, который Матиас Маконс только что перевернул лицом вверх. Грудь его ходила ходуном от волнения.

– Воронам будет чем попировать на рассвете…

Александер смотрел на него растерянно, и виандот объяснил ему:

– Я шел за тобой следом, Макдональд. Я ждал, когда ты придешь ко мне поговорить. Потом я увидел тебя и пошел навстречу, но тут ты столкнулся с этим чиппева. Мне стало любопытно, и я решил пока не показываться. Я слышал ваш разговор. Я не мог позволить этому безумцу привести мой народ к воротам смерти…

Он по-прежнему задыхался, нож дрожал в его руке.

– Ради безопасности Тсорихиа я решил узнать, на чьей ты стороне.

Ноньяша повернулся уходить, но Александер схватил его за руку.

– Значит, ты все знаешь?

– О золоте? Теперь да, я знаю все.

Ноньяша помолчал немного, потом посмотрел белокожему мужчине в глаза.

– Это золото нам не принадлежит. Оно лишает людей разума. Мне оно не нужно. Но тебе…

– Мне оно тоже не нужно, – без тени сомнения заявил Александер.

– Значит, пусть лежит там, где лежит. А нам пора уходить. Я не знаю, на чьей стороне на самом деле Ланглад, и не собираюсь это выяснять. Также мы не знаем, кто еще здесь знает правду о том, кто ты на самом деле, Шотландец, поэтому нам нельзя тут оставаться. Тела мы сейчас сбросим в реку, а потом я пойду готовить лодки, а вы с Матиасом сходите за Тсорихиа и прихватите с собой провизию.

Подмигнув, молодой виандот протянул Александеру ружье Brown Bess.

– Раз ты предпочитаешь эти ружья, держи! Оно тебе понадобится! Я напомнил Жаниссу, что он был должен отцу, но так и не заплатил. Мы поплывем на север, там сейчас славная охота…

* * *

Лето прошло, наступила осень. Пришло время подумать и о зимовке. Мехов за охотничий сезон набралось много, и Александер, Матиас и брат с сестрой отправились в факторию форта Микиллимакинак. На деньги, вырученные от продажи искусно выделанных Тсорихиа шкурок, они приобрели сани, пять ездовых собак и большое количество продуктов, которых должно было хватить на период холодов. Ноньяше не хотелось задерживаться возле форта, и он предложил обосноваться на востоке, на озере Верхнем. Так они и поступили. По приезде на северный берег озера они поставили две хижины, которые вскоре укрыло снегом.

В тумане времени, словно в лесу, Александер блуждал, кружил, терял путеводную нить. Помимо охоты приходилось выполнять работу, без которой им было не выжить, и дни пролетали незаметно. К вечеру он так уставал, что попросту падал на ложе из сосновых веток. Засыпал не сразу, порой часами наблюдал, как Тсорихиа, не жалея глаз, делает снегоступы и шьет зимние мокасины. Она сшила по два старых одеяла между собой и набила получившийся «карман» гусиным пухом, который отлично сохранял тепло. Теперь, когда не было недостатка в рукавицах, искусно расшитых иголками дикобраза, хлопчатобумажных рубашках, верхней одежде на меху и бобровых шапках с клапанами, защищающими уши и шею сзади, зима уже не казалась такой страшной.

Летом рацион индейцев отличался большим разнообразием – они могли позволить себе в достаточном количестве черепашье мясо, моллюсков, лягушатину, птичьи яйца и дичь, но в зимний период приходилось несколько ограничивать себя. Сейчас они в основном питались рыбой, которую вылавливали из-подо льда, мясом животных, которых удавалось подстрелить, купленными продуктами и припасами, которые сами насушили, закоптили и сложили в небольшой погреб. Когда охота оказывалась неудачной, они довольствовались другими дарами природы. Так, Александер узнал, что саранча очень приятна на вкус, особенно если подать ее без крыльев и ножек, что у вареного мяса ужа вкус курятины и что извлеченные из трухлявых пней крупные личинки, которыми так любят лакомиться медведи, в поджаренном виде тоже могут сойти за деликатес.

Часто по вечерам молодой шотландец подолгу смотрел на линию горизонта. Ему очень хотелось повидать кузена Мунро. Больше года прошло с того дня, когда Этьен Лакруа с приспешниками напали на отряд ван дер Меера. Мысль о том, что Мунро считает его погибшим, была Александеру неприятна, и он все чаще подумывал о визите в Гран-Портаж. Правда, было одно «но»: с тех пор как он услышал о Джоне и о том, кому он служит и чем зарабатывает на жизнь, Александер стал бояться, что их с братом пути снова могут пересечься.

Тсорихиа наблюдала за своим спутником, не говоря ни слова. Интуитивно она догадывалась, что именно его мучит. Александер рассказывал ей и о кузене, и об этом брате-близнеце, с которым его все время путали. Она знала, что Джон время от времени является ее возлюбленному во сне – точно так же, как и та, другая, женщина.

На рассвете, еще не проснувшись как следует, он утолял с ней свой плотский голод. В такие минуты Тсорихиа снова-таки молча ждала, когда волна тревоги, которая на время их разделяла, схлынет и он снова вернется к реальности, в которой было место и для нее. Она понимала, что «Тот, кто говорит взглядом» ей не принадлежит и принадлежать никогда не будет. Она это знала и только поэтому каждый день принимала отвар трав, препятствующий зачатию. Он хотел, чтобы она родила ему ребенка, он сам ей об этом сказал. Но если ей удастся пережить боль расставания, сколь бы жестокой она ни была, навязывать эту боль малышу Тсорихиа не хотела.

* * *

Однажды серым мартовским утром их ждал неприятный сюрприз: в погребе похозяйничал разбуженный оттепелью медведь. Поскольку продуктов осталось мало, друзья решили отправиться в деревню оджибве, обнаруженную во время охотничьих походов. Она находилась на берегу озера в нескольких лье к северу. В дорогу планировалось поехать на санях, прихватив с собой несколько качественных шкурок и старое запасное ружье, чтобы обменять все это на маисовую муку.

Александер нагрузил сани и запряг собак. Матиас в это время насыпал порох в походные рожки-пороховницы и принялся отсчитывать патроны. Имена двоих, кому предстояло отправиться в поход, определил жребий. До отъезда оставалось несколько минут. Тсорихиа заблаговременно приготовила снегоступы и смастерила некое подобие защитных масок, которые должны были защитить их от «снежной слепоты»[109]. Предполагалось, что даже при неудачном стечении обстоятельств поездка должна занять меньше недели.

На прощанье Александер с Тсорихиа обнялись и поцеловались, пообещав друг другу скорую встречу, и все это время чувствовали на себе ревнивый взор Матиаса. Ноньяша пожелал своим товарищам удачи. Звонкий возглас «Mush!» – и энергичные псы потянули упряжку вперед.

До деревни они добрались к вечеру. Сани то и дело увязали в подтаявшем снегу, и их приходилось вытаскивать. Наконец впереди показались вигвамы. И почти сразу же у Александера появилось ощущение, что что-то не так. Еще через пару минут он понял, в чем дело: берестяные жилища казались покинутыми, ни над одним не вился дымок.

Естественно, путешественники расстроились. На ночь они устроились в холодном вигваме, съели лишь половину дневной порции продуктов и, покуривая, долго размышляли, что делать дальше. Отсюда до Гран-Портажа было не меньше тридцати лье. Если повезет с погодой, до места можно было добраться за два дня – в хороший день собаки пробегали до двадцати пяти лье.

На следующий день утро выдалось ясным. Мужчины с легким сердцем запрягли собак и отправились в путь. Как и во время путешествия на каноэ, каждые три часа они делали остановку, чтобы покурить и дать собакам отдохнуть.

Во время четвертой остановки небо стало заволакивать тучами. Во время шестой на землю, резко ограничивая поле зрения, посыпался мелкий снежок. Когда пришел черед седьмой, поднялся ветер и принялся швырять хлопья снега в глаза людям и собакам. С яростным воплем «Wo!» Матиас остановил упряжку. Если они продолжат путь, то легко затеряются на просторах озера…

Не найдя другого укрытия, мужчины устроились под деревом – вырыли в снегу пещеру, набросали на «пол» сосновых веток и засыпали снегом входное отверстие. Трех собак они привязали под сосной, чтобы ее хвоя защитила их от метели, а двух взяли с собой, чтобы согреться. Ночь обещала быть долгой.

Ветер без конца завывал у них над головой, и непрочная «крыша» убежища то и дело сотрясалась. По прошествии нескольких часов рев бури стал затихать. Свернувшись в клубок и сунув руки в рукавицах себе под мышки, Александер думал о Тсорихиа и о том, как приятно прижиматься к ее теплому телу. Лежащая у него под боком собака шевельнулась, и он зарылся лицом в ее густой мех. Дыхание Матиаса Маконса казалось прерывистым, равно как и дыхание собак. Силясь прогнать страх, мужчины долго разговаривали обо всем и ни о чем, но в конце концов усталость взяла верх и беседа угасла.

Теперь их окутывала тяжелая тишина. Должно быть, импровизированное убежище укрыло толстым слоем снега… Перед мысленным взором Александера неожиданно возникли Микваникве и Отемин. Может ли быть, что мать и дочь до сих пор в Гран-Портаже? Он не сомневался, что красавица оджибве нашла мужчину, который мог позаботиться о ней и ее детях. До этого момента он как-то не думал, что однажды увидится с ними. Мысль о возможной встрече привела его в волнение. Тсорихиа прочно вошла в его жизнь. Сумеет ли он объяснить это Микваникве? А если они не доберутся до Гран-Портажа? Если умрут здесь, под снегом? Силы небесные! До места ведь осталось не больше трех или четырех лье! Это была бы такая глупая смерть…

Холод пробирал до костей. Александер закрыл глаза и сжал зубы, чтобы хоть как-то совладать с дрожью. «Нужно думать о чем-то другом!» – приказал он себе. О Тсорихиа? Он представил, как занимается любовью с прекрасной виандоткой. Ровное дыхание Матиаса говорило о том, что сон наконец победил его. Александер знал, что его друг-индеец все так же влюблен в Тсорихиа. И хотя он ни разу не попытался увлечь ее на свое ложе, молодая женщина благосклонно принимала его знаки внимания. Александер вздохнул и под возобновившиеся завывания ветра позволил себе соскользнуть в объятия Морфея.

Прикосновение шершавого языка разбудило Александера. Темнота вокруг была непроницаемой. Руки и ноги у него онемели. Он с трудом перевернулся на спину. Рядом хрустнула ветка.

– Матиас!

Вместо ответа – стон… Но еще через минуту друг проснулся и пошевелился. Собаки нетерпеливо гребли лапами ветки. Александер сел и посмотрел вверх, однако в темноте ничего разглядеть было нельзя. Ветер угомонился, было очень тихо. То ли метель улеглась, то ли их замело таким толстым слоем снега, что сквозь него не проникали звуки… Как долго они с Матиасом спали? День сейчас или ночь? Он схватил ветку и стал рыть снег у себя над головой. Нужно выбраться из этой норы, пока они не задохнулись! Воздуха в этом жалком закутке им с собаками все равно хватило бы ненадолго, и состояние легкого головокружения указывало на то, что его недостаток уже начал сказываться.

– Матиас, помоги мне!

Индеец сел и ощупью нашел ногу Александера, определив тем самым его местонахождение.

– Думаешь, наши собаки еще там?

– Понятия не имею, но надеюсь, что да. Если же нет, нам придется бросить тут часть груза. Как бы то ни было, надо выбираться! Я буду рыть, а ты складывай снег в кучу под собой. Так мы проложим себе путь наверх!

Слой снега оказался толстым и плотным. Пальцы у Александера мерзли, и приходилось то и дело останавливаться. Они с Матиасом оба стояли на коленях, собаки – рядом. Сколько часов копают – час, два, три? Ни один не смог бы сказать.

– Проклятье! – Александер привалился спиной к снежной стене, чтобы перевести дух. – Неужели над нами целый туаз снега?

Не переставая копать, Матиас усмехнулся:

– Когда-то я видел хижину под двумя туазами снега, дружище! Так что принимайся за дело!

– God damn! Черт бы побрал эту зиму!

– В твоей стране зимы не бывает?

– У нас бывают холода, но не такие суровые. Зимой привычный ход жизни, конечно, замедляется, но не меняется значительно.

Глядя на приятеля, снова вернувшегося к своему занятию, Матиас спросил:

– Зачем же ты тогда приплыл в Америку?

– Потому что поступил в армию.

– А назад думаешь возвращаться?

С потолка сорвался крупный пласт снега, и Александер поспешно утрамбовал его ногами. В темноте лица молодого виандота не было видно. Он замер в ожидании ответа.

– Нет. Мне незачем туда возвращаться.

– Но твоя тайна помогла бы тебе купить поместье, а может, и что-то получше…

Пальцы Александера с такой силой стиснули кусок льда, что на кончике указательного выступила кровь.

– Может, и так… Но за золото мир в Шотландии не купишь, так же как это невозможно сделать в твоей стране. Жажда власти присуща людям, и некоторых она заставляет совершать самые жестокие преступления. Для таких людей война – простейший способ подчинить себе своего противника.

Кусок льда сорвался вниз, ударив по спине вертевшуюся вокруг людей собаку, и она коротко взвизгнула.

– Прости меня!

Александер погладил животное по голове.

– Твоя страна пережила много войн…

Александер не любил вспоминать сражения, в которых ему довелось участвовать во время кампании под предводительством принца Чарли. Воспоминания возвращались – поразительно живые и четкие, а потом терзали его еще много дней. Особенно больно было вспоминать один момент – брат Джон наводит на него дуло мушкета…

– Это правда, – проговорил он со вздохом. – Но война – удел всех народов, разве не так? Некоторые люди думают только о своей славе и своем счастье. Поэтому в армии так много моих соплеменников. Англичане сделали нашу жизнь на родине невыносимой. Думаю, теперь они довольны.

– Тебе не по душе война, Макдональд? Но ведь ты солдат, и…

Александер перестал работать и повернулся лицом в ту сторону, где, как он знал, находился в эту минуту его товарищ.

– А тебе она по душе?

Не дождавшись ответа, он продолжал:

– Я – хайлендер, Матиас, и у меня в жилах, как и в твоих, течет кровь воинов. В наших краях, как только ребенок может держать в руках меч, отец обучает его основам обращения с оружием. Это – вопрос выживания. За свою жизнь я убил столько людей, что даже перестал считать. Не сомневаюсь, Господь делает это за меня… И, несмотря ни на что, я твердо говорю тебе: нет, я не люблю войну, не люблю все, что как-то связано с властью, и все остальное, что превращает наш мир в ад!

В промерзшем убежище стало тихо. Недостаток свежего воздуха ощущался острее, но Александер вдруг почувствовал, что бремя ответственности, так тяготившее его, стало легче. Ему захотелось поделиться с молодым виандотом всем, что накопилось у него за это время, потому что теперь он полностью доверял ему. За час он пересказал Матиасу их с ван дер Меером разговоры, поведал о своей клятве и о том, как банда Вемикванита и Этьена Лакруа напала на них, как его с товарищем привели в деревню к тсоннонтуанам и предали пыткам. Матиас слушал, не перебивая, и время от времени давал Александеру отдохнуть, копая вместо него. В порыве откровения шотландец рассказал ему о своем детстве, о том, как сложилась его жизнь после сражения при Каллодене. Александер открылся перед своим другом-индейцем, как не открывался прежде ни перед кем…

Когда он закончил, они еще долго молчали. Прижавшись лбом к шершавому стволу дерева, Александер вдохнул запах коры, который моментально перекрыл отвратительную вонь человеческой мочи и собачьего кала, отравлявшую и без того затхлый воздух. Надежды на освобождение было мало. «Но даже если мне суждено тут умереть, по крайней мере я уйду с легким сердцем», – подумал он. Воздуха оставалось все меньше. Александера стал одолевать сон.

– Чего ты сегодня хочешь от жизни? – спросил вдруг Матиас.

– Не знаю. Хочу жить спокойно, но, боюсь, это невозможно. Меня будут преследовать так же, как и Голландца.

– У тебя есть жена, дети?

– Нет. Но мне бы хотелось иметь детей.

– С Тсорихиа?

В голосе Матиаса появились резкие нотки. Александер потер лоб. У него кружилась голова. Хотелось лечь, но в их берлоге скопилось слишком много снега.

– Да, если она этого захочет, – тихо проговорил он.

– Ты любишь ее?

Александер медлил с ответом, и все это время мужчины смотрели друг на друга в темноте.

– Да, Матиас. Я ее люблю.

С криком ярости виандот ударил кулаком в потолок. Снег просыпался им на головы, забился за воротник меховых курток, чтобы там растаять и ниточкой стечь вдоль позвоночника. Который теперь час? И какой день? Собаки вдруг заволновались и стали прыгать, ударяя лапами по обледеневшей стенке пещеры, ставшей для них тюрьмой. Что случилось с собаками, которые остались снаружи? И волнуется ли Тсорихиа из-за того, что они до сих пор не вернулись?

– Матиас, я знаю, что ты любишь Тсорихиа. И ты мог бы попытаться соблазнить ее, но не стал.

– Я – христианин и чту заповеди, которым меня научили.

Александер криво усмехнулся.

– Но ведь при этом ты остаешься мужчиной!

– Не напоминай мне об этом, Макдональд! А то ведь я могу и передумать…

Дышал Матиас прерывисто, он был взбешен. Когда он снова стукнул кулаком по корке у них над головой, сверху стал кусками падать слежавшийся снег. Александеру пришло в голову, что товарищ мог бы воспользоваться ситуацией и его растущей слабостью, чтобы попросту удушить соперника. Потом он рассказал бы, что шотландец замерз до смерти, и сумел бы добиться благосклонности Тсорихиа. А хорошо постаравшись, он даже смог бы отыскать золото…

Между тем молодой виандот давал выход своему гневу, раскапывая снег и складывая его в кучу рядом с собой. Прислонившись спиной к стволу дерева, Александер прислушался к прерывистому дыханию товарища, который тоже выбился из сил.

– Макдональд, ты почему не копаешь? – спросил у него Матиас, в голосе которого чувствовалось презрение. – Ждешь, чтобы эта дыра стала твоей могилой? Разве у тебя нет причины не сдаваться? Или Тсорихиа не стоит того, чтобы ради нее постараться? Или тебе приятнее думать о ней перед смертью?

«Думать о ней перед смертью…» На Александера внезапно навалилась слабость. Еще немного, и силы оставят его. Его мучил голод, он не чувствовал замерзших рук и ног. Он позволил своим векам сомкнуться. Сколько времени ему осталось? Даже думать было трудно…

– Матиас, если я не выберусь… я хочу… обещай, что позаботишься о Тсорихиа!

– Если ты отсюда не выберешься, Макдональд, то меня, боюсь, ждет та же участь! И не стану скрывать, перед смертью я тоже буду думать только о Тсорихиа!

Собаки залаяли еще громче. Александеру показалось, что он слышит ответный лай, только издалека. Он посмотрел на снежный свод у себя над головой. По центру проявилось пятно света.

– Свет! Смотри, вон там!

Воодушевленный надеждой, он встал и снова принялся копать. Снаружи послышались крики. Дыра у них над головой быстро расширялась, пропуская в ледяную берлогу все больше света. И вдруг он буквально ослепил их. Чьи-то руки подхватили обоих… Растянувшись на снегу, Александер набрал в грудь чистого воздуха и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Рядом с ним Матиас делал то же самое. В солнечном свете ослепительно сияли белые шубы деревьев.

Мало-помалу глаза привыкли к яркому свету, и Александер пришел к выводу, что их спасители – вояжеры из ближайшей фактории. Один мужчина подошел к нему и наклонился так, что Александер смог разглядеть бородатое лицо в обрамлении бобровой шапки. Правда, глаза его были закрыты защитной маской. Своими широкими ладонями он принялся растирать ему лоб, шею, бока. Александер пробормотал слова благодарности, и… Мужчина выпрямился и снял маску. Грубые черты его лица показались Александеру знакомыми. Господи, не может быть! Мунро!

– Mac an dianhail… – прошептал кузен охрипшим от волнения голосом. – Джон Макдональд?

Александер собирался ответить, когда крепкая рука дернула его вверх, помогая встать на ноги. Мунро провел пальцем по длинному шраму у него на щеке, нахмурился и быстро стащил с левой руки Александера рукавицу. Пошатываясь, Александер стоял и смотрел на побледневшее как полотно лицо своего кузена.

– Святые небеса! Алас, ты? Алас Макдональд! Это ты, старик?

Теперь лицо Мунро прямо-таки светилось от радости.

– Мунро Макфейл… Конечно, это я, дурья твоя башка!

Кузен прижал Александера к своей широкой груди, так что воздух из легких вырвался с пронзительным свистом, поднял над землей, словно он был легче перышка, а потом с радостным возгласом поставил его наконец на землю. Покрасневшее от волнения лицо и блестящие от слез глаза красноречиво свидетельствовали о радости, которую принесла ему встреча с близким человеком, которого он давно уже считал погибшим.

День выдался долгим. Александер отлично поужинал – три больших куска жареной оленины, пара кружек пива, стакан виски… Он поудобнее устроился на стуле и вытянул ноги перед собой. Тоненький серпик луны с трудом просматривался сквозь грязное окно, которое никому, похоже, не приходило в голову помыть.

Разговоры иссякли. Мужчины, уставшие после дневных разъездов, разбредались по своим берлогам. Мунро не спешил. Он пил пиво, не сводя со своего кузена счастливых глаз. То, что они с товарищем оказались в том месте, где нашли себе прибежище Александер с Матиасом, было счастливым стечением обстоятельств. Во время последней метели упало дерево, перегородив привычную дорогу, и им пришлось сделать крюк. Лай собак привлек их внимание. Решив, что собаки дикие, они какое-то время наблюдали за стаей издалека. Животные крутились возле одного сугроба на краю молодого соснового бора. Из другого сугроба торчали полозья саней. Стоило Мунро с товарищем рассмотреть эту последнюю деталь, как сомнений не осталось: под снегом похоронены люди. Еще час промедления, и они отрыли бы их холодные трупы…

Как только спасенные со своими спасителями прибыли в Гран-Портаж, Александер настоял, чтобы его проводили в лавку Джейкоба Соломона. Американец обрадовался встрече, и особенно тому, что Александер жив. Он либо не знал о заговоре, целью которого было убийство его компаньона, либо прекрасно сыграл свою роль. Он рассказал, что едва страшное известие достигло фактории, он нанял себе охранников. Знал ли он о золоте? Александер, который пока еще не решил, как ему поступить, ни словом об этом не обмолвился. Хватит уже того, что тайна этих проклятых денег ярмом висит у него на шее и из-за нее жизнь его в постоянной опасности! Теперь он был готов отдать что угодно, только бы никогда не слышать об этих деньгах, и жалел о том, что дал Голландцу слово. Еще от Соломона он узнал о приезде Джона. Тот явился в Гран-Портаж через неделю после его собственного отъезда.

Его брат желал срочно переговорить с ван дер Меером. Узнав, что опоздал, Джон побледнел и пробормотал что-то по-гэльски. Для себя Соломон решил, что это ругательство, вроде «Проклятье!». Джон тут же приказал своим спутникам готовиться к отъезду, намереваясь уехать на рассвете. Тогда-то Соломон и объявил ему, что монреальского торговца сопровождает Александер. С трудом сдерживая волнение, тот попросил Соломона рассказать поподробнее. Торговец выполнил просьбу. Побелев как смерть, Джон вышел из помещения. Не прошло и часа, как он покинул Гран-Портаж, собираясь, по всей видимости, вернуться в Монреаль. Он даже не стал дожидаться Мунро, который в тот день с утра ушел в лес за дровами.

Через месяц до фактории дошло известие о резне на берегу реки. Какой вывод можно было сделать из всего этого? Одно было ясно: Джон знал, что кто-то точит зуб на ван дер Меера и что его брат был с Голландцем. Можно ли по его реакции предположить, что он спешил предупредить старого торговца?

– И что теперь?

Александер отвернулся от окна и посмотрел на кузена.

– О чем ты?

– Ты же не собираешься уезжать? Мы только-только встретились, и…

– Соломон мне напомнил о контракте. Знаю, я подписался на три года. Но, учитывая, что мне пришлось пережить, он решил, что я исполнил свои обязательства, и предложил расторгнуть договор, если я пожелаю.

– И?

– Я получил свою плату.

Было очевидно, что эта новость огорчила Мунро.

– Ясно. И что ты теперь собираешься делать?

– Куплю провизию, и мы с Матиасом уедем.

Внезапно Александер подумал о красавице оджибве. До этой минуты он был слишком занят и совсем забыл о ней. Что, если она до сих пор его дожидается? Мунро между тем нервно забарабанил пальцами по столу. Он смотрел на Александера со странным выражением.

– А как поживает Микваникве?

– Хорошо.

– А ее дети?

– Отемин здорова, – сказал кузен, опустив глаза. – Она очень выросла с тех пор, как…

– А младенец? Микваникве была беременна, когда я уезжал.

– Он… умер.

– О! Неужели это из-за…

– У нее случился выкидыш. Это бывает, Алас, ничего не поделаешь.

Мунро встал и прошелся по комнате. Вид у него был взбудораженный. Украдкой бросив взгляд на Матиаса, спящего на лавке, он приблизился к Александеру. Похоже, что-то его мучило. Ему явно хотелось что-то сказать, но он никак не мог решиться. Наконец он спросил:

– Ты вернулся ради нее или…

– Честно сказать…

Александера этот вопрос застал врасплох, и теперь он ощущал такую же неловкость, как и его двоюродный брат. Собравшись с духом, он сказал правду:

– Нет.

– Нет? Ты вернулся не за ней?

– Ты услышал мой ответ.

Мунро со вздохом опустился на лавку, которая заскрипела под его тяжелым телом. Он вытер лоб и слабо улыбнулся.

– Хорошо. Так даже лучше.

– Ты хочешь сказать, что нашелся человек, решивший о ней позаботиться? Я в этом не сомневался.

– Можно сказать и так.

Александер нахмурился.

– Да что с тобой такое, Мунро? Или ты думал, что для меня это станет ударом? Бога ради! Я ничего ей не обещал. Мы провели вместе всего пару ночей! Две прекрасные ночи, надо признать, – добавил он со смешком, – но и только…

– Я знаю.

Мунро покручивал в пальцах прядь волос. Однажды в детстве Франсес, его мать, обрезала ему коротко волосы, чтобы отучить от этой привычки. И он стригся коротко всю свою жизнь, вернее, до тех пор, пока не подался в вояжеры под предводительством ван дер Меера и Соломона. Длинные волосы давали дополнительную защиту от орд комаров.

– Мунро, сдается мне, ты мнешься уже час и все никак не можешь мне что-то сказать! Я ошибаюсь или ты не ходил сегодня с утра под кустик и поэтому тебе не сидится на месте?

– Не издевайся надо мной, Алас! Я в порядке.

– Приятно это слышать. Так что тебя гложет?

– Понимаешь…

Мунро набрал в грудь побольше воздуха, осушил кружку и громко рыгнул. Затем вытер губы и виновато улыбнулся.

– Я женился.

Новость ошеломила Александера. Но уже в следующее мгновение, осознав услышанное, он зашелся хохотом.

– Женился? Ты, Мунро? Ха! Ха! Ха!

Взволнованный и слегка уязвленный, Мунро заходил по комнате. Когда кузен успокоился, он встал перед ним, приняв решительный вид.

– Это правда, Александер, я женился.

– И конечно же, на дикарке! – никак не хотел угомониться Александер. – Знаю, о каком браке ты говоришь… Ничего, старик, я тебя понимаю!

– Нет, кузен, не понимаешь! Я женился по-настоящему, перед Богом и людьми, чтобы быть вместе до самой смерти. Ты же знаешь слова клятвы?

Эти слова всколыхнули неприятные воспоминания, и Александер сразу же посерьезнел. Откашлявшись, он сказал:

– Ладно, прости меня. Я не хотел тебя обижать. Просто… я от тебя этого не ожидал. Черт побери! Наш Мунро – женился!

Он встал и, потряхивая головой, словно никак не мог в это поверить, пошел навстречу кузену с распростертыми объятиями. Обняв Мунро, он потрепал его по плечу.

– Это ж какая у женщины должна быть выдержка, чтобы терпеть такого сумасброда, как ты!

– Терпения у нее хватает, это верно.

– Она индианка? В здешних краях нелегко отыскать белую женщину…

– Да.

– Раз так, это был не католический брак. Я хочу сказать…

– Нет, Александер. Незадолго до этого она крестилась.

– Ради тебя? – удивился и восхитился Александер.

– Ради меня.

– Я рад за тебя, кузен, искренне рад! Когда я смогу познакомиться с этим чудесным созданием и пожелать ей любви и счастья?

Мунро снова помрачнел.

– Да, думаю, вам надо бы увидеться… Ты точно вернулся не ради Микваникве?

– Нет, я приехал купить еды. И потом, у меня есть Тсорихиа…

– Тсорихиа? Кто это? – спросил кузен, и лицо его заметно просветлело.

– Индианка из племени виандотов. Я встретил ее у тсоннонтуанов…

Александер осекся. Догадка промелькнула у него в сознании, стремительно превращаясь в уверенность. Микваникве! С Мунро? Ошарашенный, он упал на стул. Микваникве с Мунро – муж и жена? Он помотал головой, словно бы отрицая саму идею. Потом почувствовал, что краснеет, – ему вспомнились проведенные с прекрасной оджибве ночи.

– Проклятье! Ты женился на… Микваникве?

– Знаю, тебя это шокирует, – начал кузен, устраиваясь на стуле перед Александером. – Но я не пытался ее соблазнить. К тому же нам сообщили, что ты умер. Я знал, что она тебя ждет, мне хотелось утешить ее. А потом все случилось как-то само собой. Что я еще могу сказать?

– Ты хотел ее утешить?

Александер почти выкрикнул эти слова. Он навис над кузеном, и Мунро рефлекторно отшатнулся. Но он быстро взял себя в руки.

– Прости. Ты передо мной ни в чем не виноват. Это правда, все думали, что я умер. По крайней мере…

– Так нам сказали, Алас!

– Да, конечно.

Александер помассировал свои усталые веки и сосредоточился на дыхании, чтобы поскорее успокоиться. «Они думали, что я умер!» – мысленно повторял он. И все же полностью избавиться от ощущения, что его предали, не получалось. Они с Микваникве провели вместе две ночи, а потом он ушел и вернулся только через восемнадцать месяцев. Может, красавица оджибве обратилась в католицизм ради него? А может, так даже лучше? Если Мунро по-настоящему ее любит и если она…

– Я не знал, как тебе сказать, понимаешь?

– Перестань, – ответил Александер, глядя в лицо кузену. – Это неожиданно, но я переживу.

– Я говорил себе, что нельзя полюбить человека, проведя с ним всего две ночи! Это как если бы я женился на Изабель!

– Да, Мунро. Все в порядке, уверяю тебя!

– При крещении она получила имя Анжелика. Красиво, правда?

– Анжелика Микваникве… Анжелика – женщина-перышко… И давно вы женаты?

– Три месяца.

Александер подумал, что траур по нему длился достаточно долго. Он улыбнулся и кивнул.

– Она знает, что я вернулся живой?

– Да. Новость ее ошеломила.

Александер не сдержал циничный смешок, но сразу же извинился.

– Идем домой, кузен! Там тебя и твоего друга ждет постель.

Это была старенькая, во многих местах подлатанная хижина, но, по крайней мере, Мунро и Микваникве жили вдвоем. Александеру вдруг стала неприятна мысль, что в эту ночь ему придется нарушить интимное единение супружеской четы. Ситуация и вправду была весьма двусмысленная. Первой его встретила Отемин, а уже следом за ней – приятный запах сагамите, оставленного томиться на затухающих угольях до утра.

Когда он наконец увидел Микваникве, сердце его сжалось. Она некоторое время смотрела на него, полуоткрыв дрожащие губы, потом слабо улыбнулась. Но разве можно смотреть на нее и… не вспоминать? Александер не нашелся что сказать. Молодая женщина подошла к нему, провела рукой по щеке, потом по длинному шраму в нижней ее части. Обнимая его, она легонько коснулась его губами. Разве можно забыть ощущения, какие дарил ему этот рот?

– Boozhoo!

– Здравствуй, Микваникве!

Ему хотелось улыбнуться, но не получилось. Она вернулась на свое место рядом с Мунро, и он красноречивым жестом обнял ее за талию – «Это моя жена!». Да будет так! «Будь счастлив, Мунро!» – сказала улыбка, которую Александер наконец смог изобразить на лице.

* * *

– Вещи погрузят меньше чем через час!

Повернувшись на пятках, Александер оторвал взгляд от Микваникве и посмотрел на кузена. Мунро как раз направлялся к нему, и настроение у него было отличное.

– Матиас запрягает собак. Нам надо поговорить, Алас!

Бросив взгляд на жену, Мунро увел кузена к своему дому. Под теплыми лучами солнца природа стала понемногу оживать. Шум возле дома радовал слух: на дереве громко тренькала стайка синичек, Отемин с радостными криками гонялась за поросенком. Присев на скамью, Александер внимательно посмотрел на кузена.

– О чем ты хотел поговорить?

– Алас, я счастлив с Микваникве и Отемин. И я очень рад, что ты живой. Это – больше, чем я надеялся получить от жизни…

Взволнованный до глубины души, Мунро прижал руку к сердцу, словно это могло помочь ему совладать с эмоциями.

– Мунро, ни за что на свете я не сделаю ничего, что может разбить твое счастье.

Мунро кивнул. Он понял, что подразумевалось под словами кузена.

– Я не хотел бы, чтобы эта… путаница… ну, чтобы из-за этого мы отдалились друг от друга! – выговорил он после секундного колебания.

– Со временем я привыкну, не беспокойся!

– Алас, я серьезно! Ты же знаешь, мой контракт продлится еще пару месяцев, и я не собираюсь подписывать его снова. Вот я и подумал, что было бы неплохо, если бы мы с тобой… В общем, ты охотишься в лесах и добываешь меха, я мастерю хорошие ловушки и готовлю спиртное. Может, вместе у нас получилось бы…

– Ты хочешь, чтобы мы стали одной командой?

– Ну да, этого я и хочу!

Поросенок проскочил у Мунро между ног, и хохочущая Отемин, пробегая мимо, случайно толкнула его.

– Это не дело – отца толкать! – крикнул Мунро вслед ребенку, приняв нарочито рассерженный вид.

– Она называет тебя отцом? – спросил Александер, проведя по лицу ладонью, чтобы скрыть нахлынувшее волнение.

– Да. Я ее не просил, все получилось само собой. Ты не представляешь, каково это, когда кто-то говорит тебе «папа»! Я знаю, что по крови она мне не родная, но все равно считаю ее дочкой. Отемин хорошенькая, правда? Нужно будет поскорее подарить ей брата или сестричку…

– Да, надо… – прошептал Александер. На сердце у него было тяжело.

Он с нежностью проводил девочку взглядом. Отемин тем временем принялась за кур. Микваникве строгим голосом призвала дочку к порядку, а потом они вместе отправились в церковь на утреннюю службу.

Александеру пришло в голову, что они могли бы быть его семьей… Он задумывался об этом после тех двух ночей, проведенных с прекрасной индианкой-оджибве. Вспоминать об этом теперь было очень больно. Судьба снова повернулась к нему спиной. Укрепившись в своем желании родить с Тсорихиа ребенка, он посмотрел на кузена.

– Так как тебе мое предложение, Алас?

– Вернусь через месяц и заставлю тебя подписать со мной контракт, чтобы ты не передумал! – объявил Александер, вставая со скамьи. Он увидел, что Матиас уже направляется к ним.

Кузены несколько секунд смотрели друг другу в глаза, потом с чувством обнялись.

– Не представляешь, как я рад, что ты живой, Алас!

– Я в этом не сомневаюсь… ни секунды!

Глава 9. Резкий поворот в судьбе

– Га-а-аби! Иди скорее сюда, нам пора уходить! – позвала Изабель, передав последнюю корзину Базилю, который ставил их на сиденье экипажа. – Габриель! Поторопись, иначе мы опоздаем! Мари, куда на этот раз он мог подеваться?

Девушка подбежала к хозяйке со стопкой одежды в руках.

– Ты не видела Габриеля? Зову его уже десять минут, а он не отвечает!

– Еще недавно он играл в гостиной с Арлекиной.

– То есть ты хочешь сказать, что он до сих пор в доме? Хотела бы я знать, какую новую шалость он задумал… – пробормотала Изабель, стремительным шагом направляясь к дому.

– Габриель! Выходи немедленно, ты меня задерживаешь! Я не могу ждать тебя до вечера!

Со второго этажа донесся глухой стук. Подхватив юбки, она взбежала по лестнице. Перво-наперво заглянула в комнату сына. Пусто…

– Где же он может быть? Габи!

Находясь в двух шагах от двери в комнату, которой Пьер пользовался время от времени, Изабель почувствовала, как о ее ногу мимолетно потерлось что-то пушистое. И это «что-то» оставило за собой на полу след белой пудры.

– В чем дело? Габриель, что ты делаешь? Боже правый…

Изабель застыла на пороге своей спальни с широко раскрытыми глазами. Зрелище и вправду было впечатляющее: посреди спальни в облаке белой пыли стоял, переминаясь с ноги на ногу и сцепив руки за спиной, ее обожаемый сын. Личико у мальчика было виноватым.

– Мамочка, это не я!

Мальчик был весь белый, как снеговик, и на лице его особенно ярко выделялись сапфирово-синие глаза. Изабель растерялась. Какую линию поведения выбрать? Настроение у нее с утра было отличное. Пьер объявил о своем решении купить у семьи Демер ферму на берегу реки Святого Лаврентия. У нее наконец-то будет свой фруктовый сад и большой огород, на котором она вырастит столько овощей, что хватит на все предместье Сен-Жозеф! «И мы заведем козочек и пони!» – вставил свое слово присутствовавший при разговоре Габриель.

Изабель совсем не хотелось его наказывать. Но ведь мальчик нарушил родительский запрет: он прекрасно знал, что нельзя заходить в эту комнату, когда в ней нет ни отца, ни матери. Сделать вид, что ничего не случилось? Об этом не могло быть и речи! Пришлось принять суровый вид.

– Это не ты? Кто же тогда обсыпал тебя моей рисовой пудрой? Арлекина?

– Ну…

– Мне придется оставить ее без ужина, и спать она сегодня будет на улице.

Габриель нахмурился и принялся теребить свои брючки. Он знал, что, если скажет правду, его отругают и накажут. Но поверит ли мама, если он свалит всю вину на кошку? И хорошо ли это – позволять, чтобы Арлекину наказали вместо него?

– А если я скажу, что это не Арлекина, ты все равно меня накажешь?

Прижав палец к губам, Изабель нахмурилась и сделала вид, что размышляет над ответом.

– Хм… Не знаю. Давай рассуждать вместе! Тот, кто напроказничал, заслужил наказание, ты со мной согласен? Но если он честно признает свою вину, я не буду так уж строга…

Предложение выглядело очень соблазнительно. Однако Габриель никак не мог решиться, он испуганно смотрел на мать и молчал.

– Это не Арлекина нашалила, верно? – спросила Изабель, стараясь не выходить из роли суровой, но справедливой наставницы.

– Ну…

Отпираться глупо, мама догадалась!

– Это я! Хотел сделать себе волосы белые, как у взрослых дяденек!

– Нужно говорить не «дяденьки», а «господа», Габриель! Я так и думала, что это ты сделал!

– Мам, а скажи, я сегодня буду спать на улице? – с тревогой в голосе спросил мальчик.

Уперев руки в бока и склонив голову набок, Изабель стала рассуждать вслух:

– Ты испачкал пол в моей спальне, высыпал из баночки почти всю пудру, из-за тебя я теперь опаздываю, и, что самое печальное, ты меня ослушался! Думаю, стоит лишить тебя сладкого на целую неделю!

– На неделю? – повторил Габриель, едва не плача. – Но это так долго! Ты сказала, если я признаюсь…

– От своих слов я не отказываюсь! Послушание, мой мальчик, похвальное качество, но честность – уже добродетель! Помни об этом! Если ребенок говорит правду, ему многое прощается. Поэтому, когда мы вернемся, в качестве наказания ты приберешь пудру с пола и сегодня не получишь десерт.

– Только сегодня? – Габриель даже подпрыгнул от радости, и облако пудры взметнулось вверх. – У’а! Ма’и испекла пи’ог с кйемом, а я его не люблю!

Изабель вздохнула. Этой мелочи она не учла.

– Что ж, мой милый, давай позовем Мари и она приведет тебя в божеский вид. Базиль давно запряг Полин, чтобы отвезти тебя к мсье Сенневилю, он наверняка уже заждался! От учителя я поеду в больницу.

– Не хочу иг’ать на ск’ипке! – плаксиво протянул Габриель, когда они выходили из комнаты.

– Осталось всего два занятия, а потом будут каникулы!

– Не люблю ск’ипку!

– Пошевеливайся! Нас ждут!

Зажав футляр с инструментом между коленями, Габриель забавлялся тем, что протяжно произносил «а-а-а-а!», а поскольку экипаж часто подпрыгивал на ухабах, при каждом толчке получалось раздражающее слух вибрато. Его ноги в серых шерстяных штанишках ударялись о край сиденья, и серебряные пряжки на новых кожаных башмачках тихо тренькали – мальчику не сиделось на месте.

Заметив, что мать наблюдает за ним, Габриель улыбнулся ей. Изабель погладила его по щеке и заправила за ухо рыжую прядь. Сегодня волосы мальчика были собраны в низкий хвостик, стянутый синей шелковой лентой.

– Габриель, пожалуйста, на уроке старайся, большего я не прошу! Хорошо?

Улыбка сошла с лица мальчика. Он с сомнением покосился на черный футляр – источник своих неприятностей.

– Я никак не могу выучить ф’агмент ко дню ’ождения папы!

– Конечно, ты сможешь! Просто нужно немного постараться и… перестать витать в облаках, когда мсье Сенневиль объясняет урок!

Экипаж-берлина остановился, и Габриель намеревался уже встать, когда мать удержала его, чтобы стереть с подбородка последнее пятно пудры.

– Покажи, как ты здороваешься с учителем!

– Мам, я знаю, как надо здо’оваться!

– Я хочу посмотреть! Уметь себя вести в обществе – искусство, которое откроет перед тобой многие двери. Не забывай об этом, Габриель!

Мальчик вздохнул и отвесил небольшой поклон.

– Хорошо! – похвалила Изабель, снимая с него треуголку. – Вот только ты забыл, что при этом нужно… Габриель!

Два печенья с изюмом упали мальчику на колени. Габриель понурил голову с виноватым видом.

– Ты снова украл на кухне печенье?

– Я не к’ал!

– Неужели? Быть может, ты собирался положить его на место?

– М-м-м… нет.

– Раз так, ты его стащил!

Мальчик молча протянул печенье матери.

– Я его не хочу.

Изабель посмотрела на печенье и после недолгого колебания мягко отвела руку сына.

– Так уж и быть, оставь себе! Тем более что оно уже полчаса путешествует у тебя в волосах… Только постарайся не накрошить на ковер мсье Сенневиля!

С этими словами она отряхнула ему макушку и штанишки.

– Да, мама!

Базиль открыл дверцу экипажа. В берлину проник поток света, и рыжие волосы мальчика показались ослепительно-яркими. Габриель с неохотой встал с сиденья. «Как же ты на него похож!» – с грустью подумала Изабель. И наклонилась, чтобы поцеловать сына в нос.

– Ну, мам… Я уже вз’ослый, не надо…

Базиль, улыбаясь, отвернулся, чтобы не смущать мальчика. Габриель постоял на месте, потом поцеловал мать в щеку и, сунув скрипку под мышку, спрыгнул на тротуар.

– Габи, мы заедем за тобой в четыре! Помни, что я тебе сказала!

– Да, мам!

Они подождали, пока мальчик войдет в дом учителя музыки, и только после этого берлина двинулась дальше. Изабель помогала монахиням Центральной больницы с 1764 года. Смерть маленькой Шарлотты открыла ей глаза на мир, о существовании которого она до той поры не догадывалась. А еще ей до смерти надоело проводить послеполуденные часы в салонах светских дам, считавших себя добрыми христианками и не имевших к беднякам и капли сострадания. «Господь карает грешников за их дурные поступки! Если бы эти люди жили праведно, Всевышний облегчил бы их участь!»

Изабель не могла с этим согласиться. Она знала, что автохтоны и бедняки прилагают все усилия, чтобы выжить, но как добиться более высокого положения в обществе, если у тебя нет ни образования, ни высокой должности, ни полезных связей? Эти люди ежедневно молятся Богу, но не получают вознаграждения за свои страдания. Разве не учит Писание имущих по-христиански помогать нуждающимся?

Для себя Изабель решила, что раз в неделю она станет приезжать в больницу ухаживать за осиротевшими детьми. Когда монахини занимались изготовлением свеч, обуви, просфор или других полезных вещей, она брала в руки иголку и принималась за шитье военных мундиров или парусов для рыбачьих лодок. Вырученные от продажи деньги шли на восстановление больницы, которая два года назад сгорела дотла, – тот пожар уничтожил целый район в западной части города.

Сегодня помощь требовалась сестре Катрин в кухне – заболели две ее монахини-помощницы. Изабель нравилось здесь работать – она вспоминала приятные эпизоды из детства, когда руки были по локоть измазаны клубничным соком и по всему дому разносится сладкий аромат варенья. Маленькой девочкой она с удовольствием вслушивалась в болтовню сестер, и время тогда пролетало незаметно. По прошествии двух часов Изабель вымыла руки и подумала, что ей следует посвящать больнице больше времени. Она получала не только моральное удовлетворение, помогая монахиням, – ей это по-настоящему нравилось.

Уже направляясь к выходу, Изабель прошла мимо кабинета матери настоятельницы. На прошлой неделе она зашла туда за забытыми четками и застала на месте преступления женщину – та выгребала деньги из ящичка для пожертвований. Тридцатипятилетняя Мари-Луизон Гадбуа, мать шестерых детей, выглядела много старше своих лет. Она упросила Изабель не выдавать ее. Чуть ли не ежедневно она приходила в больницу за помощью. Ее муж-вояжер пять лет назад уехал из дома и так и не увидел своего младшего ребенка. Поговаривали, что он не погиб и живет где-то на озерах с индианкой. Его несчастной супруге, чтобы прокормить себя и детей, приходилось торговать своим телом, а при случае и воровать. В обмен на обещание не обворовывать больше тех, кто ее кормит, Изабель согласилась молчать.

Заметно уставшая, она вышла из импозантного каменного здания, неоднократно достраиваемого с 1693 года. Сейчас, в мае 1767 года, строительные работы подходили к завершению. Выполнялись они согласно планам мсье де Монгольфье, настоятеля монастыря Святого Сульпиция, утвержденным градоначальниками в 1758 году. В целом госпиталь занимал площадь порядка десяти арпанов на мысе А-Кайер, вне городских стен Монреаля. Позади здания располагались сады и огород, на котором «серые сестры» выращивали овощи для себя и своих подопечных. Изабель в стенах больницы отдыхала душой. Чувство исполненного долга с лихвой компенсировало физическую усталость, и домой она всегда возвращалась с улыбкой на устах.

На улице было жарко и влажно. Пунктуальный Базиль ожидал у входа возле навощенной, блестевшей на ярком солнце берлины. Мари, которой предстояло сопровождать хозяйку в походе по магазинам, поприветствовала Изабель широкой улыбкой. В воздухе пахло сиренью и яблоневым цветом. Он напомнил Изабель о том, что на послезавтра назначен «сельский праздник» в поместье господина д’Айбуса, куда были приглашены семьи многих канадских сановников и богачей. Приготовления к празднеству доставили Изабель массу удовольствия. Платье из зеленого муслина с рисунком из розовых бутонов и премилых желтых бабочек уже принесли от портнихи, оставалось только забрать заказанную накануне у мадам Кадьё соломенную шляпку. Ту, на которую впопыхах сел Габриель, можно было только выбросить.

Экипаж проехал мимо почерневших развалин – обезображенные пожаром дома стояли с распахнутыми окнами и дверями. Ей почему-то вспомнилось, как она рассердилась тогда из-за испорченной шляпки. Шалости Габриеля временами выводили ее из себя, но он умел не только довести ее до белого каления своими проказами, но и вызвать в материнской душе самые нежные эмоции. Он был трогательно, обезоруживающе простодушен! К озорству его подталкивало чаще всего элементарное детское любопытство.

Изабель уже сейчас готовилась к тому дню, когда ее единственный сын попрощается с ней, а Базиль погрузит его сундуки на крышу экипажа. Когда-то давным-давно ее брат Гийом, улыбаясь, прощался с ней и матерью, и Жюстина украдкой вытирала глаза платочком… Изабель сожалела, что у нее нет других детей. Дом опустеет, когда Габриель уедет учиться в квебекскую семинарию!

Не желая омрачать хорошее настроение, она направила мысли в иное русло. В стране до сих пор не был решен вопрос представительства канадцев в правительстве и судебной власти. В течение трех последних лет местное население одержало одну победу над Томасом Уолкером и его кликой – была восстановлена система обучения мальчиков в школах при католических церковных учреждениях. Уолкер, который родился в Англии, в 1752 году эмигрировал в Бостон, а в 1763 – в Монреаль, где преуспел на торговом поприще, а после стал заниматься также и политикой. В своем желании отстранить канадцев от управления страной он добился ослабления позиций губернатора Мюррея. По его мнению, губернатор проводил слишком «мягкую» политику по отношению к завоеванному народу, что ставило под угрозу британское протестантское правительство. В итоге смещенный с поста Мюррей на корабле «Petit Guillaume» отправился домой в Англию, а из Лондона почти в это же время приплыл мсье Бриан, назначенный в июне 1766 года епископом Квебекским.

Война между Уолкером и Мюрреем началась с банальной истории. В конце осени 1764 года один монреальский торговец-англичанин отказался размещать у себя на квартире некоего капитана Пейна. Несмотря на то что война закончилась, казарм катастрофически не хватало, и правительство обязало жителей города давать приют членам действующего монреальского гарнизона. Британский военный вселился вопреки протестам домовладельца и съехать отказался. Тяжбу между ними рассматривал судья Томас Уолкер. Согласно вердикту суда капитана препроводили в тюрьму, а через несколько дней отпустили под поручительство.

Спустя немного времени какие-то люди в масках вломились в жилище Уолкера и жестоко избили его. Последовал процесс, и обвиняемые – солдаты 28-го глостерширского полка – были оправданы военным трибуналом, хотя мало кто сомневался в их виновности. Приказом Мюррея Уолкера лишили звания мирового судьи. Возмущение последнего не знало границ. Многочисленными жалобами и апелляциями он добился смещения генерала с поста губернатора и восстановления в провинции гражданского правления. «Хватит с нас военных! – говорил он. – Мюррей слишком нянчился с завоеванными, ему пора возвращаться в Лондон!» Уолкер лично отправился на родину, чтобы подать жалобу на рассмотрение Королевского совета.

Добившись временного отстранения Мюррея от должности, этот ярый франкофоб не угомонился. Следующим пунктом его плана было создание англоязычного собрания избранных представителей. Канадцам в процессе управления провинцией отводилась роль зрителей. В свое время Мюррей, считавший, что жители страны имеют право на выражение собственного мнения, позволил видным канадцам организовать Совет провинции Квебек. И хотя его заседания проходили под бдительным надзором судьи Мабейна, шотландца по происхождению, Уолкер все равно был недоволен.

Однако наслаждался он своей победой недолго: Мюррей уехал в Англию, но формально остался губернатором. Гай Карлтон, новый правитель колонии, разделял взгляды своего предшественника. Он считал необходимым предоставить канадцам некоторые права, дабы поспособствовать налаживанию гармоничных отношений между завоевателями и покоренными.

Но время шло, и канадцы начали терять терпение. Кавалер д’Айбус предложил представителям канадской знати обратиться к британским властям с коллективной просьбой разрешить католикам занимать должности в органах государственной власти. Тридцать девять видных канадцев поставили на документе свои подписи. В это же время Уолкер направлял свои усилия на создание открытой законодательной ассамблеи, членами которой могли бы стать только протестанты. Новый генерал-губернатор до сих пор пребывал в затруднении, не зная, что предпринять. Разумеется, все эти кулуарные перипетии широко обсуждались в гостиных богатых домов.

Экипаж остановился. Габриель забрался внутрь и бросил футляр со скрипкой на сиденье напротив двух женщин, которые смотрели на него и улыбались. Изабель снова поразилась, как он похож на Александера: такие же пухлые капризные губы, умеющие очаровательно улыбаться, прямая и строгая линия бровей, тот же открытый взгляд. Разумеется, черты Габриеля были еще детскими, но уже сейчас можно было представить, каким он будет, когда вырастет.

– Как прошел сегодняшний урок?

– Неплохо. – Габриель поерзал на сиденье и поджал губы. – Мсье Сенневиль говорит, что я заставляю свою скрипку плакать!

– Папочка точно заплачет, когда ты ему сыграешь! – Смеясь, Изабель легонько ущипнула сына за щеку.

– Но дяденьки… вернее, господа, они ведь не плачут!

– Нет ничего плохого в том, чтобы иногда поплакать от радости, Габи!

Мальчик вздохнул и снова заерзал на месте. В следующий миг из-под его попки послышалось звонкое «пук!».

– Это т’уба возвещает о п’ибытии гене’ала Какашкина! – с победным видом провозгласил мальчик.

– Габриель! – Изабель была вне себя от возмущения. – Это отвратительно!

Мари сделала вид, что ничего не заметила, но на всякий случай прикрыла улыбающиеся губы ладошкой.

– Мам, не мог же я это сделать, когда был у учителя!

– Разумеется, ты не мог! Но следовало бы сделать это незаметно и обойтись без этой грубой отговорки!

Стараясь не дышать, Изабель принялась обмахиваться веером, а свободной рукой нащупала в корзине яблоко и протянула мальчику. «Нужно будет попросить Луизетту пореже готовить капустный суп!» – сказала она себе.

– Завтра – суббота, уроков у тебя нет, и мы пойдем на праздник к господину д’Айбусу. Там ты встретишься с друзьями.

Габриель откусил от яблока кусочек и наморщил нос. Послышалось «Но! Но, Полин!», и экипаж со скрипом тронулся в путь. Вид у сына был такой расстроенный, что Изабель удивилась. Еще вчера мысль о предстоящем пикнике приводила его в восторг.

– Там будет Софи со своей новой собачкой, Луи и Жюльен тоже. Тебе ведь нравится с ними играть?

В ответ – неопределенное мычание.

Разглядывая проплывающие мимо дома, Габриель молча ел свое яблоко. Через пару минут он спросил:

– Мам, а что такое «баста’д»?

Изабель замерла от ужаса, как только поняла, о чем идет речь и по какому случаю это слово, скорее всего, было сказано. Бастард! У нее защемило сердце. Мари сделала вид, что рассматривает пятнышко на своей юбке.

– Где ты услышал это слово, Габи?

– Это Жюльен! Он сказал, что я – баста’д!

– Жюльен, конечно же, не знает, что означает это слово, и сказал его, только чтобы насмешить друзей!

Изабель постаралась утешить сына, но эти объяснения ей самой казались малоубедительными.

– Баста’д – это то же самое, что шотландец? Жюльен сказал, что у меня шотландская башка, что я – английская мо’ковка и…

– Английская морковка?

– …и что мухи гадят на англичан, потому что они мерзкие! – закончил свою тираду мальчик, опуская глаза долу и указывая пальцем на россыпь веснушек, появляющуюся у него на щеках каждую весну.

– Ангел мой, ты прекрасно знаешь, что это не от мух… С возрастом твои веснушки исчезнут, обещаю! Хотя мне они очень нравятся.

Чем еще утешить сына, она не придумала. Изабель растерялась перед таким откровенным проявлением недоброжелательности. Как защитить ребенка от слов, которые они оба – и тот, кто сказал, и тот, к кому они были обращены, – знали, что слова обидные, хотя смысл их и не был им до конца понятен? Ей вспомнилась давняя ссора Габриеля с Жюльеном. Жюльен прибежал из сада в гостиную в слезах и с разбитой губой. Выяснилось, что Габриель ударил его кулаком по лицу. Сын наотрез отказался извиняться перед Жюльеном, потому что тот назвал его «глупой макакой», и Изабель пришлось в наказание запереть его на остаток дня в детской. Теперь она уже не сомневалась, что «глупая макака» – не единственное оскорбление, которое ее маленький Габриель услышал в свой адрес. И как давно ему приходится терпеть насмешки сверстников?

Только теперь она осознала, что у Габриеля нет настоящих друзей. Мальчик предпочитал играть с животными и насекомыми, по отношению к которым порой бывал жесток. Оказывается, это был единственный доступный для него способ дать отпор обидным словам. А она снова и снова наказывала его за жестокость! Но ведь откуда ей было знать… Нужно поскорее что-то придумать, оградить ребенка от тех, кто заставляет его страдать! Искренне огорченная, она отвернулась, чтобы Габриель не увидел ее слез, и поспешно переменила тему разговора.

– Мне еще нужно заехать к шляпнице. Мари пойдет на рынок за покупками, а ты, моя радость, останешься со мной.

Жуя яблоко, Габриель сделал вид, что любуется своими серебряными пряжками. Ему не хотелось смотреть на мать. Вдруг она снова начнет ругать его за испорченную шляпку? Она не ответила на вопрос, но ничего, он задаст его позже…

В шляпной мастерской Габриель уже десять минут от скуки теребил полу своей курточки. Ему не нравилось ходить с матерью по одежным и галантерейным лавкам. Там всегда было полно дамочек и девчонок… таких, как та, что сидит сейчас напротив на стуле и объедается эклером. Он наблюдал за девочкой несколько минут и подсчитал на пальцах, сколько пирожных успело исчезнуть в ее испачканном шоколадной глазурью ротике. Девочка улыбнулась ему, и он ответил вымученной гримаской.

Утомившись ожиданием, мальчик решил занять руки чем-то более полезным. Мадам Дюма окинула его суровым взглядом.

– Она идет вам чрезвычайно! – восхищенно щебетала мадам Кадьё, подталкивая Изабель к зеркалу. – Посмотрите, какая тонкая работа! Ее сплела не какая-нибудь там крестьянка! Мадам Тюркот – настоящее сокровище! Я открыла ее в прошлом году. У этой женщины пальчики феи! Ее изделия ничем не хуже тех, что мы получаем из Парижа, а стоит вполовину дешевле!

– Шляпка – просто прелесть! – подхватила мадам Франсуаза Руврэ.

Завязав широкую ленту под подбородком, Изабель повернулась так и эдак, любуясь своим отражением, потом кивнула.

– И она совсем не пахнет соломой! – добавила шляпных дел мастерица. – Мадам Тюркот вымачивает соломку в воде с добавлением духов. Вы ведь уловили этот чудный аромат?

– Пожалуй… – Изабель была вполне довольна покупкой.

– Мам!

– Габриель, подожди! Или ты не видишь, что я занята?

– Это для завтрашнего пикника?

Мадам Кадьё принесла шляпную картонку.

– Да, завтра мы идем на праздник к мсье д’Айбусу.

– Мам!

Со вздохом Изабель повернулась к источнику своего раздражения. Габриель улыбнулся и выставил вперед палец, испачканный плодами успешной охоты в носу.

– Мам, не знаю, куда мне это сп’ятать! – проговорил он неуверенно.

Разглядев, о чем идет речь, Изабель покраснела до корней волос. Она наклонилась к мальчику, довольная тем, что широкие поля шляпы скрывают ее лицо.

– Габи! Это следует убирать в носовой платок! Я думала, ты знаешь…

– Я знаю, но платка у меня нету!

– А где он? Утром я дала тебе чистый платочек.

– Я выти’ал платком ва’енье, он стал г’язный, и я оставил его в кухне на столе!

Изабель достала из своей сумочки вышитый платок и быстро стерла маленькую «неприятность» с пальца, который Габриель до сих пор держал у нее перед носом. Она затылком ощущала устремленные на нее осуждающие взгляды.

– Габриель, подожди на улице, пока я не закончу наши с мадам Кадьё дела! Тем более что скоро должна подойти Мари…

Радуясь, что больше не придется стоять на месте, мальчик бросился к двери.

– Только далеко не уходи! Я освобожусь через пару минут!

Как обычно по пятницам, на рыночной площади было людно и шумно. Александер с друзьями-алгонкинами, одного из которых звали Жан Нанатиш, а второго – Поль Анарауи, прокладывал себе путь сквозь пеструю толпу. Он успел отвыкнуть от городских запахов, однако за три года, проведенных в благоуханных лесах, совсем по ним не соскучился. Тем более что жара в этом каменном царстве стояла адская! Он томился от жажды и с нетерпением ждал момента, когда наконец они дойдут до трактира, где их дожидался Мунро.

Торговец птицей как раз свернул шею индейке на глазах у трех мальчуганов, висевших на материнской юбке. Рядом девочка утешала толстую свинью, которую прохожий пнул ногой в бок. Оглядываясь по сторонам, Александер вступил в кучу навоза и выругался. Он едва успел вывернуться из-под руки сердитого лейтенанта полиции, который пытался утихомирить продавца и покупателя, сцепившихся из-за недовеса. Заткнув уши, чтобы не слышать оскорблений, которыми эти двое осыпали друг друга, он остановился, пропуская двух чернокожих рабов в пестрых ливреях. За ними шла разодетая, словно на бал, дама. Слуги, как и следовало ожидать, были обременены множеством покупок.

Стараясь смотреть под ноги, Александер ускорил шаг. Он перепрыгнул через лужицу, которую тощий пес поливал, подняв лапу, обошел прилавок мясника, прогонявшего метлой надоедливых мух, улыбнулся молодой индианке, продававшей красивые корзинки с узором из иголок дикобраза, и свернул на улицу Капиталь, на которой располагался трактир.

По пути он думал о золоте ван дер Меера. Только что он побывал в доме своего покойного нанимателя на перекрестке улиц Сен-Николя и Сен-Сакремен. Это было красивое трехэтажное здание из тесаного камня. Уже стоя на невысоком деревянном помосте[110] перед дверью, Александер несколько минут не решался постучать. Что он может рассказать вдове Голландца? Потом он убедил себя, что слова придут сами собой. Несчастная женщина должна знать, что именно случилось в тот страшный день на берегу реки Ла-Гранд!

Однако больше всего Александеру хотелось освободиться от бремени тайны, которую ему все-таки удалось сберечь. Пришла пора претворить намерения ван дер Меера в жизнь, и он рассчитывал на помощь вдовы. Тсорихиа поддержала его идею отправиться в Монреаль по реке в компании Мунро и двух друзей-индейцев. Но, к несчастью, с Салли ван дер Меер ему увидеться не довелось. Служанка, которая открыла на стук, была ужасно недовольна, что ее отвлекают от дел. Она попросила его подождать, а сама принялась отдавать распоряжения двум здоровенным работникам, выносившим из комнаты в прихожую великолепный резной ореховый буфет. Вдоль стен стояли деревянные ящики и кофры. Судя по всему, хозяйка решила переехать. Оно и понятно – после смерти супруга дом стал казаться вдове слишком большим…

По прошествии некоторого времени служанка, женщина средних лет с впалыми щеками и крючковатым носом, вспомнила о посетителе. Она вернулась к входной двери, убирая от разгоряченного лица выбившиеся из-под чепца седые пряди.

– Мсье, вы, наверное, пришли за пианино? – спросила она, с любопытством разглядывая кожаные, украшенные бахромой штаны Александера.

– За пианино? Нет. Я пришел повидаться с мадам ван дер Меер. Но я могу прийти завтра, если…

– Мадам ван дер Меер умерла, мсье!

Александер ошарашенно смотрел на женщину, которая, судя по выражению ее лица, ждала его ухода, чтобы вернуться к работе.

– Когда это случилось?

– На прошлой неделе, в четверг.

– На прошлой неделе…

Заметив, какой эффект произвело на посетителя это известие, служанка смягчилась и спросила, не может ли она быть ему чем-то полезной. Александер ответил, что нет, попрощался и ушел.

– Ай! – прозвучал звонкий голосок.

Поглощенный своими мыслями, Александер не заметил мальчика и толкнул его. Мальчишка упал попой на тротуар.

– Прости, пожалуйста!

Мальчик встал и с любопытством посмотрел на мужчину, который схватил его за руку, чтобы помочь подняться. Он был одет на индейский манер, в длинных черных волосах – две косички с вплетенными в них перышками, щеки и подбородок поросли густой щетиной… Страшный тип! Он был почти на одно лицо с двумя индейцами, которые стояли с ним рядом, смотрели на мальчика и улыбались. Но глаза у него были голубые. Странно… У индейцев глаза всегда черные, как у Мари, и у них не растет борода! Получается, он – не настоящий индеец?

– Ты не ушибся? – спросил Александер, стараясь не засмеяться, – до того забавное выражение было на лице у мальчишки.

– Нет.

Габриель вдруг вспомнил, что за ним гонится рассерженный торговец. Он оглянулся и поспешно спрятал яблоко в карман курточки. Толстый краснолицый зеленщик остановился перед мальчишкой и, с трудом переводя дух, указал на него пальцем:

– Эй, ты, маленький бандит! Немедленно отдай яблоко, которое ты у меня стащил! Как тебе не стыдно! Наверное, из богатой семьи, а крадешь у таких бедняков, как я, которые в поте лица зарабатывают на хлеб для семьи и не имеют даже лишней пары галош!

Торговец хотел было схватить мальчика за руку, когда между ними встал Александер.

Вид у мужчины был внушительный, и торговец попятился.

– Вам, индейцам, лучше в это дело не вмешиваться! Я своими глазами видел, как этот гаденыш стащил мое яблоко!

И он попытался обойти шотландца.

– Сколько?

– Что?

– Я спрашиваю, сколько стоит твое яблоко?

– Думаете, я так это оставлю? Вора надо наказать, иначе он снова возьмется за свое, клянусь вам!

– Сколько стоит яблоко? – угрожающим тоном повторил вопрос Александер.

Зеленщик замер и, прищурившись, окинул трех путешественников взглядом. Наверняка траппер со своими приятелями-индейцами приехали в город продать добытые за зимние месяцы шкурки… И выручку свою еще в трактире не пропили.

– Десять су!

– Десять су за яблоко?

– Ладно, отдам за шесть!

– Вы надо мной издеваетесь, мсье? Не знаю, кто из вас больший вор! Даю вам два су, этого вполне достаточно!

Александер достал деньги из кожаного мешочка, болтавшегося у него на поясе рядом с длинным ножом. Торговец сунул серебряную монету в карман и поплелся назад к своему прилавку. Мальчик смотрел на незнакомца, раскрыв от изумления рот.

– Закрой рот, a bhalaich[111], а то муха влетит!

Александер присел перед мальчиком на корточки.

– Как тебя зовут?

– Габ’иель.

– Габр-р-риель, – поправил шотландец. – Когда произносишь звук «р-р-р», ты должен чувствовать, как язык вибрирует возле нёба! Ты один или с родителями?

– Я с Ма’и и с мамой! Мама покупает шляпку, а я те’петь не могу эти лавки!

– Ты поэтому убежал?

– Я не убежал, мама сказала подождать на улице, пока она не выйдет.

Александер улыбнулся и похлопал ребенка по ярко-рыжей макушке.

– Ясно! Я тоже не люблю ходить за покупками, но временами приходится – надо же где-то покупать подарки для друзей. И часто ты, поджидая маму, крадешь на рынке яблоки?

Габриель покраснел до ушей и понурил голову.

– Я… я больше не буду, мсье!

– Твоя мама расстроится, если узнает, что ты безобразничаешь в ее отсутствие!

Мальчик обвел трех мужчин встревоженным взглядом. Он слышал страшные истории об индейцах, которые пожирают белых людей. Что, если в наказание они сварят его в котелке с супом? Может, уж лучше во всем признаться маме и пусть она его накажет? А может, стоит попытаться?..

– Вы же ей не расскажете? Она сильно ’ассердится и заставит иг’ать на ск’ипке два часа под’яд!

Александер засмеялся.

– By God! Какая у тебя строгая мать! Два часа играть на скрипке? Och!

– Вы – англичанин из Шотландии, мсье?

– Я – шотландец, и всё!

– Как это – «шотландец-и-всё»?

Про себя мальчик подумал, что любой, кто не француз и не индеец, – англичанин, но решил не говорить этого вслух. А вдруг дяденька рассердится и отнимет у него яблоко, за которое только что заплатил? Словно прочитав его мысли, незнакомец с повадками траппера сказал ему, что теперь уже можно достать яблоко из кармана. Габриель вытащил его и… тут же надкусил, чтобы никто не смог это яблоко забрать. Александер разгадал его маневр и невольно улыбнулся – этот малыш сумеет пробиться в жизни…

– Спасибо за яблоко!

– На здоровье, мсье Габриель! В следующий раз сначала заплати за товар, а уж потом хватай его с прилавка!

– Навер-р-рно, я пойду, – проговорил мальчик, косясь на руку незнакомца, на которой не хватало одного пальца.

– Конечно, иди, если не хочешь, чтобы мать заставила тебя два часа играть на скрипке!

Заметив, куда смотрит мальчик, Александер помахал рукой у него перед носом.

– Был очень холодный день, мама сказала, чтобы я надел рукавицы. Но я не послушался и отморозил себе палец. И тогда я понял: родителей надо слушаться всегда!

Мальчик, успев набить полный рот, кивнул. Он уже хотел повернуться и бежать к шляпному магазину, когда кто-то схватил его за руку.

– Я обегала всю улицу! Ты меня напугал, чертенок! – сердито произнесла Мари.

Она старалась не смотреть на Александера и индейцев. Быстро повернувшись к мужчинам спиной, она увела Габриеля за собой. Александер, которого невежливость девушки несколько удивила, стоял и смотрел им вслед. Внезапно он нахмурился. Эта девушка… Где он мог ее раньше видеть? Наверное, она просто похожа на кого-то из индианок, которых ему довелось встретить…

Он продолжал следить глазами за девушкой и мальчиком. В тот миг, когда он уже готов был отвернуться, из магазина вышла молодая женщина. Она отдала девушке шляпную картонку и наклонилась к мальчику. Эта элегантная дама в платье солнечного желтого цвета наверняка была матерью Габриеля. Лицо женщины скрывали поля шляпки, но ее струящиеся по хрупким плечам волосы цвета спелой пшеницы… Александер невольно восхитился белой кожей, гордой посадкой головы, тонкой талией и изящными руками, которыми она обняла своего сына. Интересно, глаза у нее такие же голубые, как у мальчика?

Судя по всему, разговор с сыном расстроил даму. Она порывисто выпрямилась и взяла его за руку. Габриель что-то рассказывал, размахивая руками. «Наверное, ему придется все-таки два часа играть на скрипке!» – подумал Александер, невольно улыбнувшись. И тут женщина оглянулась. Он увидел ее лицо, ее глаза. Для обоих это было настоящее потрясение. Она застыла на месте. Он, словно парализованный, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Было такое впечатление, словно время догнало его и ударило со всего маху.

– Изабель? God damn, Изабель!

В панике она побежала, оставляя позади себя странную пустоту в толпе. За эти несколько секунд к нему вернулась способность мыслить и действовать. Внутренний голос приказал ему броситься за ней в погоню. Александер побежал. Его сердце билось как сумасшедшее, а ноги не слушались, то и дело подгибаясь. Руки отодвигали препятствия, которые он не замечал, пока не сталкивался с ними… Прокладывая себе путь сквозь людскую сутолоку, он думал только об одном: у Изабель есть сын!

– Mo chreach! – буркнул он сердито, когда поперек дороги встала женщина с клеткой, в которой сидели куры.

Пробормотав слова извинения, он побежал дальше. Но Изабель и служанка с ребенком словно испарились! Теперь он вспомнил, что видел эту индианку в трактире Дюлона накануне отъезда в Гран-Портаж! Она принесла ему записку от своей хозяйки.

– Изабель!

Люди вокруг наверняка недоумевали, почему этот странный тип кричит как умалишенный. Спутников Александера такое поведение озадачило не меньше.

Наконец он остановился посреди пыльной дороги. Ему было плевать на прохожих, которые глазели на него, а некоторые даже оборачивались. Мальчик! Мальчик с яркими голубыми глазами, с рыжими волосами! Он прикинул, сколько ему могло быть лет. Пять? Шесть? В каком году он родился? Может ли быть, что… Ошеломленный очевидностью, мало-помалу завоевывавшей его сознание, он больше не мог думать спокойно. Изабель скрыла от него правду. Она не только забрала его душу, она украла у него сына! По-другому и быть не могло: Габриель – его сын. ЕГО СЫН!

– Пусть меня повесят, как собаку, если я ошибаюсь, – пробормотал он вслух и грозно взглянул на даму, которая смотрела на него так, как если бы он сбежал из сумасшедшего дома.

Ему хотелось кричать, хотелось задушить юношу, который уставился на него с любопытством, хотелось пинать прилавок с рыбой, пока он не перевернется… Хотелось все разрушить, излить свою ярость на посторонних. Хотелось, чтобы сын принадлежал ему, чтобы Изабель была его… Чтобы ему вернули жизнь, которую в свое время отняли!

– God damn!

– Эй, дикарь, проваливай отсюда! Ты пугаешь покупателей!

– Pòg mo thòn![112] – отмахнулся он, красноречиво ударяя себя ладонью по заду.

Потом он повернулся на пятках и ушел.

* * *

Изабель сидела в темном кабинете мужа и, морщась и покашливая, маленькими глоточками пила коньяк. От запаха крепкого алкоголя ее и без того красные опухшие глаза слезились, головокружение все никак не проходило. В это невозможно было поверить. Он жив! Его не убили индейцы в тот мрачный октябрьский день, Этьен не похоронил его, как говорил… Его тело не сгнило в могиле посреди леса… Он жив! Ей врали, ей все врали!

Новый глоток коньяка обжег язык и горло. Она кашлянула и схватилась за спинку обтянутого кожей кресла, чтобы не упасть. Этьен, ее родной брат, сказал Пьеру, что видел его мертвым и даже передал ему личные вещи Александера! Крестик и кинжал! Она точно знает, что это его вещи! Что же тогда произошло? Может, Этьен ошибся? Не заметил, что Александер не умер? Или… Самые мрачные подозрения змеями заползали в сознание, душили ее.

Она поставила пустой стакан на безукоризненно чистый стол и окинула комнату взглядом. Картотека! Может, там найдутся ответы на все вопросы? Но если Пьер застанет ее копающейся в его документах, он, конечно же, устроит настоящий скандал. Однако сейчас ей было все равно. Ей нужно знать, она имеет право знать!

Изабель открыла ящичек и чихнула, столько там скопилось пыли. Он был заполнен бумагами – подлинниками самых разных документов, которые по закону надлежало хранить в месте их составления. Договоры, завещания… Где же искать? Как фамилия того Голландца? Ван… Ван как-то там… Проклятье! Она не могла вспомнить. Изабель стала машинально перебирать документы в ящике под литерой «V». Но ни одно имя не вызывало ассоциаций в памяти. Задвинув ящик, она открыла тот, что под литерой «М». Но ни завещания, ни контракта Александера там не оказалось. Но ведь Пьер никогда не уничтожает документы юридического характера! У Изабель стало тяжело на сердце. Неужели сговор? Неужели Пьер разыграл перед ней заранее придуманную сценку? Обманул? Нет! Конечно же, его ввели в заблуждение, как и ее! Конечно, это Этьен во всем виноват! Он жестоко обманул их обоих!

Убедить себя в том, что Пьер сыграл в этом деле роль марионетки, было несложно. Изабель хотела уже вернуться из кладовки в кабинет, как вдруг за дверью услышала голос мужа. Она подождала немного и вышла, когда он стал подниматься по лестнице на второй этаж. С бьющимся сердцем она выскользнула в коридор и направилась в кухню. Там Габриель играл с Арлекиной: кошка гонялась за привязанным на веревку кусочком шерстяной ткани. Мари встретила ее встревоженным взглядом. Она узнала Александера, когда забирала Габриеля, и постаралась поскорее увести хозяйку с рыночной площади, но… то, что должно было случиться, случилось.

– Хозяин только что вернулся! Мне подавать ужин, мадам? – спросила веселым тоном Луизетта, зачерпывая ложкой из кастрюли.

От запаха рагу из свинины Изабель затошнило. Ужин… Габриеля нужно накормить. Нельзя забывать о сыне! Нужно думать только о нем, и тогда в душе не останется места ни для кого другого… Это было видение, обман зрения. Призраков ведь не существует, верно? Тот мужчина на рынке просто похож на Александера, но это не Александер. Слишком уж широкоплечий, слишком загорелый, слишком мускулистый и… слишком живой!

– Мадам?

– Покорми Габриеля, я поужинаю позже. Я не очень голодна.

– А господин?

– Спроси у него сама!

Резкий тон матери привлек внимание Габриеля, и он с любопытством посмотрел на нее.

– Прости, Луизетта, я очень устала сегодня! На улице жарко, и я хорошо поработала сегодня в больнице…

Луизетта промолчала, но, подавая ужин мальчику, то и дело поглядывала на хозяйку. В помещении было душно, и Изабель решила прогуляться по саду и навести порядок в мыслях, прежде чем затевать разговор с Пьером. Нужно было придумать, как поделикатнее подойти к интересующей ее теме…

Она обошла вокруг клумбы. «Это всего лишь совпадение! Это не мог быть Александер. Я обозналась! Мари обозналась!» Когда они вернулись домой, служанка заявила, что узнала в том человеке мсье Александера Макдональда, и как следует отругала Габриеля, потому что была уверена – хозяйка будет недовольна, когда узнает, что ее сын разговаривал с ним. Ноги сами привели ее к огороду, готовому к посадке. Изабель какое-то время просто стояла и смотрела на вскопанную, бороненную, удобренную золой и навозом землю. В такую жару от грядок пахло совсем не незабудками!

Она вдруг резко повернулась, так что юбки взметнулись над землей, и быстрым шагом направилась к конюшне. Она почистит Полин, это поможет ей успокоиться! А потом поговорит с Пьером. Супруг, конечно же, скажет, что ей просто померещилось, что Этьен своими глазами видел безжизненное тело Александера и похоронил его.

Белая в серых пятнышках козочка по кличке Коломбина поприветствовала хозяйку блеянием. Полин тоже зашевелилась в своем стойле. Изабель взяла скребницу и подошла к кобыле. Не заботясь о платье, она принялась за работу. Блестящая шерсть лошади имела тот же оттенок, что и волосы Александера…

– Но откуда тот человек мог знать, как меня зовут? – проговорила она вслух.

Он ведь позвал ее, она это точно слышала!

Она прикусила губу, чтобы не заплакать. Скребок выскользнул из пальцев. К чему отрицать правду? Это его, его она видела сегодня на улице! Он не умер! Это был Александер – живой и невредимый!

Душевная боль, мучившая ее последние несколько часов, взяла верх, как Изабель ни пыталась ее обуздать. Обессилев от наплыва эмоций, молодая женщина прижалась лицом к теплой шее Полин и разрыдалась. Она плакала долго, потом понемногу успокоилась. Вдруг лошадь тихо заржала. Изабель встрепенулась, вытерла слезы. Подняв с пола скребок, она погладила лошадь и повернулась к выходу.

– Ты ведь никому не расскажешь, Полин?

Лошадь всхрапнула.

– Спасибо!

Когда из тени появилась знакомая фигура, Изабель замерла и уронила скребок. Александер стоял перед ней – прямой, бледный и холодный, как мраморное изваяние. Она так испугалась, что хотела убежать. Скорее в дом, к Пьеру!

– Dinna run, Iseabail. I winna hurt ye[113].

Чувствуя, как подгибаются колени, она схватилась за деревянную перегородку. Во рту пересохло, она не могла отвести от него глаза, потеряла дар речи. Он осторожно приблизился. На его лице не было и тени волнения. Он молча смотрел на нее, но столько презрения было в этом взгляде! И оно ранило больнее, чем слова. Обида вернула Изабель ощущение реальности. Она расправила плечи, вздернула подбородок и отвернулась.

Александеру стоило больших усилий сдерживаться, он даже дышал с трудом. Слова путались в голове, и ни единой фразе не удавалось преодолеть порог его губ, которые он держал сомкнутыми. Ему хотелось ударить ее, бить до тех пор, пока она не запросит пощады: эта женщина ему солгала! Хотелось, чтобы она мучилась так же, как он, чтобы она попросила его перестать… Собственная жестокость пугала. Он стоял не шевелясь.

Совсем рядом в луче света кружились пылинки. Молчание было тяжелым. Их разделяло больше семи лет…

– Сколько ему? – охрипшим голосом спросил Александер.

Изабель вздрогнула. Габриель… Неужели он спрашивает о Габриеле? Она и не предполагала, что он может догадаться. Но это было заблуждение с ее стороны: наследие Макдональдов предопределило внешность мальчика.

– Отвечай!

Она впилась ногтями в дерево, прижалась лбом к перегородке. Голос ее прозвучал слабо и тихо:

– Будет шесть… в феврале.

В феврале? Александер быстро подсчитал в уме. «Ребенок родился в феврале 1761 года. Если отнять девять месяцев, получим… апрель 1760!»

– Это мой сын?

Вопрос пронзил сердце Изабель.

– Answer, damn it![114]

– Да.

Последовало долгое молчание. Изабель не поднимала глаз, поэтому по прошествии нескольких минут решила, что он ушел. Резкий звук, однако, дал ей понять, что Александер все еще тут. Потом она почувствовала его запах – смешанный запах кожи и табака, пота и еще чего-то, напоминавшего мускус. Воспоминания всплыли в памяти, и она уже не могла думать ни о чем другом.

Александер же пытался совладать с душившим его гневом. Когда он решил поговорить с Изабель, ему хотелось одного – узнать правду. Но когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки, его свели с ума ненависть и… желание!

Лаская взглядом фигурку, стоящую к нему спиной, он пришел к выводу, что кокетливая мещаночка, в которую он влюбился тогда в Квебеке, преобразилась. Под платьем угадывались округлые бедра, пышная грудь, пухленькие руки… О такой женщине он и мечтал. И эта женщина спит в одной постели с другим, который растит его сына! Ярость снова овладела им, злоба и горечь вылились в поток желчных слов, которые он даже не думал произносить:

– Кто ты есть, Изабель Лакруа? Лоретка?[115] Несчастная дочка богатого торговца, забеременевшая от случайного любовника? Теперь я понимаю, почему ты так спешила замуж! Чтобы не обременять себя брачными узами с солдатом британской армии! Ну конечно, тебе был бы навсегда заказан путь в приличное общество! Поэтому-то ты и закрутила роман с этим Ларю! А потом – какая наглость! – предложила мне стать твоим любовником.

Звонкая пощечина заставила его замолчать. Он отступил на шаг. Сердце молотком стучало в груди, грудь вздымалась от волнения.

– Да как ты смеешь? Я – лоретка? Как ты смеешь? Это ты меня… взял силой, там, на мельнице!

Глаза Александера расширились от удивления.

– Я – силой? Ты говоришь мне, что я тебя изнасиловал?

– Ты воспользовался моей слабостью, тем, что я была подавлена смертью отца, чтобы получить свое.

– Ты прекрасно знаешь, что это неправда, Изабель! Разве во второй раз ты не предложила мне себя сама? Получается, в первый раз это было изнасилование только потому, что ты боялась происходящего?

Она опустила глаза, не ответила. Он схватил ее за плечи и резко встряхнул.

– Я любил тебя, Изабель! А ты мной играла!

– Нет!

Она почти кричала. Александер с тревогой посмотрел на дверь. Он знал, что муж Изабель уже вернулся. Он целый вечер наблюдал за домом и видел, кто выходил из дома и заходил в дом. Также он понимал и то, что рискует, вторгаясь в частное домовладение, но ничего не мог с собой поделать. Хотя, честно говоря, уже начал жалеть о своем решении. Взгляд его вернулся к Изабель, которая пыталась высвободиться. Она смотрела на него испуганно.

– Почему? – тихо спросил он.

По ее телу прошла дрожь, и он разжал пальцы.

– Скажи мне, почему ты выбрала его? Ты носила моего ребенка, но вышла замуж за другого. Объясни, я хочу понять!

– Александер!

– Обещаю, что не доставлю тебе никаких забот. Я просто хочу знать правду. А потом я уйду, даю тебе слово. Я был недостаточно богат для тебя? Или ты его полюбила?

– Пьера?

– А что, были еще и другие? – осведомился он сухо.

Она медленно отвернулась, предоставив ему любоваться своим профилем. Ее грудь судорожно вздымалась. Проникающий в окно свет заходящего солнца золотил ее кожу, и ему вдруг нестерпимо захотелось ощутить ее вкус.

– Алекс, я… у меня не было выбора! Это все моя мать…

– Ты предпочла этого Ларю, потому что у него были деньги? Ах да, теперь я припоминаю… Твой отец разорился…

Она отвесила ему вторую пощечину.

– Прекрати! Не смей так говорить!

Ее великолепные зеленые глаза сверкали от слез… и ярости. И тут послышался голос Габриеля, звавшего мать. Они оба моментально замолчали, Александер едва успел спрятаться в пустое стойло. Мальчик вбежал в конюшню.

– Мам, папа всюду тебя ищет! Он ждет тебя к столу. Мам… Почему ты плачешь?

Изабель всхлипнула и вытерла глаза. Не покидая укрытия, Александер встал так, чтобы видеть сына. Ему вдруг показалось, что еще немного – и его сердце разорвется. «Мой сын! У меня есть сын!»

– Все в порядке, любовь моя! Соринка попала в глаз. Скажи папе, я скоро приду. Ты уже покушал?

– Да.

– Вот и славно! Беги в дом и умойся!

Мальчик убежал. Изабель уходить не спешила. Александер вышел из тени, лицо его было искажено душевной мукой. Эхо слов «Скажи папе…» звучало у него в голове, причиняя острую боль.

– А он знает… я хочу сказать… мальчик знает, что твой муж – не настоящий отец?

– Для Габриеля Пьер – единственный отец, Александер. Так лучше для всех.

Он кивнул. Странное дело, но вся его злость вдруг испарилась, оставив после себя пустоту. Пустоту, которую ему хотелось заполнить воспоминаниями о сыне, пусть даже ему никогда не будет позволено открыто выражать свою любовь. Опершись о перегородку, он обратился к Изабель голосом, в котором отчетливо слышалась нежность:

– Расскажи мне о нем! Как он рос, во что играл, что любил… Он любит рисовать?

Заметив, как он переменился, стоило заговорить о сыне, Изабель немного успокоилась.

– Да, он очень хорошо рисует. А к музыке, наоборот, у него нет способностей. Он любит курятину, терпеть не может кровяную колбасу и говяжьи почки. Когда был совсем маленький, запросто мог слопать жука. Больше всего он обожал муравьев. Слава богу, со временем он переключился на более съедобные деликатесы – полюбил марципан и нугу. Правда, в последнее время у него появилась дурная привычка красть на кухне леденцы и прятать их под подушку.

Александер слушал и улыбался. Он вспомнил, как когда-то стянул у матери горшочек с медом. Старший брат Джеймс застал его, когда он пальцем выгребал из горшка остатки лакомства. Тогда Александера примерно наказали – в стране свирепствовал голод. Что ж, Габриель, в отличие от него, никогда не узнает ни голода, ни холода…

Негромким голосом Изабель рассказывала ему все новые и новые подробности из жизни сына: как он сделал первый шаг; как свалился с лестницы, но, благодарение Богу, больше испугался, чем поранился; как проявилось его увлечение животными и неиссякаемое любопытство к миру насекомых. Александер старался сохранить все это в памяти, потому что до сих пор там было одно-единственное воспоминание – о встрече на рынке. Он представил мальчика в объятиях матери, которые дарили ему ощущение безопасности, чего он сам не мог ему подарить. Украденные воспоминания… упорхнувшие навсегда.

– Ему снятся кошмары?

– Иногда, как это бывает с детьми его возраста.

– И он… он счастлив?

Изабель почувствовала, как сжимается сердце. Она догадывалась, что сейчас чувствует Александер. Как будто бы потерял частичку себя… И вдруг она пожалела, что не сообщила ему новость о его отцовстве в тот грустный день, когда они встретились на берегу реки. Если бы она это сделала, все могло бы сложиться по-другому. Может, он и не уехал бы с Голландцем, может быть, они… Нет, с тех пор прошло три года. Габриель подрос, и ее жизнь с Пьером пусть и не была сказкой, но протекала весьма приятно. Но зачем ему было приходить? Зачем снова вносить беспокойство в ее размеренную и безмятежную жизнь? Она ведь уже смирилась с мыслью, что он умер!

– Габриель – счастливый ребенок, Алекс! И если бы он узнал правду, он бы очень огорчился.

Александер опустил голову, закрыл глаза и представил, как берет мальчика на руки. Изабель в это время внимательно наблюдала за ним. Он изменился, постарел. Выражение его заросшего бородой лица наводило на мысль о трудной жизни. Это лицо на мгновение расслабилось, исчезло выражение разочарования и иронии. Его рот сохранил природную пухлость, которая придавала ему несколько капризный вид. Внешне решительный и сильный, Александер внезапно показался ей очень уязвимым. Ей захотелось прикоснуться к нему, пробежать пальцами по его изменившемуся телу… Изабель вздохнула. Из страха, что желание может подтолкнуть ее к безрассудному поступку, она отодвинулась от него подальше.

Шелест юбок вернул Александера к действительности. Он посмотрел перед собой и провел рукой по растрепанным волосам.

– Мне нужно все это обдумать, Изабель! Может, я смогу видеться с ним… как друг? Тем более что за ним уже есть маленький долг.

– Долг? За Габриелем?

– Это между нами! Одна история с яблоком.

Они стояли и смотрели друг на друга. Мысли, слова проносились в голове у обоих. Но, как ни странно, если не считать обид и старых счетов, им больше не о чем было говорить. Когда-то страстные любовники, теперь они стали чужими людьми, которых связало навсегда, что бы ни случилось, существование на свете маленького мальчика.

– Алекс, я не знаю! Думаю, от этого ты бы мучился еще больше! И если Пьеру станет известно…

Она намеревалась сказать, что ее супруг полагает его умершим, но передумала. Что же на самом деле произошло той осенью? Что случилось с ван дер Меером и его отрядом? Может, старый торговец тоже спасся? Но ведь его супруга умерла на прошлой неделе, и Голландец не присутствовал на похоронах…

Пока Изабель размышляла, пришел черед Александера как следует ее рассмотреть. Любит ли он ее до сих пор? Или желание, которое проснулось в нем, не более чем пережиток прошлого, воспоминание о былой, некогда столь пламенной страсти? Белые пальчики молодой женщины играли с кружевом, украшавшим вырез на корсаже. Увидев подвеску у нее на груди, он сначала удивился, а потом нахмурился.

Это зрелище, словно бадья ледяной воды, охладило эмоции Александера. Он потянулся и схватил серебряный крестик. Ошарашенная этой внезапной близостью, Изабель перестала дышать. А он не мог отвести взгляд от крестика, который носил на шее больше четырех лет. Потом он посмотрел ей в глаза. Известно ли ей, как обошелся Этьен с ним, с Голландцем и его людьми?

– Кто тебе это дал? – спросил он таким резким тоном, что Изабель испугалась.

– Этьен, – ответила она шепотом.

Черные брови Александера сошлись в одну грозную линию.

– Он сказал, что тебя убили.

Саркастический смешок напугал ее еще больше.

– А что еще он тебе рассказал, Изабель?

– Что на вас напали индейцы и всех перебили.

– Что ж, я, как видишь, до сих пор жив! Но об остальных – все правда. Хотя подозреваю, что он ее немного приукрасил…

– Что ты этим хочешь сказать? Этьен говорил, что они попали на место трагедии, когда уже все было кончено, и… Алекс, что там на самом деле произошло? Этьен мне соврал?

Вид у нее был встревоженный, и Александер понял – она ничего не знает. Нужно ли рассказывать? Описывать в подробностях подлое нападение, напрасные убийства, пытки, которые довелось вынести Голландцу – и которые в итоге стоили ему жизни?

– Алекс?

– Я получил серьезное ранение и плохо помню, что происходило вокруг. Наверное, меня и вправду сочли умершим.

Это их с Этьеном дела, они не касаются Изабель. Узнай она правду, это не исправит всего, что ему пришлось пережить, и не вернет того, что он потерял. Не нужно рассказывать ей о своей жизни; они шли и пойдут дальше разными дорогами.

Дверь со скрипом распахнулась, и на них с Изабель обрушился поток света.

– Изабель, вы не идете ужинать, и я…

Пьер с недоумением воззрился на незнакомца рядом с женой. Изабель издала едва слышный стон, а Александер позволил крестику нырнуть обратно в недра декольте и быстро отошел в сторону. Время словно бы остановилось.

Тишина была тяжелой – так обычно бывает перед неистовой бурей. Потом Пьер, глаза которого привыкли к полумраку, побледнел как смерть и вскрикнул:

– Боже милостивый, вы? Вы живы?

Нотариус готов был поверить, что это призрак Александера явился мучить его, наказать за содеянное. Потом он заметил, как рука этого призрака скользнула к ножнам на поясе, как злобно блеснули его глаза. Этого оказалось достаточно, чтобы понять – перед ним человек из плоти и крови.

– Изабель, возвращайтесь в дом!

– Пьер, что вы намереваетесь делать?

Она кинулась к супругу. Он грубо толкнул ее к выходу.

– Возвращайтесь в дом! – повторил он, ища глазами хоть что-нибудь, что могло послужить ему оружием.

Изабель повисла у него на руке и потянула.

– Пьер, не надо! Он уходит! Клянусь, он уже уходит!

Она в отчаянии заплакала. Если она уйдет, эти двое наверняка убьют друг друга!

– Я хочу поговорить с ним наедине, Изабель. Доставьте мне удовольствие, вернитесь в дом.

Его тон ужесточился. Снова стало тихо, но на этот раз молчание было обременено неуверенностью и зарождающейся ревностью.

– Что вы делаете здесь с моей женой? – спросил Пьер у Александера.

– У меня был к ней разговор, и это все.

– Разговор? Вы надо мной издеваетесь?

Повернувшись к Изабель, Пьер вперил в нее сердитый взгляд.

– Как часто он сюда приходит? Сколько времени это продолжается?

– Вы заблуждаетесь, Пьер. Сегодня он пришел в первый раз.

Ярость клокотала в нем, и он поднял было руку, но в последний момент овладел собой и стиснул пальцы в кулак.

– С вами мы объяснимся позже, мадам!

Он повернулся к Александеру, который не сдвинулся с места. Пьер увидел вилы и схватил их.

– Пьер, нет! Алекс, уходи! Ради любви к сыну, Алекс, уходи, умоляю!

– К сыну? Так вы явились, чтобы досаждать Габриелю?

– Нет, он только хотел узнать… Он не знал, что Габриель – его… Пьер, я все вам объясню, только позвольте ему уйти, я вас умоляю! Он никогда больше не вернется!

По щекам Изабель градом катились слезы.

– Недостаточно зачать ребенка, чтобы считать себя его отцом! Я позабочусь о том, чтобы он это понял, Изабель!

Нотариус крутнулся на каблуках, чтобы оттолкнуть жену к двери. Александер наблюдал за Пьером. Все происходило так быстро, словно во сне. Послышалось металлическое дребезжание – Пьер споткнулся о припорошенную сеном цепь и упал в стойло Коломбины, которая заблеяла от испуга. Изабель с Александером ждали, что сейчас он зашевелится, встанет на ноги. По прошествии минуты Изабель, окончательно потеряв голову от страха, стала звать мужа:

– Пьер! Пьер!

Она подбежала к нему, легонько потрясла за плечи, позвала снова. Никакого ответа… Никакой реакции. У Александера появилось дурное предчувствие, но подойти он не осмелился.

– Пьер, поговорите со мной! Мне не нравится эта шутка! О господи!

Обратив к Александеру свои расширенные от ужаса глаза, она поднесла руку ко рту. Он наконец стряхнул с себя оцепенение и приблизился к телу, которое она перевернула лицом вверх. Открылась глубокая рана на виске, из которой торчал осколок стекла, похожий на острый клинок. Базиль, должно быть, расколотил бутылку, и один осколок так и остался лежать в сене. Стеклянный взгляд Пьера свидетельствовал о том, что надеяться было не на что. Грудь Изабель стеснилась, тело сотрясалось от нервной дрожи.

– Он… он умер? Алекс, скажи, он умер? Отвечай! Скажи, что я сплю! Скажи, что все это не на самом деле!

Она кричала – отчаянно, испуганно. Она была в панике.

– Да, умер мгновенно.

Изабель закрыла глаза и помотала головой из стороны в сторону.

– Он не мог… Нет!

– Изабель!

Опасаясь, что она может лишиться чувств, Александер присел и прижал ее к груди.

– Изабель, mo chreach! Изабель!

Тело молодой женщины содрогнулось, она стала ловить ртом воздух, по щекам снова полились слезы. Он попытался сказать что-то утешительное, но такой поворот событий ошеломил и его самого. Он этого не хотел. Не искал мести. Теперь – точно нет.

Хлопнула дверь. Они услышали, как Габриель зовет кошку. Через минуту Мари позвала мальчика в дом – ему было пора в постель. Оба замерли в жутком ожидании: Габриель мог в любую секунду войти в конюшню. Мальчик между тем заспорил со своей нянюшкой. Ему не хотелось ложиться. Мари пришлось быть с ним строгой, но она пообещала, что мама придет поцеловать его на ночь. Изабель схватилась за руку Александера с такой силой, что ее ногти вонзились ему в кожу.

– Och! I’m sorry, Iseabail…[116]

Он подвинулся, чтобы ей не было видно мертвого тела, и швырнул горсть сена на окровавленное лицо. Она перестала плакать, только плечи все еще отчетливо дрожали. Что теперь делать? Не мог же он оставить ее одну в такой момент, с трупом супруга на руках!

– Возвращайся в дом, Изабель, я обо всем позабочусь, – прошептал он ей в макушку. – Иди!

Он помог ей встать, отряхнул юбки от соломинок и отвел от лица прилипшие пряди. Такая забота не могла не растрогать чуть успокоившуюся Изабель, и она позволила себе заглянуть в его сапфировые глаза, смотревшие на нее с бесконечной грустью.

– Алекс, это был несчастный случай!

– Что мне следует сделать? Ты хочешь, чтобы я пошел за…

– Нет! – резко перебила она, приложив руку к его губам. – Не надо! Никто не должен знать, что ты тут был, Алекс! Тебя обвинят в его смерти, ты это понимаешь? Уважаемый нотариус и ты…

– Отвергнутый любовник без гроша в кармане! – закончил он за нее ироничным тоном. – О, Изабель! Мне не надо было приходить, но мне так… O damn it![117]

– Тише! Такое невозможно предвидеть! Алекс, уходи! И мне даже лгать не придется, когда спросят, что произошло.

– Изабель, я не могу оставить тебя одну… в таких обстоятельствах!

– Уходи скорее, умоляю!

Она высвободилась из объятий и повернулась к нему спиной, невидящими глазами уставившись на лежащее у ее ног тело Пьера.

– У-хо-ди!

Прошло еще несколько секунд. Послышался шорох мокасин, потом – скрип двери. Коломбина фыркнула и стала есть сено, равнодушная ко всему происшедшему. В помещение конюшни, которое мало-помалу затопляла темнота, проник прохладный ветерок. Изабель поежилась, потерла себе плечи, присела возле Пьера, убрала сено от его лица и закрыла ему глаза. Окропляя его слезами, она нежно поцеловала человека, которого не смогла полюбить, хотя он того заслуживал.

Они прожили с Пьером шесть лет. Он подарил ей свою любовь, но она не нашла отклика в ее сердце. Нарядил ее в шелка и бархат, осыпал драгоценностями, сделал ее жизнь приятной и респектабельной… Он любил Габриеля, как родного сына, и готовил ему прекрасное будущее. Теперь, когда он ушел навсегда, она вдруг поняла, что по-своему все-таки любила его. И никогда ни словом ему об этом не обмолвилась! Теперь это стало для нее самым большим сожалением. Но было уже поздно. Вопреки всему она никогда не испытывала по отношению к Пьеру ненависти. Сердце невозможно заставить любить, но нельзя и принудить его к ненависти…

Изабель дрожала всем телом. Едва оправившись от шока, она почувствовала, как леденящий холод овладевает ее телом. «Пьер умер! Пьер умер!» – звучало у нее в голове. Изабель охватила паника. Что теперь случится с Габриелем и с нею? Оставил ли им Пьер достаточно средств для комфортной жизни? Она села на пол и спрятала лицо в ладонях.

– Это все из-за меня! – прошептала она жалобно. – Мне нужно было сразу вернуться в дом, как вы попросили! Но я так испугалась… за Алекса! Господи, ну откуда он взялся на мою голову, этот шотландец? Почему он все время портит мне жизнь? Я только-только начала радоваться тому, что имею… Я ненавижу тебя, Александер! Господи, как мне жаль, что так вышло! Пьер, мне так жаль…

Рыдая и стеная от отчаяния, она упала на мертвое тело мужа и, сотрясаясь от нервной дрожи, обхватила его руками. В таком состоянии и застала ее Мари несколько минут спустя.

Глава 10. Иди туда, куда зовет сердце

В шумном трактире Александер и Мунро молча потягивали неизвестно уже которую по счету кружку пива. За соседним столом двое торговцев в надежде нанять людей расписывали прелести жизни вояжеров и богатства, которые можно заработать. Мунро уже не пытался расшевелить кузена и с любопытством наблюдал за происходящим. Александер отхлебнул пива, со стуком поставил кружку на стол и рыгнул.

– Сегодня я убил человека.

Мунро подавился пивом.

– Как? – спросил он невпопад, вытирая рот рукавом.

Александер крепко держал кружку руками, чтобы они не дрожали. Он посмотрел кузену в глаза.

– Ты все правильно услышал.

На лице Мунро появилась странная гримаса, он огляделся по сторонам.

– Я не пойму… Кого? – спросил он после паузы.

– Пьера Ларю.

– Ларю? А кто это? И зачем ты его убил?

– Я говорю о нотариусе Ларю. О том, который составил второй контракт, заключенный мною с ван дер Меером, – уточнил Александер с нарастающей нервозностью.

Мунро нахмурился, размышляя. Потом его лицо вдруг просветлело и на нем появилось удивленное выражение.

– Пьер Ларю, нотариус? Тот, за которого вышла…

– Изабель, – закончил за него фразу Александер и снова уткнулся в свою кружку.

Мунро присвистнул и помотал головой, словно не веря своим ушам. В задумчивости он стал двигать кружку по столу, и Алекс поморщился, когда послышался довольно-таки противный звук.

– Как это произошло, Алекс? Вы встретились случайно и он тебя узнал? Спровоцировал на дуэль?

– Я пошел к нему домой.

– К нему домой? Но зачем? Святые вседержители! Эта женщина приносит тебе только несчастья, давно пора было это понять!

– У меня есть сын, Мунро. От Изабель.

Если известие об убийстве ошарашило Мунро, то, услышав такое, он попросту лишился дара речи. Какое-то время он таращился на кузена с видом полоумного, которого разбудили в ночь полнолуния.

– Сын? Надо же… А откуда ты знаешь… Я хотел сказать… Почему она раньше не сказала? И ты точно уверен, что он – твой? Ты ведь мог быть не единственным… ну, с кем она…

Под угрожающим взглядом Александера он умолк.

Совсем рядом женщина, стоя на столе, пела фривольную песенку и призывно качала бедрами. Вокруг нее уже собралась толпа полупьяных почитателей. Мужчины хлопали в ладоши, а то и норовили запустить руку под колыхающуюся в танце юбку. Александер рассеянно смотрел в ее сторону, но мысли его витали далеко. Он снова был в конюшне и смотрел в искаженное отчаянием лицо Изабель, которая молила его уйти. В ее прекрасных зеленых с золотом глазах читалось горе, и оно было искренним. Она оплакивала смерть Пьера. Она любила своего мужа! Эта очевидность мучила его куда больше, чем тот факт, что из-за него нотариус лишился жизни.

– Как это случилось? Как умер этот Ларю?

Александер перевел взгляд на кузена и вздохнул. Потом начал объяснять. Мунро слушал его молча, время от времени постукивая по столу указательным пальцем. Когда рассказ был окончен, он выругался и уперся ладонями в столешницу.

– Что ты собираешься делать? На самом деле ты его не убивал. Это несчастный случай! Ты его и пальцем не тронул.

– Мунро, ну как ты не понимаешь? Если бы меня там не было, ничего бы и не случилось! Из-за меня Изабель теперь вдова, а Габриель – сирота!

Александер поморщился. На самом деле мальчик не был сиротой, но ведь ему скажут совсем другое… У Габриеля был отец – родной отец, от которого предпочли избавиться, потому что он не имел ни денег, ни положения в обществе.

Женщина допела песню и поклонилась, сорвав шквал аплодисментов. Порядочно выпивший посетитель схватил ее за талию, покружил немного, а потом увлек в энергичную джигу, которую уже наигрывал скрипач. К паре присоединились и другие танцоры. Оживленные лица окружающих раздражали Александера, и он поспешил отвернуться. Мунро пожал ему руку, чтобы подбодрить и утешить.

– Изабель не пропадет, Алекс! Если не ошибаюсь, деньги у Ларю были. Она не пропадет… а там найдет себе нового мужа.

Нового мужа? Такая перспектива даже не приходила Александеру в голову. У него оборвалось сердце. Изабель опять выйдет замуж? Изабель – в постели с другим? Снова? Нет, это невозможно! Она принадлежит ему! Один раз ее у него уже отняли, вместе с ребенком. Он не позволит, чтобы это повторилось. Никогда! Он так разволновался, что готов был встать и сразу же идти к ней.

– Мне нужно с ней поговорить! Мунро, я не могу ее бросить! Не могу!

– Лучше бы тебе ее забыть, Алас! Она не для тебя. Вы – из разных миров. Послушай моего совета, забудь!

– Не могу! Знаю, ты прав, но не могу! Господи, я до сих пор ее люблю!

– A Thighearna mhòr![118] Алас, из-за нее ты уже хлебнул горя, хочешь еще?

– Если так суждено, пусть!

– Fuich! – Мунро стукнул по столу ладонью. – Я этого не понимаю! Пытаюсь, но не могу. Эта женщина поломала тебе жизнь, а ты после этого готов взять ее? Бред! Может, ты забыл, что тебя ждет другая женщина? Или ты совсем остыл к Тсорихиа?

– Это не одно и то же! Тсорихиа, она… Ладно, я ее люблю, но… Разве ты никогда не любил женщину так, что хотелось умереть, до того это было больно? Чувствовал, как сердце готово лопнуть от счастья, когда ты ее обнимаешь? Она – тут и… тут. – Дрожащим от волнения пальцем он указал сначала на свое сердце, а потом – на лоб. – Что бы я ни делал, она во мне, она – часть меня…

Он умолк, потому что только теперь понял – ему придется бросить Тсорихиа, чтобы воссоединиться с Изабель. Он схватил кружку и залпом допил пиво.

– Думаю, сегодня тебе надо развлечься, – заявил Мунро, вставая. – А завтра, глядишь, в голове и прояснится… Так, поднимайся! Пойдем туда, где весело!

– Никуда я не хочу идти.

– Алас, идем! Сегодня я совершенно случайно встретил старину Кормака. Помнишь его?

– Ну да. Был винокуром в лагере Монктона.

– Точно! Он рассказал мне про одно заведение, где подают лучшее шотландское виски во всем городе. Отсюда рукой подать! Виски его производства, представляешь?

Покорно, словно ребенок, Александер встал из-за стола и вышел вслед за кузеном на улицу. Холодный ветер стегнул по лицу. Выпил он уже достаточно, поэтому, чувствуя легкое головокружение, подумал, что было бы правильнее лечь спать, но перспектива угоститься отменным виски показалась весьма заманчивой…

Он старался дышать глубоко, чтобы в голове поскорее прояснилось. На улице было холодно, и ему пришлось поднять ворот куртки из лосиной кожи. Ее упругая мягкость напомнила Александеру тело Тсорихиа. Молодая индианка подарила ему эту куртку незадолго до отъезда в Квебек. Думать о Тсорихиа теперь было очень больно. Он успел сильно привязаться к ней, но это чувство не шло ни в какое сравнение со страстью, которую вызывала в нем Изабель. Он знал, что предстоит принять решение. Которую бы из женщин он ни выбрал, душевной боли не избежать.

На улице Капиталь было множество складов, питейных заведений и домов терпимости, поэтому и пахло тут соответствующе – спиртным. Несмотря на столь позднюю пору, здесь толпилось немало мужчин. Пьяные обнимались и пели, раскачиваясь из стороны в сторону. Двое индейцев, которые только что вышли из кабаре, вдруг завыли, словно волки на луну, и расхохотались, увидев перекошенные лица случайных прохожих. Мунро поздоровался с ними по-алгонкински. Один индеец попытался отвесить вежливый поклон и тут же повалился на землю. Его товарищ, смеясь, стал его поднимать, но в итоге упал сверху.

– Нам сюда! – объявил Мунро, указывая на вход в дом, возле которого почему-то было тихо.

Он постучал два раза и подождал. Дверь открыл карлик с лысой и круглой, как ядро, головой.

– Какая птичка поет ночью?

– Жаворонок! Нас прислал Кормак.

Привратник внимательно рассмотрел обоих, выглянул на улицу и только после этого знаком пригласил войти.

– С каких это пор жаворонки поют по ночам? – шепотом спросил Александер, следуя за кузеном. – И что это за место?

– Мастерская одного мастера по пошиву парусов, который любит хорошую компанию.

– И хорошее виски?

– И виски тоже.

Белозубая улыбка Мунро блеснула в свете фонаря, качавшегося в руке карлика. Заинтригованный Александер посмотрел по сторонам. Вдоль одной стены стояли ящики с парусиной и шкивами, вдоль другой – корзины с рулонами бумаги. На стенах – чертежи парусов. В доме было сумрачно и тихо, но, если прислушаться, за стеной можно было уловить какой-то шепот.

Тонким голоском карлик предложил им войти и, отодвинув нуждавшуюся в штопке занавесь, распахнул перед ними еще одну дверь. По темному узкому коридору они прошли к третьей двери. Карлик стукнул сначала дважды, потом – еще три раза.

– Жаворонок поет по ночам!

Магические слова произвели свое действие – дверь открылась.

Сначала Александеру почудилось, что он оказался в гостиной богатого особняка, в который его почему-то провели через черный ход. С потолка свисала люстра на тридцать свечей, и в желтом колеблющемся свете помещение меньше всего походило на общий зал трактира, который они только что покинули. Здесь не было ни пьяных весельчаков, приударяющих за гризетками, ни солдат, проигрывающих последний су в надежде сорвать куш, ни оглушительного шума… Вместо этого – странное общество, состоящее из элегантных господ и полуодетых женщин, сидящих за круглыми столиками и попивающих напитки из красивых бокалов на фоне легкой музыки и гула приглушенных голосов. Огромного роста негр в желтой ливрее и красной феске переходил от стола к столу с бутылкой в руке. Он окинул Александера и Мунро подозрительным взглядом, поклонился, попросил их подождать и скрылся за дверью.

Кузены остались стоять возле деревянной полированной лестницы, которая вела на второй этаж. На лестнице тоже разговаривали несколько пар гостей. В затененном уголке Александер различил банкетки, на которых ритмично двигались тени. И только теперь его осенило: Мунро притащил его в подпольный бордель!

Над креслами, обтянутыми синим, местами потертым шелком, висели картины весьма фривольного характера. Одна, с откровенно развратным сюжетом, занимала почетное место на центральной стене – девушка в красной накидке на голое тело с круглыми грудями, увенчанными яркими, как вишни, сосками, и волк, который плотоядно взирал на нее. Забавная деталь – волчий хвост обвился вокруг бедра прелестной добычи, а его кончик терялся в темном треугольнике волос на девичьем лобке. То была непристойная интерпретация сцены из «Красной Шапочки».

– «Бабушка-бабушка! Какие у вас большие зубы!» – «Это чтобы побыстрее тебя слопать, моя красавица!» Симпатичная картина, правда?

Уловив тяжелый запах духов, Александер обернулся и едва не уткнулся носом в самое обширное декольте, которое ему доводилось видеть в жизни. Открытое до пупка, украшенное крупным бриллиантом платье – если можно было так назвать темно-красное бархатное нечто, отчасти прикрывавшее пышные телеса женщины, – спереди стягивали золотого цвета ленты, оставляя на виду роскошную грудь. Лицо ее под густым слоем косметики было уже немолодо. Дама кивнула, приоткрыв в улыбке ровные и ухоженные зубы. Александер подумал, что в юности она была настоящей красоткой. Мунро шепнул что-то даме на ушко, и она снова улыбнулась.

– Добрый вечер, господа! – Голос у нее был медовый, тягучий. – Меня зовут мадам Лоррен, и я рада приветствовать вас в своем заведении! Так вас прислал наш общий друг мсье Кормак? Что ж, надеюсь, вы не будете разочарованы. Его виски вы, разумеется, уже пробовали. О, это напиток для гурманов! Ради этого божественного нектара вы и заглянули ко мне на огонек, верно? – И она лукаво подмигнула. – В обществе моих девочек дегустация будет еще приятнее!

Чувственным жестом, напомнившим покачивание водоросли, которую ласкает речной поток, мадам Лоррен пригласила мужчин следовать за собой.

– Поверь, здесь подают лучшее виски из того, что тебе в последние годы доводилось пробовать! Ну и закуска к нему тоже отличная… – весело зашептал кузен Александеру на ухо.

– Хочешь, чтобы я поверил, что ты пришел сюда только ради виски?

Мунро хохотнул и многозначительно повел бровью.

– Алас, доверься мне! Тебе нужно развеяться.

Его внимание привлекла высокая крутобедрая рыжеволосая женщина в полупрозрачном платье из муслина, повисшая на руке молодого офицера.

– А как же Микваникве?

Оторвавшись от созерцания красоты по-флорентийски, Мунро посмотрел на кузена и усмехнулся.

– Микваникве ждет меня, я это знаю. И вообще… Мне что, нельзя немножко повеселиться? Что в этом плохого? Откуда она узнает?

– Но ведь Микваникве тебе верна, ты прекрасно это знаешь!

На самом деле Александер не был в этом уверен. Интуиция подсказывала ему, что, подай он знак, и молодая индианка тут же распахнула бы ему свои объятия. Добряк Мунро решил устроить для кузена мужской праздник, чтобы тот забыл про Изабель. Вот только… Сам он никогда безумно не влюблялся в женщину, а потому не мог понять чувство вины, которое теперь мучило Александера.

Мадам Лоррен ввела их в следующую гостиную, где гостей ожидали создания, словно бы явившиеся из самых причудливых мужских фантазий. На диванчике лежала полная женщина в некоем подобии римской тоги, и старик в лавровом золоченом венке клал ей на язык кусочки марципана. Всякий раз, когда он шлепал ее по бедру, она томно вздыхала.

На тахте обнимались две женщины, наряженные в платья в стиле сказок «Тысяча и одна ночь». Лаская друг друга, они то и дело поглядывали на вошедших. Одной было лет четырнадцать или пятнадцать. Другая была вдвое старше, хотя красоты еще не утратила. Чуть поодаль в маленьком кресле чинно сидела негритянка. При виде новых гостей она гордо расправила плечи, выставляя напоказ свои заостренные эбеново-черные грудки. Из одежды на ней была только свободно повязанная вокруг бедер пестрая набедренная повязка, щиколотки, запястья и шею украшали многочисленные металлические обручи.

– Мунро, мне этого не надо! – прошептал Александер. – Давай лучше вернемся в трактир!

– Пропустим по стаканчику, Алас! По стаканчику… и уйдем! Если, конечно, ты не передумаешь.

Голова у Александера понемногу затуманивалась. Выпил он за вечер немало, а спиртное, как известно, распаляет желания… Он снова покосился на двух сладострастно извивающихся красоток. Та, что помоложе, миленькая брюнетка, посмотрела на него своими огромными черными глазами и чувственно улыбнулась. Ее подружка, пышнотелая блондинка, принялась ласкать миниатюрную грудку брюнетки через прозрачную красную накидку, которая была на ней надета. Та глубоко вздохнула и потянулась с выверенной грацией. Все так же не сводя с Александера глаз, она обхватила голову своей золотоволосой подружки руками и притянула к своей груди. Александер почувствовал, как по телу пробежали десятки электрических разрядов. Он вытер вспотевшие ладони о штаны.

– Один стаканчик! – предупредил он кузена, усаживаясь в свободное кресло.

* * *

Во рту пересохло, язык еле-еле ворочался. Александеру хотелось пить. Повернувшись на бок, он уткнулся носом в груду шелка, который приятно щекотал лицо. Он приоткрыл глаза. В комнате было жарко и душно, сильно пахло потом и чем-то еще. Через щель в ставнях пробивалась полоска сероватого утреннего света. Груда шелка шевельнулась и издала едва слышный стон. Голова у Александера соображала плохо, перед глазами мелькали блестящие точечки.

Господи, ну до чего же тут жарко! Он высвободил из-под чего-то тяжелого занемевшую ногу. Послышалось протестующее ворчание. Его влажной кожи коснулось нечто прохладное. Он протянул руку и нащупал теплую, приятную на ощупь поверхность. Тихий смех… груда шелка снова зашевелилась, и появилось лицо. У него никак не получалось вспомнить… Хотя… Боже правый!

Сгорая от стыда, он закрыл глаза. Надо же было так напиться! Неужели он до сих пор в борделе? Блондинка по имени Жозетта сладострастно прильнула к нему, погладила по груди, взъерошила ему волосы. Он почувствовал влажное тепло ее губ сначала на плече, потом на шее.

Вспомнил, как две прелестницы помогли ему подняться на второй этаж. Жозетта оказалась особенно жадной до ласки, ненасытной… А вторую, брюнетку, звали Жизель. Она оказалась глухонемой. Но, как пошутила ее напарница, умела разговаривать с мужчинами на особом языке, благо ручки и губки у нее были очень умелые – малышка «была в профессии» с десяти лет. По его груди заскользила другая ручка, поменьше и посмуглее первой. Женщина вздохнула так, что у Александера снова закружилась голова. Жизель смотрела на него своими черными глазами и улыбалась. Ей было лет пятнадцать, то есть она была на двадцать лет младше его! Он переспал с подростком! Пускай и с проституткой, но…

Жозетта тихо засмеялась и переменила позу. Заскрипел матрац. Александер почувствовал, как накатывает головная боль – наказание за ночь разврата, о которой у него почти не осталось воспоминаний. Он выругался вслух.

– Радость моя, ты почему такой грустный? Вчера ты был на высоте! Бедняжке Жизели даже пришлось просить пощады! – зашептала томным голосом Жозетта, думая, что угадала причину его тревоги. – Ты был ненасытен, как блудливый кот!

Длинные белокурые волосы, упавшие ему на живот, вдруг напомнили ему о другой женщине. Мгновенно навалились воспоминания: Изабель, Пьер с раскроенным черепом в луже крови… Александер со стоном закрыл лицо руками. Что он делает тут, в обществе двух проституток, в то время как Изабель оплакивает мужа, утешает Габриеля? Ему захотелось пойти к ней, обнять, пообещать, что он о них позаботится…

Жизель спрыгнула с кровати, и ее маленькие груди забавно всколыхнулись. Накинув халат и небрежно подвязав его поясом, она жестами что-то объяснила Жозетте. Потом послала Александеру воздушный поцелуй и неслышным шагом вышла.

Оставшись наедине с блондинкой, Александер тоже попытался встать, но женщина тихонько опрокинула его на матрас и устроилась у него между ног.

– Нет, мадемуазель Жозетта, не надо! – Он осторожно отвел ее руку. – Наверное, устала за ночь, отдохни!

– Нечасто в руках оказывается такое сокровище, мсье Александер! – проворковала она. – Считайте, что это… приз!

– Нет, перестань! Мне надо уйти!

– Комната за тобой до полудня. Все было оплачено еще до того, как ты поднялся наверх.

– Оплачено? Что-то я не припоминаю…

– Твой друг обо всем позаботился.

– Друг? Мунро! А он где?

– Ушел! Удостоверился, что ты в хороших руках, и ушел.

– С негритянкой?

– Нет, не с Терезой, нет. Он ушел отсюда один. Девочкам не разрешается уходить с клиентами.

Александер выругался про себя. Как ловко кузен его надул! Привел, напоил, заплатил за услуги проституток, а сам сбежал!

– Она похожа на меня?

Жозетта смотрела на него и улыбалась. Она была хороша собой – ясные серые глаза, веснушки…

– Ты о ком?

– Об Изабель. Ночью ты все время звал ее. И я подумала, что похожа на нее.

– Изабель… – повторил Александер шепотом. – Твои волосы… Они такого же цвета, как у нее.

– Несчастная любовь?

Он подумал, прежде чем ответить.

– Можно сказать и так.

– Не понимаю, как женщина могла отпустить возлюбленного с такими, как у тебя, глазами? И который так хорош в постели…

Она склонилась над ним…

– Можешь звать меня Изабель, мсье Александер! Я не обижусь.

У него не хватило сил снова оттолкнуть ее. Он смежил веки и стал думать об Изабель.

* * *

Мунро поджидал кузена на улице, у ворот дю Марше, преспокойно покуривая трубку. Александер прошел мимо, даже не глянув в его сторону. Он злился на Мунро, и тот об этом знал. Притворившись, будто не замечает мрачного настроения кузена, Мунро заговорил с ним как ни в чем не бывало:

– Ну что, дали они тебе поспать хоть часок или нет?

Александер не ответил и лишь смерил его сердитым взглядом.

– Похоже, не дали… Вид у тебя, как у покойника из могилы…

Александер остановился как вкопанный и повернулся к кузену.

– А ты, Мунро? Сам ты этой ночью спал? Что-то вид у тебя слишком цветущий, как для типа, который всю ночь веселился… в борделе!

– Променять Микваникве на проститутку? – Улыбка сошла с лица Мунро. – Я думал, Алас, ты меня лучше знаешь.

– Ну и гад же ты, Мунро! Обвел меня вокруг пальца, как последнего идиота! Или ты думал, что две продажные девки, какими бы искушенными они ни были, заставят меня забыть про Изабель? Ничего-то ты не понял! Если я не смог ее забыть за семь лет, одной ночью разврата этого не исправишь!

С минуту Мунро молча смотрел на него.

– А виски? Виски тебе тоже не помогает?

– Что было ночью – не помню, – ответил Александер, переминаясь с ноги на ногу. У него болело все тело. – Со своей задачей твое виски справилось отлично! Только странное дело: все, что мы делали вечером, я помню. И как пришли в заведение к твоей мадам Лоррен, тоже помню.

– Алас, послушай, я только хотел, чтобы ты немножко развеялся! Не злись на меня, не надо! Теперь тебе получше?

Александер, который успел сделать несколько шагов, снова остановился и, невольно сжав кулаки, зло посмотрел на кузена.

– Нет! Я чувствую себя куском дерьма! И как только теперь я ей на глаза покажусь?

– Значит, не показывайся.

Мунро отвернулся. Александер покосился на него с подозрением. Что бы могли значить эти его последние слова? Придя к неприятному для себя умозаключению, он спросил сквозь зубы:

– Этого ты добивался, Мунро? За этим ты потащил меня в бордель? Чтобы мне стало гадко и стыдно и я не пошел к Изабель? Ну и хитрец же ты!

Он отшвырнул ногой сухой лошадиный помет и пошел вперед по дороге.

– Не будь ты моим кузеном, я бы тебя пришиб, Мунро Макфейл! Клянусь чем угодно, я бы тебя пришиб!

– Алас, признаю, я был не прав! Не надо было все это затевать… Я тоже знаю, каково это – любить женщину так, что, кажется, сердце вот-вот разорвется! Микваникве я люблю так, как никогда никого не любил. Но мне больно было смотреть, как ты мучаешься. Эта поганка Изабель заставляет тебя страдать всякий раз, когда вы с ней видитесь!

Признание кузена настолько шокировало Александера, что он остановился посреди дороги, преградив путь повозке, в которую был запряжен ослик. На козлах сидел мальчик-подросток.

– Я сам выбрал свой крест, Мунро! Это мое решение, и тебе не надо было вмешиваться.

– Что ты надеешься от нее получить? Зачем вам с ней снова видеться? У нее своя жизнь, а у тебя есть Тсорихиа – и точка!

Перед мысленным взором Александера вдруг предстало лицо молодой индианки, дожидавшейся его в деревне на берегу Заячьей реки. Но его тут же сменило другое…

– Она родила от меня сына! Мунро, у меня, оказывается, есть сын! Или ты забыл?

– Нет, не забыл. Но не думаю, что она так легко разрешит тебе видеться с мальчиком, тем более что он только-только лишился того, кого считал своим отцом! И то, что ты – настоящий его отец, тебе не поможет.

– Проклятье, Мунро, я ее люблю и хочу видеть моего ребенка! Это ты можешь понять?

– А она? Думаешь, она тебя любит? И любила ли вообще когда-нибудь?

– Эй, отойдите с дороги! – крикнул им мальчишка. – Дайте проехать!

– Алас, советую тебе не спешить и как следует все обдумать.

– Нашли место для разговоров! Нам что, целый день тут стоять?

Александер сердито посмотрел на мальчишку, но все же отошел к стене, давая ему дорогу. Мунро с убитым видом закончил свою тираду:

– Ладно, я сам займусь делами: продам оставшиеся шкурки и выберу для Тсорихиа подарок. А ты иди в трактир, помойся и надень чистую рубашку.

– Это еще зачем?

– Не думаешь же ты заявиться к Изабель в таком виде?

* * *

Звук бьющегося стекла вырвал Изабель из беспокойного сна. Она села на кровати – сердце стучало как сумасшедшее, зрачки расширились… место рядом с ней было пустым и холодным. В темноте взгляд ее упал на платье, которое Луизетта приготовила с вечера и вывесила на створке большого платяного шкафа. Черное платье… Какое-то время она смотрела на него, не понимая, почему ей нужно одеться именно в черное.

Когда жестокая реальность обрушилась на нее всей своей тяжестью, Изабель обессиленно упала на подушки. Тут до нее донесся плач. Наверное, Габриель просится к маме… Она закрыла воспаленные глаза и закусила губу. Нужно быть сильной. Нужно утешить сына, который еще не знает, что такое смерть. А смерть – это когда тот, кого любишь, уходит навсегда и твоя жизнь рушится, ты словно падаешь в страшную пропасть… Но как объяснить маленькому мальчику, что тот, кого он считал своим папой, никогда больше не вернется? И что великолепная книжка про насекомых, подаренная ему накануне, – последний отцовский подарок? Что отец никогда не поедет с ним на прогулку на лошадях по лугам замечательной усадьбы на берегу реки Святого Лаврентия и что они никогда не будут там жить? Одна радость – утешая Габриеля, она сможет забыть свою собственную печаль. И это хорошо, потому что ее никто не сможет утешить…

В дверь тихо постучали. Она не ответила. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула девушка в белом чепце.

– Мадам? – тихонько позвала Луизетта.

Изабель подумалось, что это странно – говорить шепотом, если хочешь кого-то разбудить. Она повернулась к служанке спиной и закрыла глаза. Но упрямая Луизетта успела подойти к окну и распахнуть шторы. Комнату залило ярким светом.

– Мадам, пора вставать! Уже полдень!

Луизетта почти неслышно передвигалась по комнате. Зашуршала черная тафта траурного платья… С сегодняшнего дня Изабель предстояло играть роль вдовы нотариуса Пьера Ларю.

– Мадам, пришли мсье кюре и мсье Гийо. Габриель плачет и просится к маме. Прошу вас, вставайте!

Гийо? Жак Гийо? Ну разумеется! Они с Пьером обычно работают в кабинете по утрам! Но разве ему не сказали, что его работодатель скончался? Изабель открыла глаза. Взглянув на Луизетту, она поняла, что та тоже много плакала. Девушка робко улыбнулась хозяйке, выражая тем самым свое сочувствие, и подошла, чтобы помочь ей встать с постели.

– Где Габриель?

– В кухне. Мари подала ему обед.

Изабель кивнула.

– Он все время спрашивает, где папа, мадам, а мы не знаем, что сказать. Никто не может сказать ему, что мсье… умер. Так тяжело… И конечно, мы не пускаем его в гостиную, где положили мсье…

– Но ведь мой супруг умер, Луизетта! Думаешь, правильнее будет сказать мальчику, что он ушел по делам и к ужину вернется?

Служанка отстранилась, вид у нее был растерянный.

– Нет. Простите, мадам!

– Тебе не за что извиняться, – отозвалась Изабель со вздохом. – Конечно же, будет правильно, если я объясню ему все сама. Помоги мне одеться и причесаться! Я не хочу заставлять мсье Гийо слишком долго ждать!

Когда Изабель вошла в кабинет мужа, Жак Гийо сидел у стола, подперев рукой щеку, и читал документ. Он не слышал ее шагов. Изабель отметила про себя, что Гийо выбрал кресло мужа – он иногда садился в него, когда Пьера не было дома. Внезапно она ощутила потребность видеть то, что принадлежало ее супругу при жизни, думать о нем, дышать им, пока все это еще не покрылось пеленой времени. Она окинула взглядом книжные полки. Их было много, многие десятки полок. Пьер обожал книги. Потом взгляд ее скользнул по другим предметам обстановки. Вот это бюро со скошенной откидной крышкой, в быту называемой «спинкой ослика», в котором хранились бутылки коньяка и бокалы, которые Пьеру привезли из Франции. Изящные гнутые ножки, бока и крышка инкрустированы орнаментом в виде вязи из пальмовых листьев, выполненным из ценных пород дерева… Пьер был от нового бюро в восторге. Чисто французская элегантность бюро контрастировала с жесткими очертаниями английских кресел и грубоватым силуэтом большого письменного стола, который Пьер унаследовал от отца. Бесспорно, смешение стилей, но в рамках хорошего вкуса…

Пьер любил гармонию во всем, ценил порядок. Все в комнате, до последней книги, пера или безделушки, имело свое место. Его упорядоченная натура проявлялась в каждой бытовой мелочи и, разумеется, в его привычках. Пьер отказывался от чая, если он был, по его мнению, слишком горячим или же остывшим; сердился, если клиент опаздывал; переписывал документ набело, если его вдруг уродовала чернильная клякса. И только по отношению к ней, Изабель, он никогда не был чрезмерно требователен. Терпеливо дожидался, пока она приведет себя в порядок перед вечерним выездом, улыбался, если она проливала вино на ковер…

Взволнованная наплывом воспоминаний, она смежила веки, чтобы не заплакать. Скрипнула кожаная обивка кресла. Изабель приоткрыла глаза и посмотрела туда, где находился стол. Жак Гийо был уже на ногах, и его сокрушенный вид не мог не тронуть ее сердце. Она знала, что юноша искренне уважает Пьера и дорожит его доверием, даже если в глубине души и ревнует к нему его «несравненную супругу».

Жак обошел стол, приблизился к молодой женщине, взял ее руки в свои и поочередно поднес к губам.

– Мадам, приношу вам свои искренние соболезнования! Какое горе! Я узнал о случившемся поздно ночью от вашего верного Базиля… Как вы себя чувствуете?

– Я очень признательна вам за поддержку и сочувствие, мсье Гийо!

Настойчивый взгляд его янтарных глаз заставил ее покраснеть. Осознав всю неловкость ситуации, он отстранился, пробормотал извинения и жестом предложил вдове присесть. Сам он вернулся в большое кресло у стола.

– Когда я пришел, монахини как раз обряжали умершего… Вы еще спали, и я решил, что пока будить вас не стоит. Сам я занялся завещанием Пьера. Полагаю, вы знаете, что сразу же после похорон душеприказчикам надлежит составить опись имущества покойного… Согласно завещанию половина состояния вашего супруга переходит к вам, а вторая половина завещана вашему единственному сыну. Думаю, мне следует добавить, что в данном случае процедура проходит согласно Парижскому обычаю[119]. Когда вы вошли, я как раз составлял перечень долговых обязательств. Но не волнуйтесь, общая стоимость вашего имущества значительно превышает сумму долга! Покончив с этим, я займусь обобщением активов. У вашего супруга имеется собственность на реке Батискан, в Монреале… и, наконец, участок земли в сеньории Бомон.

– В сеньории Бомон? Пьер никогда не упоминал о том, что у него есть земля в Бомоне!

– Вот как? Может быть, он ее продал?

Слова Изабель несколько озадачили Жака Гийо, и он сделал вид, что перебирает бумаги.

– Завтра же попрошу коллегу съездить в Батискан и составить перечень движимого и недвижимого имущества.

– Спасибо.

– Думаю, поездка займет не меньше недели. За это время я успею привести в порядок дела здесь, в Монреале. Это вас устроит?

Он посмотрел на Изабель в ожидании ответа. Она ответила таким усталым взглядом, что молодой нотариус поспешил извиниться.

– Мадам, простите. Мне не следует утомлять вас разговорами о делах…

Изабель и вправду не хотелось сейчас обсуждать вопросы наследства. Тем более что Жаку Гийо ее присутствие и содействие для этого не требовались. Он отлично знал, что и как следует делать в подобных случаях. И все же ее не оставляло ощущение, что, затеяв этот разговор, пересыпанный правовыми терминами, Гийо попросту хочет удержать ее подольше рядом с собой. Она улыбнулась ему и сказала:

– Предоставляю вам полную свободу действий, мсье Гийо! И помните, что в этом доме вам всегда рады. Ваше присутствие согревает мне сердце!

– Благодарю вас, мадам! Я не стану докучать вам юридическими деталями, это может подождать. Я только подумал, что, если дела будут улажены как можно скорее, это избавит вас от некоторой доли беспокойства… Если вам потребуется дружеская поддержка, я всегда рядом, чтобы вас выслушать…

Что ж, если Жак и стал сдержаннее в проявлении своих чувств, то сами чувства остались неизменны. По мнению Изабель, ему следовало бы жениться на красивой девушке, которая подарит ему детей и с которой он будет абсолютно счастлив. Временами она спрашивала себя, не стало ли для Жака увлечение женой патрона чем-то вроде навязчивой идеи?

Не видя причины, чтобы продолжать разговор, и желая как можно скорее увидеть сына, Изабель встала. Жак Гийо тоже вскочил, но столь поспешно, что расплескал чай на документы. «С Пьером такое никогда не случилось бы», – невольно подумала Изабель. Между тем Жак поспешил собрать подмоченные бумаги и разложил их на краю стола. В этот момент взгляд Изабель упал на рисунок пастелью, который Габриель нарисовал «для папы». Габриель изобразил свою кошку Арлекину спящей на ее любимом подоконнике в кухне.

Вспомнился дождливый день, когда она разрешила сыну порисовать своими пастельными карандашами. И с какой гордостью Пьер поставил картинку к себе на стол, повторяя, что сам Леонардо да Винчи не нарисовал бы лучше! Что ж, теперь Габриель не сможет сыграть отцу этюд, который он так упорно и долго разучивал… Слезы снова навернулись на глаза. Она извинилась перед Жаком Гийо, который как раз стирал со стола пролитый чай, и вышла.

Целый день Изабель принимала соболезнования. Последний посетитель отбыл час назад. Изабель закрыла дверь за Жаком Гийо, который настоял на том, чтобы составить ей компанию вплоть до позднего вечера, и наконец вздохнула с облегчением. Габриель был уже в постели и ждал, когда она придет поцеловать его на ночь. Она с трудом, как будто у нее на плечах было тяжелое бремя, поднялась на второй этаж.

Тело сына под одеялом вдруг показалось ей таким маленьким и хрупким… Сразу вспомнилось выражение лица мальчика, когда он вошел в гостиную и увидел Пьера, одетого в свой самый нарядный костюм.

– Мамочка, а почему папа лег спать в гостиной?

Изабель обмакнула еловую ветку в святую воду и, как велит обычай, обрызгала ею тело покойного.

В нескольких шагах от стола Мари и две посетительницы монотонно повторяли слова молитвы.

– Папа не спит, Габриель. Он дожидается ангелов.

– Ангелов? Но ведь они на небе!

– Да, ангелы живут на небе, и папа отправится туда вместе с ними.

Габриель еще раз окинул взглядом покрытый черной простыней стол, на котором, казалось, так неудобно было лежать, и нахмурился. Через минуту он дернул мать за руку.

– А он долго будет у ангелов?

Изабель закусила губу, проклиная судьбу, навязавшую ей столь тяжкое испытание. Потом, сделав глубокий вдох и призвав на помощь всю свою выдержку, ответила:.

– Он будет с ними вечно, мой хороший.

– Вечно? А это сколько времени?

– Вечно – это навсегда! Габриель, папа не вернется. Когда люди улетают на небо с ангелами, они не возвращаются назад, понимаешь?

– Как Ша’лотта?

– Да, как Шарлотта.

Сапфирово-синие глаза внимательно смотрели на мать, но пухлые губы ребенка и его подбородок начали дрожать. Потом мальчик кивнул и опустил голову, чтобы никто не видел его слез. Прошлым летом его кошечку Шарлотту раздавила проезжавшая мимо дома повозка. В тот день Изабель всерьез задумалась о том, не уготована ли всем Шарлоттам мира эта печальная участь? Драма развернулась на глазах у Габриеля, который выскочил из дома вслед за котенком. С тех пор он знал, что означает «отправиться на небо с ангелами». Шарлотта всегда спала с ним рядом, но ни в тот вечер, ни после она так и не вернулась…

Решив, что сын уснул, Изабель вошла в комнату и неслышным шагом приблизилась к кроватке. Габриель услышал ее и, повернувшись, посмотрел на мать. Он не плакал, но по красным глазенкам было видно, как сильно он опечален. Она присела на край постели, погладила его по щеке, убрала с лица ярко-рыжий завиток.

– Мама, а папа улетел на небо, потому что я себя плохо вел?

Вопрос озадачил Изабель.

– Нет, мой дорогой, конечно нет! Как такое могло прийти тебе в голову!

– Я думал… Вче’а я много шалил, а ведь боженька наказывает плохих детей! Если ангелы п’ишли за папой, это потому, что боженька поп’осил их меня наказать!

Глаза Габриеля наполнились слезами. До глубины души растроганная горем и наивностью сына, Изабель поспешила его обнять.

– Нет, любовь моя, это не так! Это не из-за тебя, верь мне! Всему виной несчастный случай, глупый несчастный случай! Боженька не наказывает детей, отнимая у них пап! Он не наказывает детей, потому что они еще мало пожили на свете и не научились различать добро и зло. Боженька наказывает только взрослых, потому что… потому что взрослые уже знают, что хорошо, а что – плохо!

Изабель сидела с сыном до тех пор, пока он не успокоился и не уснул. Потом она уединилась в кабинете Пьера и налила себе коньяку – ей хотелось забыться, потому что ночь не обещала ни спокойствия, ни отдыха.

Александер выждал несколько долгих минут, прежде чем выйти из тени. Наконец ушел и последний посетитель. Изабель несколько минут простояла с ним на пороге. Мужчина держал ее руки в своих руках, а перед уходом поцеловал ей пальчики. Увидев это, Александер чуть было не переменил свои планы. Этот человек – не просто знакомый, это было видно невооруженным глазом. «Неужели у Изабель есть любовник? Если так, это все меняет…»

Отбросив предостережения Мунро, Александер решил осуществить задуманное. Он бы никогда не простил себе, если бы не попробовал… Меньшее, на что он рассчитывал, – это добиться позволения видеться с сыном. В этом она не могла ему отказать. Он долго размышлял, как повести разговор, что предложить… Понятно, что ему нельзя слишком часто появляться у нее в доме, – Изабель надлежит соблюдать траур по умершему супругу. Оставаться же надолго в таком городе, как Монреаль, ему совершенно не хотелось. Значит, просто придется наведываться сюда чаще. Это решение напрашивалось само собой, но… Как быть с Тсорихиа? Потом ему в голову пришла мысль, сначала показавшаяся чистейшей воды абсурдом. Что, если предложить Изабель уехать с ним? Вот только куда? И он вспомнил о доме ван дер Меера. Теперь, когда его вдова умерла, об этом доме никто, кроме него, Александера, не знает, верно?

Он трижды постучал, надеясь, что Изабель еще не легла. Конечно, час был поздний, но в другое время он прийти бы и не решился. Нужно было дождаться, пока не уйдут соболезнующие и не уснет Габриель. Александер рассудил, что пока ему с мальчиком лучше не встречаться. Дверь приоткрылась, и на улицу выглянула молодая женщина.

– Мсье, что вам нужно?

– Мадемуазель, я хочу поговорить с мадам Ларю.

– Мне очень жаль, но уже поздно, и мадам не принимает! Пожалуйста, приходите завтра…

Служанка хотела было закрыть дверь, но Александер успел сунуть в щель ногу. Сердце молотом стучало у него в груди. Ему необходимо увидеться с Изабель!

– Мадемуазель, прошу, скажите вашей госпоже, что к ней пришел Александер Макдональд! Если она не захочет меня видеть, клянусь, я уйду!

Из коридора послышался скрип половиц. Служанка обернулась, отпустила дверь, и она приоткрылась шире. В луче света стояла Изабель и смотрела на своего позднего гостя.

– Луизетта, я приму этого господина! Это давний друг. Ты убрала в кухне?

– Да, мадам.

– Вот и славно! Иди спать! Завтра у нас тоже будет долгий и трудный день.

– Конечно, мадам!

Служанка сделала маленький книксен, повернулась так, что взметнулись юбки, и исчезла.

Александер стоял не шевелясь и смотрел на Изабель. В своем черном платье она выглядела такой бледной, что он невольно спросил себя, а видела ли она солнечный свет с той их встречи на берегу реки?

– Проходи в дом! – сухо произнесла она и указала рукой на дверь кабинета.

В комнате стоял полумрак, и вместо обстановки виднелись лишь смутные очертания отдельных предметов. Обойдя стол, Изабель подошла к окну, через которое в комнату проникал лунный свет. Александеру почудилось, что еще мгновение – и ее силуэт растворится в этом облаке света… Она оглянулась, вздернула подбородок и, казалось, уже готова была заговорить… Онемев от волнения, он ждал. Было очевидно, что молодая женщина волнуется не меньше, чем он сам. Резким движением Изабель задернула шторы.

– Здравствуй, Алекс.

Зашуршало платье, и он уловил проплывающий мимо него аромат духов. Щелчок – и в темноте вспыхнул огонек. Изабель зажгла свечу на каминной полке и, по-прежнему стоя к нему спиной, положила огниво на место. Ткань платья глянцевито блеснула в разлившемся по комнате мягком свете. Наконец Изабель обернулась, посмотрела на Александера и тут же опустила глаза, как делала это всякий раз, когда смущалась.

В горле у него пересохло, и он, охваченный сомнениями, подумал о том, стоило ли сюда приходить. Может, Мунро прав и они с Изабель действительно принадлежат разным мирам, между которыми лежит пропасть? Разве это не наивно – думать, что она примет его предложение? Согласится променять свой уютный дом… На что? Он и сам не знал. На покосившуюся от времени хижину? Изабель, которая привыкла есть на серебре и одеваться в шелка! Нет, он не может просить ее отказаться от привычного комфорта. Не может подвергнуть сына всем опасностям жизни в лесу! Особенно теперь, когда он знает, что она любила своего Пьера… Слишком много лет их разделяет, слишком много потерянных воспоминаний, слишком много печалей…

– Изабель, прости меня! Я… Не нужно было мне приходить. Лучше я пойду.

У него оборвалось сердце. Александер чувствовал, что, стоит ему выйти за пределы этого облака света, темнота поглотит его навсегда.

– Нет, не уходи! – прошептала она, внезапно поднимая на него взгляд своих зеленых с золотыми искорками глаз.

Она приблизилась к нему на шаг. Александер не знал, что сделать, только бы остаться с ней рядом.

– Как Габриель?

– Он очень расстроился, но это пройдет. Со временем ведь все проходит, правда?

В ее взгляде читалась мольба. Александер стиснул зубы.

– А ты сама в это веришь?

Время лечит не все раны, в этом он убедился на своем опыте. В лучшем случае – притупляется душевная боль. Но шрам остается навсегда. Поэтому-то он и стоит тут, перед ней. Сил сдерживаться больше не было, и Александер наконец решил заговорить о том, что привело его сюда.

– Изабель! Завтра я уезжаю, – начал он, внимательно следя за ее лицом, – не появится ли на нем выражение, которое даст ему надежду…

Она растерянно заморгала, но не произнесла ни слова.

– Но я вернусь в начале июля. Времени уладить все вопросы с наследством тебе хватит.

Молодая женщина нахмурилась. Он умирал от желания прикоснуться к ней и, не отдавая себе в том отчета, сделал шаг вперед.

– Наверное… Но какое это имеет отношение к тебе?

– Твое наследство меня не интересует. Я хочу поговорить о тебе.

– Обо мне? Это еще зачем? Ты восстаешь из мертвых, являешься ко мне в дом, разбиваешь вдребезги мою жизнь! Что еще тебе от меня надо? Или ты собираешься решать, что мне теперь делать с осколками?

– Мы обменялись клятвами, Изабель! Или ты забыла?

– Алекс, это было шесть лет назад! Шесть лет прошло! Клятвы давно забыты! За это время столько всего случилось…

– Я с тобой не согласен. Габриель – мой сын. Теперь, когда его… вернее, когда твой муж умер, кто станет о нем заботиться? Кто даст ему все необходимое?

– Я, конечно! – Изабель горделиво расправила плечи. – Или ты думаешь, я такая дура, что не смогу позаботиться о сыне и правильно распорядиться его наследством?

– Прости, Изабель, я не это хотел сказать.

– Тогда объясни, чего ты, в конце концов, хочешь! Думаю, ты явился не за тем, чтобы отдать последний долг Пьеру или услышать из моих уст, что Габриель вне себя от горя, а я…

Она умолкла. В душе ее клокотал гнев. Вот он, стоит перед нею, в то время как Пьер в соседней комнате – на смертном одре, холодный как камень! Она готова была проклясть его за дерзость, с которой он явился справиться о ее душевном состоянии. Но стоит ли ради этого будить весь дом криком? Вряд ли…

– И что же ты?

Он подошел еще ближе. Она отступила назад и натолкнулась на письменный стол. Он был еще более соблазнительным, чем она помнила, и за это она тоже на него злилась. Аккуратно выбритый, волосы причесаны и собраны в «конский хвост», чистая рубашка заправлена в кожаные штаны с бахромой… Он был совсем не похож на того солдата в юбке из хайлендского полка, которого она когда-то знала. Не был он похож и на вояжера-новобранца, который пришел в этот кабинет три года назад, чтобы подписать свой первый контракт. Жизнь траппера преобразила его. От молодого мужчины, с которым она когда-то встретилась, остались только эти прекрасные глаза, этот изумительной формы рот и… такой знакомый запах.

– А ты, Изабель? – повторил он, осмеливаясь погладить ее по щеке.

Она опустила ресницы, испытывая острое желание укусить эту руку, чтобы больше она к ней не прикасалась, потом отвернулась. Она сама не понимала, что с ней происходит. Не успело тело Пьера остыть, как она уже млеет, глядя на губы другого мужчины!

Александер почувствовал, как она задрожала под его пальцами – совсем как раньше, когда он ласкал ее. На мгновение ему представилось, что все прожитые в разлуке годы испарились. Он не отнял руку, но Изабель не шевелилась. Тогда он пробежал пальцами по ее волосам, поднимаясь вверх, к гребешкам, которыми они были сколоты. Потом, не отдавая себе отчета в том, что делает, он стал вынимать их один за другим. Она вздрагивала всякий раз, когда очередной локон падал ей на плечи.

Забрав в руки пряди ее шелковистых золотых волос, Александер притянул Изабель к себе и крепко, но в то же время нежно прижался губами к ее лбу.

– Я не требую, чтобы ты ответила прямо сейчас, – прошептал он. – Я ни к чему тебя не принуждаю. Просто прошу, чтобы ты подумала. Временами в жизни случаются странные вещи… Но я уверен, что всему на свете есть причина. Может, то, что произошло, – это наш второй шанс, Изабель? В июле я вернусь… за тобой и Габриелем.

«За мной и Габриелем?» О чем это он? Но это же абсурд! Неужели он думает, что она вот так сорвется и побежит за ним следом? А дом? А ее упорядоченная спокойная жизнь? Нет! Она давно не та наивная и порывистая девчонка, которую он когда-то знал! Нет! Она повзрослела и сможет сама распорядиться своей жизнью. Изабель попыталась отодвинуться, но он с еще большим жаром приник к ней всем телом. Ощущения, которые порождали в ней эти объятия, всполошили Изабель не на шутку. «Нет, я не могу согласиться… Пьер ведь совсем рядом, за стеной!»

– Перестань! Не прикасайся ко мне! Никогда больше не подходи ко мне!

Этот тон, этот ледяной взгляд, это внезапно одеревеневшее тело… Ее отказ вызвал в Александере почти физическую боль. Однако он не собирался сдаваться. Он пойдет до конца! Приблизив губы к ее уху, он прошептал:

– Изабель, mo chridh’ àghmhor… Still love ye…

Он чувствовал, что она все еще колеблется, однако отталкивала она его все слабее. Он поднялся губами к ее виску, где дрожала жилка, потом поцеловал ее мокрые ресницы, соленые от пролитых слез. Провел губами по ее носу и нежно поцеловал его кончик… Приоткрыв глаза, он искал на ее лице отражение эмоций, которые дали бы ему силу продолжать. Напряжение по-прежнему ощущалось в ее теле. Несложно было догадаться, какая борьба происходит у нее внутри – здравый смысл сражается с сердцем… Он знал, что она желает его так же, как и тогда, и если она послушается сердца, то последует за ним хоть на край света. Юная и невинная, там, в Квебеке, Изабель легко забывала о предрассудках и приличиях и слепо следовала велениям своей души. Но как она поступит сейчас? Женщине, у которой недавно скончался супруг, следует соблюдать правила благопристойности. Но если в душе Изабель осталась верна себе… он просто-таки обязан попытать счастья!

– Перед Богом… я, Александер Колин Кэмпбелл Макдональд, ради жизни, которая течет в моей крови, и любви, которая живет в моем сердце, беру тебя, Изабель Лакруа, в супруги…

– Алекс, не надо! – вскричала Изабель, отталкивая его в порыве паники. – Не делай этого! С прошлым давно покончено! Слишком много времени утекло!

Однако Александер решил, что она должна выслушать его до конца. Поэтому он крепко прижал молодую женщину к себе, хотя она отбивалась и даже попыталась его оцарапать.

– Обещаю любить и жалеть тебя…

– Нет! Нет! Не говори этих слов!

Она начала отбиваться с силой, которой сама в себе не подозревала. Он между тем продолжал говорить, не обращая внимания на кулачки, осыпавшие его грудь ударами.

– …здоровую и недужную, в богатстве и в бедности, в этой жизни и в мире ином…

Она дотянулась в конце концов до его щеки, и на ней появились глубокие царапины. Перехватив ее запястье, Александер замер. Тяжело дыша, Изабель смотрела на красные следы своих ногтей. Вот на них появились капельки крови – словно слезы, которые сочатся прямо из сердца…

Из коридора донесся звук торопливых шагов, а вслед за ним – голос Луизетты. Служанка тихонько постучала в дверь кабинета. Изабель растерялась. Она никак не могла отдышаться. Александер, который по-прежнему крепко держал ее в объятиях, стиснул зубы. В его глазах застыла такая тоска…

– Все в порядке, Луизетта! Я ударилась о стул и закричала от боли.

– Мадам, вы не поранились?

– Нет, со мной все хорошо, не беспокойся. Возвращайся в кровать!

Последовало короткое молчание, потом удаляющиеся шаги. Изабель со стоном повисла на руках у Александера.

– Алекс, не надо! Почему? О, почему?

– Потому что я тебя люблю и знаю, что ты меня тоже до сих пор любишь. Потому что есть Габриель, и я – его отец. Потому что я хочу, чтобы вы были со мной. Хочу видеть, как растет мой сын, Изабель!

Она разрыдалась, окропляя слезами его приятно пахнущую мылом и лавандовым одеколоном рубашку.

– Ты не можешь так со мной поступить! Не можешь меня просить об этом… Я больше не принадлежу себе, Алекс! Ты должен понимать… Время…

– Посмотри на меня, Изабель! – приказал он, приподнимая ее подбородок. – Посмотри хорошенько! Помнишь, как все было там, на мельнице? Вечное движение жизни… Мы принадлежим друг другу навсегда.

– Замолчи, ничего больше не говори, умоляю! – Рыдая, она закрыла глаза.

– Нет, я еще не закончил. Открой глаза! ОТКРОЙ ГЛАЗА!

Она помотала головой. А слезы потоком лились из глаз… Александер ловил их губами, жадно целуя ее лицо и рот. Ответ на поцелуй получился нежным, неожиданным. Изабель погрузила пальцы в его волосы, притянула к себе. Охваченные желанием, они прижались друг к другу.

Александеру вспомнился и медовый вкус ее кожи, и этот аромат белых цветов, присущий только ей, – запах, который было невозможно забыть.

Он упивался своими ощущениями, целуя ее, снова и снова нашептывая слова, которые он говорил только ей одной. Он почувствовал, как ее тонкие пальцы проникли в его шевелюру, расслабились, потом снова напряглись. Осыпая ее поцелуями, он ощущал биение ее сердца – эхо их минувшей любви. И вдруг он сказал себе, что у него есть право надеяться.

– …love ye…

Щекой он потерся об одну из округлых грудей, готовых вот-вот выпасть из декольте черного траурного платья. Он понимал, что пора остановиться. Но изголодавшееся тело требовало насыщения.

– Алекс!

Пламя полыхало в нем, разожженное прикосновениями к гибкому телу Изабель. Он еще крепче прижался к ее бедрам. Она попыталась отстраниться. Он не отступал… И тогда она, словно бы очнувшись ото сна, резко его оттолкнула.

– Нет! Пьер еще тут! Я не хочу! Нельзя… Нет, Алекс! Оставь меня! Уходи! Хватит! Ты… Хватит того, что ты уже наделал!

Задыхаясь, он отодвинулся. Изабель встала на подгибающихся ногах, одернула платье и всхлипнула. Она чувствовала себя потерянной. Она хотела его, и он, почувствовав это, решил воспользоваться… На нее накатила новая волна злости.

– Ты – мерзавец, Александер Макдональд! Ты разрушил мою жизнь, а потом посмел вернуться, чтобы предложить мне стать твоей любовницей накануне похорон моего мужа! Ты пришел и пытаешься воспользоваться моей слабостью! Я тебя ненавижу!

– Да, ненавидишь так же сильно, как любишь. А знаешь, почему ты ненавидишь меня, Изабель? – прошептал он, беря ее за подбородок и устремляя взгляд в ее прекрасные зеленые глаза.

– Уходи! – простонала она, лишаясь последних сил.

– Ты ненавидишь меня, потому что у тебя не получается меня забыть, a ghràidh mo chridhe… Я тоже не могу тебя забыть. Это не я уничтожил твою жизнь, и это не ты на самом деле меня убила. Воспоминания о пережитом – вот что мешает нам жить. Как видишь, время не решает ничего. НИЧЕГО!

– Но ты сам сказал, что время стирает воспоминания, Алекс! Или ты уже забыл?

Он отпустил ее и отстранился с таким выражением лица, с каким уходят от чего-то очень соблазнительного и желанного. Он уже не знал, что и думать. Он зашел слишком далеко и понимал это. Однако искушение оказалось слишком сильным. С всклокоченными волосами, приоткрыв опухшие губы и сжимая корсаж на бурно вздымающейся груди, Изабель пристально смотрела на него. Он постарался собраться с мыслями.

– Признаю, я ошибался. В июле я вернусь. У тебя будет достаточно времени, чтобы решить, хочешь ты или нет жить со мной. Если нет, наши пути разойдутся и мы уже больше не встретимся никогда!

С этими словами он поклонился и вышел, не дожидаясь, пока она его проводит. Выйдя за порог, он прижался спиной к стене. Тело его сотрясала нервная дрожь. Полтора месяца… Этот короткий промежуток времени был ему нужен, чтобы в полной мере осознать все последствия того, что он только что сделал и сказал. Он подумал о Тсорихиа и проклял себя за то горе, которое ей неотвратимо причинит. Да что с ним, в конце концов, происходит? Почему, прикоснувшись к счастью одними только кончиками пальцев, он вдруг решает пустить все на ветер ради женщины, которая лгала ему, предавала? Да потому, что он все еще любит Изабель… А может, ему просто очень хочется, чтобы сын однажды назвал его «папой». Оставалось лишь надеяться, что он делает все это не напрасно…

Оставшись в одиночестве и пребывая в состоянии глубочайшей растерянности, Изабель села на пол. В голове звучали слова Александера, щеки горели от его поцелуев. «Still love you…» Мать говорила, что любовь – чувство преходящее, хрупкая бабочка, которая опускается тебе на губы, собирает с них мед твоего цветения, а потом ее уносит ветерком, и вместе с ней улетает радость сердца, оставляя после себя только горькое послевкусие… Изабель думала, что мать права… до сегодняшнего вечера. Ведь бабочки вернулись! Они теснились в ее груди, щекотали ей сердце своими легкими крылышками. Неужели может статься, что…

Слезы навернулись ей на глаза и, горячие и жгучие, хлынули по щекам. Ну почему ей суждено так сильно любить человека, который приходит только затем, чтобы поломать ей жизнь? Почему она позволяет ему раз за разом затрагивать ее душу? Но ведь теперь речь идет не только о ней. Теперь есть еще и Габриель! Имеет ли она право навязывать ребенку другого отца, который для него – чужой? В ее жизни все перевернулось вверх дном, и понадобится время, чтобы все уладить. Правильно ли будет лишать малолетнего сына стабильной и спокойной жизни, а вернее, того, что от нее осталось? Ведь если она последует за Александером, ей придется взять с собой и Габриеля? Отныне ее собственные потребности должны отойти на второй план. Сын – вот главное, о чем ей следует думать…

«Still love you…» Он до сих пор любит ее, вопреки всему. Но не все можно оправдать любовью. Она не чувствовала в себе готовности принять решение о новом отъезде, ибо не знала, какие последствия возможны после этого. Ей не хотелось навязывать Габриелю столь серьезные перемены.

Она подумала о Пьере, тело которого лежало так близко, за стеной, в то время как она задыхалась от желания в объятиях Александера. Изабель стало стыдно, и она заплакала еще горше. Долго изливала она свое горе, пока утомление наконец не возобладало и ее не сморил сон. В сновидениях она снова слышала скрип мельничного колеса, к которому были привязаны десятки ленточек – таких же голубых, как глаза мужчины, смотревшего на нее с такой любовью…

Часть вторая. 1767–1768. Под переменчивым небом

Говорят, что радость не может повредить, вот почему я так прямо и вошел к тебе. Ну же, улыбнись, не смотри на меня так растерянно! Я вернулся, и все у нас будет хорошо.

А. Дюма

Глава 11. Размышления об одном и том же

Потоки света золотом проливались сквозь листву на изумрудно-зеленый ковер папоротников. Красота леса и тишина вокруг – все дышало покоем и умиротворением. Луна появлялась на небе вслед за солнцем, а потом – снова солнце и снова – луна… Прошло две недели с того дня, когда они с Изабель встретились. Александер не находил в себе сил рассказать Тсорихиа о том, что собирается покинуть ее. А это нужно было сделать. У него остался всего месяц, чтобы найти и восстановить дом Голландца, если, конечно, от него вообще хоть что-то осталось. Мунро пообещал ему помочь. Вместе с Микваникве и Отемин он последует за кузеном, невзирая на то, что его жена беременна.

Река танцевала и пела. В воде весело плескались дети. Александер ненадолго задержался, чтобы полюбоваться ребятней. Словно беззаботные щенки, дети толкались и гонялись друг за другом под внимательными взглядами своих крутобедрых матерей. У некоторых женщин на руках были младенцы, у многих лица были изъедены оспой – принесенная завоевателями болезнь обрушилась на индейцев, как грозовой ливень.

Туземцам, таким щедрым и гостеприимным, была уготована жалкая участь. Оказавшись между англичанами и французами, словно между молотом и наковальней, за свою преданность белым союзникам они получали баррель-другой водки, а за сопротивление бледнолицему же врагу – страшную кару. И все чужаки – противники и друзья – понемногу отнимали у автохтонов их земли. Несмотря на то что он прибыл сюда в рядах завоевателей, Александер ощущал свою общность с этими людьми, которых обкрадывали, силы которых подтачивали, руководствуясь подлыми собственническими мотивами. Шотландские горцы с их мятежным нравом и грубыми манерами и непредсказуемые американские индейцы с их жестокими обычаями – вот два народа, чья кровь стала прочным цементом для укрепления фундамента империи…

Временами в памяти Александера всплывали картинки из прошлого: старики и дети бредут из долины в долину; их одежда сшита из домотканой шерсти с одним и тем же тартаном[120] – англичане запретили ношение всех остальных тартанов, – но разве можно заставить шотландца забыть о своей принадлежности к тому или иному клану, если это знание навеки запечатлено у него в сердце? На родине, в Хайленде, – разорение и упадок. Великобритания к хайлендерам относилась так же, как французы и англичане – к туземному населению Северной Америки. И тем, и другим была уготована участь рабов. И все же было одно различие: хайлендеры были белокожими и могли без труда раствориться в массе своих поработителей. Хитрый и изворотливый ум всегда может отвоевать себе теплое место в так называемом «цивилизованном» мире!

Шум маленькой алгонкинской деревни, в которой они жили, здесь был едва слышен, но запах коптящихся над кострами кож[121] ощущался отчетливо. Примириться с мыслью о том, что с этим поселением и его обитателями придется расстаться, оказалось не так легко, как он думал. Прошлой осенью, в конце октября, Александер, Тсорихиа, Мунро со своей маленькой семьей, Ноньяша и Матиас покинули регион Великих озер, чтобы обосноваться на реке Святого Лаврентия. Александер бессознательно искал возможность быть поближе к золоту Голландца, мысли о котором, хотел он того или нет, преследовали его днем и ночью.

Рано начались снегопады, и люди не успели построить себе достойное жилище. Приют они нашли в деревне племени вескарини, расположенной в месте слияния Заячьей реки и реки Святого Лаврентия. Это племя, как и другие алгонкины, вело кочевой образ жизни: когда охотники переставали приносить достаточно дичи, вся деревня снималась с места и переходила на новое. На момент встречи у путешественников почти истощились запасы продовольствия, а маленькая Отемин сильно простудилась. Индейцы дали им пищу и кров, взамен попросив лишь об одном – чтобы мужчины участвовали в общей охоте.

Они остались и провели в деревне зиму. С ее жителями их теперь связывали узы крепкой дружбы. А потом пришла весна. Пора было отправляться по реке Ла-Гранд на поиски фактории, где можно было бы продать то, что стало добычей в сезон зимней охоты. Ближайшей была миссия сульпицианцев в местечке Дё-Монтань, но Александер настоял на поездке в Монреаль. Ему нужно было повидаться с вдовой ван дер Меера. С Мунро и несколькими индейцами они отправились в путь. И там, в большом городе, его спокойная жизнь перевернулась вверх дном.

Александер наблюдал за молодой индианкой. Полуобнаженная, она нежилась на солнце. В шелест листвы вплеталась далекая песня дрозда. Александер знал, что назад пути нет. Он шагнул вперед, сделал глубокий вдох, словно черпая силы в терпком запахе лесной земли и свежем – хвои. Обошел цветущий куст кизила, наподдал носком мшистую кочку, споткнулся о корень… Он ничего не видел… Ничего, кроме женщины, за которой подсматривал и которая вызывала в нем противоречивые чувства.

Он любил Тсорихиа. Любил Изабель. Разрывался между этими двумя женщинами. Зачем расставаться с той, которая вот уже три года делила с ним свою жизнь? Он не находил ответа на этот вопрос. Но если здравомыслие подсказывало ему, что надо остаться с Тсорихиа, сердце неизменно выбирало Изабель. Он прекрасно понимал, что страдает, возможно, впустую. Что, если Изабель уже отстраивает себе новую жизнь, в которой для него нет места? Потом он вспоминал о Габриеле и терял способность размышлять здраво. Все эти сомнения отнимали у него силы. После возвращения из Монреаля его телесное влечение к Тсорихиа стало угасать. Занимаясь любовью с молодой виандоткой, он думал о беззаботной мещаночке из своего прошлого. Получалось, что он предает их обеих, и легче от этого не становилось.

Тсорихиа отложила недоплетенную корзинку. Александер, который был уже близко, замер на опушке. Солнце золотило его кожу, волосы блестели в ярких лучах. Нанесенные на щиколотки татуировки скрылись под отросшими волосами – с некоторых пор он перестал их удалять. Манеры и привычки белого человека стали брать верх над привычками индейцев. Когда это началось? С тех пор, как он вернулся из города. Разумеется, это нормально, когда контакт с цивилизацией пробуждает в человеке воспоминания, тоску о былом, но… ненадолго. Тсорихиа казалось, что по возвращении Александер даже смотреть стал на нее по-другому.

Но именно в эту минуту она подумала, что снова видит в его голубых глазах огонек, который моментально распалил в ней желание завоевать любовь своего мужчины. Она отлично умела его соблазнять. Притворившись, что не замечает его, она потянулась лениво и томно, как кошка. Он прищурился, помедлил немного, потом шагнул к ней. Поглядывая незаметно в его сторону, молодая женщина встала на четвереньки и, делая вид, что ищет что-то в траве, повернулась к нему задом. Зрелище получилось весьма аппетитное…

Обычно такой ненасытный, в последние дни «Тот, кто говорит взглядом» не искал ее объятий. Сначала она подумала, что ее женские чары утратили силу. Чтобы проверить, так ли это, в день, когда Александер с Мунро ушли вдвоем на охоту, она отправилась в хижину к Матиасу. Это было впервые, когда она решила отдаться другому. Но Тсорихиа хотела знать. И Матиас страстно ответил на ее призыв. Значит, дело не в ней? Она обратилась за помощью к шаману, и тот посоветовал искать ответ в снах.

Под предлогом наступления месячных[122] она ушла в лес и три дня там постилась. Когда тело достаточно ослабело, ей явилось видение: бледнолицая женщина тихонько гладила по голове дух Белого Волка. Сперва Тсорихиа не поняла сути послания, но прошло несколько дней, и в ее сердце закралось подозрение…

Наконец Александер вышел из тени и направился к молодой индианке. Она замерла, словно напуганное животное, и напряженно прислушалась. Внезапно между ними простерлась пелена дыма от костра. Когда дым рассеялся, Тсорихиа исчезла. И только незаконченная корзинка осталась лежать на том же месте. Александер поискал ее взглядом. Неподалеку на берегу реки дети ловили лягушек под присмотром трех женщин. Тсорихиа очень любила плавать. Может, она решила искупаться? Но в воде ее не было видно. Присмотревшись, Александер приметил узкую тропинку, идущую от большого камня к лесу, и решил пойти по ней.

Девичий смех позвал его за собой. Он пробирался между кружевными листьями папоротника, зная, что она наблюдает за ним своими черными, как оксидиан, глазами. Над головой щебетали птицы. Услышав крик ворона, он улыбнулся и свернул направо, к пригорку. Крик послышался снова, и он в конце концов увидел ее. Молодая женщина сидела на подстилке из сосновых веток, по-портновски подвернув ноги, – спина прямая, вокруг – ореол солнечного света.

Он опустился перед ней на колени и посмотрел так, словно хотел прочесть ее мысли. Глаза Тсорихиа блестели, призывали рассказать наконец, что его мучит.

– Тсорихиа!

– Нет! – Она прижала палец к его губам. – Не надо говорить. Твои глаза расскажут все сами.

Привстав на коленях, она придвинулась к нему так близко, что их тела почти соприкоснулись, и с грустью заглянула ему в глаза.

– Мне приснился сон… Мудрецы говорят, что наши сны – правда, что это послания, которые мы получаем из мира духов.

– И что же это был за сон, Тсорихиа? – спросил он, поглаживая указательным пальцем ее по плечу и думая о том, уж не раскрыла ли она его секрет.

Она взяла его ладонь, стиснула ее, а потом приложила к своему сердцу. Дождалась, когда он снова устремит на нее свой взгляд, и заговорила:

– Женщина гладила по голове Белого Волка.

Александер вздохнул с облегчением: она попросту решила в иносказательной манере напомнить ему, что он в последнее время уделяет ей недостаточно много внимания. Он улыбнулся и наклонился, чтобы ее поцеловать.

– Тсорихиа хитра, как лисица…

Со вздохом он позволил своим векам сомкнуться. Теплое тело девушки прижалось к его телу, нетерпеливые губы приникли к его губам. Потом в игру вступили ловкие руки чаровницы, и он забыл обо всем на свете.

Тсорихиа умела разбудить в мужчине желание. Александер и не пытался противиться. Глядя на клочки неба, просвечивавшего сквозь листву, он отдался ее ласкам. Зачем оставлять эту спокойную жизнь и возвращаться в самое сердце бури? Он ведь искренне верил, что с Тсорихиа ему хорошо и что это навсегда. Молодая индианка своей мудростью поддерживала его, помогала принимать правильные решения. Она, словно крошечный светлячок, вела его сквозь мрак здешних лесов. Не будь ее, он давно бы заблудился. И все же сейчас он чувствовал себя скверно. Ощущения казались неотчетливыми, поцелуи имели горький привкус.

Он долго пытался разобраться в себе, понять, почему его так влечет к Изабель. Любовь? Желание лучше узнать сына, оставить после себя потомство? В последнее время ему очень хотелось иметь ребенка. Сложилось бы все по-другому, если бы у них с Тсорихиа был свой малыш?

Он обратил свой грустный взгляд к Тсорихиа, и она ответила взглядом, исполненным такой любви, что он попросту не смог этого вынести. Он отвернулся, желая скрыть сомнения, давно терзавшие его душу. Зарывшись пальцами в длинные волосы, такие же черные и блестящие, как и ее глаза, он застонал. Аромат тела индианки напоминал запах леса, кожа ее была шелковистой и упругой, как самый лучший бобровый мех. Он пробежал губами по ее стройному телу, имевшему вкус смолы – кисловатый и пряный… вкус, который был совсем не похож на вкус тела Изабель. Вопреки всем ожиданиям, желание внезапно зажглось в нем. Он уложил Тсорихиа спиной на землю и лег сверху, испытывая неутолимую жажду и голод.

Молодой индианке почудилось, что в ее плоть вонзился томагавк. Она даже вскрикнула от боли. Поцелуи наполнили ее рот вкусом желчи. И женщина в одночасье поняла, что безвозвратно утратила Александера. Она предчувствовала, что так случится. Он подолгу молчал, отказывался делить с ней ложе… Теперь она прочла это решение в его взгляде. Все еще обнимая своего мужчину, обвивая ногами его бедра, она ощутила, как одиночество проникает в душу, в то время как тело млеет от наслаждения.

Задыхаясь, Александер какое-то время обнимал обжигающе горячее тело Тсорихиа. Он только что осознал, что в момент наивысшего блаженства видел перед собой лицо Изабель. Молоденькая квебекская мещанка, завладевшая его душой, останется в ней навсегда. Только смерть может это исправить. Он перевернулся на спину и прислушался к звукам леса.

– Я люблю тебя, Тсорихиа.

– Но собираешься уходить, – договорила она шепотом.

Последовало молчание.

– Ты любишь другую… Белую женщину. Ту, которую я видела во сне.

Александер почувствовал, как замерло сердце. Он привстал на локте. Тсорихиа едва заметно улыбалась, но в глазах ее стояли слезы.

– Белую женщину?

– Да. Ее кожа, бледная, как луна, освещает твои ночи… Она, как и Атаентсик, станет матерью твоего рода.

Неужели она что-то знает об Изабель и Габриеле?

– Я уже давно жду, когда ты заговоришь со мной о разлуке, Александер. Я предвидела, что однажды ты уйдешь от меня к той женщине. Но со временем я забыла… вернее, мне не хотелось думать об этом. У меня нет права на тебя сердиться. Это – твоя судьба, ее избрали для тебя духи. Мне надо смириться с тем, чего нельзя изменить, а тебе – следовать по начертанному для тебя пути.

– Но… ты никогда мне об этом не говорила… Тсорихиа, почему?

– Я надеялась, что духи про тебя забудут. Мне так хотелось, чтобы…

– Я и сам думал, что забыл эту женщину, – грустно проговорил Александер. – Но она снова и снова возникает в моей жизни. Это не из-за тебя, поверь мне! Теперь я думаю, что одна любовь не может вот так просто взять и заместить собой другую. Судьбе было угодно, чтобы наши с ней пути снова пересеклись в Монреале. Моя любовь к ней проснулась, и я узнал…

По щеке Тсорихиа скатилась слеза. Александер нежно смахнул ее и поцеловал молодую женщину в щеку.

– У меня есть сын, Тсорихиа. Эта женщина родила от меня сына и…

Молодая индианка стиснула зубы, чтобы сдержать крик. О ребенке она не знала, во сне его не было…

– Ты так хотел ребенка! Поэтому ты и возвращаешься к ней?

– Я… Я до сих пор люблю ее. Тсорихиа, мне очень жаль, что все так вышло.

Не в силах больше выносить то, что она слышала, и то, что читала в глазах своего мужчины, индианка со стоном отвернулась. Александер проклинал себя за то, что заставляет ее так мучиться.

– Когда я говорю тебе, что люблю, я говорю правду, Тсорихиа.

– Я знаю, – всхлипывая, произнесла молодая индианка. – Но твои глаза говорят и другое…

Глубоко взволнованный, он снова лег рядом с ней, нежно обнял.

– О, Тсорихиа! Прости меня!

Совершает ли он ошибку, покидая ее? А вдруг Изабель не захочет его больше видеть и запретит даже близко подходить к сыну? Что тогда он станет делать? Вернуться к Тсорихиа он точно не сможет. Неужели он вот так просто готов отказаться от шанса прожить свою жизнь в счастье, к которому всегда стремился? Но пути назад уже не было. Слишком поздно…

Тсорихиа хотелось кричать. Закрыв глаза, она попыталась раствориться в тепле, исходившем от любимого мужчины. Запомнить его запах, родинки у него на коже, ритм его дыхания, мягкость волос. Этот мужчина намеревался ее покинуть. Не надо было пить настой из трав! То, что случилось с ней, – наказание, ниспосланное духами за то, что она отказала своему мужчине в исполнении самого сокровенного желания.

* * *

Комната была наполнена рассеянным утренним светом. Приятно пахло кофе. Дождь прекратился, но ветер все еще трепал куст жимолости, и ветки стучали в окно так, словно просили защитить их от непогоды. Изабель подняла голову, с минуту смотрела на куст, потом ее внимание вернулось к документу, который она держала в руке:

«Кобыла-шестилетка; коза-двухлетка; восемь куриц и пара уток; один гусь; три кролика… крытый экипаж и конская упряжь к ней; экипаж-берлина с тремя запасными колесами и осью… три деревянных жбана; маслобойка; два медных кувшина; два деревянных ведра и три – кожаных; переносная печка и труба к ней; кочерга…»

Она устала читать и снова закрыла глаза. Жак Гийо составил наконец перечень имущества в концессии в Бомоне и настоял на том, чтобы она с ним ознакомилась. Отложив список вещей, хранившихся в кладовой и в конюшне, Изабель взяла второй листок. Она не могла понять, почему Пьер никогда и словом не обмолвился о приобретении концессии на это поместье. Быть может, хотел преподнести ей сюрприз? Хотел, чтобы они переехали туда жить из Монреаля? Нет, в это она поверить не могла. Он никогда бы не смог оставить свою клиентуру. Он слишком долго и усердно зарабатывал себе репутацию, чтобы отказаться от практики в угоду супруге! Оставив попытки разгадать эту загадку, Изабель стала читать новый документ:

«Участок земли, передаваемый на условиях концессии, находится на территории прихода Сен-Этьен. Длина участка – три арпана, ширина – четыре арпана. Одна из границ проходит по берегу реки Святого Лаврентия. Граничит с собственностью мсье Джозефа Форга и мсье Чарльза Терджиона. На участке имеется деревянный дом, сарай, хлев, конюшня, ангар, несколько кладовых и другие постройки…»

– Желаете ознакомиться с описью имущества концессии в Батискане, мадам? – спросил Жак Гийо, протягивая ей еще один листок.

– Нет.

Заметив мечтательное выражение на лице женщины, молодой нотариус отложил перо. Он не стал бы отрицать, что тайна, окутывающая концессию в Бомоне, вызвала его интерес. Пьер сообщил ему о приобретении концессии, но был немногословен, да и впоследствии ни разу не упоминал о ней. Одно время Жак думал, что он перепродал эту собственность. Но то, что Изабель понятия не имеет об этом участке, показалось ему очень странным. Пьер Ларю приобрел концессию три года тому назад!

– Мадам, могу я поинтересоваться, что вы намереваетесь делать с участком в Бомоне?

– Еще не знаю. Может, мне стоит оставить это поместье и поселиться там с Габриелем? Ему так хочется иметь пони! Насколько я поняла, участок достаточно большой. А еще… там я буду ближе к своей кузине Мадлен!

Нотариус невольно нахмурился. Мысль, что Изабель Ларю может уехать из Монреаля, ему совершенно не улыбалась. Он слишком долго любит эту женщину, чтобы отказаться от нее теперь, когда она вновь была свободна! Разумеется, сделать ей предложение он сможет лишь после окончания траура по мужу… И эта отсрочка сильно его огорчала.

– Вы предложили кузену Пьера приобрести собственность в Батискане перед тем, как в официальном порядке выставить ее на продажу?

– Собственность в Батискане? О да! Мсье Ларю принял все условия. Я как раз готовлю купчую. Думаю, очень скоро мы заключим эту сделку.

– Отлично! Земли в Батискане перешли к Пьеру по наследству, и я подумала, это будет правильно, если они вернутся к семье. В любом случае я не думаю, что смогла бы самостоятельно управлять всеми этими поместьями.

Жак Гийо откашлялся.

– Но я мог бы делать это для вас, мадам! Я хочу сказать… если бы вы пожелали.

– У вас и без того масса работы! Я слышала, клиенты уже жалуются на вашу чрезмерную загруженность. Вам нужно взять помощника или же отказаться от части клиентуры.

– Уверяю вас, мой дорогой друг, для меня это не было бы в тягость! Наоборот, это доставит мне огромное удовольствие…

Изабель накрыла ладонью руку нотариуса и тихонько ее пожала.

– Я знаю, мсье Гийо. Я не хотела вас обидеть и ни на минуту не позволила бы себе усомниться в вашей компетентности. Но как бы то ни было, я хочу избавиться от того, в чем не испытываю необходимости.

– Я понимаю. В таком случае на следующей неделе я выставлю концессию Бомон на продажу.

– Нет, с концессией Бомон можно и повременить.

Она убрала руку и принялась нервно теребить кружево своего воротничка. Жак Гийо проследил за ее движением. Взгляд его остановился на белом округлом локотке, и ему пришлось сделать над собою усилие, чтобы отвлечься. Черт бы побрал эти правила приличия! Он заставил себя улыбнуться и поудобнее устроился в кресле.

– Как пожелаете, мадам Ларю.

Она ответила ему улыбкой, и он вдруг осознал, что готов оставить практику в Монреале, лишь бы только быть рядом с этой женщиной. Пока же он хотел, чтобы условия их с Изабель уговора продолжались как можно дольше: он будет вести дела клиентов Пьера здесь, в доме покойного, пока не подыщет себе новую контору.

Между тем по городу о вдове и компаньоне покойного нотариуса Ларю поползли грязные слухи. Жаку Гийо совершенно не нравилось то, что он слышал. Изабель не заслуживала того, чтобы ее имя несправедливо порочили завистливые и злобные мегеры! И все же он со дня на день откладывал подписание договора аренды, который дал бы ему право обустроить свою контору в симпатичном особняке на улице Сен-Винсен. Для него было счастьем ежедневно видеться с Изабель Ларю. И он знал, что она рада его присутствию в доме.

Дверь кабинета открылась, и вошел Габриель с тарелкой теплого печенья, аппетитно пахнущего пряностями.

– Спасибо, любовь моя! Так мило с твоей стороны!

Изабель вскочила и принялась расчищать место на письменном столе. В своей поспешности она задела стопку папок, и листки незамедлительно рассыпались по полу.

– Господи, какая же я неловкая! Простите меня, мсье Гийо! Я… Погодите, я вам помогу! Габриель, пожалуйста, поставь тарелку тут!

Увидев, как мать и нотариус скрываются по другую сторону огромного письменного стола, мальчик помрачнел. От него не укрылось, как предупредителен этот мсье по отношению к его матери. Заметил он также и то, что в его присутствии мама становится веселее. Не то чтобы он ревновал, но ему казалось, что мсье Гийо проводит с ней слишком много времени, хотя она могла бы быть в это время с ним, Габриелем…

Изабель выглянула из-за стола.

– Габриель, ты можешь вернуться в кухню. Нам с мсье Гийо еще нужно поработать.

– А можно я немного побуду тут? – с грустью в голосе спросил Габриель.

– Нет, нельзя. Нам нужно поговорить о делах. Но я разрешаю тебе порисовать моими красками. Ты рад?

– Твоими к’асками? – воскликнул Габриель, просияв. – П’авда? Ты ’аз’ешаешь мне взять твои к’аски?

Мальчик крутнулся на месте от радости и выбежал из комнаты.

– Краски в…

– Я знаю, где они, мамочка!

Ответ донесся уже из коридора. Глядя на дверь, Изабель задалась вопросом, не следует ли ей и вправду переехать из Монреаля в Бомон. Ее сыну здесь было скучно, и жизнь на свежем воздухе пошла бы ему на пользу. Может быть, там у него даже появились бы друзья…

Стук и приглушенный возглас вывели ее из задумчивости. Она посмотрела на Жака.

– Вы не поранились? Вы в порядке?

Она ощупала молодому нотариусу макушку, и тот поморщился. На затылке у него обнаружилась небольшая шишка, и Изабель принялась ее растирать.

– Так меньше болит?

Жак Гийо с удовольствием отдался ее нежным рукам. Он поднял голову и посмотрел Изабель в глаза.

– Да, почти прошло…

Она правильно угадала обуревавшие его мысли и отдернула руку, которую он попытался заключить в свои.

– Я… Как вы думаете, может, обустроить здесь художественную мастерскую?

– Художественную мастерскую, простите?

– Да, для Габриеля! Я все думала, что можно сделать с этой комнатой, когда она опустеет.

– Что ж, это прекрасная идея.

Ответ прозвучал сухо, потому что Жак Гийо правильно понял намек: ему надлежало как можно скорее перейти в новую контору.

– Мальчик по-настоящему талантлив! Думаю, в мастерской ему будет проще раскрыть свое дарование…

– Разумеется… Полагаю, вас стесняет мое присутствие в доме. К счастью, вчера я подыскал себе отличную контору на улице Сен-Винсен.

– Мне не хотелось бы, чтобы вы думали, что вы мешаете, но… в моем положении вдовы… Время от времени вы, конечно же, можете навещать нас! Улица Сен-Винсен так близко…

Она умолкла, ощутив некое замешательство. Жак Гийо нежно обнял ее за талию.

– Мадам, вы правда этого хотите? Чтобы я навещал вас?

Изабель моментально покраснела, чувствуя, что угодила в западню.

– Разумеется, ведь вы наш дорогой друг.

– Друг? Только друг или…

Изабель попыталась высвободиться.

– Мсье Гийо! Я всего месяц ношу траур по супругу!

– Уже месяц, мне это известно. Можете не напоминать. Но, мадам, вы знаете, какие чувства я к вам испытываю. Неужели мне нужно притворяться, даже когда мы с вами наедине?

– Я любила Пьера, и мне требуется время, чтобы оправиться после его смерти. Поэтому я не считаю допустимым принимать от вас ухаживания… так скоро.

Он с сожалением разжал руки, но не отодвинулся. Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза, потом Изабель отвернулась.

– Мадам, простите!

Жак хотел было встать, когда его внимание привлекла блеснувшая серебром замочная скважина.

– Что это?

Он наклонился, чтобы рассмотреть ящичек, прикрепленный к обратной стороне столешницы. Изабель последовала его примеру.

– Понятия не имею… Может, у стола есть секретное отделение?

– Похоже на то. Странно… Пьер никогда о нем не упоминал.

– Неужели?

– Да. Наверное, он сделал его совсем недавно. Ящик из другого дерева, да и замок блестит, как новенький!

– Можно его открыть?

– Не знаю, могу ли я…

– Мсье Гийо, Пьер умер! Полагаю, мы имеем право знать, что в этом ящике.

Лицо молодой женщины было так близко, что он уловил исходящий от нее деликатный аромат духов. Эта близость и двусмысленность положения, в котором они оказались, привели нотариуса в волнение. Что подумает прислуга, если обнаружит его и хозяйку дома под столом?

– Как пожелаете.

Он попытался выдвинуть ящичек, но ничего не получилось.

– Он заперт.

– Интересно, что же в нем такое может быть, – озвучила свои мысли Изабель.

– Какие-то важные документы?

– Возможно. Или украшение – подарок, который он приготовил для меня? Или письма? – Она вдруг вспомнила о многочисленных любовницах мужа.

Жак Гийо словно бы прочел ее мысли.

– Вы точно хотите узнать, что в этом ящике?

– Да!

– Значит, нужно найти ключ. Скажите, где ваш супруг обычно хранил свою связку?

– Пьер носил ключи при себе или же оставлял в своей спальне. Постойте-ка, но среди вещей, которые были при нем в день смерти, ключей я не видела!

Жак Гийо вставил ключ в замочную скважину и с легкостью повернул. Послышался щелчок, и ящик слегка выдвинулся вперед. Нотариус вынул оттуда шкатулку, поставил ее на пол и отошел чуть в сторону, уступая место Изабель.

– Право первой ознакомиться с ее содержимым принадлежит вам, мадам! – торжественно объявил он.

Изабель поставила шкатулку на стол. Она оказалась достаточно большой: двенадцать дюймов в длину, восемь – в ширину и три – в высоту. После непродолжительного колебания молодая женщина погладила крышку, потом медленно ее открыла. Жак Гийо поднес свечку поближе, чтобы осветить содержимое шкатулки: нож, старинные часы, миниатюрный портрет рыжеволосой женщины с голубыми глазами, несколько запечатанных воском документов и небольшой кошелек, по-видимому с деньгами. Когда взгляд Изабель упал на резную рукоять ножа, она невольно зажала рот рукой, чтобы не закричать.

– Боже правый!

– Вы не впервые видите эти вещи, мадам? Вам известно, кому они принадлежат?

Дрожащими пальцами Изабель коснулась рукояти кинжала, потом взяла в руки часы, открыла крышку и прочитала: «Иайн Буид Кэмпбелл».

– Мадам?

– Я услышала ваш вопрос, мсье Гийо. Да, эти вещи принадлежат человеку, которого я знала.

Жак Гийо взял кинжал, поднес его к свету, а потом вернул в шкатулку и склонился над документами.

– Позволите мне вскрыть эти бумаги?

Изабель взволнованно кивнула. Нотариус сломал восковую печать острием кинжала и начал читать.

– Это завещание! – сообщил он, поднимая голову, чтобы посмотреть на Изабель. – Завещание некоего Александера Колина Макдональда. Полагаю, вы его знаете.

– Это был мой друг.

Он заглянул в ее глаза, опасаясь прочесть в них то, чего боялся. Других объяснений со стороны Изабель не последовало.

– В тексте упомянуто и ваше имя, мадам, – более холодным тоном продолжал Жак Гийо.

Изабель порывисто схватила документ, который он ей протянул. Однако оказалось, что составлен он был на английском. Она увидела, что ее имя упомянуто дважды, но прочесть ничего не могла. Пришлось попросить мсье Гийо перевести для нее текст документа. Помрачневший Жак взял бумагу у нее из рук, прочитал и сухим тоном сообщил:

– Этот господин Макдональд распорядился принадлежавшим ему имуществом следующим образом: шестьдесят фунтов следует переслать его отцу в Шотландию; часы и портрет переходят к его брату Джону Макдональду, который проживает в Канаде, в окрестностях Батискана. Если же найти его не удастся, эти вещи также следует переслать в Шотландию. Вам он оставил письмо, и ни слова нет о том, что делать с ножом.

При мысли об Александере у Изабель защемило сердце. Она ведь была уверена, что Пьер избавился от кинжала. Оказалось, она ошиблась. Но зачем он его оставил? Зачем хранил в секретном ящике стола? Вид всех этих вещей всколыхнул воспоминания, породил сомнения. Она вспомнила умоляющий взгляд Александера. Он сказал, что вернется в июле… «А какой сегодня день? Подумать только, двадцать девятое июня!»

– Мадам, прошу вас, объясните, кем вам приходится господин Макдональд?

Она посмотрела на расстроенное лицо Жака. Несложно было догадаться, почему у него переменилось настроение. И все же Изабель решила сказать ему правду.

– Он – отец моего сына.

Сначала нотариус не проявил никаких эмоций. Но затем, когда он осознал смысл услышанного, на лице его отразилось недоверие, сменившееся ужасом. Из приоткрытого от изумления рта вырвался вздох, и он тяжело упал в кресло.

– Отец Габриеля?

С некоторых пор Жака Гийо одолевали сомнения насчет отцовства Пьера. Но откровение мадам Ларю все равно стало для него потрясением. Выходит, у Изабель был любовник или же она подверглась насилию… Этот шотландец, несомненно, выходец из солдатской среды, а все знают, как ведут себя солдаты на завоеванной земле! Разве сам он не стал свидетелем изнасилования в темном переулке вскоре после капитуляции Монреаля? Изабель – жертва изнасилования? Гнев заполонил его душу, и он стиснул зубы, чтобы не выпустить его наружу.

– И этот… этот человек… он вас… я хочу сказать…

– Я любила его. Габриель – плод любви, которую у меня отняли.

Как давно случилась эта грустная история? Он закрыл глаза и попытался вспомнить дату свадьбы мсье и мадам Ларю. Впрочем, к чему вспоминать? У Пьера были свои основания согласиться воспитывать сына другого мужчины как родного.

– Понятно. Как я понимаю, Пьер…

Он умолк, не зная, что сказать. Ему не хотелось ни обижать Изабель, ни лишний раз заставлять ее краснеть. Какое-то время он просто сидел и не сводил с нее глаз.

– Еще до нашего бракосочетания Пьер знал, что я жду ребенка, – пояснила Изабель, которая предпочла бы вообще не касаться этой темы. – Дело в том, что мой супруг был… бесплоден. Или вам это известно? Я имела в виду, что Габриель не мог быть родным ребенком Пьера…

– Признаться, у меня были сомнения на этот счет.

– Я знаю, злые языки никак не угомонятся… Многие считают Габриеля бастардом, но мне, если честно, плевать, кто и что о нас думает. Единственное, что имело значение, – это искренняя любовь Пьера к моему мальчику. Сам Габриель не знает правды, и мне очень больно слушать, как он, расстроенный, рассказывает мне об оскорблениях, которые слышит от других детей. Но что я могу с этим поделать? Дети повторяют то, что слышат от взрослых. Поэтому-то я и задумалась о том, чтобы перебраться из Монреаля в Бомон. Там о нас никто ничего не знает, и, возможно, Габриель найдет себе настоящих друзей…

Жак Гийо погладил Изабель по плечу. Ему захотелось обнять эту женщину, прижать к сердцу. Поцеловать, чтобы она утешилась…

– Но… если вы любили этого шотландца, зачем вышли за Пьера?

Изабель закрыла глаза, силясь сдержать слезы. Она была глубоко взволнована. Схватившись рукой за край стола, она сделала глубокий вдох и посмотрела Жаку в глаза. Ей не хотелось, чтобы он осудил ее только потому, что не знает правды. Поэтому она решила рассказать ему все с самого начала – с первых дней оккупации Квебека армией Мюррея. Вкратце описала события, за этим последовавшие. Временами она замолкала, и эти паузы были красноречивее слов. Погасшим голосом она поведала о жестоком вмешательстве Жюстины, своей матери, и о снисходительном и благородном поведении Пьера, о том, чем ей самой пришлось пожертвовать… О последних встречах с Александером в Монреале она умолчала. Зачем создавать лишние проблемы? Если хоть одна живая душа узнает о присутствии шотландца в конюшне в день гибели Пьера, ему не избежать столкновения с законом…

Жак Гийо слушал, кивал, хмурился. Временами его возмущение выражалось восклицанием или даже зубовным скрежетом. Он уже успел понять, что Изабель Ларю до сих пор любит этого человека и что его надеждам завоевать ее сердце, скорее всего, не суждено сбыться, – во всяком случае они таяли с каждым ее словом. Неужели и Пьеру довелось пережить такое же отчаяние? Жаку наконец стало понятно, почему мсье Ларю, столь пламенно обожавший супругу, имел связи на стороне. Он попросту пытался заполнить душевную пустоту! Разве можно спокойно жить, зная, что делишь сердце любимой женщины с другим? Он усмехнулся. Сам он любил Изабель с первой встречи, поэтому легко мог ответить на этот вопрос: сердце не слушает никаких доводов; наоборот, ему под силу заглушить голос разума…

– Вы с ним после этого виделись?

– С Александером? Да, – тихо ответила Изабель, переводя взгляд на завещание. – Мы совершенно случайно встретились здесь, в этом вот кабинете, в тот день, когда он пришел подписывать контракт с ван дер Меером.

– Так он отправился в экспедицию с ван дер Меером?

– Да.

– Значит, он был вместе с Голландцем, когда его…

Внезапно Жак Гийо вспомнил, как восприняла Изабель известие о насильственной смерти старого «буржуа» и его людей. Тогда он подумал, что она оплакивает гибель самого ван дер Меера. На самом же деле ее интересовала участь другого – Александера Макдональда! Но ведь никого из спутников Голландца не осталось в живых! Он посмотрел на молодую женщину. Неужели у него все-таки есть надежда?

В шкатулке остался еще один непрочитанный документ. Изабель вынула его, сломала печать и разгладила листок веленевой бумаги[123]. Однако это письмо было не от Александера, что огорчило ее. Впрочем, вид документа быстро пробудил у Изабель любопытство. Она узнала почерк Пьера, наклонный и четкий, и почерк своего брата Этьена – мелкий и не столь аккуратный. Каким образом Этьен оказался замешанным в эту историю?

Снова пошел дождь, и струи воды с силой хлестали по оконным стеклам. В комнате было темно, и Изабель пришлось приблизить листок пергамента к свече.

– Это контракт, – проговорил нотариус, заглянув ей через плечо.

Пропустив вводную часть документа, она стала читать пункт за пунктом.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Жак Гийо. – Две тысячи фунтов! Я не слышал, чтобы ваш брат инвестировал такую значительную сумму в экспедицию в Верхние земли… И ваш супруг никогда не упоминал, что вложил деньги в дело своего зятя! Смотрите, здесь говорится, что Пьер получит десять процентов от выручки. И нигде не указано, каким путем будет получена эта «выручка». Вероятно, речь идет о выручке от продажи мехов… Постойте-ка… Десять процентов причитается каждому из пайщиков! Странно… И при этом – ни одного имени, только инициалы! И подписали документ лишь двое – Пьер и мсье Лакруа. Очень странный документ! Но, может, экспедиция не состоялась и поэтому контракт не имеет силы? Давайте посмотрим на даты… Экспедиция должна была покинуть Монреаль в июне 1764 года, и ваш брат действительно уезжал на север тем летом! Я это прекрасно помню, поскольку как раз начал работать с Пьером. И правда странно… И почему этот контракт хранится вместе с вещами мсье Макдональда? Какая связь между этими двумя экспедициями?

Изабель пробежала глазами еще несколько строчек. Слово «Бомон» привлекло ее внимание. Она даже вскрикнула от изумления. В документе черным по белому значилось, что концессия в Бомоне, приобретенная в июне 1764 года, переходит в собственность Этьена «в качестве оплаты за оказанные услуги». За оказанные услуги?

– Смотрите, здесь речь идет о концессии в Бомоне, – сказала она Жаку, указывая на соответствующий пункт. – И я спрашиваю себя, по какому случаю Пьер мог сделать Этьену столь щедрый подарок.

– Он отдал вашему брату усадьбу в Бомоне? Но на каких основаниях?

– «В качестве оплаты за оказанные услуги». Больше здесь ничего не сказано.

Изабель передала контракт Жаку, который стал быстро его читать, а сама села в кресло, которое еще хранило тепло его тела. В самом деле, почему этот документ хранится с вещами Александера в потайном ящике стола? Пьер никогда не упоминал о том, что вложил деньги в их совместное с Этьеном Лакруа предприятие. К тому же теперь она вспомнила, что из своего последнего путешествия брат привез несколько тюков меха. Но эти несколько тюков – жалкая «добыча» для экспедиции, в которую было вложено две тысячи фунтов! И что это за «оказанные услуги»? Загадка за загадкой! Поговорить об этом с Этьеном? Он должен знать, о чем идет речь, ведь он поставил на документе свою подпись!

– Мадам, вы полагаете, что ваш брат потребует отдать ему концессию в Бомоне? – спросил молодой нотариус, складывая документ и возвращая его в шкатулку.

– В настоящее время концессия принадлежит мне, и ничего не изменится, пока не будет доказано иное. Контракт подписан три года назад, и если бы Этьен намеревался получить эту собственность, он давно заявил бы на нее свои права, как это предусмотрено в этом странном документе! И потом, откуда мы знаем, были оказаны услуги или нет. В данном случае вообще непонятно, о чем идет речь. Прежде чем принять какое бы то ни было решение, мне нужно во всем разобраться.

Нотариус не смог сдержать улыбку.

– Это позволяет мне предположить, мадам, что вы повремените с отъездом в Бомон?

Изабель с удивлением воззрилась на него. Пока она обдумывала ответ, Жак опустился перед ней на колени и взял ее руки в свои. Вид у него был торжественный.

– Я никогда не скрывал своих чувств к вам…

– Мсье Гийо, не думаю, что сейчас время для…

– Мадам, позвольте мне договорить! Я люблю вас. Я не могу проникнуть в тайники вашей души, но все же тешу себя надеждой, что сумел заслужить ваше… особое расположение. Мадам, я буду ждать сколько потребуется! Но я должен знать, могу ли я надеяться…

Озадаченная такой смелостью, Изабель не сразу нашлась с ответом. Жак открыто заявил ей о своем намерении – как только окончится период траура, он попросит ее руки. Но любит ли она его? Достаточно ли хорошо она его знает? Вспомнилось ей и другое признание, столь же пылкое, но намного менее изысканное. Это было некстати, ведь она решила навсегда забыть Александера, потому что ее место – здесь, рядом с сыном. Теперь, когда она смотрела на блестящий клинок кинжала, слова, которые он произнес в ту ночь, пронзили ее сердце: «Ты ненавидишь меня, потому что у тебя не получается меня забыть, a ghràidh mo chridhe… Я тоже не могу тебя забыть»! Она закрыла глаза.

– Мне нужно подумать, мсье Гийо. События развиваются слишком быстро, вы не находите? Я еще не свыклась с мыслью о смерти супруга, чтобы представить свое будущее рядом с другим мужчиной.

– Я понимаю. Мадам, я буду ждать! – тихим голосом ответил он.

Она ощутила его теплое дыхание на своей щеке, к которой он прильнул губами, потом он прошептал ей на ухо:

– Я люблю вас, мой золотой лучик!

Он отвел золотистую прядку волос, упавшую ей на лоб, и поцеловал Изабель в губы. Поцелуй его был нежным, в какой-то мере успокаивающим. Изабель одолевали противоречивые мысли, однако она не стала его отталкивать. Наконец мужчина отстранился сам и, оставив ее, совершенно обессиленную, в кресле, выпрямился в полный рост. Изабель не открывала глаз, пока он не вышел из комнаты и не закрыл за собой дверь. Только тогда она позволила себе посмотреть по сторонам.

– «Золотой лучик»…

Она снова и снова повторяла эту метафору. Слово «золотой» напомнило ей… Сердце Изабель забилось быстрее. Она схватила контракт, заключенный между Пьером и Этьеном, и стала внимательно его читать, надеясь, что ее внезапно возникшие подозрения не оправдаются. Многое в документе казалось ей странным – слишком большие деньги, слишком запутанные условия…

Изабель вдруг показалось, что комната кружится вокруг нее. Наверное, она все неправильно поняла! Нет, ее порядочный и честный супруг ни за что не вступил бы в преступный сговор с таким вероломным человеком, как Этьен! Наверное, Этьен ввел его в заблуждение… Никогда и ни за что Пьер сознательно не ввязался бы в такую историю!

«Ван дер Меер со своими людьми попал в засаду», – так сказал Этьен, когда сообщал своему зятю о трагической гибели экспедиции. Он привез с собой кинжал и серебряный крестик, который снял с груди Александера. Их с Голландцем дороги пересеклись в то лето случайно, верно? Пьер тогда сказал ей, что у ван дер Меера было много врагов. Интересно, не тех ли канадских торговцев, недовольных новым режимом, которые часто собирались у него в кабинете в течение нескольких недель, предшествовавших нападению, он имел в виду? Удивительно то, что после убийства Голландца эти люди перестали посещать дом нотариуса Ларю. Да и сам Этьен навестил их всего раз или два…

Вспомнив события последних месяцев, Изабель пришла к неожиданному выводу: после смерти Пьера в поведении ее сводного брата появилось нечто странное. Однажды она застала его в кабинете покойного – Этьен копался в ящиках письменного стола. И она наивно поверила ему, когда он сказал, что ищет географическую карту, которую забыл во время своего последнего визита к зятю.

Когда Жак Гийо назвал ее своим «золотым лучиком», слово «золотой» напомнило ей разговор между Пьером и Этьеном, который она случайно подслушала. Пьер сердился – уже это изумило ее, поскольку он очень редко выходил из себя, – и требовал, чтобы Этьен больше никогда не заговаривал с ним об «утраченном золоте». Неужели речь шла о золоте Голландца? До этой минуты она не верила слухам. Чего только не наговорят люди! Но теперь вся эта ситуация приобрела новый смысл, пугающий и полный сомнений.

Стряхнув с себя растерянность, Изабель еще раз перечитала документ. Проценты от выручки… Жак Гийо сказал, что в контракте указано, как должна распределяться прибыль. Ах, вот и нужная строка: «Бенефициар получает десять процентов от выручки»… «Десять процентов причитается каждому из пайщиков»… Что подразумевалось под «выручкой»? А если речь шла не о мехах, а о золоте? И Пьер вложил две тысячи фунтов в экспедицию, которая должна была принести ему… сколько? В два или даже в три раза больше денег, а вернее, золота на эту сумму! Части головоломки сложились с удивительной легкостью. Изабель издала стон. Засада… Утраченное золото… Оказанные услуги… Даты… Конец июня 1764 года – это слишком поздно для отъезда в Гран-Портаж, но не для того, чтобы устроить засаду для группы вояжеров, которая возвращается домой после зимовки… Самое время, чтобы устроить ловушку для ван дер Меера! Но что подразумевается под «оказанными услугами»?

– «Оплата за оказанные услуги»… Какого рода услуги, черт побери! Что такого ты сделал, Этьен Лакруа, чтобы заслужить столь щедрое вознаграждение? Что ты намеревался купить, Пьер, за две тысячи фунтов?

Она смяла контракт и швырнула его через всю комнату, когда правда открылась ей со всей очевидностью: Пьер и Этьен вместе замыслили убийство. «Нет, Пьер не убийца! Он не согласился бы участвовать в таком отвратительном злодеянии! Никогда!» И тут она вспомнила, как переменился в лице Александер, когда увидел ее нательный крестик. Он не захотел рассказывать ей, что именно произошло в тот страшный день на берегу реки. «Наверное, меня и вправду сочли умершим»… Он намеренно скрыл от нее ужасную правду!

– Это ты, Этьен? Ты убил Голландца и его людей? Это ты пытался убить Александера? Боже мой… Ты и вправду на это способен… Ты – чудовище! Ты пытался убить отца моего ребенка! И ты сказал Пьеру, что Александер умер. Сказал, что сам его похоронил! Лжец! Проклинаю тебя! Гореть тебе в аду, братец!

Изабель упала на пол и заплакала.

– А ты, Пьер, ты знал, что Александер возвращается в Монреаль с Голландцем или это трагическое стечение обстоятельств?

* * *

– Мам, мы сегодня поедем на фе’му? – спросил Габриель, дергая мать за юбку.

Изабель по списку сверяла содержимое двустворчатого кухонного шкафа, а рядом Луизетта заворачивала в бумагу тарелки и чашки.

– Нет, любовь моя.

– А когда мы поедем? Папа сказал, что уже купил нам фе’му!

Изабель закрыла глаза, сжала губы и вздохнула, после чего повернулась к сыну и присела, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Там, где папа сейчас, он не может ничего купить!

– Но он мне обещал! Обещал купить пони! Я хочу пони!

– Придет день, и ты его получишь, обещаю, Габи! Но пока я прошу тебя, дай нам с Луизеттой закончить!

– А зачем мы тогда едем? Не хочу никуда ехать, если у меня не будет пони!

Теряя терпение, Изабель повысила голос:

– Если будешь хорошо себя вести, получишь пони… когда мы переедем в Бомон!

– А это далеко – Бомон? – спросил мальчик, и личико его прояснилось.

– Помнишь, где живет Мадлен?

– Тетя Мадо?

– Да! Так вот, Бомон находится по другую сторону реки от того места, где живет наша тетя Мадо. Это ведь хорошо, что мы с ней будем чаще видеться?

– Конечно!

– Вот и славно! А теперь не отвлекай меня от работы.

Изабель обняла сына за плечи, заставила повернуться и выпроводила к лестнице. Уже в коридоре она заметила, что, одеваясь, он допустил оплошность.

– Габи, ты надел штанишки наизнанку!

– Мама, я знаю!

– Почему же тогда не наденешь их правильно?

– Не хочу быть, как ко’оль Дагобе’[124]!

– Вот как? А ты собрал своих оловянных солдатиков, как я велела?

– Нет.

– Если не хочешь остаться без полдника, ступай и собери их сейчас же! И штанишки надень как следует!

– Да, мамочка!

– Одна нога – здесь, другая – там!

– Одна – здесь, д’угая – там!

И Габриель весело запрыгал вверх по лестнице.

– Наш малыш снова повеселел, мадам, – заметила Луизетта, разрывая очередную простыню и заворачивая в ткань блюдца из тонкого английского фарфора. Этот сервиз стал последним подарком, который Изабель получила от супруга.

Изабель поднесла чашку к глазам, потом поставила ее на стол.

– Дети наделены счастливой способностью легко забывать, что нам, взрослым, тоже не помешало бы.

– Думаю, они просто легче примиряются с тем, что нельзя изменить, мадам.

– А разве можно примириться со смертью отца?

– Я не это хотела сказать…

– Конечно же, не это… Прости меня, Луизетта! В последние дни у меня отвратительное настроение.

– А вы поступайте так, как Габриель, – найдите себе приятное занятие.

– Так я и сделаю! Мы же еще не упаковали моих оловянных солдатиков и мои куклы?

Служанка озадаченно посмотрела на свою госпожу. Она не поняла, шутит Изабель или же говорит серьезно.

– Луизетта, это шутка! Давай-ка подумаем… Когда вся посуда будет упакована, можно будет считать, что со столовой покончено. Останется только собрать в кухне самое необходимое – то, что пакуют в последний момент.

– Мадам, вы уже наметили дату отъезда?

– Нет. Мы никуда не торопимся.

– Но нам нужно знать, что из кухонной утвари оставить…

– Мы уедем в течение недели, не позже. Кстати, а когда мсье Муазан приедет забрать мебель?

– Двадцатого числа, мадам!

– То есть через пять дней? Нужно не забыть выложить вещи из большого платяного шкафа!

– Я сделаю это сегодня вечером, мадам.

– Не надо, Луизетта. Я прекрасно могу заняться этим сама. Базиль отнес в мою комнату сундук?

– Еще утром отнес!

– Прекрасно! Заканчивай с сервизом, а потом поможешь Мари приготовить ужин.

Изабель вышла в коридор и, лавируя между нагромождением ящиков и корзин, направилась к лестнице. Поднимаясь наверх, она услышала возгласы сына, которыми сопровождалась, вне всякого сомнения, кровавая битва. Остановившись напротив детской, она заглянула в комнату. Лежа на животе, Габриель переставлял солдатиков и при этом увлеченно восклицал: «Бум!», «Пиф-паф!», «Ой!» Зрелище было таким трогательным, что она передумала его укорять. Заметив присутствие матери, мальчик посмотрел на дверь и стушевался.

– Мам, я сейчас все убе’у, обещаю!

– Не спеши, Габриель. Ты так хорошо играешь, что я разрешаю тебе не убирать солдатиков до ужина.

– А полдник у меня будет?

– Разумеется!

Мальчик широко улыбнулся, показав дырку в десне, где уже белел новый коренной зуб. Вид у него был задорный, и Изабель улыбнулась в ответ. Габриель вернулся к игре, а его мать быстрым шагом прошла в свою спальню. Она закрыла глаза и снова увидела, будто наяву, как черты Габриеля сменяются чертами Александера. Это видение преследовало ее последние две недели. Изабель разрыдалась.

– Немедленно перестань плакать, дуреха! – сказала она себе. – Не женщина, а фонтан! Габриель ведет себя разумнее, чем ты!

И правда, в последние дни любая мелочь ее расстраивала или выводила из себя. Она сердилась из-за пролитой капли молока и начинала плакать при виде угодившей в ловушку мышки… Да что с ней такое происходит? Безусловно, хлопоты по дому утомили ее, но была и другая причина. Оказаться в одночасье одной, без мужа, принимать решения самостоятельно – все это было тяжело не только физически, но и морально. Теперь вся ответственность за семью упала на ее плечи. Но еще страшнее было осознавать, что отныне она – хозяйка своей судьбы и вправе выбирать, как и с кем строить свою жизнь.

«Чего ты хочешь, Изабель? Чего желает твое сердце? Пришло время решать!» – повторяла она про себя.

Вытерев глаза, Изабель легла на кровать и какое-то время смотрела в потолок, потом провела руками по щекам, словно бы лаская их. Таким вот нежным движением Пьер вытирал ей слезы… Так он утешал ее в ту ночь, когда она получила известие о смерти Александера. Как узнать, был ли ее супруг замешан в этом преступлении? Стиснув кулачки, она запретила себе даже думать об этом. Нет, ее муж, безусловно, не мог быть к этому причастен. Перевернувшись на бок, она подтянула колени к груди и заставила себя вспомнить счастливые дни, проведенные на берегу острова Орлеан с Мадлен. Помнится, они набрали полные корзинки земляники, сели на старую скамейку лицом к реке и принялись весело ее поедать. Впереди, на другом берегу, на фоне неба виднелись серые ленты дыма, вырывавшегося из печных труб поселка в Бомоне.

В последнем письме к кузине Изабель не упомянула о своих планах покинуть Монреаль. Продать дом она поручила Жаку Гийо. Он не стал скрывать, что сожалеет о ее решении, но от комментариев воздержался. Изабель была ему за это признательна. Он не спрашивал, куда она намеревается переехать. Должно быть, пребывал в уверенности, что в свое поместье в Бомоне. Но хочется ли ей этого? Если да, то почему она никак не может решиться?

«Потому что ты ждешь его! – отвечал ей внутренний голос. – Не хочешь в этом признаваться, но все равно ждешь!»

Путешествуя по океану одиночества, она ждала встречи, которая только и могла спасти ее от гибели. Но на горизонте – ни облачка, ни паруса… Прошла уже половина июля, а Александер так и не появился. Она села на постели, потерла виски, прогоняя головную боль, и окинула комнату взглядом. Сердясь на себя за раздражительность и нерешительность, она пнула ногой матрас.

– Оловянные солдатики – вот что мне нужно!

Она невесело улыбнулась, встала и направилась к большому платяному шкафу.

– В Бомоне нам будет очень уютно! Мадо так обрадуется встрече! Мы будем устраивать пикники, гулять по берегу реки… Совсем как раньше… Габриелю наверняка понравится! И воздух там намного чище, чем в городе.

Она достала из шкафа груду чулок, перенесла ее на кровать и стала раскладывать вещи попарно. Тонкий шелк, теплая шерсть… из коридора послышался смех Габриеля и Мари. Что ж, Луизетта права: сын справлялся со своим горем и с переменами в жизни лучше, чем она. Интересно, что его сейчас так насмешило? Она вернулась к шкафу, вынула стопку нательных сорочек. Их предстояло перебрать, чтобы отдать те, что изношены сильнее, монахиням на нужды больницы или для бедняков. Может, отдать им и пару платьев? Вряд ли там, в Бомоне, ее будут приглашать на большие приемы…

Просунув руку под вторую стопку сорочек, она нащупала что-то твердое. Вытащив шкатулку, она с минуту не могла отвести от нее глаз. Потом ей снова захотелось плакать. Она открыла крышку.

Увидев ее содержимое, Изабель упала на колени. Она сотни раз касалась каждой из этих вещиц – и пожелтевшей игральной карты, и медальона из потемневшей от времени бронзы и этого выточенного из рога колечка… Она взяла кольцо и надела его. Оно сжало палец сильнее, чем раньше. Изабель тихо проговорила вслух:

– Перед лицом Господа я, Мари Изабель Элизабет Лакруа, ради жизни, которая течет в моих жилах, и ради любви, которая переполняет мое сердце, беру тебя, Александера Колина Кэмпбелла Макдональда, в супруги…

Она сжала пальцы и разрыдалась. Спустя какое-то время потянулась за медальоном на шелковой ленте и прижала его к мокрой щеке. Такой холодный… Она сомкнула веки, и в памяти всплыли обрывки разговора:

– Украшения и наряды мне не нужны, Алекс, и ты это знаешь.

– Конечно, если это украшения из бронзы или слоновой кости!

Она с новой силой ощутила, как болит рана, нанесенная когда-то Александером, – его злыми словами, сказанными там, на берегу реки, накануне его отъезда в Верхние земли.

– Алекс, этот медальон для меня – самое прекрасное из украшений!

Она повязала ленточку на шею и погладила медальон пальцем. Потом взяла игральную карту. Это был червовый туз. Сломанным ноготком она провела вдоль начертанной на карте фразы: «Love you».

– Жизнь, Алекс, это полотно, сплетенное из счастливых моментов. Сожаления точат его не хуже моли… Нужно иметь большую смелость и мужество, чтобы попытаться залатать прорехи. Не знаю, получится ли у меня… Я должна думать о Габриеле. Ты меня, конечно же, поймешь.

Она посмотрела в приоткрытое окно. С улицы доносилось поскрипывание повозки, проезжавшей мимо дома. Возница, местный поставщик дров, жаловался соседу на плохие дороги. Синичка села на оконную створку, но через пару мгновений уже упорхнула в бесконечную голубизну неба… Изабель сунула карту в карман и вернулась к уборке.

* * *

Сидя в недавно обустроенной мастерской, которую, впрочем, в ближайшем будущем она намеревалась покинуть, Изабель смотрела на готовый эскиз. Руки ее и подбородок были испачканы рашкулем – столь любимым художниками карандашом из ивового угля. Лицо получилось вполне узнаваемым, но только… слегка безжизненным. Изабель сделала губы пухлее, подправила уголок глаза, удлинила бровь. Да, так лучше! Она улыбнулась, вполне довольная собой.

– Мама, мамочка!

Личико, с которого был нарисован портрет, выглянуло из-за приоткрытой двери. «Пожалуй, подбородок я закруглила чрезмерно», – подумала она и вернулась к работе.

– Мамочка, идем ужинать!

– Я еще не закончила! Попроси Мари поставить мою порцию в кухне у печки.

– А ты еще долго?

– Нет, Габи, я скоро приду.

Мальчик пробормотал что-то себе под нос и скрылся за дверью. Изабель вздохнула. Ей не хотелось лишний раз сталкиваться с прислугой и видеть вопрошающие взгляды – все ждали, когда же она определится с датой отъезда. Семейство прежних владельцев, которое до сих пор не покинуло усадьбу в Бомоне, тоже хотели знать, когда она намеревается вступить в права владения. Создавалось впечатление, что даже смена дня и ночи зависит от нее, Изабель.

Она склонила голову, прищурилась. Что-то не так с улыбкой мальчика… Кончиком пальца она стерла тень под носом, потом карандашом чуть удлинила линию рта.

– А если так?

Укрупнила подбородок, сделала менее выпуклым лоб, а скулы, наоборот, более рельефными, слегка изменила линию роста волос и носа… Отложив рашкуль, она оценивающим взглядом окинула картину. Перемена была впечатляющей.

– Отлично! Теперь дело за цветом! Хотела бы я знать, куда Габриель положил… Ах, вот и они!

Она поставила коробку с пастельными карандашами к себе на колени и выбрала самый чистый и глубокий оттенок синего. Спустя мгновение глаза на портрете ожили.

– Мамочка, а что ты ’исуешь?

– Ой!

Изабель вздрогнула от неожиданности. Коробка упала на пол, мелки рассыпались по полу. Габриель охнул от огорчения.

– Мамочка, п’ости! Я не на’очно!

Изабель закрыла глаза и набрала в грудь побольше воздуха, стараясь успокоиться.

– Я знаю, Габи. Но ты мог бы и постучать.

– А я стучал! Я вошел, потому что ты не отвечала.

– Ты сказал Мари, что я поужинаю позже?

– Сказал!

Мальчик подошел посмотреть на рисунок.

– Это тот господин?

– Тот господин?

– Ну да, тот, что купил мне яблоко!

– О чем ты говоришь?

– Я взял с п’илавка яблоко, а он заплатил за него, чтобы я не пошел в тю’му!

– В тюр-р-рьму! Ты не рассказывал мне ни про какое яблоко, Габриель.

Мальчик нахмурился. Изабель подумала, что лицо с портрета напомнило ему торговца фруктами с рынка.

– Ну да ладно! Я сама все соберу, а ты возвращайся в кухню и доедай свой ужин. Я приду через пару минут.

– Но он тебя ждет!

– Кто меня ждет?

– Он!

Сын ткнул пальцем в эскиз.

– Я его закончила, и теперь ему надо постоять немного, прежде чем я смогу его убрать. Габи, лучше помоги мне собрать мелки! Габи, ты куда?

Мальчик скрылся в сумерках коридора. Чувствуя, как накатывает раздражение, Изабель подобрала с пола мелки, сложила их в коробку, сняла с мольберта альбом для рисования и какое-то время смотрела на незаконченный портрет.

– Мам, он п’ишел!

Изабель обернулась. Альбом выпал у нее из рук и с тихим стуком упал на паркет. На глазах у Габриеля лицо матери стало бледным, а пастель снова рассыпалась по полу.

– Мамочка, твои мелки!

Видя, что она не отвечает, он подошел поближе.

– Мамочка, тот господин, что купил мне яблоко, хочет с тобой погово’ить.

Голос сына звучал так близко и… словно бы издалека. Оторвав взгляд от мужчины, стоявшего на пороге комнаты, дрожащая Изабель наклонилась к сыну. Мальчик смотрел на нее испуганно и печально.

– Мам, ты же не отдашь меня ему, правда? – прошептал мальчик, оглядываясь через плечо. – Я не хочу в тю’му! Скажи ему, что я дам ему яблоко еще лучше, чем то!

– В тюр-р-рьму, Габриель!

– Я так и сказал.

– Мсье пришел не за тем, чтобы забрать тебя в тюрьму. Прошу, оставь нас одних. А Луизетте и Мари передай, чтобы нас ни в коем случае не беспокоили.

– А как же твой ужин?

– Ах да, ужин… Я не голодна. Скажи Мари… Пусть она отдаст его Арлекине!

Она обхватила ладонями лицо мальчика и поцеловала его в лоб.

– Ну мам! – Сконфузившись, мальчик вырвался из материнских объятий.

Александер с долей ревности наблюдал за Изабель и сыном. Сердце его билось чаще обычного. Габриель подбежал к двери и тут только понял, что выход закрыт. Однако мальчуган не успел ни испугаться, ни рассердиться, потому что Александер поспешно отодвинулся, пропуская его. Мальчик не замедлил воспользоваться шансом и убежал.

Изабель между тем медленно подбирала с пола мелки и складывала их в коробку. Руки у нее дрожали. Когда она выпрямилась, то оказалась лицом к лицу с Александером, который стоял неподвижно как вкопанный. Только прерывистое дыхание и бледность выдавали его волнение.

– Я говорил, что вернусь, и я вернулся.

– Да, я вижу.

Изабель поставила коробку на полку шкафа. Альбом так и остался лежать на полу. К счастью, падая, он закрылся и портрета не было видно. Она нагнулась поднять альбом, но Александер ее опередил.

– Не трогай!

Ей не хотелось, чтобы он увидел портрет. Она вырвала альбом у него из рук и прижала к груди.

– Прости, я хотел помочь.

Несколько растерявшись, он подыскивал слова. Здесь, в этой комнате, предстояло решиться его судьбе. Стиснув шляпу исцарапанными пальцами, он про себя прочел короткую молитву. Если Изабель откажет ему… А ведь он так долго готовился к этой встрече! Когда он работал, каждый гвоздь, вколоченный в деревянную стену, каждая из дощечек, которыми эти стены были обиты, укрепляли его веру в счастливое разрешение ситуации. Теперь же, когда Изабель была перед ним, он ни в чем не был уверен, несмотря на то что успел увидеть ящики с вещами, стоявшие в коридоре. Но попытаться все равно стоило.

– Я дал тебе два месяца на раздумья. Думаю, этого было достаточно…

– Достаточно? Ты правда считаешь, что двух месяцев хватит, чтобы оправиться после смерти супруга?

«Неудачное начало!» – подумал Александер, поднимая вверх руки и всем видом показывая, что признает свою оплошность.

– Конечно, ты права, это небольшой срок. Но этот срок я определил для себя… И… я сделал все, что от меня требовалось.

– Ты сказал, что приедешь через полтора месяца!

Этот упрек пробудил в сердце Александера надежду. Желая, чтобы огонек гнева в зеленых с золотом глазах поскорее погас, он переменил тему разговора.

– Как Габриель?

– Габриель? Уже лучше.

– А ты, Изабель? Ты в порядке?

Прижимая альбом к груди, она кивнула. Но тени под глазами, бледность и выражение лица говорили о другом. Александер подумал, что и сам он после нескольких недель изнурительного труда выглядит не лучшим образом.

Молчание затянулось. Александер окинул комнату взглядом. Обставлена она теперь была по-другому. Солнце вливалось в помещение через большие окна, и картины, нарисованные углем и пастелью, казались еще более выразительными и яркими. Он подошел к той стене, где висели изображения кошки, бабочек, птиц и божьих коровок.

– Это Габриель нарисовал? – спросил он дрожащим от волнения голосом.

– Да.

Изабель не сводила глаз с его спины, пока он рассматривал творения сына. Когда он шагнул в сторону, свет упал на волосы и стала заметна легкая седина. Быть не может… Сколько же ему лет? Если ее подсчеты правильны, тридцать пять или меньше. Изабель подумала о том, что ей самой скоро тридцать. Время идет… Беззаботная юность, ее прогулки по улицам Квебека вдруг показались Изабель такими далекими!

Она внезапно осознала, что оба они стареют, что годы проходят. Не поддающееся определению чувство шевельнулось в сердце, когда она представила, что может случиться так, что спина Александера согнется под грузом лет, а его сына рядом не будет… Имеет ли она право лишать его радости и гордости, которую испытывает любой отец, глядя на свое повзрослевшее дитя?

Александер повернулся к ней. Он даже не пытался скрыть слезы, блестевшие в маленьких морщинках в уголках глаз. Изабель стало стыдно. В том, что все так сложилось, она была виновата так же, как и Жюстина, и Этьен. Не надоело ли ей самой то, что другие решают за нее, как поступить? Ведь она всегда пренебрегала правилами приличия…

– Одно-единственное слово, – проговорил Александер с очевидным усилием. – Одно слово, и я уйду.

Он внимательно смотрел на Изабель, а у той лицо блестело от слез. Какое чувство породило эти слезы? Какое чувство заставило сильнее забиться ее сердце? Одно ее слово – и все для него решится. Он не станет задавать вопросов, просто повернется и уйдет. Понимает ли она, что его жизнь сейчас у нее в руках?

– Я…

Она поставила альбом на мольберт, приблизилась и заглянула ему в глаза.

– Алекс, Габриелю нужна стабильность, да и мне тоже. Он совсем тебя не знает… Должна признать, что и я тебя не знаю. Мы стали друг для друга чужими. Можно ли наверстать семь лет разлуки?

С каждым шагом, который она делала ему навстречу, с каждым словом, которое срывалось с ее губ, Александер ощущал, как земля ускользает у него из-под ног. Будучи не в состоянии шевельнуться, он поднес руку к сердцу, которое грозило вот-вот остановиться навсегда.

– То, что ты – отец моего сына, не накладывает на меня никаких обязательств. Из-за тебя несколько лет моей жизни я провела в аду.

Александеру пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы вытерпеть боль, которую причинили ему эти слова. Изабель смотрела на него и, если не считать нахмуренных бровей, выглядела растерянной и беспомощной.

– Ты был прав, Алекс. Я ненавижу тебя, потому что не могу забыть, и это причиняет мне боль. Господи, как же это больно, если бы ты только знал!

– Я знаю.

– Да, ты знаешь…

Она заглушила свои последние слова, прижав руку ко рту. В комнате установилась тяжелая тишина. Овладев собой, Изабель нервным движением смахнула слезы и всхлипнула.

– Сегодня я понимаю, что причина этой ненависти в том, что ты был далеко и я искренне верила, что все мои несчастья из-за тебя. Я чувствовала себя такой одинокой, брошенной вместе с ребенком… А ведь этот ребенок – лучший подарок, который ты мог мне сделать, Алекс. Он так на тебя похож! Каждый раз, когда я смотрю на него, я вижу тебя. Можешь ли ты представить, что я в этот момент чувствую? Это чувство разрушительное и в то же самое время пьянящее! Глядя на Габриеля, я…

Она задохнулась от слез и сжала губы, чтобы они не дрожали.

Александер не знал, что ему думать. Изабель теперь была совсем рядом – подол ее юбки касался его сапог. Она отняла его руку от груди, сжала своими пальчиками и сделала глубокий вдох, чтобы не заплакать. И только в это мгновение он увидел роговое колечко у нее на пальце.

– Габриель каждый день напоминает мне тебя…

Выдохнув эти слова, она прижалась щекой к его кожаному жилету и разрыдалась.

Александер был совершенно сбит с толку. Он хотел услышать одно слово, а Изабель озадачила его пространной речью, которая, надо признать, обещала исполнение всех его чаяний. Но не ошибается ли он? Не зная, что сказать, он обнял Изабель и стал гладить ее по волосам. Спустя некоторое время она посмотрела на него своими прекрасными глазами, в которых он терялся, потянулась к нему губами, которые он так страстно желал поцеловать, и на ее щеках появились ямочки, которыми невозможно было не залюбоваться… Он склонился к ней, все еще не веря в реальность происходящего. Наконец, устав противиться, он окунулся в счастье, которым она так щедро его одарила, и поцеловал ее. Он не осмеливался закрыть глаза из страха, что может упустить хотя бы частичку происходящего.

Изабель отдалась эмоциям. Александер был с ней рядом. Он стал для нее островом в бурном море, на котором ее сердце могло наконец отдохнуть от всех невзгод, выпавших на ее долю. Еще немного – и она упустила бы этот шанс вновь обрести счастье, которое, как и она сама, долгие годы блуждало в плотном сером тумане.

Они долго стояли обнявшись, потом чуть отодвинулись друг от друга. Таким незначительным было расстояние между ними в этот момент наисильнейшей радости… и так глубока была разделившая их пропасть! На этот счет ни он, ни она себя не обманывали. Им предстояло наверстать семь лет разлуки, наполненных обидой, злопамятством и ненавистью, которые до сих пор стояли между ними. Они позволили тишине окутать себя, потому что оба боялись ее нарушить.

– Я люблю тебя, – прошептал Александер, закрывая наконец глаза.

– Но хватит ли одной любви? – спросила Изабель, снова прижимаясь щекой к его груди.

– Господь нам поможет…

Глава 12. Не все еще решено

Изабель присела за стол, чтобы хоть немного передохнуть, и Луизетта поспешила подать ей кофе. Дом выглядел так, словно по нему пронесся ураган, – все перевернуто вверх дном, ежеминутно кто-то что-то достает из ящика, а потом укладывает обратно… Хозяйка просит достать и принести льняные простыни, а когда их снова упаковывают, выясняется, что надо проверить, не лежат ли под ними свечи… Габриель хвостиком бегал за матерью по дому, спрашивая без конца: «Куда мы едем? Мам, ну куда?» и жалуясь, что все его любимые игрушки уже уложены, а они ему еще нужны.

Прислуге было приказано ухаживать за предметами обстановки, которые хозяйка решила оставить в доме. Сколько времени она будет в отъезде? На этот вопрос у Изабель не было ответа. Луизетта недовольно бурчала себе под нос, Базиль качал головой, Мари недовольно поджимала губы. Все распоряжения относительно переезда, данные мсье Муазену, их госпожа отменила, но с тех пор она не раз спрашивала себя, правильно ли поступила. Решение о том, чтобы воссоединиться с Александером, привело ее в такое волнение, что она забыла спросить, где они будут жить и что ей необходимо взять с собой. Они условились, что их с Габриелем багаж будет готов уже через два дня, и, слава богу, с этим было покончено. Оставалось выполнить еще одну деликатную миссию – сообщить о своем отъезде Жаку Гийо.

Открылась дверь, и горячий влажный воздух волной ворвался в кухню, где Изабель рассчитывала найти прохладу и отдых. Сопровождаемый робким лучиком солнца, Базиль вошел, на ходу вытирая лоб помятым носовым платком. Луизетта встретила его улыбкой и тут же налила полный стакан прохладной воды с мятным сиропом. «Неужели проказница Луизетта строит ему глазки?» – подумала Изабель, невольно нахмурившись.

– Мадам, мсье Гийо нет на месте! Владелец дома, в котором располагается его контора, сказал, что господин нотариус сегодня утром отбыл в Батискан.

– Как некстати!

Изабель вспомнила, что Жак Гийо действительно собирался наведаться в Батискан, чтобы уладить последние вопросы, связанные с продажей концессии.

Возничий опустошил стакан и вытер шею, дожидаясь новых распоряжений. Изабель поблагодарила его и отпустила. Потом прикрыла усталые глаза, думая о том, что в таком случае до отъезда они с Жаком не увидятся. Быть может, это и к лучшему… Она напишет ему письмо и объяснит, что заставило ее поспешить с отбытием из Монреаля. Ей нужно уехать, сменить обстановку, отдохнуть… Он должен это понимать. Она попросит его не волноваться за них с сыном и уверит в постоянстве своей дружбы. А еще – изложит свою просьбу снять с торгов дом на улице Сен-Габриель и уведомить арендаторов усадьбы в Бомоне, что они могут остаться там еще на пару месяцев. Сколько именно времени она намерена им дать, будет сообщено позднее. Что касается остальных ее дел, он, разумеется, будет держать ее в курсе…

События развивались стремительно, словно во сне. Слуги так и не поняли, почему хозяйка в последний момент поменяла планы, и подчинились ей, молча проглотив свое недовольство. Изабель и сама не знала, что готовит ей завтрашний день. Александер не поставил ее в известность о своих планах. Мысль об этом вызвала в молодой женщине раздражение, и она со стуком поставила чашку на стол.

– Мадам, вам точно хватит этих продуктов?

Служанка как раз уложила в корзину последние горшочки с вареньем и засахаренными яблоками.

– Понятия не имею.

– А что с посудой? Думаю, у этого английского господина должна быть кухонная утварь, но… Может, вы все-таки возьмете с собой этот чудесный ворестеровский сервиз?

– Вор-чес-тер-ский сервиз, Луизетта!

– Про него я и говорю!

– Я подумаю.

Изабель смежила раздраженные от жары веки. Она сообщила слугам, что едет в гости к другу семьи. Все были так заняты приготовлениями к отъезду, что никаких вопросов не последовало, чему она была несказанно рада. Ей хватило забот с Габриелем, который был согласен ехать только на ферму на берегу реки Святого Лаврентия, где ему позволят день-деньской кататься на пони, как когда-то обещал папа.

Открыв глаза, Изабель посмотрела на ящик с кухонными полотенцами и скатертями, и ей показалось, будто стопка полотенец шевельнулась. «Это от усталости! – подумала она. – Надо бы немного поспать!»

– Готово! Я уложила банки с соленьями в корзины! На чердаке и в погребе осталось еще немного, думаю, нам с Базилем на несколько месяцев хватит. Мадам, я хотела спросить…

Луизетта покосилась на хозяйку, которая все так же не сводила глаз с полотенец.

– Вы надолго уезжаете? Через время в кладовой станет пусто, и…

– Я не знаю, когда мы вернемся, Луизетта.

В который раз она отвечает на этот вопрос? Стопка полотенец шевельнулась снова. Может, в ящике крыса? В суете они могли и не заметить, как зверек пробрался в кухню и влез в ящик…

Изабель повернулась к служанке, которая ждала объяснений.

– Как только я приму решение, я тебе напишу. Не беспокойся, я позабочусь о том, чтобы вы ни в чем не нуждались, и мсье Гийо за всем проследит. Теперь ты довольна?

– О да! Простите, что донимаю вас вопросами, мадам. Вы не волнуйтесь, мы с Базилем присмотрим за домом, пока вас не будет! Когда вернетесь, он будет блестеть, как новенькая монетка!

– Я в этом не сомневаюсь.

Изабель усмехнулась про себя. Она уже давно подозревала, что Луизетта с Базилем неравнодушны друг к другу. Было решено, что Мари отправится с Изабель, чтобы помочь хозяйке обустроиться на новом месте, а эти голубки останутся в Монреале присматривать за домом. Мари – единственная, кто знал, кем на самом деле приходится Александер ее хозяйке и мальчику.

Ящик и его таинственный обитатель не давали Изабель покоя. Но стоило ей туда заглянуть, как полотенца снова зашевелились, и молодая женщина издала вопль ужаса.

– Крыса!

– Крыса? Где крыса?

Перепуганная служанка влезла на стул с ногами.

– Там, в ящике!

На крики прибежал Базиль. Луизетта, которая от испуга побледнела, как простыня, указала пальцем на шевелящееся белье. Слуга схватил вилку на длинной ручке и на цыпочках приблизился к ящику. Первое, что он сделал, это пнул его ногой. Шорох сразу же прекратился. Тут он воткнул вилку в стопку полотенец и поддернул их. Те полотенца, что остались, дрожали, как осиновый лист.

– Да что же это такое!

Базиль ткнул в бугорок под полотенцами вилкой, и оттуда послышалось возмущенное мяуканье. Изабель с Луизеттой переглянулись. Еще через пару секунд они уже хохотали: Базиль извлек из ящика сердитую Арлекину, которая тут же скрылась в коридоре.

* * *

– Мадам, мадам, приехал английский господин!

Голос доносился издалека, словно во сне. Изабель шевельнулась, подняла голову. Она задремала у кухонного стола.

– Английский господин? О чем ты говоришь, Мари?

Но молодая служанка успела выскочить из кухни. Все еще сонная, Изабель зевнула и потянулась на стуле. Потом крепко потерла себе щеки, чтобы окончательно проснуться, и уже в следующее мгновение вернулась мыслями к скорому отъезду. Внутри у нее все сжалось.

– Боже, надо быть полоумной, чтобы ввязаться в такую переделку!

На столе лежала стопочка писем, которые она написала и запечатала незадолго до полуночи. Они были адресованы Жаку Гийо, Мадлен Госселен, Луи Лакруа, Сесиль Саразен, ее личному банкиру, Квебекскому коллежу и тем ее приятельницам, которых она хотела поставить в известность о своем отъезде. Оставалось надеяться, что она никого не забыла… Базилю было приказано в течение дня отнести письма на почту.

Александер задержался на пороге, чтобы полюбоваться молодой женщиной. Он все еще не верил в свою удачу. Будь его воля, он стоял бы так целую вечность – слушал бы ее дыхание, следил за ее жестами… Вот только возле парадного уже ждет Мунро с помощниками, и день им предстоит нелегкий.

Он вошел в кухню и кашлянул, сообщая о своем присутствии. Изабель подняла голову и… выронила письма.

– Это ты, Алекс! Неужели уже утро? Я заснула, дожидаясь тебя.

– Сейчас около шести утра.

– Шесть утра! Уже? Повозки приехали?

– Одна-единственная повозка. Да, она уже тут.

В кухню ворвался Габриель, чудом не натолкнувшись на Александера.

– Я не хочу уезжать! Не хочу!

Изабель встала, и мальчик, рыдая, бросился к ней в объятия.

– Любовь моя, что случилось? Все уже готово, и мсье Александер с друзьями приехал…

– Я не хочу никуда ехать! Я не могу найти А’лекину! Нельзя оставлять ее тут одну!

– Кошки не любят переезжать с места на место, Габи. И ты прекрасно знаешь, что она не останется в доме одна. Луизетта и Базиль присмотрят за ней. А со временем мы, возможно, приедем и заберем ее к себе.

Мальчик всхлипнул и поднял заплаканные глаза на Александера.

– Почему он за нами п’иехал? Это потому, что я ук’ал то яблоко?

– Нет, Габи. Мсье Александер – наш друг. Он заберет нас в свой дом, и там мы проведем наши каникулы. Разве это плохо?

– А где он живет?

Изабель достала из кармана платок и, вытирая сыну нос, задумалась. Александер говорил, что у него есть дом в сеньории Аржантей, но не уточнил, где именно.

– Ты сам все увидишь! Это сюрприз.

Под внимательным взглядом мальчика Александер чувствовал себя неловко. Жилище, в котором он рассчитывал поселиться вместе с Изабель и Габриелем, не шло ни в какое сравнение с их роскошным домом. Но в настоящее время он не мог себе позволить ничего другого. Еще пару-тройку удачных, с точки зрения охоты, лет, и ситуация изменится, но пока…

– Нам пора ехать!

С этими словами он вышел в коридор.

Габриель догнал его и спросил на бегу:

– Мсье, а у вас есть пони?

– Пони? Нет, лошадей у меня нет.

– Жалко!

В голосе мальчика было столько разочарования, что Александеру стало не по себе. Он пропустил его вперед и присел так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Ему до безумия хотелось прикоснуться к ребенку, обнять… Однако он знал, что лучше не торопить события. Им с сыном еще предстоит узнать друг друга.

– Ты любишь зверушек?

– Очень! Здесь у меня есть кошка, а еще я хочу пони. Папа обещал купить мне пони, но он улетел с ангелами, и мамочка гово’ит, что там, на небе, пони не купишь…

Александер легонько погладил мальчика по волосам и улыбнулся.

– У меня есть собаки, а в лесу много других зверей.

– Возле вашего дома есть лес?

– Да.

– Здо’ово! В лесу, конечно, много ’азных жуков и мышей!

– Ты любишь жуков?

– Ну да! Всяких там пауков и мохнатых гусениц…

– Ну, этого добра в наших лесах предостаточно.

Разглядывая круглое личико сына, Александер подумал, что он очень похож на его брата Джона в детстве. Между тем Габриель лучезарно улыбнулся, подошел еще ближе и попросил заговорщическим тоном:

– Только маме не гово’ите! Она жуков не любит.

– Договорились! Это будет наш секрет.

– Эй, вы двое, уже что-то замышляете?

Изабель встала перед ними, уперев руки в бока.

– Ничего мы не замышляем, мамочка!

С этими словами Габриель унесся по направлению к входной двери. Поднявшись, Александер перехватил удивленный взгляд Луизетты, которая смотрела то на него, то на убегающего мальчика. Служанка поспешно опустила глаза, сказала Изабель что-то насчет поклажи и вернулась в кухню.

Повисло неловкое молчание. Тут Александер заметил картину на стене. На ней был изображен мальчик со скрипкой.

– Ты ему понравился! Что его так обрадовало? Ты ему что-то сказал?

– Что у меня дома есть собаки.

– Собаки? Это замечательно! И сколько?

– Пять.

– Пять собак… Признаться, я не привыкла, чтобы в доме было столько животных, но если с ними он забудет про пони, я как-нибудь с этим примирюсь. Если, конечно, они не будут жить с нами в комнатах… О, я все время хотела тебя спросить. Скажи, твой дом далеко от усадьбы владельцев сеньории[125]? Я подумала, что было бы хорошо, если бы я время от времени могла принимать их у себя…

– Ты думала, что…

В этот момент в коридоре снова появился Габриель. Он размахивал руками.

– Мама! Мамочка! Там, на улице, индейцы!

– Индейцы?

Изабель поспешила к двери. И правда, Мунро и трое индейцев стояли возле крытой повозки, обляпанной птичьим пометом.

– Ты будешь перевозить вещи частями? – спросила она у Александера, который догнал ее у порога. – Но на это уйдет несколько дней!

– Нет, Изабель. Будет только одна поездка. – Он улыбнулся, глядя на ее озадаченное лицо. – Возьми с собой только то, что может поместиться в эту повозку.

Вид у молодой женщины был такой обескураженный, что он запнулся.

– Поэтому я прошу тебя, возьми только то, без чего не сможешь обойтись. И то, что тебе очень дорого.

Она кивнула, показывая, что все поняла и больше не хочет об этом говорить.

По прошествии двух часов нагруженная багажом повозка двинулась в путь. Для хозяйки Базиль запряг берлину, и, уже стоя возле ее дверей, Изабель попрощалась с Луизеттой. Служанка с трудом сдерживала слезы. Ей было неприятно видеть, что госпожа уезжает с каким-то неотесанным мужланом с английским акцентом, больше похожим на индейца, чем на благовоспитанного джентльмена, каким она его себе представляла. Ей почему-то казалось, что все англичане, живущие в Монреале, – джентльмены. Изабель, которая внезапно сама почувствовала потребность в дружеской поддержке, постаралась ее утешить:

– Я напишу, как только мы устроимся на новом месте, Луизетта! И пришлю наш новый адрес, чтобы мсье Гийо мог пересылать туда мою почту.

Служанка, чье лицо было испачкано пылью, попыталась улыбнуться.

– Конечно, мадам…

Покосившись на индейца, который, ничуть не стесняясь, с любопытством разглядывал ее, Луизетта прошептала своей госпоже на ухо:

– А вас там точно не обидят? Сдается мне… ну… не хотелось бы, чтобы вас… может, вы поспешили с этим отъездом? Это, конечно, не мое дело, но не нравится мне этот мистер, с которым вы едете!

В нескольких шагах от них Габриель пытался взобраться на спину к волу под присмотром своего отца.

– Луизетта, за нас не волнуйся! Уверена, эта поездка пойдет Габриелю на пользу. Мальчику нужно сменить обстановку…

Судя по всему, путешествие началось не в добрый час. Сначала пришлось выбирать, что взять с собой, а что – оставить. Тронулись в путь они под серым небом, опасаясь, что в любую минуту может пойти дождь. Было очень жарко, одежда липла к телу. Изабель чувствовала себя совершенно вымотанной. С тревогой в сердце упала она на сиденье экипажа, и Базиль тотчас же пустил лошадей шагом. Оставалось только радоваться, что ей удалось убедить Габриеля слезть с вола, на котором он всерьез решил ехать до самого места назначения.

Экипаж трясло на проселочной дороге. Какое-то время они двигались на запад вдоль реки. Проехали мимо церкви в предместье Лашин… Но по-настоящему Изабель встревожилась, когда экипаж вдруг свернул с дороги. У берега она увидела два огромных каноэ, а рядом с ними – нескольких индейцев, на которых не было ничего, кроме своего рода набедренных повязок. Как только повозка и экипаж остановились, навстречу им вышли смуглая молодая женщина с черными длинными косами и маленькая девочка. На женщине был коричневый в полоску казакин[126], который ей пришлось чуть расширить, чтобы прикрыть округлившийся живот, белая хлопчатобумажная сорочка и кожаная юбка с разноцветной вышивкой.

– Здравствуй, Микваникве!

Александер направился к матери и дочке, которые тем временем с интересом смотрели на Изабель. Та, в свою очередь, недоумевала, откуда здесь могла взяться индианка. Может, это жена кого-то из спутников Александера, которые взялись ему помочь? Но почему тогда ее черные глаза, которые смотрят на Изабель так холодно, вдруг наполняются нежностью, стоит ей обратить взгляд на Александера? Изабель стало не по себе. Она понимала, что ее оценивают, словно прислугу при найме, – сможет она или нет соблазнить хозяина дома? Это было ужасно неприятно. Она поймала себя на том, что пристально рассматривает девочку. Что, если она окажется похожей на Александера?

Дверь экипажа распахнулась, отрывая молодую женщину от размышлений. Александер не дал ей и слова сказать.

– Изабель, чего ты ждешь? Чтобы дождь пошел? Нельзя терять ни минуты!

Габриель, которого невиданное прежде количество индейцев нисколько не испугало, с радостным воплем выпрыгнул из кареты. Заметив, что Изабель выглядит испуганной, Александер счел нужным уверить ее в правильности принятого решения.

– Смотри, Габриель доволен!

Изабель лишилась дара речи. Круглыми от страха глазами она смотрела по сторонам и была похожа на рыбку, которая задыхается без воды. Александер взял ее руку, которая за секунду до этого нервно сминала ткань черной траурной юбки.

– А нам еще далеко до места?

– Нет. Несколько часов на лодке, и мы дома!

– Несколько часов на лодке! Боже правый! Я ждала чего угодно, но только не этого!

Изабель стояла и смотрела на индейцев, которые, не теряя времени, принялись разгружать повозку. На ее испачканное пылью лицо упала золотистая прядь. Александер осторожно завел локон ей за ухо и провел пальцем по щеке. Она посмотрела на него и, к его огромной радости, не выразила недовольства. В ее взгляде читалась только тревога.

– Ты готова?

– К чему, Алекс?

– Ко всему! К счастью! Наш сын счастлив, и я сделаю все, чтобы таковым он и оставался. Вы ни в чем не будете нуждаться, это я могу тебе обещать. Но большего я гарантировать не могу, по крайней мере пока. Потом посмотрим… Просто дай нам шанс!

– Шанс?

Возбужденный новизной происходящего, Габриель бегал следом за Мунро от лодок к повозке и обратно.

– Я когда-то пообещала, что последую за тобой, Алекс. Что бы ты ни думал, я не нарушила свое обещание. Ради счастья нашего ребенка я готова смириться со многим. Но все-таки прошу, не требуй от меня невозможного! Ты сказал, что мы будем жить в сеньории Аржантей. Я не собираюсь жить в индейской полотняной хижине и…

– Жилища у индейцев очень практичные, к твоему сведению! Но не беспокойся, я тебя не обманываю. Я знал, что ты захочешь иметь над головой настоящую крышу и чтобы в доме были настоящие застекленные окна!

Эти слова успокоили Изабель, но, выходя из экипажа, она не могла сказать, что абсолютно уверена в своем будущем.

Глядя на окружающую их воду, которая в любую минуту могла поглотить каноэ, Изабель покачивалась в ритме гребли. Она сидела под навесом из вощеного полотна, под которым была сложена часть поклажи. Небо постепенно темнело, сливаясь с водной гладью. Шумы цивилизации понемногу удалялись, пока совсем не стихли. Спокойствие природы, однако, не умерило опасений Изабель. Единственным ее утешением было отсутствие удушающей городской жары. На реке дышалось куда легче.

Почувствовав, что ноги совсем затекли, Изабель вытянула их перед собой, насколько позволяла теснота лодки. Она боялась разбудить Мари, которая в конце концов задремала. С неприязнью смотрела она и на свою новую обувь – пару мокасин. Их ей подарила та самая индианка с косами. Мунро представил ее своей супругой. Ее имя было Анжелика-Микваникве. Изабель приняла подарок с вежливой улыбкой. «Эти мокасины не пробьют берестяное дно лодки, в отличие от деревянных каблуков твоих туфель», – пояснил Александер и попросил ее сразу же переобуться.

Габриель не знал, в какую сторону смотреть, как выразить свое восхищение происходящим. Ему дали небольшую подзорную трубу, и он с воодушевлением рассматривал берега реки. Александер не спускал с него глаз. «А это кто? Утка или водяная ку’очка?» «А когда мы уже п’иедем? Нам еще далеко до де’евни?» «А там много детей? Хо’ошо бы, чтобы там не было учителей музыки!» «А у собак уже есть щенки?» Александер с удовольствием отвечал на все эти вопросы и много смеялся.

– Ой, смот’ите, что это там? – воскликнул вдруг мальчик и попытался встать во весь рост.

Суденышко опасно накренилось и зачерпнуло бортом воды. На этот раз Александер нахмурился и строго сказал:

– Сядь!

– Но я видел ст’ауса!

– Габи, в наших краях страусы не водятся, – сказала ему Изабель.

– Гово’ю тебе, это был ст’аус! Видела бы ты его длинные ноги и шею! Я видел ст’ауса в книжке п’о зве’ей! Хо’ошо бы, если бы в лесу водились еще львы и слоны!

Все засмеялись так, что лодка закачалась. Александер с трудом проговорил:

– Не знаю, как выглядит твой «ст’аус», но могу тебя заверить, мой мальчик, что ни львов, ни слонов в наших лесах ты не встретишь!

– Ст’аус – это такая птица, кото’ая не умеет летать!

– И ты только что его видел? – хохоча, спросил индеец по имени Жан Нанатиш.

– Да. Он был вон там!

И Габриель указал своей подзорной трубой на песчаный залив.

– Это не страус, а цапля, дружище!

– Цапля? Это точно не ст’аус?

Изабель, спеша поправить произношение сына, вступила в разговор:

– Габи, говори правильно: «Стр-р-раус»!

Габриель одарил мать сердитым взглядом.

– Я и гово’ю: «Стр-р-раус»!

На несколько минут в лодке все замолчали.

– А когда мы уже п’иедем?

– Терпение, мой мальчик!

– Мама, я есть хочу! Ты взяла для меня полдник?

– Габриель! Помолчишь ты хоть полминуты?

Александер еще энергичнее налег на весла. Запах свежести, верный предвестник дождя, становился все сильнее, и где-то неподалеку уже начал громыхать гром. Изабель достала из полотняного мешочка кусок сыра и протянула его сыну. К несчастью, этого оказалось мало. В течение минуты слышался только плеск весел, потом мальчик заговорил снова:

– Мам!

– Габи, что ты теперь хочешь?

Габриель немного помолчал.

– Хочу… ну… туда.

– Господи, неужели нельзя немного потерпеть?

– Я поп’обую.

Но не прошло и пяти минут, как мальчик заерзал на лавке.

– Мам, я сейчас сделаю «пи-пи» в штанишки!

Александер, который все это время молча наблюдал за происходящим, решил, что пора вмешаться.

– Снимай штаны!

Глаза Габриеля расширились.

– Тогда все увидят мою попу!

– Габриель, такие слова нельзя произносить в обществе! – одернула сына Изабель.

– Ничего страшного! – Александер ободряюще улыбнулся мальчику. – У всех в этой лодке тоже есть попа.

Мальчик с сомнением оглядел всех пассажиров и гребцов.

– У мамы и у Ма’и нету!

Послышался смех и новые восклицания со стороны матери. Габриель потупился.

– Конечно, у них ее нет! – согласился Александер, подмигнув женщинам. – Но твою попу они видели уже тысячу раз!

Габриель нахмурился и попытался заглянуть себе за спину. В конце концов он решился и расстегнул штанишки. Александер отложил весло и сделал знак Жану Нанатишу, который передал распоряжение остальным индейцам. Все разом перестали грести. Александер схватил Габриеля под мышки. От неожиданности мальчик закричал и начал вырываться. Изабель хотела было встать, чтобы отнять его, но чья-то рука удержала ее на месте.

– Алекс! Что ты такое делаешь?

– Когда король желает облегчиться, нельзя заставлять его ждать!

С этими словами он погрузил сына по пояс в воду. Мальчик сразу перестал кричать и дергаться. Его круглые глаза выражали лишь крайнее изумление. Потом он понял, что от него требуется.

– Не получается! – прошептал он через несколько секунд.

– А ты закрой глаза и представь журчание ручейка, – посоветовал ему Александер, глядя на воду.

Габриель сделал, как было велено. Через минуту он улыбнулся, довольный, – дело было сделано. Александер поставил его в лодку, дал ему одеяло и взялся за весло.

– Плывем дальше? – спросил у него один из спутников.

– Да.

– Вот и прекрасно! Вперед!

Весла синхронно погрузились в воду, и лодка быстро набрала скорость. При виде колокольни в миссии сульпицианцев на берегу озера Дё-Монтань Изабель вздохнула с облегчением. Вскоре показался и господский дом. Он был построен на берегу, неподалеку от пристани, для Мари-Луизы Дэни де ла Ронд, супруги тогдашнего владельца сеньории мсье Пьера д’Айбуса д’Аржантея, в 1721 году. Плавание подошло к концу. Но почему же тогда оба каноэ миновали причал? Почему?

– Алекс, я думала… Разве это не сеньория Аржантей?

– Это она.

– Но ты ведь сказал…

– Я сказал, что мы поедем в Аржантей. Я не обещал тебе, что ее владельцы будут нашими соседями.

С губ молодой женщины сорвался возглас досады. Словно вторя ей, в небе громыхнуло. Изабель с тревогой посмотрела на Александера. Упала первая капля дождя, а следом за ней и еще одна, и еще…

– God damn! – вскричал Александер, глядя на свою спутницу, которой обманутые ожидания не помешали спрятаться под навесом вместе с сыном и служанкой.

Когда они достигли двух островков в устье реки Северной, дождь уже перестал, но гребцы успели промокнуть до нитки. Несколько минут ушло на откачивание воды, потом лодки вошли в новую реку.

– Скоро мы п’иедем?

– Очень скоро!

Тревога Изабель усиливалась по мере того, как они углублялись в лоно девственной природы. Проплыв среди россыпи огромных камней, они двинулись дальше, моля небо хотя бы на время сдержать свой гнев. Затем лодки свернули в рыжеватые воды реки, которая так и называлась – Маленькая Красная река. Еще несколько взмахов веслами – и лодки причалили к берегу. С губ Изабель сорвался вздох облегчения.

– Еще милю придется пройти пешком, – объяснил Александер. – На реке много камней, лодкам по ней не пройти, это слишком опасно.

Изабель пришлось призвать на помощь все свое мужество и последовать за сыном, Микваникве, Отемин и Мари по заросшей кустарником тропинке. После дождя земля размокла, и ноги легко увязали в грязи. Несшие поклажу мужчины старались ступать по траве и корням, чтобы не поскользнуться. Изабель не привыкла к подобным прогулкам. Еще одним затруднением для нее стала длина юбки. Если бы не своевременная поддержка со стороны индейца, шедшего за ней следом, она не раз и не два оказалась бы сидящей в грязи. В очередной раз с трудом удержав равновесие, она выругалась сквозь зубы и пошла быстрее, чтобы догнать детей.

– Aye, Alasdair! Ye wemen has the harshest tongue I’ve ever heard![127]

– Dinna mind, Munro, – отозвался Александер со смешком, – as long t’is as sweet as t’is harsh![128]

Изабель оглянулась и смерила шутника сердитым взглядом.

– Прошу вас впредь изъясняться на языке, который мне понятен, господа шотландцы! Этого требует элементарная вежли-и-и-и… Ой! Проклятье!

Александер рассмеялся, и остальные мужчины последовали его примеру. Изабель сидела посреди огромной лужи. Ей хотелось заплакать, но она изо всех сил сдерживалась. Откинув с лица волосы, она свирепо проговорила:

– Ты свое еще получишь, Александер Макдональд!

В этот самый миг Александер нагнулся, чтобы помочь ей подняться.

– Не прикасайся ко мне!

– Как пожелаешь!

Она медленно встала и вытерла руки о юбку, которая и без того уже была испачкана. Да и все платье приобрело такой жалкий вид, что Изабель расстроилась еще больше. Отмахнувшись от надоедливого комара, она вдруг заметила, что Отемин и Габриель смотрят на нее и смеются, закрывая рот ладошкой.

– А вы двое что интересного во мне увидели?

Дети повернулись и пошли следом за Микваникве, которая за все это время не проронила ни слова. Стараясь взять себя в руки, Изабель глубоко вдохнула, сделала три шага вперед и… остановилась как вкопанная. Она почувствовала, как между ног течет что-то теплое. Нагнувшись якобы для того, чтобы завязать шнурок на мокасине, она просунула руку под юбку. Когда же она вытащила ее, сдерживать рыдания, так долго просившиеся наружу, уже не было сил. Александер подхватил ее как раз вовремя, не дав упасть.

– Ты поранилась? – спросил он, уставившись на окровавленную руку.

Закусив губу, она помотала головой и отодвинулась от него. Александер попытался снова взять ее за руку, но она вырвалась.

– Изабель! Рана на руке?

– Я не поранилась!

– Но откуда…

Александер посмотрел на другую ее руку – ту, которая массировала живот. На лице Изабель читались замешательство и стыд. И тогда он понял… Движимый сочувствием, он прошептал ей на ухо:

– Я позову Микваникве, она тебе поможет.

– Спасибо, – едва смогла выговорить Изабель между всхлипываниями.

Сквозь ветви деревьев виднелась прогалина, и Изабель поняла, что они приближаются к месту, где ей предстоит поселиться. Обойдя заросли ивы, она увидела наполовину очищенную от деревьев поляну. Тут и там валялись обгорелые бревна и кучи серых камней. Несколько глубоких рытвин в черной земле вели к постройке – деревянной хижине с двумя окнами и дверью под небольшим навесом. Крыша ее была покрыта замшелым гонтом[129], по центру ее высилась каменная вытяжная труба.

– Мама! Мамочка! Посмот’и туда!

Габриель пальцем показал на верхушку вигвама, возвышавшуюся над зарослями сумаха.

– Мы будем жить там? Скажи, мы будем жить в том домике?

– Думаю, твоей маме больше понравится деревянный дом, a bhalaich[130], – ответил ему Александер, который уже шел к дому.

Вид ее нового жилища стал для Изабель потрясением. Она подобрала испачканные юбки с таким видом, будто намеревалась бежать обратно, до самого Монреаля. Однако скоро ей пришлось разжать пальцы, чтобы пристукнуть комара. Она стояла и смотрела, как Габриель, словно резвый щенок, носится за Александером по поляне. Ее одолевали противоречивые мысли. С одной стороны, она завидовала радости сына, которую не могла разделить. С другой, вид отца и сына, которые прекрасно поладили между собой, наполнял ее душу радостью.

– Чего только не сделаешь ради любви! – прошептала она себе под нос и зашагала вперед.

Но чего еще она была вправе ожидать? В глубине души она знала, что Александер никогда не сможет дать ей того, что давал Пьер. Когда же она наконец приблизилась к двери, открытой для нее мужчиной, ради которого она все бросила, Изабель вздохнула и только потом вошла.

Александер ждал ее с улыбкой на устах, но она очень быстро угасла. Он положил свою ношу у порога и стал ждать.

Габриель убежал, чтобы посмотреть индейское жилище, и на поляне стало тихо. Каждый шаг молодой женщины эхом отдавался в пустой комнате со свежевыбеленными стенами. Вид ее привел Изабель в растерянность. В одном углу, судя по всему, располагалась «кухня» – закуток с примитивной печью, несколько полок на стенах, колченогий стол, две длинные лавки… По другую сторону печи – большая кровать с матрацем из еловых веток, накрытым тиковым одеялом. Значит, это «спальня». Внезапно в душе у молодой женщины шевельнулась тревога: неужели Александер рассчитывает, что они вот так, сразу, начнут жить как супруги? Она нахмурилась. Где-то совсем рядом, просачиваясь сквозь щель в крыше, методично капала вода.

– Я буду спать не в доме, – поспешил уверить ее шотландец. Выражение лица той, кого ему так хотелось обнять, разочаровало его.

– А Мари?

– До наступления ночи я успею сделать кровать и для нее. А ты потом скажешь, куда ее поставить.

– Хорошо? А остальные мои вещи?

– Сейчас мы их принесем.

Не удостоив его взглядом, Изабель направилась к кровати, качая головой и расправляя несуществующие складки на испачканной юбке. Бросив взгляд на свои мокрые мокасины, облепленные грязью, она вдруг почувствовала огромную усталость, и ей захотелось плакать.

– Я… Мне надо отдохнуть.

– Как скажешь!

Александер подошел к входной двери. Уже на пороге он обернулся и с грустным видом посмотрел на нее.

– Изабель, я понимаю, дом очень… скромный.

– Скромный? Это еще легко сказано! – едва слышно отозвалась она.

Александер кашлянул, прочищая горло. Пальцы его нервно сжимались и разжимались. Наверное, нужно было заранее предупредить ее, в каких условиях им предстоит жить. Но Изабель ни о чем не спрашивала, и он решил, что она понимает. Теперь выяснилось, что он ошибался.

– Это – временное жилище. Я хотел сказать… Как только появится возможность, я подыщу для нас что-то получше.

Изабель молча легла на кровать. Сердце Александера затрепетало, когда он вспомнил, как там, в больнице, она однажды склонилась над ним, ослепив своей красотой. Но даже в своем черном заляпанном платье, грязных мокасинах и сползшем набок чепце, из-под которого выбились мокрые белокурые пряди, она казалась ему такой же прекрасной, как и в тот день.

Он вышел из дома, поискал взглядом сына, а потом занялся поисками щели на крыше – ее нужно было залатать в первую очередь. Управившись с этим делом, он ушел на берег, чтобы забрать из лодок оставшиеся вещи. Он думал о том, что Изабель, скорее всего, мечтает теперь вернуться в свое комфортабельное жилище в Монреале. Разумеется, он мог бы предложить ей не менее уютный дом. Однако он дал себе клятву, что не прикоснется к золоту Голландца – ни при каких обстоятельствах. Это богатство ему не принадлежит и принесло бы ему только несчастья. И все же соблазн был велик. Удастся ли ему выполнить данное обещание и удержать Изабель с собой рядом?

Когда она открыла глаза, было уже темно. На стене танцевали тени, и это означало, что в очаге по центру комнаты уже горел огонь. Сонная, Изабель привстала на локте. В ту же секунду желудок громким урчанием сообщил о своем недовольстве. Как долго она спала? Нужно попросить Луизетту…

– Боже правый!

Внезапно она вспомнила, где находится, и снова повалилась на постель. С улицы в дом проникал соблазнительный запах жаренного на костре мяса и еще один – сосновой смолы. Сосредоточившись на этих ароматах своей новой среды обитания, она попыталась взять себя в руки. Возле уха противно зажужжал комар, и к Изабель вернулись все ее страхи. Она раздавила насекомое у себя на щеке.

«Может, попробовать уговорить Александера перебраться в город? Необязательно жить в доме Пьера, мы могли бы подыскать себе другое жилище!» – подумала она.

Изабель поерзала на кровати. Ощущение было не из приятных – юбка прилипла к ногам. Что, если она совершила ошибку, последовав за Александером? Она закрыла глаза и представила себе соломенно-желтые стены своей спальни, кровать под летним ситцевым покрывалом… В этот момент до нее донесся смех Мари и Габриеля. Судя по всему, им было весело. Изабель обреченно вздохнула.

«Нет, Александер ни за что не захочет переезжать в Монреаль! Да и я тоже не смогу показаться с ним на людях… Зато у меня хватит денег, чтобы усовершенствовать этот… барак! Но Александер и на это не согласится. Гордость не позволит ему пользоваться деньгами женщины…» – думала она, оплакивая свою горькую участь, пока остальные веселились на улице.

Запах жаркого пробудил аппетит, и Изабель села на постели.

– И что получается? – вслух произнесла она. – Пока я расстраиваюсь из-за собственного решения, те, кому я его навязала, радуются?

Спрыгнув с кровати, она увидела, что кровать для Мари готова, а вещи аккуратно сложены в углу комнаты. Оставалось только вернуть себе человеческий вид, то есть помыться и переодеться. Изабель как раз склонилась над ящиком с одеждой, когда скрипнула дверь и на фоне серого пейзажа появилась фигурка сына.

– Мам, ты пр-р-роснулась?

– Да, Габи. Ты уже покушал?

– Да. Мсье Александе’ зажа’ил… нет, зажар-р-рил стр-р-ранную звер-р-рушку.

– Кукую?

– Боб’а!

– Бобра? Но сегодня же пятница! По пятницам нельзя есть мясо!

Мальчик пожал плечами, подбежал к ней и достал из-за спины букетик полевых ромашек. Вид у него был довольный, глаза сияли.

– Мамочка, это тебе! Там, возле яблонь, их целая поляна! А еще я видел бабочек и летучих мышей! Све’чков тут тоже мо’е! Слышишь? Они гово’ят нам: «Доб’о пожаловать!»

– Очень любезно с их стороны! Но, любовь моя, сверчки пели бы, даже если бы нас тут не было!

– Так мне сказал мсье Александе’!

Габриель перескакивал с ноги на ногу. Лай собак и голоса стали громче.

– А что еще тебе сказал мсье Александер?

– Если тебе каникулы не пон’авятся, он отвезет нас назад в Мон’еаль!

* * *

Последующие дни не подарили им тех радостей и удовольствий, которых люди обычно ждут от каникул. Жан Нанатиш и его товарищи в скором времени уплыли обратно в миссию на озере Дё-Монтань, захватив с собой письмо для нотариуса Гийо. В нем вдова Пьера Ларю сообщала, что с ней все в порядке, и указывала адрес, куда следовало переправлять ее почту.

Решив сделать дом как можно более уютным, Изабель с помощью Мари и Габриеля выдраила его буквально снизу доверху. Кухонный уголок немного перестроили, поставили там большой ларь для хлеба – вернее, деревянный короб, который можно было использовать в этих целях. По просьбе новой «хозяйки дома» Александер смастерил еще две навесные полки, на которых выстроились горшки, миски, формы для запекания с медным днищем, чашки, тарелки, кувшины, тазы, а еще – кофейник и заварник из особенно прочного французского фаянса. И только ворчестерский сервиз на четыре персоны остался в ящике. Его можно поставить на стол в торжественный день – к примеру, если в гости заглянет местный кюре. Если вообще хоть кто-то заглянет…

Из предметов роскоши Изабель прихватила с собой… латунные подсвечники, две масляные лампы, долото, кусачки и три металлических фонаря. Один фонарь они сразу же повесили над обеденным столом. Скрипка Габриеля украсила собой стену – между треснувшим во время переезда зеркалом и окном, на которое Изабель повесила простые занавески с мыслью, что за зиму успеет вышить на них симпатичный узор. В самом светлом уголке комнаты она обустроила для себя рабочее место: поставила там старое кресло и подаренную Микваникве корзину из ясеневого лубка, в которой отныне хранились принадлежности для шитья.

Вскоре все вещи нашли свое место. Изабель попросила Александера приспособить над очагом крюк, на который впоследствии был повешен большой чугунный котелок. Несмотря на протесты хозяйки, которая требовала жесткой экономии продуктов, Мари обошла дом, разбросав по всем уголкам по щепотке соли.

В течение нескольких дней, пока Мунро мастерил новое каноэ, размером поменьше обычного, Александер следовал за Изабель по дому и выполнял все ее пожелания. Никто не вспоминал о прошлом, но отношения между ними оставались несколько натянутыми.

Это не приносило Александеру удовлетворения и только заставляло желать большего. В конце концов он решил, что пришло время вернуться к охоте. Они с кузеном уходили на рассвете и возвращались из леса после наступления ночи. Убитых зверей сразу же свежевали. Часть мяса жарили и ели, остатки нарезали тонкими пластинками и высушивали на солнце, разложив на плетеных из лозы решетках. Жир собирали в берестяные емкости. На нем можно было жарить еду, он предохранял тело от укусов насекомых, им же пропитывали полотно, чтобы сделать его непромокаемым. Работали много и тяжело, зато некогда было думать. Шкурок становилось все больше, и это давало надежду на хорошую прибыль и улучшение условий жизни.

Вынужденная разлука способствовала улучшению отношений между Изабель и Александером. После трудного дня, проведенного за работой в заросшем сорняками огороде, Изабель, которая вдоволь наругалась и на комаров, и на умудрявшегося испачкаться за минуту Габриеля, вдруг стала ловить себя на том, что в ожидании своего шотландца она украшает волосы лентой или же прикалывает к корсажу цветок. Однообразие повседневной жизни, как ни странно, исцелило ее от разочарования и улучшило настроение.

Сложив руки на сытом животе, Александер вытянул перед собой ноги. После такого плодотворного дня можно и отдохнуть… Голландец выбрал для своего жилища отличное место. Дом с прилегающим участком находился на западном склоне холма, мягко спускавшемся к Маленькой Красной реке. Неподалеку от дома с возвышенности к реке тек небольшой ручей. Александер с Мунро построили маленькую запруду, и в распоряжении двух семейств оказался отличный источник чистой питьевой воды. Только вчера Мунро придумал провести от него канал к полю – для орошения. Местные земли были богаты перегноем и обещали отличный урожай маиса.

Вдоволь налюбовавшись зеленеющим полем, Александер перевел взгляд на тех, чьи силуэты выделялись на фоне костра. Только там и можно было спастись от комарья, становившегося особенно ненасытным в сумерки. К сожалению, защитная мазь, которую готовила Микваникве, не спасала от укусов белую и нежную кожу Габриеля и Изабель.

Какое-то время он наблюдал за молодой женщиной, пока та развешивала над костром постиранную одежду для просушки. Она уже приспособилась к новому образу жизни и не уклонялась от работы, чего он поначалу опасался. Он проследил за ней взглядом, когда она направилась к дому. Габриель, напялив на голову корзинку, поскакал следом. Изабель нагнулась, чтобы поднять с земли ведро, и взору наблюдателя открылось весьма заманчивое зрелище. Александер успел заметить, что она перестала надевать нижнюю юбку и уже не так туго шнурует корсаж. Он улыбнулся, представив ее в кожаном платье на манер тех, что носила Тсорихиа, потом – полураздетой, в своих объятиях…

Изабель поставила ведро с водой возле крыльца, вытерла руки о фартук и сдула упавшую на лицо прядь. Выпрямляясь, она перехватила сапфирово-синий взгляд, устремленный на нее, и покраснела. Но одергивать корсаж, бесстыдно приоткрывший ее грудь, не стала. Просто разгладила фартук и улыбнулась. Зачерпнула горстью воду, смочила себе затылок и шею, а потом подошла к скамейке и присела рядом с Александером.

– Скажи, куда девается солнце, когда всходит луна? По вечерам так душно, что кажется, будто солнце просто спряталось за луну и продолжает нас поджаривать!

Габриель втерся между сидящими и тут же вступил в разговор:

– Солнце уходит спать, мам!

– Ты – мое маленькое солнышко, значит, когда на небе появляется луна, тебе тоже пора идти в кроватку!

– Но бывает же, что луна и солнце идут по небу вместе!

Изабель ласково ущипнула мальчика за нос.

– Маленький ты мой Коперник! Сегодня так жарко, что я, так уж и быть, разрешу тебе еще немного погулять!

На личике Габриеля, освещенном золотыми предзакатными лучами, появилось комичное выражение, и Александер засмеялся. Вокруг уже порхали ночные бабочки. Над головами пронеслась летучая мышь, да так низко, что Изабель вскрикнула от испуга. Габриель прыснул со смеху и бросился за мышью вдогонку.

Пространство, разделявшее Изабель и Александера, исчезло, но они даже не посмели прикоснуться друг к другу. От земли поднимался насыщенный запах перегноя. Дневное светило скрылось из виду, но небо над кронами деревьев все еще было окрашено в великолепные оттенки пурпура.

– Мне так хочется его обнять… – заговорил Александер глухим голосом после продолжительной паузы.

Он смотрел на сына, который голыми руками пытался поймать насекомых, привлеченных светом костра.

– Мне бы хотелось присутствовать при его рождении… Если бы только я мог поймать его, когда он в первый раз встал на ножки и упал, услышать его первый смех… Если бы я только мог!

– Я понимаю.

Изабель посмотрела на свою и его руки. Но он быстро отдернул свою и провел ею по растрепанным волосам. Внезапно рука остановилась в густой шевелюре.

– У него волосы, как у моей матери.

– Правда? Я не знала.

– Ее звали Марион. Я тебе говорил?

– Ты почти ничего мне о ней не рассказывал.

– Наверное…

– Ты по ней тоскуешь?

Он отмахнулся от комара досадливым жестом и после долгого молчания проговорил:

– Она умерла. Умерла в 1748 году. Словом, давно…

– Хочешь мне о ней рассказать?

Он снова долго молчал – думал о матери, которая после двух лет ожидания утратила надежду его увидеть и умерла. Он винил себя в ее смерти, и думать об этом было печально. Только не сегодня вечером, не сейчас…

– Может, в другой раз и расскажу.

Изабель кивнула и стала смотреть на дальние деревья. Она уже поняла, что тема родителей и семьи для Александера – табу, и спрашивала себя, какую страшную тайну хочет скрыть от нее ее шотландец. Через некоторое время она встала.

Александер почувствовал, как покачнулась лавка. Поглощенный воспоминаниями, он даже не попытался удержать свою собеседницу. Когда она вернулась через пару минут, он поспешно смахнул со щеки слезу. Она села на прежнее место и поставила себе на колени шкатулку.

– Алекс, это – твои вещи. Нужно было отдать их тебе сразу, но… в общем, я дожидалась подходящего случая.

– Что за вещи?

– Открой и посмотри!

Сгустившиеся сумерки отчасти скрывали содержимое шкатулки. Но металлические вещицы, блеснувшие в свете костра, он узнал сразу. Какое-то время он смотрел на свое скудное имущество так, словно не верил своим глазам. Потом вспомнил обстоятельства, объяснявшие присутствие этих вещей в этой шкатулке, и почувствовал, как в душе нарастает гнев.

– Как… откуда у тебя все это?

– Алекс, я нашла шкатулку с вещами случайно. Она была в потайном ящике письменного стола Пьера. Тут твое завещание, твой кинжал, часы твоего деда. В завещании говорится о письме, которое ты оставил для меня, но его я так никогда и не увидела. Боюсь, Пьер…

Александер сжал челюсти с такой силой, что скрипнули зубы. Он вынул из шкатулки нарисованную Джоном миниатюру и погладил ее.

– Портрет твоей матери?

– Да.

– Ты очень на нее похож. Алекс, почему ты не захотел вернуться в Шотландию, к семье?

– Мне было тринадцать, когда мы с ней в последний раз виделись. Через два года мама умерла. Так что меня там никто не ждет.

– А отец? А Колл? Ты ведь сам сказал, что он уехал домой, когда закончилась война! Мне казалось, вы всегда отлично ладили…

От волнения у него в горле встал комок и он не смог сразу ответить. Вернув миниатюру на место, Александер провел пальцем по рукояти кинжала, потом взял в руку часы.

– До сих пор идут, я проверяла.

Он кивнул и спрятал часы в свой мешочек для табака. Потом со вздохом взял кошелек с монетами и бросил его на колени Изабель.

– Думаю, этих денег хватит, чтобы купить в миссии козу и поросенка.

– Алекс, это все твои сбережения! Мы обойдемся и без поросенка. Хотя, если ты надумал открыть мясную лавку, можем сделать это на паях! Я дам тебе…

Она умолкла и прикусила язык, когда увидела выражение лица мужчины.

– Алекс, прости! Я не это хотела сказать…

– Не думай, что у меня нет других денег, кроме этих, Изабель Ларю! Уверяю тебя, я могу открыть мясную лавку и без того, чтобы остаться без последних штанов, если это тебя так беспокоит! День, когда я разрешу тебе воспользоваться деньгами твоего мужа, наступит в день моих похорон! Никто и никогда не сможет меня упрекнуть в том, что я воспользовался наследством богатой вдовушки. Хочу, чтобы ты это запомнила!

Ошарашенная Изабель сидела и смотрела, как он встает и идет к кладовой, где хранились кости, оставшиеся после разделки тушек, и шкурки. Александер обогнул ее и скрылся из виду. Убедившись, что Габриель с Отемин и Мари увлечены ловлей ночных бабочек, Изабель встала и последовала за ним. По пути она столкнулась с Мунро. У того в руках была бутылка водки собственного изготовления.

Александер знал, что она придет. Он ждал ее. Да, в своих речах он зашел слишком далеко. Просто очень сильно рассердился. Кинжал, обнаруженный Изабель в шкатулке, подтверждал его подозрения, которые усилились в день трагической гибели Пьера Ларю в собственной конюшне. Нотариус очень удивился, увидев его живым. Наверняка это он приказал Этьену Лакруа убить соперника. А еще Ларю, который вел дела ван дер Меера, скорее всего, был членом лиги и прекрасно знал о существовании золота. Оплатив услуги наемников-ирокезов, он, как говорится, убивал сразу двух зайцев!

Запах Изабель окутал его, а ее пальцы легонько прикоснулись к его плечу.

– Алекс! Мне не хотелось бы, чтобы мы из-за этого ссорились.

– Из-за чего?

Он не мог думать ни о чем, кроме гнусного преступления, совершенного Этьеном.

– Из-за денег. Я не хотела тебя обидеть. Я…

Обернувшись, он с подозрением воззрился на нее. О каких деньгах она говорит? О золоте, которым стремились завладеть ее сводный брат и ее супруг, или же об имуществе самого Александера? После продолжительного раздумья он решил не сообщать Изабель о том, какую роль сыграл Этьен в этом деле, о его предательстве. Пусть Этьен ее брат, но Изабель не имеет к этой истории ни малейшего отношения. И того, что случилось, уже не изменить… Что бы он ни рассказал, Голландец и его люди не воскреснут. И ничто не сотрет из памяти жуткие картины истязаний, выпавших на долю Эбера Шамара.

– Не беспокойся из-за денег, Изабель. И не думай, что я предложил бы вам перебраться в мой дом, если бы не имел возможности дать вам все необходимое.

– Я и не думаю.

Уж лучше он нарушит данную ван дер Мееру клятву, чем прикоснется хотя бы к одной монетке из наследия нотариуса Ларю! И все же он на многое был готов, лишь бы этого не делать. Деньги на содержание Изабель и Габриеля он заработает своим трудом, и это будут деньги, которые никто не окропил своей кровью. Женская ручка мягко пожала ему плечо, потом погладила его по шее. Он вздрогнул.

– Поговори со мной, Алекс! Я понимаю, ты разволновался, когда увидел все эти вещи. Мне бы хотелось…

– У меня нет желания обсуждать мое прошлое. И уж точно я не хочу слушать твои воспоминания о жизни с Пьером Ларю!

С этими словами он растворился в ночи.

– Алекс, не уходи!

Изабель бросилась вдогонку, спотыкаясь о невидимые в темноте кочки.

– Алекс, я не это имела в виду. Ой!

– Изабель? God damn! Где ты?

– Я тут!

Голос доносился откуда-то снизу. Еще шаг – и он едва не наступил на нее. Присев на корточки, он нашел ее ощупью.

– Ушиблась?

– Нет, я в порядке.

С минуту Александер молчал, сердце стучало в груди как сумасшедшее. Его испуг не был безосновательным: три дня назад недалеко от дома они с Мунро видели медведя. Они рассказали об этом Микваникве, и теперь ее обязанностью было следить, чтобы дети и Изабель не отходили далеко.

– Я не ушиблась, говорю тебе! Просто оступилась, и все! Не ушиблась и ничего не поломала.

– Я проверю!

Не обращая внимания на протесты, он отыскал под юбкой подвернутую ногу и осторожно ее ощупал. И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, он снова оказался на улочке Квебека, где ему пришлось однажды ощупывать щиколотку кокетливой девушки, которая, по ее собственным словам, подвернула ногу. Его пальцы скользнули по тонкой щиколотке вверх, к икре. Боже милосердный, как он желал ее! Все, надоело проводить ночи в вигваме Мунро и слушать охи и вздохи супружеской четы! Это обременительное для всех положение вещей должно измениться, причем в ближайшее время!

– Нам надо поговорить, – прошептала Изабель, ловя его руку, которая продолжала подниматься по ее ноге.

– О деньгах?

– Нет. Сейчас это не имеет значения. Я, если честно, вообще не думаю, что эта тема может помочь нашему сближению. Нет, я хочу поговорить о тебе, обо мне… о нас. Кроме воспоминаний о наших встречах в Квебеке и в Монреале, я почти ничего о тебе не знаю. Да и ты тоже, Алекс! Что ты знаешь обо мне? Ничего…

– Того, что я знаю, мне достаточно. И для тебя должно быть точно так же, Изабель.

– Нет!

Она сжала пальцами его запястье и резко дернула. Он повалился на нее, придавив к земле своим весом. Какое-то время они лежали без движения, наслаждаясь соприкосновением тел, теплотой друг друга.

– Нет, – повторила она, но уже мягче. – Мы не можем просто взять и продолжить с момента нашей разлуки там, в Квебеке! Алекс, любви, которая была тогда между нами, больше нет, неужели ты этого не понимаешь?

– Не говори так! – взмолился Александер, ища в ее глазах отражение луны.

– Той любви больше нет. Мы уже не такие, какими были. Алекс, годы изменили нас, и с этим ничего не поделаешь.

– Габриель соединил нас навечно, Изабель! Ты не можешь это отрицать!

– Да, это правда.

Он приблизил губы к ее губам, вдохнул ее дыхание. Потом, подчиняясь желанию обладать ею, начал ласкать ее тело. Но молодая женщина тут же поддалась панике и стала вырываться.

– Нет! Нам нужно заново узнать друг друга, Алекс! И не так, как ты сейчас пытаешься сделать.

– Изабель, не будь смешной! Вспомни, что между нами было!

– Мне никогда этого не забыть… Но прошло много времени. Я была так молода и наивна… О, Алекс! Я пытаюсь втолковать тебе, что, несмотря на все, что нас объединяет, нам приходится начинать с нуля! Теперь ты понимаешь? Для отношений нам нужно создать новый фундамент – крепкий, настоящий. Хрупкие подмостки воспоминаний не устоят перед первой же бурей!

– Чего же ты тогда от меня хочешь? Я готов на все, лишь бы ты была счастлива!

– Я не хочу ничего, что можно купить за деньги. Алекс, мне хочется… Я не равнодушна к тебе, но… Я не совсем уверена, какие именно чувства испытываю к тебе. Теперь все по-другому, не так, как было тогда в Квебеке. И я хочу тебя, это правда… Но желание и любовь – это разные…

– Dinna say nothing, Iseabail. Dinna…[131]

– Нет уж, позволь мне закончить! Плотское желание – это далеко не все! Есть еще доверие и…

– Зачем же тогда ты согласилась со мной уехать? – сердито спросил он, приподнимаясь.

– Признаться, я и сама не знаю. Мне хотелось снова обрести то, что мы пережили вместе, и то, что у нас отняли. И конечно, ради Габриеля. Глядя на него, я понимаю, что поступила правильно. Мальчик здесь очень счастлив. Но с нами двумя все сложнее. Я понимаю, что те времена, когда мы были в Квебеке, остались в далеком прошлом. Я не могу любить тебя так, как раньше, Александер, понимаешь? Любовь, как и все остальное, – она живет и меняется. И все же, несмотря ни на что, я хочу любить тебя. Заставь мое сердце биться чаще, дай ему крылья!

– Как? Я такой, какой я есть, Изабель. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Мне превратиться в бога любви и бегать за тобой с луком и стрелами? Mo chreach!

– А почему бы и нет?

Он посмотрел на нее, чтобы убедиться, что она шутит или же… попросту насмехается над ним. Изабель приподнялась, встала на колени, повернулась к нему лицом и продолжила:

– Соблазни меня, завоюй мое сердце, как ты это сделал в Квебеке!

Александер смотрел на нее и не верил своим глазам. Теперь ему самому хотелось рассмеяться.

– Ты хочешь, чтобы я начал за тобой ухаживать? Чтобы я снова кормил тебя солеными огурчиками, обмакивая их в варенье?

– Ну, вроде того…

– Но это же смешно! Ты сама сказала, что это давно в прошлом. Изабель, все эти пикники, прогулки по берегу реки… Это в прошлом! Ты уже родила мне сына, мы с тобой…

– На свете есть много чего, кроме пикников и соленых огурчиков…

– Тебе хочется цветов, любовных писем? Серенад под луной? Прости, но у меня нет способностей ни к пению, ни к сложению стихов.

– Нет.

– Тогда что ты хочешь?

– Тебя! Я хочу Аласдара Макдональда! Того, с кем я познакомилась накануне капитуляции Новой Франции и который до сих пор живет в твоей истерзанной душе! Алекс, ты сильно переменился! Стал нелюдимым, желчным даже… В один момент ты смеешься, глядя на гримаску Габриеля, а уже через минуту мрачнеешь и уходишь прочь. Я видела шрамы у тебя на ногах, но я не знаю, откуда они. И временами в твоем взгляде такая тоска… Ты всегда находишь отговорку, мол, выдался тяжелый день и ты устал. Но я знаю, что дело не в этом. Твои глаза не лгут, Алекс!

– Изабель, ты хочешь, чтобы я рассказал тебе грустную историю своей жизни? Что может быть для тебя интересного в моем презренном прошлом?

– Черт побери, всё! Жить как супруги – это больше, чем спать в одной постели! Алекс, я о тебе совсем ничего не знаю! Или, может, ты мне не доверяешь? Поверь, я только хочу научиться лучше тебя понимать, помогать тебе. Я хочу лучше узнать человека, с которым буду делить постель и мою жизнь. Неужели это так трудно понять?

– Раньше тебя это не интересовало!

– Тогда все было иначе…

– Но ты ведь не знала Пьера Ларю, когда вышла за него, насколько мне известно! Или ты и его подвергла допросу, прежде чем впустить к себе под одеяло?

Дыхание Изабель участилось. Темнота вдруг сгустилась, стала удушающей. Александер смежил веки и сжал кулаки, проклиная себя за глупость.

– Прости меня! – пробормотал он после непродолжительного молчания. – Прости! Я не хотел, вырвалось…

Она не шевелилась. Опасаясь, что она в любой момент может вырваться и убежать, он осмелился легонько ее коснуться. В глубине леса закричал филин. Изабель вздрогнула. Повинуясь внезапному порыву, он взял ее за плечи и привлек к себе нежно, как если бы она была хрупким цветком. Она дрожала всем телом.

– Изабель, I’m sae sorry[132]… Я не хотел.

Сотрясаясь от рыданий, молодая женщина попыталась вырваться, ударить его, дать ему пощечину. Он поймал ее за запястья и прижал ее к земле, чтобы она не могла двигаться.

– Cum air do làimh![133] Stop it![134]

Окрик подействовал незамедлительно: Изабель не перестала плакать, но перестала сопротивляться.

– Т-ты будешь упрекать м-меня всю жизнь?

– Нет, конечно нет!

– Тебе придется смириться с этим, Алекс.

– Знаю. Но порой это трудно. Мне нужно время.

Да, ему придется жить с этим. В этом-то и проблема. Ему не следует упрекать Изабель. И в том, что сделали ее муж и брат, нет и капли ее вины. В одном она права: все шло совсем не так, как он представлял. Как долго мечтал он об этом – снова сжать ее в своих объятиях… Но реальность оказалась весьма далека от мечты. Мечта – это ведь олицетворение наших желаний, верно? Прошлое стало главным препятствием на пути к счастью. Жизнь и обстоятельства изменили их обоих, и теперь им с Изабель нужно заново узнавать и привыкать друг к другу. Начинать с нуля…

Какое-то время он слушал, как плачет Изабель, и молчал. Зарывшись лицом в ее волосы, он чувствовал, как постепенно успокаивается. Горечь, которую он носил в себе многие годы, понемногу таяла. Прошло немало томительных минут, прежде чем молодая женщина затихла. Голос Габриеля, зовущего мать, ворвался в оглушительное пение сверчков. Снова заухал филин, и их сын попытался сымитировать его крик. Они оба не смогли сдержать улыбку.

Глава 13. Скажи мне, кто ты, и я скажу тебе, нравишься ли ты мне

Стояла прекрасная погода. Облака, похожие на маленьких белых барашков, медленно плыли по бескрайней лазури неба. Ласковое солнце пригревало землю. Мужчины рано утром ушли на охоту, и Изабель решила сходить в лес за ягодами. Подхватив корзину с едой для пикника, она позвала Мари и детей. Проходя мимо Микваникве, она кивнула в знак приветствия. Индианка была на сносях, а потому предпочитала не отходить далеко от дома. В данный момент она занималась дублением кож, но при виде веселой компании произнесла на ломаном французском:

– Вы не отходить далеко! Makwa тоже кушать miscominag!

– Кто такой этот makwa? – спросила Изабель у Отемин, сворачивая на тропинку, которая вела к ручью.

– Makwa делает «Гр-р-р!», – ответила девочка, изобразив рычание дикого зверя. – Makwa – это медведь, и он любит miscominag, как и мы. Малина – всем вкусно!

– В лесу водятся медведи? – спросил Габриель с энтузиазмом.

– Много!

– Медведи боятся людей! – поспешно заявила Изабель, оглядываясь по сторонам.

Они шли как раз вдоль поля. Изабель заметила, что в ограде снова зияет дыра. Надо будет сказать Александеру, чтобы поскорее починил, иначе урожай соберут косули, а не люди. Скоро они вышли на поляну с дикими ромашками, и Изабель с наслаждением вдохнула аромат цветов. Сквозь крону деревьев пробивались мириады тонких солнечных лучиков, похожих на нити, связывающие землю с раем… Призрак злого медведя растаял, словно о нем и речи не было. Над ковром из цикория, ваточника, чертополоха и горчицы порхали многие десятки больших оранжевых и черных бабочек. В сухом теплом воздухе птичье пение звучало так, словно это был гимн природы. Здесь не скрипели колеса повозок, не пели пьяницы, не отбивали время церковные колокола, не кричали глашатаи… Тишина – вот подлинная царица этих мест!

– Мам! – позвал Габриель, замерев перед разноцветным ковром луговой растительности. – Посмот’и! Словно ’адуга упала на землю!

– Увидеть радугу – к удаче, Габи! Но чтобы она упала на землю… Право, не знаю…

– Вот увидишь, мы насоби’аем го’у малины!

С этими словами мальчик нырнул в травяное море. Со своими ярко-рыжими волосами, порхающими вокруг головы, он и сам был похож на бабочку. Крошка Отемин бросилась следом, подпрыгивая, словно жеребенок. Изабель с удовольствием наблюдала за детьми, которые то утопали в ласковой зелени, то вдруг показывались на поверхности. Лица у обоих раскраснелись от возбуждения и жары. Какое умилительное зрелище! Какое счастье для сына – быть здесь! С улыбкой на устах Изабель подняла глаза к небу, голубизна которого напомнила ей глаза Александера. Она спрашивала себя, кого следует благодарить за эти прекрасные минуты.

– Я же гово’ил! Иди посмот’и! – закричал Габриель, возвращаясь к матери.

– Что ты там нашел, любовь моя? Куст малины?

– Я гово’ил, что тут есть ст’аусы, а вы мне не ве’или! Смот’и, я нашел яйцо! Ог’омное!

Изабель и Мари пошли через это цветущее море к Габриелю, который подскакивал от нетерпения возле своей находки. В густой траве белело нечто, весьма похожее на гигантское яйцо. Изабель нагнулась и осторожно его потрогала. Поверхность его, тусклая и сероватая, для скорлупы была слишком влажной.

– Это не яйцо, Габи. Это – гриб.

– Г’иб? Но у него же нет шляпки!

– Вспомни те маленькие белые грибы-шарики, которые ты так любишь раздавливать ногой. Они лопаются, и на твоих чулках оседает коричневая пыль. Так вот, это гриб того же вида, только более крупный.

– Это «волчий пук»[135]?

– Да, «волчий пук».

Изабель улыбнулась. Но мальчик не спешил ей верить. Он стоял и сердито смотрел на гриб.

– Вот это – «волчий пук»?

– Да.

Она аккуратно отделила гриб от грибницы.

– Здо’ово! Это ж сколько из него выйдет пыли, когда я на него п’ыгну!

На лице мальчика было написано такое блаженство, что Мари и Отемин расхохотались.

– На этот раз ничего не получится. Он еще не перезрел! Лучше отнесем его домой и зажарим с луком. Получится очень вкусно!

– Мам, я не хочу его есть! Я хочу его лопнуть!

Невзирая на протесты сына, Изабель положила гриб в корзинку, выпрямилась и осмотрела окрестности.

– Здесь должны быть другие грибы! Если мы их найдем, вечернее рагу будет еще вкуснее!

– Фу!

Габриель красноречиво поморщился.

– Когда еда достается с таким трудом, носом не крутят! К тому же от супа с подосиновиками, лисичками и грибами-зонтиками еще никто не умирал! Давайте все вместе поищем грибы! Набрать малины и черники мы всегда успеем.

Солнце уже стояло высоко, когда Изабель уложила в корзинку с ягодами корнетик из березовой коры, полный лесных орехов. С удовлетворением осмотрев «добычу», она накрыла корзину салфеткой. Мари как раз поднимала с земли свою корзину, когда рядом хрустнула ветка. Обе женщины подняли головы.

– Наверное, заяц!

Габриель с Отемин играли неподалеку. Они нашли выпавшего из гнезда птенца и мастерили для него новое гнездо. Передернув плечами, Изабель направилась было к детям, когда раздался звук, от которого волосы зашевелились на голове. У нее вдруг появилось ощущение, что за ними наблюдают. Скользнув взглядом по ближайшим деревьям, она крикнула:

– Габриель, пора возвращаться!

– Да, мамочка! А можно мы возьмем птенца с собой?

Неужели в этом лесу действительно водятся makwa?

– Можете взять.

Качнулась ветка. У Изабель оборвалось сердце. Теперь она думала только о том, как бы поскорее увести отсюда детей.

– Дети, поспешите!

Габриель с Отемин с хохотом подбежали к ней. Изабель подтолкнула сына в том направлении, откуда они пришли. «Где-то должно быть раздвоенное дерево!» – проговорила она про себя, вспоминая, куда следует идти.

– Да где же оно, это дерево?

Теперь ей казалось, что все деревья похожи друг на друга, что десятки тропинок расходятся в разных направлениях. Изабель охватила паника.

– Мари! Мари, я не знаю, куда идти! Мы заблудились!

– Нет, мадам, – пробормотала служанка, которую тоже стал одолевать страх. – Я уверена, что нам туда! Вон по той тропинке!

– Мамочка!

– Габи, поспеши!

Обернувшись, Изабель увидела, что мальчик смотрит на нее с очень странным выражением на лице. Вернее, не на нее, а на что-то или кого-то у нее за спиной. Она повернулась снова. Корзина выпала у нее из рук, и она закричала от страха:

– А-а-а!

Прямо перед ней возвышалось нечто грязное и лохматое, возникшее из лесной тени.

– Мадам, простите! Я не хотел вас напугать.

– Вы не хотели? Кто бы мог подумать!

Еще не опомнившись от испуга, она уставилась на дуло охотничьего ружья, смотревшего прямо на нее. Незнакомец опустил ружье и кашлянул, прочищая горло. Потом он свистнул. Показался второй охотник. Он был выше ростом и стройнее, на смуглом лице выделялись глаза с удивительным золотистым оттенком, которые теперь внимательно осматривали поляну. При виде дамы он попытался изобразить доброжелательную улыбку. Габриель подошел ближе. Изабель взяла сына за руку, готовая бежать со всех ног.

– Кто вы и что здесь делаете?

– Я – Стюарт Макиннис, – представился первый мужчина. – А это мой брат Фрэнсис.

– Макиннис? Так вы – шотландец? По вашему выговору этого не скажешь.

– Я родился в Шотландии, но вырос на острове Антигуа.

– Антигуа?

Это объясняло и необычный акцент, и смуглую кожу его брата.

– Далеко же вы ушли от дома, мсье Макиннис! – насмешливо бросила Изабель. – Или вы заблудились?

– В этих краях мы всего два месяца! Наша мать умерла прошлым летом от желтой лихорадки, и, как только представился шанс, мы сбежали из рабства. Мы надеялись, что в Квебеке…

По лицам парней разочарование читалось яснее, чем могли бы сказать слова. Они оба были чумазые и бородатые, и трудно было определить, с людьми какого рода ты имеешь дело. Притворившись, что хочет поднять корзинку, Изабель приподняла салфетку и нащупала нож. В следующее мгновение она продемонстрировала свое оружие незнакомцам.

– Мари, бери детей и уходи! Предупреди Александера и Мунро, что в лесу мы повстречали очень интересных… makwas!

– Но они же ушли на…

– Беги скорее!

Изабель так сверкнула на девушку глазами, что она поспешно схватила детей и потащила их за собой. Когда протесты сына затихли вдали, Изабель вздохнула свободнее. Она снова заговорила с незнакомцами, надеясь, что ее голос прозвучит в достаточной степени уверенно:

– Уходите! Уходите отсюда, оставьте нас в покое!

– Но мы не сделаем вам ничего плохого, мадам, поверьте!

Стюарт посмотрел на маленький кухонный нож, поставил ружье дулом на землю, оперся на приклад, и на его сером от грязи лице блеснули два ряда на удивление белых зубов. Изабель и сама поняла, насколько комично выглядит со своим «оружием», особенно если учесть, что защищаться ей пришлось бы от двух сильных мужчин, и отступила на шаг.

– Ладно! Тогда я уйду, но запрещаю вам идти следом!

Фрэнсис засмеялся. Брат хмурым взглядом призвал его к порядку, потом подмигнул Изабель.

– Обещаем! Но хотел бы вас предупредить…

В эту секунду раздался такой жуткий крик, что у всех троих кровь заледенела в жилах. Стюарт кинулся по тропинке, которую выбрали, убегая, Мари и дети.

– Это точно он! Дева Мария, сделай так, чтобы мы успели вовремя!

Изабель с Фрэнсисом побежали следом, но молодой мужчина очень скоро ее обогнал.

– Габриель! Габи, я иду!

Если крик Мари испугал Изабель до дрожи, то последовавшее за ним рычание едва не довело ее до обморока. Ей показалось, что сердце остановилось в груди. Медведь! Мари с детьми оказались по одну сторону от зверя, она с мужчинами – по другую. Медведь стоял на задних лапах и скалил свои страшные зубы.

– Только не шевелитесь! – тихо попросил Стюарт, вскидывая к плечу ружье.

Опустившись на четыре лапы, медведь принюхался и медленно двинулся к корзинке у ног Мари.

– Мадам! – всхлипнула перепуганная служанка.

– Мари, просто стой спокойно! – шепотом приказала ей Изабель.

Медведь посмотрел по сторонам и рыкнул.

– Мамочка, а makwa нас всех сож’ет? – спросил Габриель, глаза которого расширились от страха.

– Габи, стой смирно, умоляю! Стой смирно! Не-е-ет!

Мальчик в испуге бросился к матери. Растревоженный криками, медведь побежал следом. Два выстрела особенно громко прозвучали в тишине леса. Потревоженные птицы с громким щебетом взмыли в небо. Что-то с глухим стуком повалилось на землю, и тишина вернулась. Зверь лежал у ног Габриеля, и тот зачарованно смотрел на него. В обрамлении рыжих вихров лицо мальчугана казалось очень бледным. Отемин, которая уцепилась за юбку молодой индианки, заплакала. Мари дрожащей рукой погладила ее по черным волосам, из которых кое-где торчали сосновые иголки.

– Я же приказала тебе стоять на месте!

С этими словами Изабель кинулась к сыну.

Мальчик, который все еще не мог отвести глаз от лежащей перед ним бурой глыбы, молча позволил себя обнять.

– Ты в порядке, парень? – наклонился к нему Фрэнсис.

– Да, с ним все хорошо. Я… Спасибо вам! Если бы не вы… Может, поужинаете с нами?

– Не стоит благодарности! А за приглашение спасибо! – ответил Стюарт, на всякий случай упирая дуло медведю в бок. – Мы выслеживали его два дня. Хорошо еще, что вы сначала повстречали нас, а потом уже его!

– Конечно же, вы правы, – прошептала Изабель. От запаха убитого зверя ее начало подташнивать. Впрочем, надо признать, от незнакомцев пахло не лучше.

– Позволю себе заметить, вам не следовало бы гулять по лесу без огнестрельного оружия! Ваш ножичек не помог бы спасти мальчику жизнь. И вообще, как вы оказались в такой глуши?

– Мы живем неподалеку.

Изабель почувствовала, как в сердце укрепляется решимость снова поговорить с Александером и убедить его перебраться в город. Выходит, жить в лесу не так уж безопасно!

Оказалось, что у двадцатилетнего Стюарта блестящие темно-каштановые волосы, приятное, по-юношески пухлощекое лицо и нос в веснушках. Изабель даже предположила, что бороду он носит исключительно для того, чтобы казаться старше.

Сидя на колоде с чаркой лучшей водки, изготовленной Мунро, юноша на старательном французском, пересыпанном, правда, большим количеством английских слов, рассказывал им историю своей жизни. Он появился на свет в семье бедных фермеров на полуострове Морверн, на западном побережье Шотландии. Отец его погиб вместе с сотнями соотечественников в битве при Каллодене в 1746, незадолго до рождения сына. Его мать, Джейн Макиннис, приговорили к депортации в американские колонии.

После долгого и мучительного плавания человеческий груз доставили на Антильские острова, а точнее – на остров Антигуа. Выжила лишь половина несчастных переселенцев. Как выяснилось, чтобы быть проданными в рабство. Мать считала чудом, что ее младенец остался в живых. Ее купил владелец плантации сахарного тростника, и она сначала работала там портнихой, а впоследствии – кухаркой. Влюбившись в раба, она родила семерых, но все они, за исключением Фрэнсиса, умерли в раннем детстве.

Слушая рассказ, Изабель накрывала на стол и краем глаза наблюдала за Александером. Она видела, что, несмотря на внешнее спокойствие, он пытается скрыть охватившее его волнение, – как всегда, когда речь заходила о Каллодене. Не отвлекаясь от беседы, мужчины принялись за еду. Мари положила рагу на тарелки Габриелю и Фрэнсису, одарив последнего робкой улыбкой, что не укрылось от внимательных глаз Изабель. Антигуанец в свои шестнадцать-семнадцать был таким же высоким и крепким, как Александер. У него, как и у брата, была весьма располагающая улыбка, но черты лица отличались большей тонкостью, а кожа была очень смуглой и гладкой.

– Фу, гадость! – Габриель выплюнул содержимое рта на тарелку. – Я не хочу это есть! Гадость!

– Это медвежатина, – пояснил Александер, подняв на ноже кусок мяса. – Вкусное мясо! Перестань ныть и ешь что дали!

Его тон совсем не понравился Изабель. Она топнула, чтобы привлечь его внимание.

– А что? – Он пожал плечами. То, что все теперь на него смотрели, его совершенно не волновало. – Это не последний раз, когда ему подадут медвежатину! God damn! Мальчик должен привыкать к тому, что есть на столе!

И Александер отправил кусок в рот, а следом – еще один. Но едва начав жевать, он уставился в свою тарелку, потом поковырялся в ней вилкой.

– Dé a tha seo?[136]

– Это рагу из медвежатины, Алекс.

Стюарт проглотил то, что успел сунуть в рот, и, как он ни старался быть вежливым, тоже поморщился.

– Мамочка, я же гово’ю, что это гадость!

Мальчик отодвинул кусок мяса на самый край тарелки и сказал, глядя на Александера:

– Это из-за «волчьего пука» ’агу гадкое!

– What?[137]

– Из-за «волчьего пука»! Из-за г’иба! Волк, наве’ное, был ог’омный, раз смог сделать такой «пук»! Я хотел его лопнуть, а мама сказала, что надо положить его в еду!

– Габи, это просто гриб, а грибы – вкусные!

С этими словами Изабель заняла свое место за столом.

– Для ведьмы – да, любые грибы сгодятся! – засмеялся Александер. – Может, ты решила нас отравить или прогнать наших гостей?

Молодая женщина положила в рот кусочек мяса в грибной подливке и… тут же скривилась.

– Ну что? – поинтересовался Александер. – Как рагу, вкусное?

– Если бы на нас из-за каждого куста не бросались медведи, я бы, может, нашла грибы и получше! А пока довольствуюсь тем, что есть!

И она сунула в рот еще кусочек, подтверждая свои слова.

– Не могу с тобой согласиться! Свою долю помоев я в этой жизни уже съел… И как-нибудь обойдусь без куска медвежатины. К слову, этот медведь чуть не пообедал моим сыном, потому что его матери захотелось набрать в лесу «волчьих пуков»!

Изабель не донесла испачканную подливкой вилку до рта и сидела с открытым от удивления ртом. Кусочек гриба с тихим «плюх!» упал обратно в тарелку. Поглядывая на Габриеля, который был слишком занят тем, что копался в рагу, чтобы выловить хоть один съедобный кусочек, она то краснела, то бледнела. Остальные, казалось, не усмотрели в словах Александера ничего странного. Да и кто бы усомнился в отцовстве шотландца, если они с мальчиком так похожи! И только Мари потупилась. Александер осознал свою оплошность последним. Он встал и вышел из дома.

– Алекс, он не должен знать! Тебе стоит научиться держать язык за зубами!

Мужчина, бледный от ярости, живо обернулся и упер кулаки в бока.

– Ты собираешься скрывать это от него всю жизнь, Изабель?

– Нет! Но он ведь еще такой маленький! Он не поймет! Единственный отец, которого он знал, – это Пьер. Я не представляю, как ему можно объяснить, что его настоящий, родной отец – ты! Нет, еще слишком рано!

– Но его отец – я! Габриель – МОЙ сын, God damn!

– Он узнает об этом, только позже. А пока я прошу тебя, следи за тем, что говоришь! И еще… Почему ты не предупредил меня, что в окрестностях бродит медведь? И как можешь ты обвинять меня в неосмотрительности, если знал о звере и не сказал? И не отрицай! Микваникве мне все рассказала!

– Ей было сказано, чтобы она, если понадобится, предупредила тебя об опасности! Я не думал, что тебе взбредет в голову так далеко отойти от дома!

– Я бы не стала отходить, если бы ты сказал мне правду! Алекс, получается, что ты мне не доверяешь. Или думаешь, что я такая дура, что не поняла бы, какая опасность может подстерегать нас здесь? Ты ошибаешься! И еще хочу сказать тебе следующее: так жить до старости я не собираюсь! Я не жена переселенца и никогда ею не буду! Я слепо пошла за тобой только ради Габриеля! Я тебе доверила и себя, и сына! И я надеялась оказаться в более «цивилизованном» месте, а не тут, где нас окружают одни индейцы!

– Микваникве добра к тебе. И очень с тобой терпелива, хотя то, что ты смотришь на нее свысока, ее обижает.

– Надо же, сколько всего она успела тебе рассказать! Наверное, выплакалась у тебя на плече?

– Прекрати! Микваникве – законная супруга Мунро, ей есть с кем поговорить!

– Думаешь, я ничего не знаю о нравах индианок? Не замыливай мне глаза своими баснями о супружеской верности! Эта женщина глаз с тебя не сводит, а ты…

Изабель слишком разозлилась, чтобы заметить, как стушевался Александер. Она отвернулась и быстрым шагом направилась к дому. Повторяя про себя ее последние слова, Александер вдруг спросил себя, заметил ли Мунро, что его жена до сих пор при случае строит ему, его кузену, глазки.

Александер вспомнил жаркую летнюю ночь, когда он вышел из вигвама на воздух в поисках прохлады. У него никак не получалось заснуть. Это было всего две недели назад. Индианка пришла, когда он уже сидел на пригорке возле маисового поля, откуда хорошо просматривались и дом, и вся поляна. Бесшумно, словно уж, она обвилась вокруг него и прижалась щекой к его груди.

– Badwadjigan…

«Тот, кто явился из грез»…

Она прижалась к нему своим огромным животом. Александер почувствовал, как где-то на уровне его собственных чресел шевельнулся ребенок, и поспешил отодвинуться.

– Ты несчастливый. Я дать тебе чуть-чуть радости.

Ее руки прошлись по бокам и ягодицам мужчины. Хотел того Александер или нет, но в ответ на прикосновение почувствовал разгорающееся желание. Разрешить ей осуществить обещание или же бежать от нее со всех ног?

– Нет! Ты – жена моего кузена, ты носишь его ребенка. И… я люблю Изабель.

– Твоя белая жена не хочет тебя любить!

Рука индианки скользнула ниже. Резким движением он схватил ее и сжал запястье.

– Микваникве, я не могу и больше никогда не буду заниматься с тобой любовью. Запомни это раз и навсегда!

Индианка-оджибве посмотрела ему в глаза своими бархатными глазами, обиженно надула губки, но уже в следующее мгновение выражение ее лица стало надменным. Не проронив больше ни слова, она вернулась к мужу. Александер долго сидел и смотрел на голубоватые в лунном свете очертания дома. Он страстно желал одну женщину – Изабель. Но не только ее телом он хотел обладать, ему нужно было и ее сердце. Значит, придется быть терпеливым…

Из разговора стало ясно, что в это сердце прокралась ревность. Александер улыбнулся. На душе у него вдруг стало легче. Бросив последний взгляд на дом, он присоединился к Мунро и гостям, которые сидели на пригорке у костра.

* * *

Упавшая на пол иголка никак не хотела отыскиваться. Отчаявшись, Изабель стала искать в своей корзине для шитья другую. На коленях у нее лежала детская рубашка. Неудивительно, что мысли молодой женщины в тысячный раз обратились к сыну. Габриель привык к новой жизни быстрее, чем она ожидала. Он начал подражать Александеру и Мунро не только в поведении, но и в речи, и его выговор заметно улучшился. С Александером они успели по-настоящему подружиться. Изабель иногда ловила себя на том, что ревнует, – было трудно принять мысль, что любовью сына нужно с кем-то делиться.

Та же проблема возникла в свое время и с Пьером. Поскольку между мужем и сыном не было кровного родства, она делала все возможное, чтобы отдалить их друг от друга. В то время она считала, что это нормально. Но теперь впервые осознала, что попросту хотела, чтобы мальчик любил только ее одну. Если у нее отняли любовь мужчины, то любовь сына уж точно никто не отнимет! Габриель стал центром ее мира. В ответ на это Пьер покупал мальчику игрушки и книжки, которым завидовали все дети квартала. Таким образом ему удалось привлечь внимание Габриеля и заслужить его любовь, невзирая на все ухищрения Изабель.

Рука ее замерла над шитьем, ничего не видящий взор устремился вдаль… Пьер обычно поступал так со всеми, чьего расположения хотел добиться. Она не стала исключением. Ее супруг считал, что «на войне и в любви все средства хороши»: задаривал ее драгоценностями, окружал удобствами и красивыми безделушками… И связи на стороне заводил в надежде, что она станет ревновать и вернется в его постель. Когда же убедился, что ничего не выходит, прибег к последнему средству…

Любил ли он ее по-настоящему? Не стала ли она для него призом в игре на соблазнение? Может, ему просто хотелось заставить ее себя полюбить – из элементарного мужского тщеславия? Хотя нет, по-своему Пьер любил ее, она не могла отрицать это. А что до резонов… У каждого свои причины любить того, кого он любит. Безусловно любит лишь Господь…

Изабель кивнула, соглашаясь сама с собой, и вернулась к реальности. Но как ни рылась она в мотках ниток и лент, иголок так и не нашла.

– Куда они все подевались? Габрие-е-ель! Иди сюда! Где этот маленький проказник? Ну подожди, попадешься ты мне…

Оставив шитье на столе, она вышла из дома. Но сына на поляне не оказалось. Изабель стремительным шагом направилась к полю, где, как она знала, Александер с Мунро с утра корчевали пень. Братья Макиннисы вызвались им помочь. Надо заметить, Александер был не против их присутствия. Они все вместе ходили на охоту, вместе работали на поле, да и женщин при случае было на кого оставить. Впрочем, Изабель быстро подметила, как Фрэнсис смотрит на Мари, которая превратилась в симпатичную девушку, поэтому утверждать, что с братьями дамы «в полной безопасности», она бы не спешила…

– Алекс!

Мужчины были заняты работой. Скрестив на груди руки и притопывая ножкой, Изабель нетерпеливо ждала, когда на нее обратят внимание. Александер стоял к ней спиной, и шрамы блестели от пота. Она вспомнила, с каким изумлением Габриель в первый раз смотрел на эту исполосованную спину.

В тот день Александер снял рубашку и стал обливаться водой. Габриель, которого любопытство заставило забыть о вежливости, спросил: «Откуда у тебя эти ш’амы?» Александер не сразу нашелся с ответом. Он забыл, что сын никогда не видел его спину. В конце концов он ответил шутливым тоном: «Я провинился, и меня наказали». «Наве’ное, ты сделал что-то очень плохое?» – «Тот, кто меня наказывал, наверняка так думал!» – «Больно было?» Александер кивнул, и улыбка пропала с его лица: «Хватило, чтобы я запомнил и никогда больше этого не делал».

– Что случилось?

Александер вогнал вилы в землю, оперся на рукоять и улыбнулся. Потное лицо было перепачкано землей.

– Изабель! Я не могу ждать ответа целый день! Ты видела те серые тучи?

– Где Габриель?

Он вздохнул. Изабель же смотрела на его бронзовую от загара, мускулистую грудь, поросшую темными волосами. Польщенный вниманием, Александер округлил руки и напряг украшенные татуировкой бицепсы. Этот примитивный прием соблазнения действовал безотказно даже на самых целомудренных женщин.

– Если в шалаше под соснами его нет, значит, они с Отемин пошли на пруд порыбачить.

– Ладно, пойду посмотрю!

Несколько смущенная этой демонстрацией мужественности, Изабель поблагодарила Александера кивком и направилась к шалашу, в котором дети любили играть. В свое время его построили из веток, оставшихся после сооружения вигвама для Мунро и Микваникве. Габриель назвал этот шалаш «бандитским логовом». Но в нем никого не оказалось.

Габриель запретил матери даже заглядывать в шалаш, поэтому Изабель воспользовалась моментом, чтобы как следует его рассмотреть. Когда глаза молодой женщины привыкли к темноте, она увидела плоды «активной деятельности» детей и невольно поморщилась от отвращения. Многочисленные насекомые и мелкие зверушки были приколоты иголками и булавками к кускам коры – божьи коровки, пауки, несколько видов земноводных и грызунов. Некоторые были покрыты – очевидно, для сохранности – какой-то густой массой, издающей запах сосновой смолы.

– Фу!

Взгляд Изабель упал на шкурку мускусной крысы, натянутую на грубо сработанную деревянную раму – миниатюрное подобие тех, какими пользовалась для сушки шкур Микваникве. В своем стремлении к познанию Габриель был готов до бесконечности экспериментировать и еще не задумывался о вопросах жизни и смерти. Неужели дело дошло уже и до осознанной охоты на несчастных зверушек и насекомых?

– Эта дикарская жизнь окончательно развратит его ум! – пробормотала Изабель себе под нос и подобрала с земли коробку с булавками.

Подул свежий ветерок. Изабель ослабила шнуровку корсажа и смахнула с груди капельки пота. Дышать сразу стало легче. Она посмотрела в сторону огорода, где Микваникве, стоя на четвереньках, пропалывала грядки. Молодая индианка высоко подоткнула юбку, и ее бронзовые ноги были открыты едва ли не до колен. Однако, похоже, она нисколько не стеснялась взглядов, которые бросали на нее мужчины. Вспомнив, что и Александер время от времени косился в ее сторону, Изабель рассердилась. Посмотрев на свое черное платье, она была вынуждена признать, что оно не самое кокетливое из тех пяти, которые она взяла с собой в поездку. Понятно, почему Александеру приятнее смотреть на Микваникве, чем на нее…

Тут со стороны огорода послышался стон, который отвлек ее от невеселых размышлений. Одной рукой Микваникве обхватила круглый живот, пальцы другой еще сжимали кустик пырея. Мари замахала руками и закричала, призывая на помощь мужчин. Изабель побледнела. Спустившись с пригорка, она по почти пересохшему ложу оросительного канала побежала к индианке.

– Изабель, dinna![138]

Александер тоже бежал к ней и махал руками. А потом он спрыгнул в канал… Не понимая, что происходит, Изабель остановилась и стала ждать.

– Но я не…

– Сзади!

Не успела она оглянуться, как земля ушла из-под ног и какая-то сила увлекла ее за собой – легко, словно щепку. Сильная мужская рука схватила ее за юбку и дернула, вырывая из грязи, которая успела набиться в рот и в нос. Кашляя и отплевываясь, Изабель изо всех сил вцепилась в штанину Александера.

– Держись крепко!

С надрывным криком шотландец поднял ее, поставил на твердую землю и, задыхаясь от усилия, упал рядом. Через пару секунд, осознав, что произошло, он пробормотал, бледнея на глазах:

– Запруда! God damn! Запруду прорвало! Габриель!

То и дело соскальзывая, он вскарабкался-таки на пригорок и побежал вдоль канала к источнику этого внезапного наводнения.

– Что случилось? О нет! Габи!

Ноги Изабель запутались в юбках, и ей пришлось потрудиться, чтобы встать. Мунро, подбежавший к корчащейся от боли жене, смотрел Александеру вслед. Потом он повернулся к Изабель и только теперь заметил воду в канале. Осознав всю опасность ситуации, он оставил жену на руках у Мари и тоже побежал к запруде. Братья Макиннисы следовали за ним по пятам. Очевидно, заграждение не выдержало напора воды – дожди в эту первую неделю сентября шли часто…

– Габриель! Габриель!

Александер боялся, что детей уже не спасти. Поглядывая на бурно бегущую воду в канале, он наконец взобрался на холм.

– Габриель!

Но детей не было видно. Он утешил себя мыслью, что, если бы их унесло потоком, он наверняка увидел бы их.

– Габриель! A Thighearna mhо́r! Mo bhalach![139]

Испуганными глазами смотрел он на пруд, из которого, унося с собой стволы деревьев и ветки, вытекала вода. В устье запруды стремительно образовывалась стена из мусора, и это наводило на мысль, что, если дети утонули, трупы поднимутся на поверхность не раньше чем через несколько часов. Он замотал головой. Нельзя даже думать об этом! И тут в траве блеснуло что-то металлическое. Он подошел и нагнулся. Это был топор. Александер поднял его с земли и нахмурился. Это был его топор…

– Габриель?

Имя сына он произнес шепотом. Но уже в следующее мгновение в поле зрения показалась рыжая шевелюра. Со смешанным чувством злости и облегчения Александер бросился мальчику навстречу.

– Габи!

Когда их с Александером разделяла всего пара шагов, Габриель упал на колени возле белого ствола березы и разрыдался.

– Я не хотел… Не хотел! Я не знал, что это ве’евка от затво’а! Я не на’очно!

Мальчик буквально окаменел от страха. Он прекрасно сознавал масштаб своей оплошности и не осмеливался поднять голову и посмотреть в синие глаза мсье Александера. А тот разразился длинной тирадой на незнакомом языке, в котором «р» звучал необычайно раскатисто. Потом вдруг стало тихо, и мальчик решил, что Александер ушел. И вдруг кто-то обнял его, да так крепко, что у него перехватило дыхание.

– Никогда больше не делай того, что тебе запретили, мой мальчик! Никогда, слышишь?

– Но я ничего такого и не делал!

– А топор? Я прекрасно помню, что запретил тебе его трогать!

– Это Отемин его взяла… ну, чтобы от’убать ’ыбам голову.

– А кто обрубил веревку, которая не давала затвору открыться?

Последовало продолжительное молчание. Габриель по-прежнему не поднимал глаз.

– Я… Мне нужна была длинная ве’евка. Отемин поймала две ’ыбешки, а я – ни одной. И тогда я подумал, что моя удочка слишком ко’откая.

– Отемин! Где она?

Александер еще крепче обнял плачущего сына.

– Она убежала пр-р-рятаться! Испугалась, что Мунр-р-о ее накажет. А я вер-р-рнулся за топор-р-ром, вспомнил, что тут его бр-р-росил… Чтобы и за это тоже меня не наказали…

Александер был тронут признанием Габриеля и его старанием правильно выговаривать «р», однако продолжал с напускной строгостью:

– Дело даже не в том, кто взял топор. Понимаешь ли ты, что по твоей вине запруда теперь разрушена, поле – залито водой, а твоя мама чуть не утонула? Я уже не надеялся застать вас с Отемин живыми! Ты понимаешь, что за такое я просто обязан тебя наказать?

– Понимаю…

Мальчик не кривил душой – ему и правда было очень стыдно. Александер прижал его к себе и пошел назад, к дому. По пути он встретил Мунро и парней и заверил их, что с детьми все в порядке. Часть урожая погибла, и придется охотиться чаще, чтобы на вырученные деньги потом купить зерна… Но главное, что Габриель и Отемин живы и здоровы.

Топор расколол полено с громким «Тюк!», вслед за которым послышался вопль ярости. Александер подобрал куски древесины и бросил их на кучу тех, что успел наколоть раньше. Взял новое полено, поставил на колоду и снова ударил. Капля пота скатилась с виска на подбородок. Он стер ее резким жестом. Слова Габриеля до сих пор звучали в ушах: «А мой настоящий папа меня никогда не бил!»

Как больно это слышать! Александер рассердился и еще сильнее стегнул ремнем по голой попе. Мальчик забился у него в руках и закричал от боли.

– Я – твой настоящий отец, Габриель! Нравится тебе или нет, но по крови ты – наполовину шотландец!

– Ты в’ешь! Мой настоящий отец был папа, и у тебя нет п’ава…

– Mo chreach! У меня есть все права! Ты – мой сын по крови, и я имею право тебя наказывать, когда ты поступаешь очень плохо. Не думай, что мне это нравится…

«Тюк!» – снова сказал топор. Вспомнив, с какой ненавистью смотрел на него сын, вырываясь и убегая, чтобы спрятаться за ящиками, Александер застонал и отбросил полено и топор. Ему вдруг стало стыдно.

– Ты совсем спятил?

К нему бежала Изабель. Лицо ее побелело от злости.

– Кто тебе позволил избивать Габриеля? Его никогда так не наказывали, и я не позволю, чтобы это повторилось!

– Этот ребенок избалован до крайности! Он поступил очень дурно и должен понести за это наказание.

– Ты намекаешь, это я виновата, что он избалован? Я воспитывала его как могла! Но, должна тебе заметить, упрямец он такой же, как и ты! И это нелегко – в одиночку воспитывать ребенка!

– А как же тот, кого он называет своим настоящим отцом? Где все это время был твой муж?

– Пьер почти не вмешивался в воспитание Габриеля. Он кормил его, одевал, делал все, чтобы мальчик ни в чем не нуждался. Но что до принципов воспитания – тут все решала я. Неужели ты думаешь, Алекс, что за деньги можно купить все? Думаешь, мне так уж легко жилось? На самом деле ты ничего не знаешь о нас, обо мне…

– Если я ничего не знаю, то только потому, что не хотел…

– Не хотел знать! Ну конечно, вместо того чтобы разок лишить Габриеля любимой игрушки или развлечения, ты избил его, как собаку! Зато он запомнит это на всю жизнь!

– Есть вещи, которые оставляют следы пострашнее, чем ремень!

– Ну да, конечно! Лучше было бы отстегать его плетью…

Она прикусила губу и посмотрела на Александера, у которого ноздри трепетали от едва сдерживаемой ярости.

– Прости, я не имела в виду тебя…

– Я говорю не о телесных ранах, Изабель, а о том, чего ты совершенно не понимаешь!

Пнув носком полено, он отвернулся, чтобы уйти.

– Александер! – позвала она чуть слышно. – Я понимаю… Я мало знаю о твоей жизни. Но если ты дашь себе труд и расскажешь…

– Я иду на охоту!

– Тогда вперед! Беги, прячься в лесу! Как же я смогу уразуметь то, чего «совершенно не понимаю», если ты ничего не объясняешь и не хочешь про это говорить?

Александер был уже далеко. Последние слова молодой женщины затерялись в вое ветра, трепавшем ее юбку. Некоторое время Изабель стояла и думала, не пойти ли за ним следом. Но тут ее позвала Мари, и она вернулась в дом, чтобы заняться ужином.

* * *

Гроза разразилась посреди ночи. И такая жестокая, что Изабель, которая, вообще-то, не боялась гнева небес, задрожала под своими одеялами. В это невозможно было поверить, но Габриель крепко спал, прижавшись к матери всем телом. Что до Мари, то она тихонько вскрикивала, когда громыхало особенно громко.

Изабель волновалась за Микваникве. Когда Мунро с остальными ушел к пруду искать детей, его супруга, невзирая на мольбы Мари, удалилась в лес. Позже Мунро пояснил, что традиция велит индианке, едва начнутся схватки, уединиться в укрытии, которое она загодя специально для этих целей приготовила. Там она, одна-одинешенька, не проронив ни звука, должна разрешиться от бремени. «Не проронив ни звука! Уж в это я ни за что не поверю», – подумала Изабель, вспоминая, сколько мучений ей самой доставили роды.

С наступлением ночи индианка не вернулась. Александер не вернулся тоже. «Dinna worry[140], – сказал ей Мунро между двумя глотками водки. – Они оба прийти скоро!» Оказалось, он пообещал жене, что не станет вмешиваться и нарушать традиции ее народа. Это не помешало ему весь вечер бродить по опушке, не сводя усталых глаз с кромки леса.

– «Оба прийти скоро!» – пробормотала Изабель, имитируя шотландский акцент Мунро. – Нет, мой бедный друг, скоро она не вернется! А Александер пусть остается, если там ему лучше!

Она натянула одеяло до самого подбородка. И вдруг сердце ее дрогнуло. А если поблизости бродит другой медведь? Или волки? У Александера с собой только кинжал. И Микваникве! Страшно было представить, что могло случиться с ней. Что, если роды будут трудными? Если дитя не перевернется, как должно? Боже, спаси ее и сохрани! Но даже если бы она, Изабель, была сейчас рядом с индианкой, чем бы она могла ей помочь?

Новая вспышка осветила комнату и оборвала нить размышлений. Последовавший за ней раскат грома был таким оглушительным, что, казалось, весь мир содрогнулся. Габриель проснулся с криком и вцепился в ночную рубашку матери. Мари сидела на своей кровати и кричала от страха.

– Не бойтесь, просто молния ударила совсем рядом, – сказала Изабель, чтобы успокоить сына и девушку. – Наше счастье, что мы в безопасности!

Мари, накрывшись с головой, повизгивала, словно поросенок, которого собрались резать. Габриель посмотрел на мать расширенными от испуга глазенками.

– Мам, это доб’ый боженька на меня гневается! Потому что я сегодня поступил очень плохо!

– Нет, Габи, это просто гроза! В лесах грозы бушуют сильнее, чем в городе.

– А мсье Александер-р-р ушел в лес! Он не ве’нется, я точно знаю!

– Почему ты так говоришь? – Изабель взяла сына за подбородок, чтобы посмотреть в его заплаканные глаза. – Мсье Александер обойдет капканы и…

– Он сказал, это он – мой настоящий папа! Он точно ум’ет, как мой папа Пьер-р-р!

– Что? Когда он тебе это сказал, Габи?

– Когда бил меня р-р-ремнем! И он сказал, что по к’ови я наполовину…

В дверь заколотили кулаком. Шум заставил Габриеля умолкнуть на полуслове. Мальчик еще крепче ухватился за мать и задрожал всем телом.

– Мама, это п’ишли волки-обо’отни! Это они к’ичали там, на улице! Они хотят меня съесть! Их послал злой дьявол!

– Габи, не говори глупости! Мари разбросала вокруг дома столько соли, что к нам ни один оборотень не подберется! Это Мунро пришел сказать, что у малышки Отемин появилась сестренка или братик.

Стук стал еще громче.

– Изабель! Изабель! Dè tha ’dol? Fosgail an doras![141]

– Алекс?

Изабель почувствовала облегчение и в то же время рассердилась. Она накинула на Габриеля одеяло, подбежала к двери и открыла ее. Вместе с Александером в дом ворвался порыв ветра с дождем. Шотландец весь промок, ноги у него заплетались. В мокрой одежде и с прилипшими к голове волосами он вполне мог сойти за волка-оборотня. Он обвел комнату мутным взглядом, на мгновение задержавшись на спрятавшейся под одеялом служанке и круглом личике сына, который выглянул-таки из своего укрытия, потом со вздохом прислонился к стене и закрыл глаза.

– Алекс, что случилось? Откуда ты явился? На тебя страшно смотреть! И на пол с тебя уже целая лужа натекла! Скорее раздевайся! Я дам тебе переодеться и вскипячу воды для чая.

– Chan eil…Не надо чая! Я не хочу… Не надо чая… Нет…

– Да что с тобой такое?

Изабель подошла посмотреть, не ранен ли он. И только теперь уловила запах спиртного.

– Cha bhi mi fada…[142] Я только хотел убедиться… heard screaming[143]. Молния… Я подумал… Все, я ухожу! Спокойной ночи!

– Ты пьян? Ты выпивал у Мунро? Как Микваникве? Есть новости?

Александер испустил протяжный вздох и пожал плечами. Ему не хотелось ничего объяснять. Уж точно не сейчас.

– Алекс, ты видел Микваникве?

– Chan eil mi a’tuigsinn…[144] Микваникве? Я был не… с ней.

Он пошатнулся и, чтобы не упасть, схватился за ручку входной двери. Она открылась, и Александер растянулся во весь рост на полу, причем так, что ноги оказались в доме, а голова – на улице, под дождем. Изабель подбежала к нему, нагнулась и стала трясти за плечи.

– Ты всю ночь собираешься так лежать? Хочешь, чтобы весь дом залило дождем?

– An taigh agam… An taigh agam…[145]

– Ну-ка, вставай! Какой пример ты подаешь сыну? Этого еще не хватало: отец – пьяница! Да вставай же!

«Какой пример ты подаешь сыну? Этого еще не хватало: отец – пьяница!» Слова проникли в затуманенное сознание Александера и произвели эффект молнии. Где-то совсем рядом громыхнул гром. Он перевернулся на бок. Дождь хлестал по лицу, вода затекала в рот. Он облизнул губы и сглотнул.

– An taigh agam… dh’òlainn deoch a làimh mo rùin…[146] – произнес он нараспев, потом засмеялся, а еще через секунду закашлялся. – Я не хотел… Я не хотел, но было надо. Он должен понять… Если поступаешь дурно… наказывают. Пришлось, хотя я и не хотел. Изабель, прости меня!

И он закрыл лицо руками.

– Мама, что с мсье Александе’ом? Ему плохо? Он гово’ит ст’анно… Скажи, он уми’ает? Он ум’ет? Я буду хо’ошо себя вести, обещаю! Я всегда буду слушаться, всегда! Я не хочу, чтобы он уме’ из-за меня!

– Улитка проклятая… Bluidy rainy day…[147] God damn snail…[148]

Александер качал головой из стороны в сторону, глаза его смотрели в одну точку. Изабель поджала губы. Она решила не поддаваться жалости. Он избил Габриеля, вот о чем надо помнить! Такого она больше не допустит! Пообещав себе, что выскажет ему все, как только он протрезвеет, она склонилась над мужчиной. Схватив его за грязные щиколотки, она повернулась и сказала Габриелю успокаивающе:

– Мсье Александер не умрет, любовь моя! Он просто… очень устал за день.

И она потянула Александера от двери за ноги. Мари, которая до сих пор тряслась под одеялом, она приказала не допускающим возражения тоном:

– Мари, иди и помоги мне его втащить! И перестань ныть!

Габриель перебрался с кровати на лавку и с тревогой наблюдал за происходящим. Изабель с Мари стоило большого труда затащить шотландца в дом и закрыть дверь. И, надо сказать, вовремя – у порога уже успела натечь огромная лужа. Оставался вопрос, что теперь с ним делать? Не выгонять же опять под дождь? Мари вопросительно посмотрела на свою госпожу, которая начала раздевать лежащего на полу мужчину.

– Я сама управлюсь! Ложись, Мари! Лужу я тоже уберу. Хотя постой… Можешь взять к себе Габриеля? Только на эту ночь. Мне еще долго придется возиться, а он наверняка не захочет спать один.

– Конечно, мадам! – воскликнула девушка. Она даже обрадовалась, что теперь будет не одна.

Уложив и поцеловав сына, Изабель сходила в кухню за одеялом, потом присела возле Александера. Лицо спящего разгладилось и казалось спокойным. Она представила, каким он был в детстве. Наверняка похожим на Габриеля… Интересно, и любопытный был такой же? И выдумщик? По сути, все шалости сына были продиктованы не злым умыслом, а живым и пытливым умом. Знать бы, какие моменты счастья и невзгод выковали характер Александера…

– Кто ты, Аласдар Макдональд? Бывший возлюбленный? Отец моего сына? Но кто еще? Что тебя так мучит?

Нежным жестом она отвела мокрую прядь от его лица. Рот Александера был приоткрыт, и Изабель отметила про себя, что зубы у него все на месте и все – здоровые. Она вспомнила, что Пьер, потеряв два резца, обратился к доктору, и для него сделали вставные зубы из слоновой кости, которые при помощи золотых нитей крепились к смежным зубам.

Намереваясь укрыть Александера, она окинула взглядом его фигуру. Провела пальцем по вытатуированной на плече волчьей голове, придававшей ему сходство с индейцем… Взгляд ее скользнул по обтянутым вылинявшими штанами бедрам, по заляпанным грязью голеням. Геометрический мотив на них был выполнен в том же стиле, что и рисунок на бицепсах. В нем прочитывалось многократно повторяемое изображение черепахи, окруженное переплетенными линиями. Изабель доводилось слышать, что некоторые вояжеры покрывают свои тела татуировками на индейский манер. Наверняка они были и у Этьена, и у многих других торговцев пушниной, приходивших к Пьеру в кабинет по делам. А однажды ее муж обронил, что иные смельчаки подвергают татуированию даже свои интимные органы.

Но большее впечатление на нее произвели все-таки не рисунки, а жуткие шрамы на ногах шотландца – гладкие, розовые, лишенные всякой растительности. У раненых в больнице монахинь ей не раз доводилось видеть подобные. Однако она так и не осмелилась спросить у Александера, где он получил такие ожоги. «Есть вещи, которые оставляют следы пострашнее, чем ремень!» «Я говорю не о телесных ранах, Изабель, а о том, чего ты совершенно не понимаешь!» Слова Александера снова и снова звучали у нее в голове. Теперь она понимала, что под каждым шрамом прячется еще один, куда более глубокий, который никогда полностью не заживет.

– Что ты имел в виду, Александер? Я не могу догадаться! Ты должен сам мне рассказать… – пробормотала она, накрывая его простыней.

Видеть ужасные рубцы на теле Александера было больно. Ну почему она влюбилась именно в этого мужчину? Изабель вдруг осознала, что прежде не задавалась этим вопросом. Еще в бытность свою солдатом, ее шотландец отличался сдержанностью, даже некой таинственностью. Но когда они занимались любовью, он каждый раз раскрывался перед ней полностью – так, что ей казалось, будто она держит в руках его сердце. Что ж, как себя ни обманывай, на самом деле она ни разу не пожалела, что отдалась Александеру. И всегда сожалела, что не успела узнать его лучше. Если бы мать не принудила ее выйти замуж за Пьера Ларю, были бы они с Александером вместе? Любили бы до сих пор друг друга? Или же Господь разлучил их, чтобы воссоединить для настоящего счастья? Эти полные отчаяния дни, эти ночи, проведенные в слезах, – неужели все было не напрасно? Боже, сколько вопросов без ответа!

– Что осталось от нашей любви, Александер? Что нас ждет?

Молния на мгновение осветила комнату, потом снова стало сумрачно. Александер посапывал во сне. Изабель задула свечу, вздохнула и позволила своим отяжелевшим векам сомкнуться.

– Доброй ночи, Аласдар!

Глава 14. Праздник маиса

Веселый щебет проник в сновидение Изабель. Птичка порхала у нее над головой, крыльями рисуя в небе радугу. Послышался детский смех, и, окруженный ореолом яркого света, перед ней возник Габриель. Еще мгновение – и собачий лай заглушил и щебет птиц, и смех мальчика. Изабель медленно открыла глаза и какое-то время смотрела на потолочные балки. Удивительно, но собака все еще лаяла, а вот Габриель и птицы умолкли.

– Габи, сделай так, чтобы пес замолчал! – попросила она.

Было очень жарко, влажная ночная рубашка прилипла к телу. Она повернула голову и посмотрела на кровать Мари. Пусто…

– Габи?

Повернувшись на другой бок, она тут же уткнулась носом в чью-то густую шевелюру и едва успела заглушить ладошкой крик: рядом с ней на кровати спал Александер!

– Ты как тут оказался?

Несколько секунд – и она вспомнила события вчерашнего вечера. Неужели они с ним… Господи! Нет-нет, ничего ведь не было! Должно быть, Александер перебрался на кровать, пока она, Изабель, спала. Но как же это некстати! Что подумал Габриель, когда проснулся и увидел свою мать в кровати с чужим мужчиной? А Мари? Она наверняка решила, что…

– Мамочка, – прошептал Габриель ей в ухо, – можно я пойду поиг’аю с Отемин и собаками?

Изабель села на постели и первым делом удостоверилась, что мужчина с ней рядом выглядит прилично. Отметив про себя, что штаны, которые она вчера не стала с него снимать, до сих пор не высохли, она вздохнула с облегчением. Габриель улыбался во весь рот. Казалось, мальчик не придал никакого значения присутствию Александера в кровати у матери, как если бы это было совершенно естественно.

– На улице так хо’ошо! Можно мне пойти погулять? Я даже сам оделся, посмот’и!

– А где Мари?

Изабель все еще чувствовала себя неловко. Она обвела комнату взглядом.

– Ушла помогать Микваникве.

– Микваникве вернулась? Уже?

– Ну да! Вче’а ночью в лесу кто-то поте’ял маленького р-р-ребенка, а она нашла!

– Вот и замечательно! Ты хочешь пойти проведать малыша?

– Нет, у меня есть дело! Я пойду на поле помогать Ф’энсису и Стюа’ту!

– На поле?

– Ты забыла? Сегодня п’аздник маиса! Сначала мы обо’вем початки, а потом будем их чистить!

– И который сейчас час? Солнце уже высоко?

– Над высоким дубом!

– Неужели уже так поздно?

– Так можно я пойду?

– Конечно!

Она упала на кровать и закрыла глаза. Дверь скрипнула и осторожно закрылась. Странно… когда Габриель торопится, он обычно громко хлопает дверью.

Разговор полушепотом и ее движения разбудили Александера, и он зашевелился. Уловив запах любимой женщины, которая, судя по всему, была рядом, он с наслаждением вдыхал его снова и снова.

– A ghràidh mo chridhe… Och! Ma heid![149]

Он обхватил голову руками.

– Если голова у тебя и болит, Александер Макдональд, то ты сам виноват!

– Dinna be sae harsh, wemen…[150]

– Хочу тебе заметить, что я не приглашала тебя в мою постель!

– На полу спать жестко, а у тебя такая мягкая постель! К тому же Габриель спал с Мари, и я подумал: кровать широкая, места хватит и на двоих…

– Хорошо еще, что тебе не пришло в голову прыгнуть на меня сверху!

Он засмеялся, но смех перешел в стон.

– Тут ты не права! Откуда тебе знать, что приходило мне в голову, а что – нет?

– Ах ты, старый… развратник! Если так, почему же ты сдержался?

– Голова болела.

Он поморщился.

– Неужели? – поинтересовалась она, намеренно повысив голос. – Это правильно, ничего лучшего ты и не заслуживаешь. Надо же такое придумать! Влезть ко мне в постель… Да за это мне надо бы отхлестать тебя по щекам, заставить тебя…

Он ждал продолжения, но его не последовало. Признаться, невзирая на головную боль, только ценой огромного усилия он не лег на нее и не… Он понимал, что время еще не пришло, и довольствовался тем, что смотрел на нее, вдыхал ее аромат, слушал, как она спит, и… видел сны, в которых она тоже была рядом.

Солнечный луч пробился сквозь пыльное стекло и упал на волосы Александера, разметавшиеся по набитой утиным пером подушке. Мужчина передвинулся так, чтобы свет не попадал в глаза. Изабель смотрела на эту блестящую шевелюру, такую темную в сумерках и отливающую бронзой на свету. «Каков хозяин, таковы и волосы, – подумала Изабель. – Александер, не надоело ли тебе жить в темноте?»

– Изабель, – с усилием проговорил Александер, массируя большими пальцами свои веки, – я почти не помню, что было вчера вечером. Я поставил тебя в неловкое положение? Сделал что-то, что тебя напугало или рассердило?

– Ну, если не считать, что ты устроил порку, потом исчез на полдня, чтобы ввалиться в мой дом посреди ночи мертвецки пьяным…

Из пересохшего горла Александера вырвался хрип. По лицу шотландца было видно, что ему стыдно.

– Не смотри на меня так! Или ты радуешься, что мне плохо?

– А почему бы мне сейчас и не радоваться? Ах да, я забыла, ты еще каялся, что так жестоко наказал своего ребенка!

– Это все?

– Нет! Потом ты лег на полу и бормотал что-то про улиток. А потом заснул. Кстати, я и не думала, что ты так громко храпишь!

– М-да…

– А теперь объясни мне, при чем тут улитка?

– ’T is a bluidy rainy day!

– Ты побьешь меня, если я попрошу это перевести?

– Это означает «противный дождливый день»[151].

Александер выругался про себя. Он не собирался признаваться Изабель в том, что чувствует себя хуже, чем моллюск в «Улиткин день»[152]! Последовало продолжительное молчание, нарушаемое лишь звуками с улицы. Через какое-то время Александер открыл глаза и покосился на женщину, лежащую с ним рядом. Она уставилась в потолок, сердито сжав губы. Похоже, какая-то мысль не давала ей покоя.

– Было бы справедливо, если бы теперь я отлупила тебя ремнем, старый пьяница!

– Можешь не стесняться! Лупи на здоровье, у меня все равно нет сил отбиваться!

– Как и у Габриеля!

– Och! Изабель, хватит об этом!

– Нет, не хватит! Ты не имеешь права бить моего сына!

– Напомню тебе, что он и мой сын тоже! Och! God damn heid! Габриель должен понимать… Он должен понимать, что каждый поступок имеет последствия!

Изабель сжала кулаки так, что ногти впились в кожу.

– И без ремня этого никак не объяснить? Или ты считаешь, что порка – лучший метод? Думаю, тебя в детстве часто били, поэтому теперь ты решил поступать так же!

– Stop it!

Александер привстал на локте и сердито посмотрел на Изабель. Она выдержала взгляд, чувствуя, что ее собственное сердце начинает биться быстрее. Еще мгновение – и она быстро повернулась к нему спиной, взволнованная скорее его близостью, чем приводимыми им доводами. С улицы послышался громкий смех, затем лай собак, и напряжение между ними спало.

– Как он? – спросил Александер после продолжительной паузы.

– Если вспомнить, что ему пришлось пережить, нормально, – ответила Изабель язвительным тоном.

– Что ему пришлось пережить? Aye!

– Телесная боль – не самое страшное следствие наказания, Алекс, – добавила молодая женщина, смягчившись.

Александер лег на подушку, стараясь не двигаться резко, чтобы боль не усилилась. Нахлынули мучительные воспоминания – те самые, которые так терзали его вчера, когда Габриель уже был наказан. Это случилось на берегу озера Ливен в такой же дождливый день, как вчерашний. Тогда тоже разыгралась гроза, и его родные пролили столько слез… Это был его первый «улиткин день».

– Когда мне было одиннадцать, – начал он медленно, – мой отец выпорол меня за непослушание так, чтобы я запомнил на всю жизнь. И я запомнил. Дождь шел всю ночь и кончился только на рассвете. Но небо все равно было серое и тяжелое. Мы с другом Тимом хотели пойти порыбачить. Брат Тима Эндрю, который был чуть постарше, чем мы, отказался. Нам, детям, было запрещено ходить на озеро в плохую погоду, особенно если собирался дождь. Но я решил, что раз дождь закончился, то можно и пойти. Моя племянница Марси, старшая дочка моего родного брата Дункана Ога, и маленький Брайан, ее младший братик, надумали составить нам компанию. Марси хорошо управлялась с удочкой и знала все рыбные места. На берегу мы вытащили из укрытия лодку. Сначала все шло нормально, но потом поднялся ветер и наше суденышко закачалось. Тим испугался, маленький Брайан стал плакать. Марси стала грести к берегу и успокаивала их как могла. Я тоже уговаривал приятеля и братика, что все обойдется, но слова не помогали. Потом Брайан вдруг стал размахивать руками и звать маму. Я встал и потянулся его обнять. Волны ударяли о лодку сбоку… И я думаю, что из-за этого моего движения… В общем, лодка опрокинулась. Потом все закрутилось, как в кошмаре. Помню, как вода заливалась мне в нос и рот, как соль обжигала горло, глаза… Тогда я еще очень плохо плавал. Я стал искать, за что бы уцепиться. Рядом оказалась Марси. Она плавала отлично. Я схватился было за нее, но она держала маленького брата…

Словно во сне, перед мысленным взором Александера возникли тела племянницы и племянника. Они лежали на песчаном берегу – покрытые липкой тиной, глядя широко раскрытыми глазами на небо, на котором отныне пребывали. Он нервно кашлянул.

– Тима, Эндрю и меня публично высекли. По тридцать ударов палкой досталось моим друзьям, а мне – пятьдесят, потому что я был зачинщиком и я подтолкнул остальных к непослушанию. Это был первый раз, когда отец так сильно меня бил. Боже, как же мне было больно! Мне казалось, что все мои кости переломались. А потом, уже вечером, отец пришел поговорить со мной. Сначала он меня ощупал, убедился, что у меня нет переломов, а после спросил, чего бы мне хотелось больше всего на свете. Момент для такого вопроса, казалось, был неподходящий. Я подумал, что ему, наверное, стыдно и он хочет сделать мне приятное, хочет, чтобы я поскорее забыл о наказании. Наивный, я ответил, что с радостью пошел бы на охоту в горы. А он посмотрел мне в глаза и сказал: «Да, пятьдесят ударов палкой – слишком малое наказание за две утраченные жизни. Ты согласен?» Не понимая, к чему он клонит, я кивнул. Он долго сидел молча, а потом вынес свой вердикт: на охоту я не буду ходить целый год.

Александер до сих пор помнил каждое слово отца: «Твоя мать права. Телесные наказания порождают только злопамятство. Боль мешает человеку осознать, как дурно он поступил. Наказания бывают разные. Тебе придется искупить свою вину, мой сын! И ты должен извлечь из этого урок. Непослушание – это бесчестие для клана, понимаешь? Это значит, что ты не испытываешь уважения к отцу и к главе всего клана. Последствия, как ты убедился сам, могут быть ужасными. Прощение можно заслужить, только если ущерб будет возмещен. Но в твоем случае это невозможно. Александер, ты должен извлечь урок из этой трагедии. Поэтому, начиная с сегодняшнего дня, тебе целый год строжайше запрещено ходить на охоту. У тебя будет время осмыслить, что ты сделал. И не думай, что это решение доставляет мне удовольствие, Аласдар. Я делаю это, потому что люблю тебя, мой сын…»

Наказание было тягостным. Год без охоты – это ведь так долго! Но что это в сравнении с гибелью Марси и маленького Брайана? Сегодня Александер понимал отца много лучше, чем когда ему было одиннадцать. Эта история случилась за несколько месяцев до трагического случая, повлекшего за собой смерть дедушки Лиама. Год еще не прошел, а он снова не послушался отца… И последствия этого непослушания оказались ужасающими.

– Последствия наших поступков… Они могут разрушить нашу жизнь, – сказал он вслух. – Могут превратить наше существование в кошмар. Я это знаю и не желаю такой участи для Габриеля. Ты могла утонуть! И тогда он всю жизнь носил бы на совести такой страшный груз!

Александер сел на постели и провел рукой по лицу, вытирая слезы. Он снял часть груза со своей души, и это было только начало. Растроганная до глубины души, Изабель протянула к нему руку и тронула за колено. Он вздрогнул и еще сильнее сгорбился.

– Как и моя мать, ты права, Изабель. Телесные наказания порождают только злопамятство и презрение, – прошептал Александер. – Но ничего другого мне в голову тогда не пришло. После смерти Марси и Брайана мой отец больше не поднимал на меня руку, хоть я раз сто заслужил суровое наказание. А я сам… Господи, что я наделал?

Он с трудом сглотнул, сделал глубокий вдох, потом ударил кулаком по матрасу и выругался.

– Если сын ненавидит меня так же сильно, как я себя презираю…

– Не думаю, что он тебя ненавидит, Алекс. Габриель на тебя не сердится. Конечно, его никогда так сурово не наказывали, но, как ни странно, мальчик считает, что он это заслужил.

– Я никогда больше не буду его бить, mo chreach. Никогда! Клянусь!

Он повернул к Изабель свое искаженное душевной болью лицо.

– Хорошо, Алекс, я тебе верю.

– Мне раньше не приходилось думать о ком-то, кроме себя, понимаешь? Нужно время, чтобы привыкнуть. Жить втроем – это не то что в одиночку! Жить, жить и вдруг узнать, что у тебя есть ребенок! Получается, я пропустил столько всего важного – его рождение, детство… Но знала бы ты, как мне хотелось… A Dhia! Как мне хотелось, чтобы вы были в моей жизни! Она была такой пустой… без вас!

Александер осекся. Привстав на колени, Изабель бережно обхватила его голову руками, прижалась лбом к его лбу, чтобы заглянуть в растревоженные душевными терзаниями озера его глаз. Она все еще сердилась на своего шотландца, но теперь понимала его лучше. Грустно было осознавать, что жестокость стала для него единственным способом снять хотя бы малую часть бремени со своей души. Она понимала, что сейчас лучше ни о чем не спрашивать, ничего не говорить. Она просто кивнула, давая понять, что тема закрыта.

– Ты нужна мне, Изабель! И Габриель тоже нужен! Вы – единственное, что у меня есть. Но я не умею быть отцом, a ghràidh. Тем не менее одно я знаю точно – сын мне так же дорог, как и моя жизнь. Когда я понял, что плотину прорвало и что Габриель там, на пруду… Mo chreach! Я чуть не умер! Как будто нож в сердце… Боже, какая была боль! A Thighearna mhо́r! Даже пытки ирокезов – и то были…

Он замолчал. Изабель застыла от ужаса. Неужели Александера пытали? Когда она закрыла глаза, чтобы удержать готовые брызнуть слезы, он заговорил снова:

– Знаешь, мне часто приходило в голову, что Господь заставляет меня дорого платить за все, что дает мне. И вот в тот миг я подумал…

Изабель хотелось узнать больше, однако она не осмеливалась спросить. Она решила, что лучше будет попробовать его утешить.

– Алекс, Габриель цел и невредим! Это правда, он нас здорово напугал. Но с ним ничего не случилось! Посмотри на меня! Я тут, с тобой… и благодаря тебе.

– Да, ты тут… о Изабель! Знала бы ты, как часто мне казалось, что ты – сон, что наша любовь – всего лишь несбыточная мечта!

Гнев понемногу оставлял обоих, уступая место другому чувству – такому же могущественному, но куда более благотворному для души. Пальцы Александера пробежали по ноге Изабель, потом осмелели и поднялись по бедрам к ее талии. Легко коснувшись грудей, они наконец добрались до плеч и мягко их сжали.

– Я могу прикасаться к тебе, – выдохнул он. – Ты – настоящая!

Изабель закрыла глаза и понемногу отдалась ласкам мужчины, который был в ее постели. Пальцы соскользнули с плеч только для того, чтобы утонуть в ее волосах. Она почувствовала у себя на щеке теплое дыхание. Волосы приятно щекотали ей щеку. И этот мускусный, с земляной ноткой мужской запах…

И тут Изабель охватила паника. Несмотря на то что смерть Пьера казалась ей такой далекой, она вдруг задалась вопросом: неужели прикосновения Александера дают ей те же ощущения, что и прикосновения покойного супруга, или сейчас все по-другому? Эти опасения мешали ей отдаться ощущениям по-настоящему. Что, если на поцелуи Александера ее душа и тело отзовутся так же, как в свое время они отзывались на поцелуи Пьера? Что, если она больше не услышит божественную музыку, как в те давние дни, когда они с Алексом любили друг друга? Что, если в момент экстаза она произнесет имя Пьера? Изабель прекрасно понимала, как Александеру будет больно. И что тогда случится с ними, с их любовью?

Касаясь губами ее виска, Александер прошептал молодой женщине на ушко:

– Вспомни мельницу! Разве тебе не хочется, чтобы все снова было так же, как тогда?

– Хочется…

Ответ сорвался с губ прежде, чем она успела подумать. Удивляясь своей смелости, Изабель погладила Александера по ягодицам, и он прижался к ней нижней частью живота, чтобы она ощутила его желание.

– Вспомни ту лунную ночь на лесной опушке! Вспомни наши клятвы!

– Я помню.

– Изабель, в это трудно поверить, но временами я говорил себе, что, если бы не наша разлука, я бы умер, так и не узнав, как я тоскую по тебе, когда ты не рядом… A ghràidh… Tha gaol agam ort, nis agus daonnan[153]. Ты – белая птица, которая прогоняет серые тучи после долгого плавания по бурному морю! Ты – бархатный лепесток лилии среди шипов… Ты… нет таких слов, чтобы это описать… чтобы описать, что ты есть для меня…

– Молчи!

Изабель тихонько прижала пальчик к его губам. Больше ничего не надо было говорить. Ей хотелось насладиться моментом в тишине. К чему отрицать? Любовь никуда не делась, она по-прежнему порождала трепет и блаженство. Словно тысячи бабочек щекочут ее кончиками своих легких крыльев… Она это чувствовала, он тоже. В голове зазвучала прекрасная музыка. Словно по волшебству, все узлы на сердце распались, рассеялись злость и горькие воспоминания. Эта музыка очистила ее душу, освободила от сомнений разум.

Словно два магнита, их губы потянулись друг к другу, соприкоснулись. Они стирали слезы и страдания. Жадные и требовательные, они брали, не спрашивая, и лишь призывали к молчанию. Воссоединившись, мужчина и женщина вкушали вновь обретенное счастье…

– Мама?

Музыка смолкла в один миг, бабочки разлетелись. Изабель вздрогнула.

– Ой!

Она быстро отодвинулась от Александера, схватила одеяло и стыдливо натянула его до самого подбородка.

– Габи! Как ты тут оказался? Неужели нельзя было постучать, прежде чем войти? Разве воспитанные мальчики так себя ведут?

Круглыми от изумления глазами мальчик посмотрел сначала на мать, потом на мсье Александера. Он знал, что невежливо мешать взрослым, когда они беседуют… ну, или заняты чем-то еще. Он уяснил это, когда вбежал однажды к родителям в спальню и застал отца ищущим булавку для галстука под юбкой у мамы. И как только он умудрился уронить туда булавку? Но если папа Пьер так сказал… Странно только, что в тот момент лицо у папы было такое же красное, как и у мсье Александера сейчас. Габриель нахмурил брови. Неужели и он потерял булавку для галстука? Но ведь здесь мужчины не носят галстуки! Потупившись, мальчик ответил:

– Я стучал.

– Хм… Значит, я не услышала. Ну, что такого срочного ты хотел мне сказать?

Изабель тоже покраснела от стыда.

– Мун’о поп’осил пе’едать вам, что с Микваникве все хо’ошо и что у нее тепе’ь есть маленький мальчик. А еще он хотел сп’осить, в по’ядке ли мсье Александер-р-р.

– В порядке ли мсье Алекс? Конечно, он в порядке!

Она не знала, что еще сказать, так ей было неловко перед сыном. И тут Александер расхохотался. Еще минута, и Габриель застал бы их за более интригующим занятием…

– Иди и скажи Мунро, что я сейчас приду!

Мальчик задумчиво покусывал губку. Наконец он посмотрел на них из-под насупленных бровей и спросил:

– Ты опять меня накажешь?

Александер даже поперхнулся от неожиданности. Откашлявшись, он ответил серьезным тоном:

– Думаю, одного раза достаточно, если урок усвоен.

– Усвоен! Я всегда буду слушаться, обещаю!

– Не обещай, мой мальчик! Ты нарушишь это обещание, и не раз! Ты ведь еще ребенок! Но не забывай, что одно дело – пойти самовольно гулять на пруд и совсем другое – устроить потоп!

Александер взъерошил мальчику волосы. Тот внимательно смотрел на него своими голубыми глазами, и личико у него было виноватое. Эти глаза! Его сын… Макдональд. Это его, Александера, кровь течет у него в жилах. Александеру вдруг захотелось закричать об этом так громко, чтобы весь мир услышал. Этот мальчик – его сын, он будет носить его фамилию.

– Ты будешь любить меня после того, что я сделал?

Александер от изумления открыл рот, но не смог ничего сказать, так растрогали его слова мальчика. Скомкав рукой простыню, которой он машинально прикрыл свое возбужденное естество под штанами, он только и смог, что кивнуть. Обрадованный Габриель широко улыбнулся, продемонстрировав два коренных зуба, которые прорезались накануне, и симпатичные ямочки на щеках, потом повернулся так, что взметнулись рыжие вихры, и убежал.

* * *

– Габи! Немедленно вынь палец из носа!

Мальчик сунул провинившийся палец в карман и потрогал спрятанное там сухое тельце кузнечика.

– Доедай суп, сейчас будем чистить початки! Нет, суп надо не пить, а вычерпывать ложкой! Габриель, ты совсем растерял свои манеры!

– Мсье Александер-р-р так всегда делает, и ты его не оде’гиваешь!

Изабель повернулась к Александеру, но тот еще ниже наклонился над миской, чтобы не рассмеяться.

– Это потому, что его мама не делала ему замечаний… так часто, как следовало бы!

– Вообще-то, мать следила за моими манерами, – сказал шотландец, аккуратно зачерпывая суп ложкой. – А однажды я получил половником по затылку, когда она увидела, как я пью суп из миски! В семье моей матери все были воспитанные, потому что она – дочка главы клана!

– Тогда объясните нам, сэр Макдональд, почему ваши манеры так далеки от идеальных! – с улыбкой потребовала Изабель. Ей хотелось узнать побольше о семье Александера.

– Все из-за фасолин!

– Из-за фасолин? – удивленно переспросил Габриель и наморщил нос.

– Ты не знаешь, на что годится фасоль?

– Нет! А на что?

Александер сделал мальчику знак придвинуться поближе. Габриель покосился на мать.

– Вкладываешь по фасолине в ухо, и, сколько бы мать ни делала тебе замечаний, ты их не слышишь!

– Алекс! – Изабель пригрозила Александеру половником. – Перестань учить мальчика глупостям! А тебя, Габи, предупреждаю раз и навсегда: если найду у тебя в ушах фасолины, я эти уши отрежу и сварю в супе!

– Ай!

Габриель засмеялся и спросил у Александера:

– Скажи, а все шотландские дети засовывают себе фасоль в уши?

– Нет, только дети моего клана.

– А что такое клан? Индейское племя?

Александер обмакнул в суп кусочек хлеба.

– Не совсем. В Шотландии клан – это как большая семья, у которой есть своя фамилия. Моя мать была из клана Кэмпбеллов из Гленлайона.

– А отец?

– Отец был из клана Макдональдов из Гленко.

– Ура, я знаю! Если к фамилии добавляется место, откуда человек р-р-родом, ну, как Ка’тье де Лобиньер-р-р и Сен-Люк де Ла Кор-р-рн[154], это значит, что этот человек – дво’янин! Выходит, ты тоже благо’одных к’овей, мсье Александер-р-р!

– Не совсем. Просто в Шотландии очень много Александеров Макдональдов, Джонов Кэмпбеллов, Робертов Макгрегоров и Ангусов Макензи, поэтому во избежание путаницы приходится к фамилии прибавлять название города или деревни, откуда человек родом.

– Значит, ты не дво’янин, не благо’одных к’овей?

Мальчик разочарованно сник.

– Благородство – это черта характера, Габи, и по крови оно не передается, – сказала Изабель, нарушая затянувшуюся паузу. – Титулы можно купить, а благородство и честь – нет!

Красивые губы молодой женщины сложились в улыбку, когда она посмотрела на Александера. Но уже в следующую минуту она кивнула в сторону корзины с неочищенными початками у двери.

– У нас еще полно работы, если мы хотим до темноты попробовать маис, который, спасибо Господу, не пропал во время потопа!

По правде сказать, прорыв плотины не столько причинил вред полю, сколько напугал людей. Вода размыла землю на маленьком участке, и плантация маиса почти не пострадала. Что ж, все хорошо, что хорошо кончается… Под теплыми лучами солнца почва обещала скоро просохнуть, и обитатели маленького дома и вигвама в самом радостном настроении стали готовиться к празднику.

Сидя на камнях, Александер, Изабель и Габриель чистили маис и весело хохотали, сравнивая, у кого початок больше. Их веселье в этот полуденный час было заразительно: Мунро, который вместе с Микваникве корчевал на поле кусты маиса, тоже то и дело смеялся. Отемин пыталась расшевелить маленького братика, который спокойно спал в перевязи за спиной у своей матери, а Мари крутилась вокруг Фрэнсиса и Стюарта, которые, перебрасываясь шутками, лущили зерна.

– Знаешь, почему на крючок насаживают обычно червяка? – с серьезным видом спросил Александер у Габриеля.

– Нет.

– Потому что они не разговаривают, когда их берут на рыбалку!

– Я тоже не всегда разговариваю на рыбалке! – буркнул Габриель, бросая очищенный початок на кучу.

– А вот и нет! У тебя рот не закрывается! Поэтому рыба лучше клюет у Отемин! – поддразнила его мать.

– Я поп’ошу, чтобы она меня научила! И она не хотела надевать моего че’вяка на к’ючок! А я тоже не хотел!

– Почему? Это несложно.

– Я знаю. П’осто… я подумал, что че’вяку больно, когда ему в живот втыкают к’ючок…

– Поэтому-то они и немые! – усмехнулся Александер. – Чтобы люди не слышали, как они стонут!

– Это не смешно! – возразил обиженный Габриель, и тень от его светлых ресниц упала на покрасневшие на солнышке щеки.

– Думаю, пора мне взяться за твое обучение, мой мальчик! Насадить на крючок червя – это должен уметь любой мужчина. А еще надо рассказать тебе, как их готовить, если рыбалка была неудачная.

– Фу! Земляных че’вяков не едят!

– Едят, и с аппетитом! Я сам съел не один десяток. Ел жаренных в жире, ел варенных в сагамите… И, должен тебе сказать, жареные и хрустящие, они намного приятнее.

Изабель с Габриелем поморщились, выражая свое отношение к кулинарным пристрастиям рассказчика. Набрав полный фартук очищенных початков, молодая женщина сказала после недолгого раздумья:

– Наверное, стоит все-таки попросить Отемин научить Габриеля рыбачить.

Александер нахмурился.

– Почему Отемин? У меня лет на тридцать больше опыта в этом деле, чем у нее!

– Если тебе десятки раз приходилось жарить и есть червей, значит, рыбак из тебя получился неважный!

– Сделаем вот что: в ближайшие дни я возьму тебя с собой на рыбалку, a ghràidh, и ты убедишься, что это не так!

– Думаю, следить мне придется не за поплавком, а за твоими руками!

Изабель встала и улыбнулась своему шотландцу. Взгляд, которым она одарила его перед тем, как повернуться на каблуках, распалил пламя, снедавшее его с самого утра. Он проводил ее взглядом до пригорка, где они сложили хворост для костра и початки, которые на этом костре предстояло сварить.

– А ты часто ходил на р-р-рыбалку, когда жил в Шотландии?

Голос Габриеля вывел мужчину из приятной задумчивости.

– Да, часто, – ответил он, снова вспомнив о том трагическом происшествии на озере, о котором рассказал Изабель утром. – Но твоя мать права. На охоте от меня больше пользы, чем на рыбалке.

– Это я знаю! Ты – лучший охотник в своей семье!

Александер в рассеянности гладил золотистый початок. Мысли его унеслись далеко, к окруженной горами долине Гленко. Это можно считать чудом, но глаза Изабель в счастливые моменты становились такого же цвета, как весенние пастбища.

– А какая она, Шотландия?

Видя, что он не торопится с ответом, Габриель повторил вопрос чуть громче, потом тронул Александера за руку:

– Мсье Александер-р-р, какая она – Шотландия?

– Шотландия? Это страна, которая находится на противоположном берегу огромного соленого моря. И она намного меньше, чем Канада.

– Ог’омное соленое мо’е? Ты гово’ишь п’о океан?

– Да.

– В Шотландии так же к’асиво, как в Канаде?

– Скажем так: там все по-другому. Но природа тоже очень красивая. В моей стране много гор и великолепных, поросших вереском холмов. В давние времена там было много лесов, как и в Канаде. Но, к несчастью, богачи вырубили их и продали тем, кто живет в южных областях.

– А как называется го’од, в кото’ом ты жил?

– Я жил не в городе, а в маленькой деревне в долине Гленко.

– А какая она – твоя долина?

Александер оторвался от работы и с удовольствием наблюдал за Изабель, которая, покачивая бедрами, шла к дому.

– Такая же красивая и зеленая, как глаза твоей матери.

Некоторое время Габриель обдумывал услышанное.

– Мсье Александер-р-р?

– Что?

– Ты любишь маму?

Вопрос застал Александера врасплох. Он удивленно вскинул брови. Неужели мальчик догадался, чем они с Изабель занимались утром в постели?

– Твою маму?

Мальчик кивнул без тени улыбки на лице. Александер вздохнул и после непродолжительного колебания ответил:

– Конечно, я ее люблю.

– Значит, ты не уедешь об’атно в Шотландию?

– Думаю, что нет.

Лицо Габриеля просветлело, и он улыбнулся.

– Значит, можно называть тебя «папа Александер-р-р»?

Наполовину очищенный початок выскользнул у Александера из пальцев. Он просто окаменел от изумления. Габриель подобрал початок, обтер его о штанину и протянул мужчине. Александеру пришлось постараться, чтобы совладать с волнением. Он почувствовал, как зернышки одно за одним лопаются у него под пальцами… Набрав в грудь побольше воздуха, он ответил:

– Это необязательно.

– Но если ты любишь маму и спишь с ней в одной к’овати, значит, ты – папа, п’авильно? Все папы так делают. А я… Я остался без папы. И тепе’ь я подумал, что ты мог бы быть моим папой. Ну, если тебе это не т’удно…

– Мне – трудно? Вовсе нет!

– Здо’ово! У меня есть новый папа, как у Отемин!

Эмоции захлестнули Александера. Кашлянув, он попытался встать, но ноги не послушались, и он опять сел.

– Вот только… «папа Алекс» будет ко’оче!

Габриель наморщил нос. Он явно размышлял вслух.

Александер отвернулся, чтобы скрыть волнение, подобрал с земли пару початков и протянул сыну.

– Отнеси-ка это Мунро! Думаю, теперь на всех хватит. Пока маис будет вариться, можете с Отемин поиграть!

– Ура!

Сердце Александера переполняла невыразимая радость, когда он смотрел, как сын убегает в полосу тумана.

– После «улиткиного дня» снова выглядывает солнце…

Чего еще ему было желать? Предложив Изабель и Габриелю очень скромное существование, он в ответ получал столько радости и любви! Отойдя от пригорка с костром, Александер устремил свой взгляд на фруктовый сад, который начинался за клочком оставленной под паром земли. Где-то там находилось золото Голландца, обещавшее власть и славу. Александер прекрасно помнил местонахождение клада, он думал о нем каждый раз, когда выходил в сад. И все же у него имелась причина оставить золото там, где оно было. Никакие деньги не помогли бы ему купить то светлое состояние счастья, в котором он теперь жил.

* * *

Гирлянды из цветов и листьев украсили дом и стол, который ломился от угощений. Языки пламени радостно взмывали в небо, а искры поднимались еще выше – к самым звездам. Вареные початки маиса, жареный гусь, испеченная в золе костра тыква, жаренные с луком ломтики яблок – все это было съедено быстро и с аппетитом. Как только трапеза подошла к концу, Стюарт и Мунро порадовали собравшихся музыкой и пением. Габриель уже и думать забыл про скрипку, поэтому Изабель оживилась, узнав, что инструмент может еще пригодиться, и протянула его Стюарту.

Польщенный вниманием, он сказал ей: «Я, конечно, не смогу сыграть вам ничего из классики, того же Вивлади[155]. Зато все говорят, что я отлично исполняю джигу». Несколько часов подряд Фрэнсис с Мари, Габриель с Отемин и Изабель с Александером кружились в ритме музыки. Радость жила в их телах, и мир – в их душах.

Празднование продолжалось до полуночи. Дети так устали, что заснули тут же, на расстеленных возле костра одеялах. Мунро вместе с женой удалился в недавно построенный новый дом. Габриеля Александер отнес на кровать к Мари. Служанка только улыбнулась и не сказала ни слова, хотя обычно мальчик спал с матерью. Когда шотландец ушел, Габриель наотрез отказался перебраться на материнскую кровать – заявил, что тогда некому будет охранять девушку. Изабель не стала спорить. Прочитав вместе с ним вечернюю молитву, она подоткнула одеяло и вышла из дома. Мари так устала за день, что осталась с мальчиком.

Прислонившись спиной к дереву, Стюарт напевал грустную балладу, которой его научила мать. Сверчки и козодои, а иногда и филин подпевали ему. Фрэнсис задремал рядом с братом. Приятно пахло влажной землей…

Изабель ослабила завязки корсажа, чтобы ткань не так сильно липла к телу, и поискала взглядом Александера. Не увидев его, она слегка расстроилась. Наверное, он устал и поэтому удалился спать в вигвам, который с недавних пор делил с братьями Макиннисами. Подумал, что и она уже тоже ложится…

Изабель вздохнула. После того, что случилось утром, она ожидала, что он предложит ей разделить с ним сегодня ложе. И ей надо бы быть довольной, что этого не произошло… Однако лгать себе не имело смыла: она была разочарована.

Вокруг жужжали комары. Она отмахнулась, повернулась и пошла назад к дому. Несмотря на поздний час, на улице было очень жарко. Изабель подумала, как хорошо было бы сходить сейчас на речку – освежить перед сном тело, а заодно и мысли. И тут ей вспомнились слова сына.

Когда она укрыла и поцеловала его, Габриель притянул ее к себе.

– Что, Габи? Ты смотришь на меня так странно… Может, я испачкалась?

Она улыбнулась и погладила его по волосам. Он помотал головой и нахмурил брови.

– Я хочу увидеть шотландскую долину у тебя в глазах! Папа Алекс сказал, что его долина…

– Ты называешь мсье Александера «папа Алекс»?

У нее комок подступил к горлу.

– Ты на меня не сердишься?

– О нет, моя радость! Нет! Думаю, ему это очень приятно.

«Я хочу увидеть шотландскую долину у тебя в глазах!» Взволнованная этим новым обращением – «папа Алекс», – она забыла обо всем остальном. Интересно, что рассказал ему Александер о Шотландии?

Раздеваясь, Изабель вспоминала их утренние объятия. Чтобы полнее пережить эмоции, которые так взволновали ее и которые до сих пор заставляли трепетать ее душу, она закрыла глаза. Когда же она легла в постель, все еще пахнувшую Александером, ей вдруг стало до странности одиноко.

«У нас есть время. Так даже лучше…» Она положила голову на подушку и сразу же заснула.

* * *

Жарко… Воздух отяжелел от влаги. Вся потная, Изабель вертелась на постели, запутываясь ногами в простынях. Ей казалось, ночная сорочка ее душит. Когда терпеть больше не было сил, она села и попыталась стащить ее с себя. Слабый свет луны пробивался в комнату через приоткрытое окно. Комары беспрепятственно проникали в дом, жужжали и кусались.

Глядя на черный, расцвеченный звездами квадрат окна, Изабель спросила себя, кто его открыл. Перед тем как лечь, она убедилась, что все закрыто. Может, Мари? В комнате и правда так жарко… Приходилось выбирать – либо умереть от духоты, либо же быть сожранным этими крылатыми людоедами. Александер любил повторять, что комары предпочитают людей с бледной и тонкой кожей, которая к тому же еще и приятно пахнет. Изабель понюхала свою сорочку и поморщилась: насчет запаха он точно заблуждается!

Она соскочила с кровати и посмотрела на Мари и Габриеля. Оба спокойно спали, столкнув одеяла в изножье кровати. На белой наволочке рыжие волосы мальчика перемешались с длинными черными прядями юной индианки. Дыхание у обоих было размеренное и медленное. Изабель прошла в кухню, чтобы налить себе воды, когда со стороны порога послышался скрип. Она замерла на месте. Медведь? Волк? Прислушалась… Тишина!

С бьющимся сердцем она подошла к окну. Как жаль, что Александер не рядом! Поляна выглядела как обычно. Ничего подозрительного… На пригорке догорал костер. В этот самый миг она и увидела его. Он стоял, как Великий Маниту, свысока взирающий на свои владения…

Улыбнувшись, она поднесла палец к губам и подумала о прошедшем дне. Они столько танцевали, столько смеялись! К концу вечера она с ног падала от усталости. Все было просто замечательно! Волшебно! Она даже забыла, что до сих пор в трауре. А вспомнив, не испытала и тени угрызений совести…

Она вздохнула, поежилась. Вспомнила, как своими большими руками Александер обнимал ее за талию, как его губы касались ее шеи… Вспомнила, как он смотрел на нее весь вечер – с желанием и любовью… О да, с любовью!

– О Алекс! Я не знаю, что мне делать…

Александер смотрел на угли. Тело его пожирало пламя страсти. Он так и не решился войти в дом. Мысли, что может получить от ворот поворот, оказалось достаточно: он постоял на пороге и ушел. Уже почти два месяца Изабель живет здесь, но, если не считать событий сегодняшнего утра, их отношения развиваются очень медленно.

Зато с сыном все было по-другому. Теперь Габриель называл его «папа Алекс». Конечно, это не означало, что мальчик забыл о Пьере, но… Разве можно было желать большего? Как ни горько было осознавать это, Пьер стал для Габриеля приемным отцом – кормил его, оберегал и, безусловно, любил. Любил так же, как и он, Александер, любил своего приемного ребенка. Это был не тот случай, когда можно, стукнув кулаком по столу, потребовать признания своих отцовских прав. И заставить Изабель делить с ним ложе он, разумеется, тоже не мог. Правда, и объяснений ее более чем сдержанному поведению не находилось. Разве не последовала она за ним, презрев все правила приличия?

Шелест иголок заставил его насторожиться. Он схватил ружье, лежавшее на земле возле костра. Со времени той встречи с медведем он практически не расставался с оружием. Однако стоило ему оглянуться, как ружье выпало из руки: в светящемся ночном одеянии к нему приближалась Атаентсик.

– Мы не пожелали друг другу доброй ночи. Ты до сих пор не лег?

Очарованный видением, утративший способность говорить, он помотал головой.

– Можно я посижу с тобой? В доме так жарко…

Он, словно болванчик, кивнул. Изабель устроилась у его ног и улыбнулась. Он посмотрел на ее макушку. Молодая женщина была без чепца, и после беспокойного сна ее волосы растрепались и торчали во все стороны.

Сердце у Изабель билось часто-часто, и она не осмеливалась поднять глаза. Вид мужского тела цвета бронзы, одетого в некое подобие коротких штанов из лосиной кожи, привел ее в смятение. Это тело буквально дышало грубой первобытной силой. Этой силой были налиты его рельефные мускулы…

Спустя какое-то время Александер решился наконец сесть рядом с ней на землю. Последовало долгое молчание.

– Это ты приходил к нам на порог?

– Да. Извини, я не хотел тебя будить.

– Я не спала.

– Жара?

– Жара и эти проклятые кровопийцы!

С этими словами она пристукнула комара на своем торчащем из-под рубашки голом колене. Александер залюбовался округлым коленом, подсвеченным золотым светом костра. Изабель поменяла позу – высвободила из-под себя одну ногу и вытянула ее вперед, так что стала видна изящная икра, тонкая щиколотка и узкая ступня. Оба они чувствовали себя неловко. Александер поднял глаза и посмотрел в ее освещенное улыбкой лицо.

– Хороший получился праздник!

– Да, хороший. Габриель заснул, как только лег.

– Он устал, но зато как они с Отемин повеселились!

– А ты?

Вспомнив все, что произошло за день, Изабель улыбнулась, потом вздохнула. Это был один из лучших дней в ее жизни.

– Думаю, я очень давно так не веселилась.

– Радость вам исключительно к лицу, мадам!

Александер отвесил собеседнице комичный поклон.

– Вы очень любезны, мсье!

– Чтобы доставить удовольствие такой, как вы, красавице, я буду любезен хоть с самим дьяволом!

– Алекс, не издевайся! Я же на пугало сейчас похожа!

Она толкнула его локтем, сделала страшное лицо и раскинула руки в сторону, изобразив огородное пугало.

– Я серьезно!

Она смущенно улыбнулась, но не ответила. Взгляд ее обратился на догорающие уголья костра. После небольшой паузы она спросила:

– Куда ты ходил, когда я укладывала Габриеля? Я вышла, но тебя уже не было…

– Я ходил к реке. Хотелось освежиться.

На самом деле он ушел, чтобы избежать прощания на ночь, которое наверняка заставило бы его чувствовать себя по-дурацки. День прошел прекрасно, и все же он сомневался, что Изабель разрешит ему лечь с ней рядом, пусть и без пикантных намерений. Поэтому, чтобы не нарушать благостность момента, он нашел способ избежать объяснений – завел разговор о том, что парни Макиннис в открытую заигрывают с Мари, а Мунро ни на шаг не отходит от своего новорожденного сына.

Молчание леса, нарушаемое таинственными ночными звуками, в конце концов окутало их. Совсем рядом в траве что-то зашуршало, и Изабель поспешно подобрала под себя ноги. В полосу света выпрыгнула большая лягушка и тут же исчезла в мокрой от росы траве. Александер с Изабель засмеялись. На мгновение шотландцу показалось, будто он видит перед собой ту самую девушку, которую знал в Квебеке.

Он наблюдал, как на празднике она с аппетитом пила и ела, с энтузиазмом танцевала и пела песни. Смеялась вместе со всеми… Оказалось, Изабель не разучилась радоваться жизни. Он искренне восхитился, подумав, как это прекрасно. Радость жизни читалась в ее проникнутых чувственностью движениях – грациозных жестах, сладострастном покачивании бедер, легкой походке… Когда она кусала яблоко и закрывала глаза, чтобы полнее насладиться вкусом, когда облизывала губы, чтобы не уронить ни капельки сока, – о, как ему хотелось оказаться на месте этого яблока!

Он смотрел, как она разглаживает тонкий батист сорочки на коленях, как наматывает в задумчивости на палец золотистую прядь… Без белил и румян на усталом лице, в помятой ночной рубашке и с растрепанными волосами, Изабель разительно отличалась от той дамы из высшего света, которой была когда-то. Но такой она нравилась ему в сотни раз больше. Сердце в его груди забилось, как пойманная птица: ради нее, своей leannan-sìth[156], он был готов на все.

– Ты такая красивая, когда ты счастлива, – прошептал он.

– Ты тоже парень видный! – ответила Изабель, стараясь скрыть смущение под напускным весельем.

Наклонив головку, она посмотрела на него. Луна освещала половину его лица, вторая оставалась в тени. Черты его чуть заострились с возрастом. «Бог индейцев!» – подумала она, скользя взглядом по линии его некогда сломанного носа, который, несмотря ни на что, казался ей очень красивым. Годы сделали его взгляд глубже. Тяжелая жизнь закалила мускулы. Казалось, даже изгиб губ стал еще более выраженным, наводящим на мысль об искушенности их обладателя. Но стоило ему улыбнуться… Разве можно устоять перед такой улыбкой? Чувствуя, как в душе поднимается ревность, Изабель отвернулась, чтобы он, не приведи господь, этого не заметил. Сколько женщин успел он покорить?

Александер, разглядывая облаченную в тонкое, почти невесомое одеяние Изабель, думал о том же. Под батистом угадывалась грудь, которую материнство и прожитые годы сделали более тяжелой и полной. Ему не составило труда представить, как Пьер Ларю смотрит на эти зрелые бархатистые плоды и ласкает их, как его рот сладострастно впивается в эту роскошную плоть… Он догадывался, какие желания должно было внушать его сопернику это тело… те же желания, что он прочел во взгляде другого мужчины, с которым он видел Изабель на следующий день после смерти ее мужа. И он попытался представить, что сама она могла чувствовать при этом. Вне всяких сомнений, она вздыхала от удовольствия, когда ее целовали другие губы, кричала от страсти, принимая ласки другого…

Чтобы разрушить путы ревности, грозившие его задушить, он поднял глаза и стал смотреть на великолепный небесный свод, моля, чтобы это зрелище принесло его душе покой. И все же, несмотря ни на что, он не мог прогнать из головы назойливые картины, где Изабель была в объятиях другого, – неиссякаемый источник огорчений, который он дал себе клятву забыть.

Изабель подняла руки, чтобы убрать волосы с плеч, и ткань на груди соблазнительно натянулась. Александер почувствовал, что вся его решимость развеивается, как туман.

– Ты любила его?

Вопрос застал молодую женщину врасплох. Она не сразу поняла, о чем идет речь, но по его раздосадованному виду догадалась, что он спрашивает о Пьере. Все тело ее напряглось, губы сжались.

– Я не хочу говорить об этом. Только не сегодня! Алекс, пожалуйста! Пьер умер и лежит в могиле далеко-далеко отсюда, а я – здесь, рядом с тобой! Разве тебе этого недостаточно?

Момент был явно не подходящий, но давать задний ход было поздно. За напускной суровостью Александер попытался скрыть смятение своей души.

– Ты прекрасно знаешь, что любовь не умирает. Вечный круговорот жизни… Помнишь, я когда-то тебе объяснял? Все движется по спирали. Колесо жизни никогда не перестает вертеться. Тела расстаются, но души встречаются в загробном мире. Поэтому я и хочу знать, любила ли ты его.

– Алекс, ты не имеешь права… – возразила Изабель, пораженная его бестактностью.

Но не прошло и минуты, как она передумала. Чтобы не подливать масла в огонь, она ответила спокойным тоном:

– Что бы я ни чувствовала по отношению к Пьеру, моих чувств к тебе это не меняет.

– Ладно, – проговорил Александер, и голос его прозвучал уже не так резко. – Согласен, это был вопрос себялюбца. Ты была за ним замужем много лет, поэтому…

– И я совсем недавно его похоронила, помни об этом!

– Цвет твоего платья два месяца не дает мне об этом забыть, Изабель! Но неужели ты этого хочешь – чтобы я не забывал? Сегодня утром, в доме…

Изабель посмотрела на него вопросительно. По его глазам она прочла мысль, продиктовавшую и вопрос, и тон, которым он был задан. Ей стало не по себе. Она вдруг пожалела, что вообще вышла на улицу ночью.

– Еще немного, и мы бы…

– Это так! И я благодарю небо, что оно послало Габриеля! Если бы не он, мы бы наделали глупостей!

– Глупостей? Я правильно услышал? Ты считаешь, что заниматься со мной любовью – это глупость?

– Нет, я не это хотела сказать! Все не так!

Александер издал нервный смешок.

– Что-то я запутался! Объясни, если можешь!

– Я в трауре, разве ты забыл?

– В трауре? Och! Изабель, ты уезжаешь с мужчиной через пару месяцев после смерти мужа, а потом рассказываешь, что блюдешь траур? Думаешь, я поверю? Временами я спрашиваю себя, может, ты прикрываешься своим Богом…

– Моим Богом? Почему это моим? Или ты не веришь в Бога, Алекс?

– Если уж об этом зашла речь, скажи, в какого бога мне нужно верить! В отличие от тебя, я не получал от жизни подарков. Мне довелось увидеть и пережить такое… да ты бы спятила от ужаса, если бы я рассказал! Ты бы мне не поверила! Я жил в карцере! Спал среди трупов и мечтал, что к рассвету стану одним из них! Я питался червями, и не один день! Поэтому не удивляйся, если я скажу, что давно наплевал на предписания нашей Церкви! Необходимость выживать заставила меня усомниться в их правильности. С давних пор единственное распятие, перед которым я преклоняюсь, – это гарда моего кинжала!

– Но… Получается, ты – атеист? Ты не веришь в Бога? Ты – такой же язычник, как индейцы, с которыми ты жил в лесу?

– Они не язычники, они верят в Бога. Но, на их беду, этот бог зовется не так, как бог христиан. Неужели верить в Бога – это слепо следовать правилам, продиктованным нам людьми, такими же смертными, как и мы сами, и только ради того, чтобы избежать вечных мук ада? Неужели надо для вида посещать церковные службы и слушать, как священники – а многие из них, уверяю, имеют души такие же черные, как и их сутаны! – поносят слабых и восхваляют власть имущих, не обращая внимания на их подлинные моральные качества? Нет, Изабель! Ничего такого я не делаю! И при этом продолжаю верить в Бога и в справедливость. Разве важно, каким именем я его называю? Мой Бог против войн, убийства детей и насилия над женщинами. Он запрещает мне красть ради обогащения, но учит меня делиться, даже если единственное, что я имею, – это воздух, который меня окружает. Мой Бог желает, чтобы все люди жили в мире и в любви!

Повисло гнетущее молчание. Разговор принял такой неожиданный оборот, что Изабель уже не знала, что думать и что делать. Она ведь сама попросила Александера соблазнить ее, завоевать ее сердце! Сегодня утром не она ли так страстно целовала его на кровати, готовая отдаться? А потом даже расстроилась, что он не предложил ей разделить с ним ложе. И вот теперь она сидит перед ним полуголая и, прикрываясь моральными принципами, ведет себя, как заблудившаяся овечка перед страшным злым волком, вознамерившимся ее сожрать! Чего на самом деле ей хочется? Она прекрасно знала, что проблема заключалась в другом. Мысль, что им с Александером предстоит снова заняться любовью, пугала ее, поэтому она пользовалась любым предлогом, чтобы отсрочить этот момент.

Александер передернул плечами. Он тоже не знал, как себя вести. Они прожили такой чудесный день! Ему не хотелось все портить. Но сопротивление Изабель его оскорбляло. Что она себе думала, когда пришла к нему сейчас в тонкой ночной рубашке? Нет, ни черта он не смыслит в женщинах!

– Изабель, – позвал он шепотом и легонько погладил ее по щеке. – Я хочу тебя. Мы же не совсем чужие друг другу. Мы сделали ребенка и…

– Можешь сходить в лес и удовлетворить свою потребность в женщине! – язвительным тоном произнесла Изабель, отодвигаясь от его руки.

Она сказала, не подумав, и тут же прикусила язык, да так крепко, что соленый вкус крови смешался с горечью, которая все еще ощущалась во рту. Александер просто остолбенел. Рука его так и осталась висеть в воздухе.

– Удовлетворить свою потребность в женщине? Ты, значит, ты думаешь, что мне от тебя нужно только это? Mo chreach! Если бы в этом было дело, я… Поверь, плотские утехи можно купить даже в такой глуши!

– Алекс, я не сомневаюсь, что ты знаешь, где купить и почем! Через твою постель наверняка прошел не один десяток женщин!

– What?[157] God damn! Да, я не деревянный, и у меня есть потребности!

От возмущения он вскочил как ужаленный. А у нее перед глазами проплывали лица – молоденькая подавальщица в квебекской таверне, куда он ходил развлекаться (Изабель застала их обнимающимися под столом, когда пришла к нему за утешением), Микваникве… Ревность взяла верх над здравым смыслом. Она больше не могла сдерживаться.

– Я все знаю! Я заметила, как Микваникве на тебя смотрит! И ведет она себя с тобой так, как будто ждет приглашения согреть твою постель… Или это уже было? Скажи, Алекс, ты уже был с ней?

Александер растерялся, поэтому не сразу сообразил, как отразить удар. Изабель проклянет его, если узнает правду!

– Алекс, отвечай! Я знаю, что индианок не приходится долго упрашивать, я слышала много сальных историй! Вояжеры рассказывают, что эти дамы весьма снисходительно относятся к вашим так называемым «мужским потребностям»! И что они очень изобретательны в постели.

– Не будь вульгарной, Изабель! Тебе это не к лицу!

– Так ты спал с ней? Это правда, что благосклонность любой индианки можно купить за нитку бус или красивую погремушку?

Терпение Александера лопнуло.

– Да, я спал с Микваникве! Но я запрещаю тебе говорить о ней дурно!

Изабель в изумлении открыла рот, глаза ее расширились. Она предполагала, что это может быть правдой, но чтобы он вот так, в открытую, признался… это было хуже, чем получить удар ножом в сердце. Прошло немало времени, прежде чем к ней вернулся дар речи.

– Чертов извращенец! Ты водишь шашни с женой своего кузена, да еще у меня под носом! А потом смеешь спрашивать, что я чувствую к Пьеру, который, напомню тебе, мертв! Ты… Ты… У меня слов нет!

Дыхание с шумом вырывалось из ее груди. Уже в следующее мгновение волна гнева накрыла ее и она стала колотить Александера и ругать его на чем свет стоит. Один удар пришелся в челюсть и оказался таким сильным, что они оба удивились. Воспользовавшись моментом замешательства, Изабель, которой казалось, что сердце ее разбилось на кусочки, бросилась в темноту и побежала вслепую, спотыкаясь и падая.

– Nighean an diabhail![158]

Надо было как-то со всем этим покончить. Придерживая рукой ушибленную челюсть, шотландец схватил ружье и бросился вдогонку. Ночная рубашка Изабель парила, развевалась в чернильном мраке, словно белоснежное знамя. И вдруг это знамя пропало. Задыхаясь и недоумевая, он огляделся, прислушался. Так легко от опытного охотника ей не спрятаться! Хруст веток… Сердце дрогнуло от страха, и он бросился к каналу. Воды в нем было много, и если она туда свалится…

– Изабель!

Молодая женщина выскочила из-за куста и побежала к фруктовому саду. Он без особого труда настиг ее и схватил за рубашку сзади. Горловина натянулась, Изабель охнула от боли. Не давая ей времени опомниться и снова начать отбиваться, он толкнул ее и придавил к земле. Она стала пинать его, осыпать ругательствами. В конце концов он прижал ее своими ногами так, чтобы она не могла двигаться. Изабель уставилась на него, и в ее блестящих глазах полыхнул такой убийственный огонь, что даже рекам слез не под силу было его затушить.

– Sguir dheth![159] Dinna bed Mikwa…[160] Och!

Он набрал в грудь побольше воздуха, чтобы успокоиться, и заговорил снова:

– Это случилось задолго до бракосочетания Микваникве и Мунро. И после этого я больше с ней не спал. Ты плохо меня знаешь.

– Вот именно! Я совсем тебя не знаю, Александер Макдональд! Отпусти меня! Я устала и хочу вернуться…

Она попыталась высвободиться, но мужчина грубо толкнул ее обратно.

– Никуда ты не пойдешь! Сегодня ты дослушаешь меня до конца!

Внезапно она перестала извиваться. Через минуту Александер отодвинулся, готовый тем не менее поймать ее снова, если понадобится, потом лег с ней рядом. С силой потер руками лицо и начал свой рассказ:

– Мы с Микваникве познакомились в фактории Гран-Портаж. Родной брат обменял ее на бочонок водки.

Он стал рассказывать о своей жизни вояжера, опуская, правда, подробности, которые могли задеть ее чувства. Упомянул он и о нападении на отряд, которое организовал Этьен, правда, имени его он не назвал.

Слушая это жуткое повествование, Изабель представляла, как брат приставляет нож к шее Александера, и кусала губы. Ей хотелось сказать, что она знает всю правду, и все же она предпочла промолчать. Скорее всего, Александер думает, что Этьен хотел похитить меха, которые везли в город вояжеры. Если так, нет надобности объяснять ему, что монреальские торговцы организовали эту засаду, чтобы узнать, где спрятано золото. Пьер умер, восстание Понтиака подавлено, торговля мехами продолжается. История закончена. О ней больше никто не вспомнит.

Когда Александер стал описывать лишения, которые ему пришлось пережить после нападения ирокезов – пленение, лишение свободы, все пытки, которым подвергли его товарища по несчастью и его самого, – Изабель залилась слезами. Слушая, откуда у него на ногах эти жуткие шрамы от ожогов, она уже плакала навзрыд. Невозможно было поверить, что человек способен пережить такое и не сойти с ума! Изабель повернулась к нему лицом, положила руку на покрытое татуировками плечо и задумалась. Так вот почему Этьен с полной уверенностью сообщил Пьеру, что Александер умер! Он отдал шотландца ирокезам и не сомневался, что тот умрет под пытками.

Александер читал эмоции Изабель по ее лицу. Взгляд ее между тем остановился на изображенной у него на плече голове волка.

– Этот рисунок, да и все остальные, сделала одна индианка.

– И что они означают?

– Когда племя принимает чужака, его тело украшают символом клана. Это означает, что он теперь – свой и все другие племена, дружественные его клану, тоже будут принимать его за своего. Символ клана на теле – это своего рода охранный знак. Черепаха – символ тсоннонтуанов, у которых я жил.

– А волк?

– Это мой тотем.

И он рассказал о своем приключении со стаей волков.

– Почему же ты сбежал из деревни, если племя тебя приняло?

– Мое место не с ними… Тсорихиа тоже было там плохо. Она не родная, а приемная дочка той женщины… которая решила меня пощадить.

Пальчик, который медленно обводил рисунок по контуру, тут же убрался восвояси.

– Тсорихиа? Это она сделала все эти татуировки?

– Да, Изабель.

Александер вздохнул. Он произнес-таки имя своей бывшей возлюбленной. Что ж, он знал, что о ней придется рассказать, – слишком важную роль сыграла в его судьбе эта молодая индианка. Поэтому он поведал и об их бегстве, и о странствиях в регионе Великих озер. Не стесняясь, повторял снова и снова, что, не окажись Тсорихиа рядом, он умер бы либо еще в деревне тсоннонтуанов, либо в лесах.

– Она научила меня всему, Изабель, а главное – научила выживать.

Можно было еще добавить «и жить без тебя», однако он не стал. Изабель не пыталась скрывать, что ей неприятно все это слышать.

– Ты ее любил?

Пойманный в ловушку, он смежил веки. Теперь он понял, почему она так рассердилась, когда он задал ей тот же вопрос о Пьере. Надо же быть таким болваном!

– Думаю, мои чувства к ней похожи на те, что ты испытывала к своему мужу.

Она ответила не сразу. Довольно долго тишину нарушало лишь стрекотание сверчков.

– Да, наверное…

Ритм их дыхания гармонизировался, взгляды устремились в небесную высь. Падая, звезда начертила светящуюся дорожку, которая тут же исчезла. Изабель улыбнулась. В детстве они с Мадлен любили считать падающие звезды. Кузины выдумывали чудесные истории – представляли, как мчатся на огненных скакунах к морю из варенья с островами из взбитых сливок…

– Изабель, я не могу отрицать, что в моей постели не было других женщин. Но ни одна не смогла занять твое место у меня в душе. Mo chreach! Ты навечно в моем сердце и в мыслях. Господь свидетель, я не вру!

Вместо ответа она понурила голову и всхлипнула. Прошла еще минута, прежде чем послышался ее срывающийся голос:

– Ты был с ней, когда приехал в Монреаль прошлой весной?

– Да.

– Понятно… И ты расстался с ней, когда вернулся забрать меня, хотя не знал, какое решение я приняла?

– Да, это так.

Воспоминания о красавице виандотке навевали грусть. Он ни о чем не жалел – разве только о том, что не мог поступить иначе и причинил ей страдания.

– Ты скучаешь по той своей жизни, Алекс?

Она посмотрела ему в глаза.

– Мне нравилось путешествовать по незнакомым местам. Я люблю дикую природу, она успокаивает душу. Но… – Он нахмурился и посмотрел на нее внимательнее: – Я никогда не ощущал себя полностью свободным. Было нечто, что связывало меня с цивилизацией.

– Нечто?

Александер перевернулся на бок, и их лица оказались друг напротив друга. Он смотрел на нее долго, не отводя глаз, и под его пристальным взглядом Изабель потупилась. Он взял ее за подбородок.

– Ты хочешь, чтобы я повторил свои слова? Или тебе просто нравится слушать это снова и снова?

Уголки ее губ едва заметно дрогнули, на щеках, перламутрово-белых в лунном свете, появились ямочки. Соблазн был слишком силен: он притянул ее к себе и поцеловал. На душе у Изабель стало легче, и она прижалась к нему всем телом.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать. Перед тем нашим разговором в художественной мастерской, у меня дома, я решила…

– Я это знаю, – оборвал он ее, обнимая еще крепче. – Ты решила не ехать со мной.

– Как ты догадался?

– По твоему поведению, по тону… Ты долго сомневалась. Но в коридорах были ящики с вещами. Значит, ты все-таки намеревалась уехать. Но куда?

– В Бомон.

– В Бомон? Тебя там кто-то ждал?

– Нет. У меня там есть имение. Мне хотелось уехать из Монреаля. Там Габи смог бы дышать чистым воздухом, я бы купила ему пони…

– Да, ты рассказывала, что ему хочется пони!

– Бомон может подождать, пони тоже… какое-то время. Думаю, Габриель здесь счастлив. У него есть подружка, да и развлечений хватает на целый день.

– Ты мне это говоришь?

Александер улыбнулся и прогнал особенно надоедливого комара.

– Сегодня вечером в молитве он попросил доброго Иисуса оберегать его «нового папу Алекса».

– Он… он такое сказал?

– Да.

Кашлянув, чтобы скрыть смущение, Александер отвернулся.

– Он уже успел к тебе привязаться, Алекс.

– Я знаю. Но я не слишком-то радуюсь. Габриель потерял отца, поэтому привязался бы к любому мужчине, который хорошо к нему относится и с которым ему спокойно.

– Он тебя любит! Заслужить его расположение не так-то просто, уверяю тебя! За несколько лет Жаку Гийо не удалось добиться того, в чем ты преуспел за два месяца!

– Кто такой этот Жак Гийо?

– Деловой партнер Пьера.

– Значит, деловой партнер?

Брови Александера сошлись. Наверняка Гийо – тот самый блондин, который целовал новоиспеченной вдове ручку на пороге ее дома на улице Сен-Габриель! Он отмахнулся от воспоминания, которое могло нарушить согласие, к которому они с Изабель наконец пришли. После минутного раздумья он спросил:

– Твой дом, город, друзья… Ты по всему этому скучаешь?

Изабель не ответила. Но в свете луны он заметил, что ее глаза снова заблестели от слез.

– Изабель?

– Нет, не так чтобы очень… Мне здесь нравится, тем более что я знаю – мы же тут не насовсем. Ты ведь сам мне это сказал, помнишь? Ну, что мы тут не насовсем… Габриелю скоро идти в коллеж. Я хочу, чтобы он получил хорошее образование и… Для ребенка в лесу полно забав, это я готова признать. Но Габриель должен научиться жить в цивилизованном мире, общаться с другими детьми.

– Я знаю! – ответил он грубовато. – Посмотрим весной, хватит ли у меня мехов.

– Весной? Что ж… я могу подождать до…

Александер закрыл ей ладонью рот. Глаза у Изабель расширились от испуга.

– Tuch!

Послышалось сопение – поблизости бродил какой-то зверь. Шотландец нащупал ружье, щелкнул затвором. Жестом приказав Изабель не двигаться, он приподнялся на коленях и внимательно посмотрел по сторонам. Возле того места, где они ужинали, суетились какие-то тени размером с собаку. Вскоре один ночной гость ступил в пятно лунного света – черная мордочка, светлые и темные полоски по телу… Александер вздохнул с облегчением и отложил ружье. Стоя на четвереньках, он еще какое-то время наблюдал за зверьками. Еще один участник присоединился к пиршеству, но соплеменники встретили его недовольным урчанием.

– Еноты, – проговорила Изабель.

И тут возле угасшего костра началась драка. Еноту, который явился последним, были не рады. Самый крупный самец из стаи ясно дал ему это понять. Он так рычал и скрипел зубами, что у Изабель мороз прошел по спине и она прижалась к Александеру. Битва длилась уже несколько минут, когда проснулись собаки и с лаем бросились в общую кучу. Еноты предпочли ретироваться, утаскивая с собой остатки съестного. Все еще дрожа от испуга, Изабель услышала, как Мунро и Стюарт кричат на собак. Вскоре в лесу снова стало тихо.

– Ну вот и все! – Александер с улыбкой посмотрел на свою спутницу. – By God![161] Ты задрожала, как котенок перед огромным волком!

Изабель обиделась. Ткнув его локтем в бок, она заявила:

– Не смей надо мной насмехаться, Алекс! Да, я испугалась! И нечего смеяться!

– А я и не смеюсь…

Даже не пряча улыбку, он подтолкнул ее и придавил к земле всем своим весом. Она дернулась раз, два, потом тронула его за ушибленный подбородок.

– Ай! Полегче!

– Прости!

– У тебя тяжелая рука, дорогая!

– Ты заслужил!

Оба перестали улыбаться. Александер ощутил своей грудью округлые полушария ее грудей, дрожащие губы женщины оказались в нескольких дюймах от его губ. Несколько секунд он не мог отвести от них взгляд, потом посмотрел ей в глаза.

– Тсоннонтуаны назвали меня Белым Волком, – сказал он, оскаливая белые зубы.

– Я волков не боюсь!

– Нет? А енотов боишься!

Не дав ей времени возразить, он прижался ртом к ее губам и зарычал от удовольствия, когда она впилась ногтями ему в спину, – с намерением оттолкнуть, а на самом деле притягивая к себе еще ближе. Мгновение – и он сам отодвинулся, чтобы перевести дух.

– Изабель, я знаю, что ты в трауре… Я понимаю, что ты должна… Mo chreach! Я не хочу принуждать тебя, спешить, но… A Dhia!

– Алекс, от меня дурно пахнет! С этой жарой… – ни с того ни с сего начала оправдываться она.

– Где ты видела, чтобы оленя отпугнул запах оленухи?

– Что? Не хватало, чтобы ты заставил меня надеть оленью шкуру!

Они засмеялись, глядя в глаза друг другу. Александер медленно приблизил губы к губам Изабель, нежно их коснулся. Рот, еще недавно упрямо сжатый, приоткрылся, высвобождая вздох. Сначала он поцеловал ее едва ощутимо, потом почувствовал, каким податливым делается ее тело… Поцелуи стали продолжительнее, глубже.

– Iseabail…

С нарочитой неторопливостью он поднял подол ночной рубашки; ему хотелось вложить в свои жесты всю любовь, которую он к ней испытывал. Он не хотел спешить, наслаждался каждой секундой этого воссоединения. Слишком долго он ждал и уже отчаялся. Но теперь, когда этот момент наступил, ему не хотелось все испортить из-за собственного эгоизма…

Он сел, подсунул руки под напряженные ягодицы женщины и усадил ее к себе на колени. У Изабель голова шла кругом. Она обняла его за шею. Издав стон, пребывая почти в беспамятстве от страсти, она запрокинула голову и посмотрела ввысь. Бескрайнее небо было расцвечено мириадами звезд.

Батистовая ткань рубашки приятно ласкала ей живот. Изабель вздрагивала при малейшем прикосновении. Тихонько постанывая, она прижалась к Александеру. Это уже было, но так давно… Так давно…

– Алекс!

– Touch! A bhean mo ruin, dinna say nothing[162].

Он впился в нее взглядом. Она дышала часто-часто – в равной степени от возбуждения и от тревоги. Золотые кудри рассыпались по опалово-белым плечам. Груди, открывшиеся в вырезе помятой рубашки, в лунном свете казались атласно-гладкими. Он ласково прошелся губами по влажной коже… Борясь с остатками сомнений, она запустила пальцы в его густые темные волосы. Жесткая ладонь легла ей на поясницу, в то время как другая повелительно раздвинула бедра и спустилась к средоточию ее женственности, неумолимо распаляя в ней желание.

Она отпустила волосы и впилась пальцами в мужские плечи. Ласки, поначалу такие нежные, стали пламенными. Здравый смысл утонул в водовороте ощущений. Все страхи, противоречия, обиды – все унеслось, словно осенняя листва под порывом ветра.

– О да!

Александер деликатно уложил ее спиной на траву, завладел ее ртом, а потом и всем телом. Он гладил ее то нежно, то жадно, пробуждал в ней пламя, возносил ее на головокружительную высоту. И останавливался, едва не достигнув пика, но только чтобы начать все сызнова, продлевая сладостную муку, усиливая наслаждение до такой степени, что оно становилось почти невыносимым.

В конце концов он овладел ею и с ее губ сорвался вздох удовлетворения. Потребность полностью владеть друг другом, стереть память о чужих ласках, направляла их жесты и порывы. Скоро, очень скоро на смену неистовству страсти придет нежность слов и ласка взоров.

Услышав, как ее имя стекает с губ Александера, Изабель издала протяжный стон и притянула его еще ближе, чтобы заполнить пустоту, которая слишком долго жила в ней. Аккорды органной музыки наполнили сознание, заставили завибрировать ее тело, вдребезги разбили ее душу. Небесное очарование… Изабель не помнила сама себя. Музыка и любовь… «Всему в этом мире приходит конец, и только любовь и музыка – вечны»…[163]

Возлюбленная еще вздрагивала, переживая экстаз, когда неудержимая волна наслаждения накрыла и Александера. Рычание и всхлип задохнулись в стесненной груди. Излить свою жизнь в нее – ради этого он был готов полностью отречься от себя. Это было мгновение, когда мир исчезает и остаются только два тела, спаянные любовью, противостоять которой они бессильны.

В полном изнеможении он тяжело упал на нее. Его дыхание согрело ее ушко, и он шепнул: «I love you», а потом зарылся лицом ей в волосы. У обоих кружилась голова, оба еще не опомнились от пережитого урагана ощущений, потрясшего их тела, очистившего их души от мрака и развеявшего его на все четыре стороны. Наслаждаясь этим поселившимся в душе новым светом, они дышали в едином ритме, плыли по спокойному морю счастья, и оно мягко покачивало их на своих волнах.

– Я хочу еще ребенка, – прошептал Александер много минут спустя, осторожно покидая ее тело.

– Ребенка?

Изабель не спешила выныривать из приятного оцепенения.

– Брата или сестричку для Габриеля…

Он вдруг запнулся. Только теперь его осенило, что у мальчика нет ни сестры, ни брата. Этому должна быть причина! Бывает, что после тяжелых родов женщина… Он почувствовал, как ее тело напряглось, и нежно поцеловал молодую женщину в лоб. Похоже, его надеждам не суждено сбыться…

– Нет! Забудь, что я сейчас сказал! Я не подумал, что… Не важно, если ты не сможешь родить мне…

– Пьер не мог иметь детей, – сказала Изабель просто.

– Пьер? Он не мог? Ты хочешь сказать, что он…

– Да, он был бесплодным.

– О!

– И он знал об этом, Алекс. Знал с самого начала и первое время скрывал от меня. Габриель… если бы не моя беременность, у него вообще бы никогда не было сына. Он знал, что я ношу ребенка, когда брал меня в жены.

– Dinna, Iseabail… No more…[164]

Прижимаясь губами к ее щеке, он ощутил горечь ее слез.

– Еще один, последний вопрос: он тебя обижал?

Она помотала головой.

– Нет. Пьер был добр ко мне. Конечно, у нас бывали размолвки. Но он делал все, чтобы я была счастлива.

– И… у него получалось?

Изабель посмотрела на Александера, но мысли ее были далеко. Была ли она счастлива? Если и была, то не по-настоящему. Она никогда не чувствовала себя с Пьером так, как в это вот самое мгновение. Как будто она – одна из тех звезд, что сияют сейчас в бескрайнем небе…

– Не стану отрицать, он подарил мне безмятежную жизнь… а это тоже своего рода счастье. Я верила, что ты умер, поэтому…

– Хм…

Глядя на окруженную ореолом белесого света Полярную звезду, Александер скрипнул зубами. Пьер Ларю отнял у него важную часть жизни, которую ему не получить обратно! Что ж, придется принять это как данность и забыть. Он вытер слезы, стекающие на волосы Изабель, и обнял ее еще крепче. Женщина, которую он не переставал любить со времен своего прихода в Квебек, вернулась к нему душой и телом. Наконец-то Господь наградил его по справедливости! Боль в ушибленном подбородке и ощущение эйфории во всем теле – о более красноречивых доказательствах он не мог и мечтать. Он взял руку своей женщины, мягко покоившуюся у него на груди, и поцеловал кончики пальцев. Потом коснулся губами рогового колечка, которое заметил у нее на руке еще в самом начале празднества. Это был символ их принадлежности друг другу – лилия и чертополох переплелись навечно.

Он подумал о Боге, который, как ему часто казалось, навсегда его покинул. Сколько раз, переживая отчаяние и разочарование, он от него отрекался, проклинал его? Сколько раз богохульствовал? Этого должно было хватить, чтобы оказаться в аду. Но Господь все-таки подарил ему этот момент наивысшего счастья. Неужели Он согласен наконец подарить ему отдых после стольких сражений с жизнью? Или же это – передышка перед грядущим ударом в самое сердце? Сомнения не покидали Александера даже теперь. Ему трудно было поверить, что это счастье может длиться долго. На его долю выпало столько разочарований! Настоящий момент – вот единственное, за что он мог ухватиться. «Carpe diem…»

Издалека донесся тревожный крик гагары. Небо посветлело перед рассветом, звезды окутал опалово-белый туман, и они стали исчезать одна за другой. Это напомнило ему один из рассветов его жизни, встреченный на лесной опушке. Небо приобрело те же восхитительные оттенки, которые хотелось запечатлеть навечно, чтобы защитить их от судьбы и от времени, обесцвечивающие все вокруг…

Глава 15. Повод для тревоги

Пейзаж радовал глаз разнообразием оттенков. Пылающий рубин, теплый янтарь, алый гранат, желтый цитрин… Осень торжествовала. Но тепло задержалось всего на несколько дней, потом северный ветер Киветин прогнал его. Леса сбросили листву, реки замерзли.

Лишившись своих драгоценных украшений, земля Анишнабек[165] уснула. И вот уже зима укрыла природу великолепным волнистым лилейно-белым одеялом. Сосны в тяжелых снежных шубах преклонили ветви перед Нанабозо[166], восхищаясь его несравненным мастерством.

Среди этих красот Изабель чувствовала себя жемчужиной в роскошном ларце. Она больше не испытывала чувства одиночества. Да, прошлое напоминало о себе. Да, она скучала по своей дорогой Мадлен, но и в нынешнем окружении ей жилось спокойно и уютно. Заготовленные на продажу соломенные шляпки и куклы из маисовых листьев дожидались весеннего путешествия в миссию на озере Дё-Монтань. Пальцы Изабель с каждым днем становились все ловчее и быстрее. В ближайшее время она намеревалась овладеть искусством плетения корзин из коры.

Пока мужчины обходили капканы, занимались подледным ловом рыбы или рубили дрова, Микваникве обучала белую женщину особого рода вышиванию. Изабель обмакивала иголку дикобраза в настой, приготовленный индианкой по старинному рецепту ее племени, и, следуя размеченному узору, аккуратно протягивала эту иголку через отверстия в березовой коре. В итоге получался рисунок – черепаха, ягоды малины, птица или цветок. Такими рисунками они с Микваникве украшали крышки предназначенных на продажу берестяных коробов.

Когда позволяла погода, женщины с детьми выходили на улицу – лепили снеговиков, катались на лыжах и на санках-тобогганах, которые смастерил для них Мунро на праздник Нового года.

С наступлением ночи, когда потрескивание поленьев в очаге и дыхание Габриеля и Мари становилось размеренным, Изабель с Александером уединялись за занавеской из кож, чтобы спрятаться под толстыми меховыми и шерстяными одеялами. Какое это все-таки счастье – пить из чаши любви пьянящий, с долгим послевкусием напиток! Потом, довольные, они засыпали с уверенностью, что ничего в этом мире не бывает зря и всему есть свои причины.

Саваниоттин, южный ветер, уже несколько дней овевал уставшие от тяжелой зимней шубы деревья. Радостно затренькали синички и свиристели. Толстый ковер снега начал таять, но зима все никак не хотела покидать край Анишнабек, и Киветин то и дело превращал капли воды на кончиках веток и козырьках дома в блестящие сосульки. Но прошло еще совсем немного времени, и по воле Нанабозо восторжествовал Саваниоттин. Своим мягким дыханием он освободил реки, и они снова весело побежали вдоль берегов, своей ласковой песней пробуждая спящих зверей. Его прикосновения к земле были так нежны, что она размягчалась с каждым днем. Наконец, завоеванная весной, природа снова вернулась к жизни и расцвела.

Пар, кристаллизируясь на ветках деревьев вокруг сахароварни, превращал их в живые сахарные леденцы. От одного запаха у Габриеля текли слюнки. Он не сводил глаз с берестяных корнетиков, которые Микваникве наполняла густым кленовым сиропом янтарного цвета. Мальчик посмотрел было на мать, которая задержалась возле единственного в хижине окна и теперь любовалась пейзажем. Увидев, что рука мальчика уже тянется к корнетику, индианка-оджибве одернула его:

– Сейчас мы постимся, нужно ждать, Mushkemush kemit[167]! И сироп еще горячий. Ты обжечь себе язык!

Габриель плюхнулся на лавку рядом с Отемин, которая, как и он, с вожделением смотрела на сахарный сироп. Габриель буркнул что-то себе под нос. Микваникве присела на лавку напротив и, улыбаясь, сказала детям:

– Я рассказать вам сказку!

Индианка посмотрела на своего маленького Дугласа. Младенец, укутанный в теплый мех, спокойно спал в колыбели, которую сделал для него Мунро еще в самом начале зимы. Разгладив на коленях полы своей накидки из медвежьего меха, она начала рассказ.

Однажды Большая Сосна преподала хороший урок Маленькой Березке. Это было в ту пору, когда деревья говорили между собой. Когда теплый ветерок овевал их, они беседовали обо всем на свете. Когда ветер становился злым, рассказывали друг другу о своих страхах и смелости. Величественная Большая Сосна, сладкий Клен, высокий Вяз, крепкий Дуб, гибкая Туя и красавица Береза были особенно дружны между собой. Все они помогали Анишнабек: кормили своим соком и плодами, давали ветки и кору для сооружения жилищ, а сухие листья – для костров, чтобы люди могли согреться и приготовить пищу. И вот однажды в теплый летний день, когда весь лес поет под лучами солнышка, Березка, любуясь своим прекрасным светлым платьем, решила, что она лучше всех, и стала держаться в стороне от других деревьев. Она больше не хотела сплетать свои ветви с их ветвями и вела себя высокомерно. Клен заволновался и спросил, уж не заболела ли она. «Нет, я не болеть! – говорила Микваникве, подражая снисходительному тону Березки, а дети весело смеялись. – Мне хорошо! Я не хотеть портить мою белую кору! У вас кора коричневая, простая. Так что забавляйтесь теперь без меня!» Клену ее слова не понравились. Он подумал, что Большая Сосна рассердится, когда это услышит. Большая Сосна была царицей леса. Все относились к ней с уважением, исполняли все ее приказы, и жизнь в лесу текла приятно и мирно. О заносчивости Березки скоро узнал весь лес. Все деревья ополчились против нее. «Ты – задавака!» – сказал ей Вяз. «Если Большая Сосна тебя услышит, она сильно рассердится!» – воскликнула Туя. «Что мне Большая Сосна! – гордо отвечала Березка, перебирая своими тонкими веточками с кружевными листьями. – Я красивее ее и не стану перед ней преклоняться!» Но сон у Большой Сосны был легкий, и, услышав свое имя, она проснулась и встопорщила тонкие иголки. «Что такое я слышу?» – Голос Микваникве стал грубоватым. Все деревья в лесу задрожали, и это наделало много шума. «Я красивее, чем вы, Большая Сосна, поэтому не буду перед вами преклоняться!» – заявила Береза. Как и предсказывал Клен, царица леса разгневалась и закричала громко, чтобы услышал весь лес: «Березка, ты слишком загордилась! Тебе нужно научиться смирению!» И своей колючей рукой-веткой она ударила Березку по белому стволу. Иголки оставили на нем тысячи царапин. А Большая Сосна сказала: «Теперь, глядя на тебя, все деревья будут помнить, что заносчивость – это плохо!»

– И поэтому у всех бе’ез тело в че’ных ш’амах? – спросил Габриель, который даже думать забыл о корнетиках с кленовым сиропом, воткнутых в сугроб.

– Может, это Большая Сосна наказала твоего папу? – спросила вдруг Отемин.

– Otemin, bezaan!

Микваникве сердито посмотрела на дочь.

– Но у папы Габриеля вся спина расцарапана, совсем как ствол у березки!

– Bezaan!

Щеки у Габриеля покраснели, как маков цвет. Он вскочил с лавки.

– Мой папа не зазнайка! Никто его не наказывал, чтобы научить сми’ению!

– Смир-р-рению, – со вздохом поправила его Изабель. – Дети! Ну-ка, сбегайте на улицу и принесите еще кленового сока!

– Папа поца’апался на охоте, он мне сам сказал! – заявил Габриель, открывая дверь.

Голос его заглушил громкий крик пролетающих над сахароварней гусей. Изабель встала, размяла затекшие ноги, подошла к входной двери и выглянула, выпустив из хижины облако ароматного пара. Птицы с белоснежными брюшками летели высоко над кронами деревьев. Какое-то время она любовалась ими, потом перевела взгляд на край леса.

– Скоро должны вернуться…

Три дня назад Александер со Стюартом ушли проверять капканы. Обычно это не занимало много времени. На поле Фрэнсис с Мунро корчевали дерево. Над печной трубой на крыше дома вился белый дымок: вот уже два дня у Мари был жар и она лежала в постели с луковым компрессом.

– Как себя чувствует малыш?

Изабель, которая не услышала шагов Микваникве, вздрогнула и обернулась.

– Малыш? О, прекрасно!

Индианка аккуратно ощупала ее округлившийся животик и с довольным видом кивнула.

– Это будет девочка.

– Мне и Алекс так сказал! – с улыбкой отозвалась Изабель.

Микваникве вернулась на лавку, где оставила берестяную коробку, которую сшивала ватапом[168], и одновременно наблюдала за приготовлением сиропа. Изабель погладила себя по животу и стала смотреть в окно на детей, которые собирали кожаные ведра с соком. Узнав о беременности, она испугалась. Воспоминания о страшных муках невестки Франсуазы, малыша которой пришлось принести в жертву ради спасения матери, и о собственных трудных и продолжительных родах были еще живы. Не располагала к безмятежности и мысль, что ей предстоит произвести дитя на свет в таком уединенном месте. А если что-то пойдет не так?

Микваникве как могла успокаивала ее, рассказывала, какую позу лучше принять, чтобы ускорить роды. Ее советы были прямо противоположны тем, что обычно давали своим пациенткам европейские повитухи. Хотя, если подумать… Микваникве родила, будучи одна в хижине посреди страшной грозы, и ее сын был совершенно здоров! К ее рекомендациям стоило прислушаться. Тем более что выбора у Изабель не было.

Молодая женщина улыбнулась, посмотрев на склонившуюся над шитьем подругу. Признаться, за эти месяцы они с Микваникве сблизились. Всю зиму индианка терпеливо обучала ее побеждать трудности, казавшиеся непреодолимыми. По глубокому убеждению Микваникве, они вовсе не были пленниками леса. Наоборот, лес стал для них гостеприимным хозяином. Нужно только научиться жить в его ритме и уважать его законы, и он одарит тебя всеми своими богатствами. Со своей стороны, Изабель много рассказывала Микваникве о христианстве. По воскресеньям, после полудня, когда маленький Дуглас засыпал, они обычно устраивали уроки по катехизису[169], во время которых индианка-оджибве проявляла немалое старание и интерес к предмету. Благодаря урокам и общению с Изабель Микваникве стала намного лучше говорить по-французски, а ее подруга выучила несколько слов на алгонкинском наречии.

По плечам пробежал холодок, и Изабель закуталась в накидку, полы которой с недавних пор перестали сходиться у нее на животе. Меньше всего ей сейчас хотелось заразиться от Мари простудой. Невзирая на настойчивые рекомендации Александера держаться подальше от больной, она решила пойти в дом погреться. Если она не подхватит болезнь от Мари, то, несомненно, заболеет и тут, потому что ноги совсем оледенели! Она повернулась к Микваникве, которая как раз выливала в котелок над огнем очередную порцию кленового сока, и сказала с улыбкой:

– Пойду приготовлю для Мари настойку от кашля! Она поможет Мари поправиться.

Из кожаного мешочка, который она всегда носила с собой, индианка выудила мешочек поменьше и протянула его Изабель:

– Сделай из этого чай.

– Спасибо! Miigwech, Микваникве.

Такая заботливость не могла не тронуть сердце молодой женщины. Индианка между тем вернулась к очагу, а Изабель вышла на улицу. Мокасины тут же увязли в грязи, и она чуть было не упала. Решив подождать немного, пока не восстановится дыхание, она посмотрела на серое небо. Казалось, оно опускалось все ниже, стремясь раздавить собою землю.

– Негостеприимная земля! – сердито пробормотала Изабель, когда ей на нос упала капля с крыши. – Клянусь, следующей зимой я буду в…

– Мадам Ларю?

– Ой!

Крепкая рука схватила ее, помешав упасть в грязь. Изабель подняла взгляд и застыла от изумления. Перед ней стоял незнакомый мужчина с худым хитроватым лицом и серыми, глубоко посаженными глазами. Второй раз она вскрикнула уже от удивления, потом вырвала у него руку и отстранилась. От мужчины пахло прогорклым медвежьим жиром, вареной капустой, мочой. Какой смрад!

– Кто… кто вы такой?

– Леопольд Уйе ди Лавигёр, к вашим услугам! – ответил незнакомец осипшим голосом. – Я ваш друг, мадам Ларю!

Изабель нахмурилась.

– Друг? Но я вас не знаю! И потом, как вы узнали, что я тут? Если не считать мсье Гийо, я об этом никому не сообщала!

– Я пришел из миссии Дё-Монтань, – несколько нервно начал объяснять мсье Уйе. – Забирать почту, как я понимаю, ездит ваш муж…

И он посмотрел по сторонам.

– В поселке нашлись люди, которые знают, где находится его земля. Я говорю о Поле Анауари.

– Анауари? – повторила Изабель с раздражением. – Но… что вам нужно от… моего мужа?

Мужчина улыбнулся, показав испорченные зубы, и стал рыться в кожаной сумке, которая висела на ремне поперек его живота. Наконец на свет божий появился сверток. Он протянул его молодой женщине.

– Выходит, дело у меня не к вашему мужу, а к вам! Это пришло по почте для вас. А раз уж я шел на запад, то предложил занести. Подумал, что, возможно, меня за это покормят и разрешат переночевать в тепле… – Последнюю фразу он произнес уже тише.

Изабель посмотрела на сверток. Надпись была сделана рукой Жака Гийо: «Доставить срочно!» Буквы чуть расплылись на мокрой бумаге, и фамилия читалась с трудом. Однако сомнений быть не могло. На месте адресата значилось: «Мадам Изабель Ларю». При виде этих начертанных черными чернилами слов Изабель пошатнулась. Они напомнили ей, что она все еще вдова Пьера Ларю. Ощущение было такое, будто порыв ветра вышвырнул ее прочь из маленького уютного мира.

– Да, мы приютим вас на ночь. Спасибо! Муж скоро вернется.

Она сунула сверток под мышку и уверенным шагом направилась к дому. Однако не успела она сделать и десяти шагов, как обернулась и сказала странному гостю, который так и остался стоять где стоял.

– Хотите чаю, мсье Уйе?

– Друзья называют меня Лавигёр, мадам! Спасибо, с огромным удовольствием! И хорошо бы капнуть туда рома, если, конечно, у вас есть!

– Ром? Думаю, найдется.

В доме их встретил визг Жеральдины – свинки, которую Александер привез из фактории еще осенью. Сначала они собирались зажарить ее на Рождество, но потом решили отложить это мероприятие до Пасхи. Изабель не хотелось даже думать об этом. Она помнила, сколько дней лил слезы ее брат Ти-Поль, когда узнал, что посреди накрытого к Новому году стола лежит на блюде его приятель Блэз, обложенный яблоками и украшенный желе. Чтобы Габриелю не пришлось пережить нечто подобное, она убедила Александера, что рагу из мяса косули, добытой накануне, прекрасно подойдет для праздника, а свинку можно оставить и до весны. Не стоило забывать и о том, что Жеральдина поддерживает чистоту в доме…

Оттолкнув ногой визжащее животное, она указала гостю на лавку, а сама подошла к Мари. Девушка привстала на локте. Лицо у нее было бледное, глаза – мутные. Лоб все еще оставался горячим, но жар, кажется, начал спадать.

– Надеюсь, тебе лучше?

Изабель вздохнула с облегчением. Но в ответ девушка только закашлялась. Изабель собрала мокрые полотенца, которые упали на пол, пока девушка спала, а больная вновь легла, смежив опухшие веки.

– Я приготовлю тебе лечебный чай!

Изабель сунула в очаг полено, подлила воды в чайник и поставила его на решетку греться. Взгляд, брошенный украдкой на гостя, подтвердил ее подозрения: мужчина следил за каждым ее движением.

– Ваш муж траппер?

Она вонзила нож в глыбу сахара, чтобы отколоть несколько кусочков.

– Да, он траппер. Я думала, вы с ним знакомы.

– Я этого не говорил, – с улыбкой возразил мужчина. – Я сказал, что в миссии его знают. А я тут проездом, поэтому не имею чести быть с ним знакомым. Хотя мне сказали, что продажей мехов он сколотил себе приличное состояние…

– Состояние?

Изабель подняла голову. На худом лице мужчины появилось лукавое выражение, которое ей совсем не понравилось. Она обвела рукой единственную комнату и насмешливо произнесла:

– Как видите, мы просто-таки задыхаемся от роскоши!

Лавигёр передернул костлявыми плечами. Постукивая пальцами по столу, он оглядел помещение.

– Так говорят в миссии, мадам!

Изабель нервным движением бросила в фаянсовый заварник горсть чая. Сердце ее тревожно билось, когда она закрыла жестяную коробку, в которой хранились чайные листья, и высыпала тра́вы Микваникве в кастрюльку. Взяв со стола полотенце, она подошла к дымящемуся чайнику. По пути снова пришлось пнуть Жеральдину, которая недовольно похрюкивала возле своей пустой миски.

– А разве этот дом не принадлежал когда-то Голландцу? Так звали одного «буржуа», если я не ошибаюсь…

Он сказал… «Голландец»? Изабель застыла на месте. Она не сразу осознала смысл услышанного, однако неприятные воспоминания не заставили себя ждать. Молодой женщине стало не по себе. Вернувшись к столу, она наполнила кипятком сперва заварник, потом кастрюльку, стараясь при этом не смотреть на гостя.

Лавигёр за это время успел рассмотреть хозяйку дома как следует. Красивая женщина… И волосы такие золотистые, мягкие, так и хочется погладить… Еще следуя за ней к дому, он уловил аромат, исходящий от этих волос. Жаль, что она уже на сносях… Он с удовольствием опрокинул бы ее сейчас на стол. Повезло шотландцу заполучить в свою постель такую курочку!

– Говорят, у Голландца денег было много. И золота тоже.

Рука с заварником повисла в воздухе. Неужели этот человек говорит о ван дер Меере? И при чем тут дом, который ему когда-то принадлежал? Наверное, это какое-то недоразумение! Изабель со стуком поставила заварник на стол перед гостем.

– Не стоит верить всему, что говорят, мсье Лавигёр! Этот дом построил мой муж, и все, что у нас есть, он заработал своим трудом. А что до этого господина Ван дер как-то там, о котором вы упомянули, и его золота, могу вас заверить: муж не имеет к этому никакого отношения. Если бы это было иначе, я жила бы в роскошном особняке, утопающем в зелени, а не в этой хижине, да еще и по колено в грязи!

Лавигёр усмехнулся про себя: ««Ван дер как-то там»… Эта дамочка знает больше, чем говорит!»

– Это, конечно, так… Вы правы, мадам, не стоит верить всему, что болтают люди. Поэтому я взял себе за правило проверять слухи, прежде чем разносить их дальше. Кстати, не припоминаю, чтобы я называл при вас фамилию Голландца…

Изабель налила в чайник воды и вернулась с ним к очагу. Она не на шутку разволновалась. Что еще рассказывают в миссии об Александере? Что известно этому человеку о золоте Голландца? Неужели он член Лиги торговцев, которая заплатила за те смерти на берегу реки? А может, он думает, что это проклятое золото забрал себе Александер? Но если бы это было правдой, Алекс рассказал бы об этом ей… По крайней мере Изабель хотелось так думать. Хотя нет! Александер не привез бы ее в этот крошечный деревянный дом, если бы мог предложить более комфортабельное жилище!

Управившись с чайником, она обернулась и только теперь вспомнила о пакете с корреспонденцией, который лежал на уголке стола. «Срочно передать адресату!» – было написано на нем. Неужели плохие новости? Что-то случилось с кем-то из ее родных? Пожар уничтожил дом в Монреале? Или усадьбу в Бомоне? Адрес был написан рукой Жака Гийо, значит, по крайней мере он жив и здоров. Глухой кашель Мари оторвал молодую женщину от неприятных мыслей.

– Мадам, не угостите меня ромом? Если, конечно, он у вас есть.

– Думаю, немного найдется!

Изабель хотелось напомнить Лавигёру, что сейчас пост и спиртное под запретом, однако промолчала. Достав кувшин, который Александер держал в шкафу, она поставила его на стол и занялась приготовлением травяного чая для Мари. Когда он был готов, она отнесла его больной, а потом вернулась к столу.

– Вы позволите мне отвлечься ненадолго? – спросила она, беря в руки пакет.

Мужчина плеснул себе в кружку еще рома и кивнул. Он улыбался все той же омерзительной улыбкой, которая начала нервировать Изабель. Поймав взгляд молодой женщины, он уткнулся носом в свою кружку. К чаю незваный гость даже не притронулся.

Изабель присела на стул у окна и повернулась к Лавигёру спиной. Слабый свет дождливого апрельского утра проникал в дом. Дрожащими пальцами она развернула обертку. Внутри было три письма: одно от нотариуса и два – от кузины Мадлен, причем на ее конверте была пометка: «Неправильный адрес». Со дня переезда это был второй пакет с корреспонденцией, которую она получила от мсье Гийо. Первый пакет привез из миссии Александер еще поздней осенью, когда ездил туда за продуктами для зимовки. Жак Гийо не скрывал своего удивления и недовольства по поводу их с Габриелем поспешного отъезда. Он даже выразил сомнение в том, что Изабель на тот момент полностью отдавала себе отчет в своих действиях, а потому следует направить по ее следам Этьена и власти, дабы разыскать и наказать того, кто «заставил» ее уехать с ним и теперь «содержит в заточении».

Изабель прекрасно понимала: действия Жака Гийо продиктованы жесточайшей обидой, которую она нанесла его чувствам. Однако это не давало ему права вмешиваться в жизнь молодой женщины. Сначала она не хотела сообщать ему свой новый адрес, но, поскольку мсье Гийо оставался официальным управляющим ее имуществом, поддерживать связь представлялось необходимым. Поэтому Изабель поспешила с ответом: они с Габриелем здоровы и наслаждаются чистым лесным воздухом. Также она написала, что в ближайшее время не собирается возвращаться в Монреаль и, если увидит поблизости от своего нового дома хотя бы тень Этьена, тут же разорвет с Жаком Гийо все контакты и освободит его от обязанностей управляющего.

Сейчас у нее в руках было второе послание нотариуса, и, надо признать, тон его был намного мягче. Жак Гийо проявлял большее понимание, обещал, что будет терпелив и снисходителен, хотя считает ее поведение «предосудительным». Нотариус выражал надежду, что в ближайшее время она вернется в город. Изабель улыбнулась, подумав, какие у бедняги Жака будут глаза, когда он увидит ее круглый живот…

Изабель отложила в сторону письмо нотариуса и взяла оба послания от кузины. В первом Мадлен сообщала ей последние квебекские новости и обещала приехать навестить ее в Монреале в августе. Она уже получила согласие своего нанимателя, мсье Оде, отпустить ее на две недели, чтобы она могла поддержать свою дорогую кузину в горе. Уж она, Мадлен, точно знает, что такое потерять супруга! Тон второго письма был совершенно иным:

«Не получив ответа на последнее письмо, я всполошилась и уведомила твоего брата Луи о твоем затянувшемся молчании. Он оставил булочную на старшего сына и тотчас же отправился в Монреаль. Однако выяснилось, что ты уехала, а Жак Гийо, нотариус, в ответ на расспросы сообщил, что не знает, где тебя искать. Иза, умоляю, напиши мне как можно скорее! Ты должна понимать, что твое внезапное исчезновение нас напугало! По словам Луизетты, ты уехала в сопровождении мужчины с повадками индейца, и глаза у него такие же голубые, как и у Габриеля. Иза, неужели ты совсем потеряла голову? Неужели ты не понимаешь, что, сбежав с первым же встречным, который напомнил тебе Александера, ты увлекаешь в свое безумие и маленького Габриеля? Я просто задыхаюсь от гнева и возмущения. И жду объяснений!»

– Твоя кузина Мадлен Госселен, – прошептала Изабель, кусая губы.

Ей стало стыдно, и она скомкала письмо. Конечно, надо было написать Мадлен задолго до сегодняшнего дня, объяснить, какие перемены случились в их с сыном жизни. Извиняться и прикрываться оправданиями вроде того, что в чернильнице засохли чернила, было глупо. Мадлен этого не заслужила.

С улицы донеслись голоса. Молодая женщина посмотрела на Лавигёра. Тот уже прилег на лавке и преспокойно покуривал трубку. «Какой хам!» – подумала она. Заварник с чаем так и остался стоять на том месте, где она его оставила.

Заскрипели ступеньки крыльца, и входная дверь распахнулась. В дом вбежал Габи. Отемин следовала за ним по пятам. Свинка Жеральдина тут же заметалась у детей под ногами, задевая корзины и стулья.

– Габи, дверь надо закрывать! – прикрикнула на сына Изабель и спрятала письма в карман юбки.

– Мама, смотри! Енотик! Можно мне его оставить? Скажи, можно? Посмотри, какой он еще маленький!

Мальчик переминался с ноги на ногу от нетерпения, а в его руках шевелился маленький пушистый комок.

– Габи, перестань его тискать! Ты напугаешь зверька, и он тебя укусит!

Только сейчас мальчик увидел разлегшегося на лавке незнакомца и замер на месте от удивления.

– Где ты его нашел, малыш?

Лавигёр выпустил к потолку кольцо дыма, встал и подошел к Габриелю. Чтобы получше рассмотреть детеныша, который тем временем старательно обнюхивал меховые варежки мальчика, ему пришлось опуститься на корточки.

– Мы нашли его возле дерева, в снегу! Он был совсем один! И я подумал, что, если мы его оставим, он точно замерзнет до смерти!

– Хорошо, что ты нашел его раньше, чем рысь или лисица! А он симпатичный, твой racoon[170], и совсем еще маленький! Наверное, его мать попала в капкан, а он выбрался из норы и стал ее искать. Нужно найти, чем его покормить, иначе он умрет.

– А чем его кормить? – спросил Габриель, недоверие которого к незнакомцу сменилось живым интересом.

– Я тебе расскажу, – вмешалась в разговор Изабель, подталкивая сына к двери. – Если я правильно помню, одна наша собака недавно ощенилась?

– Ну да, Лура! Фрэнсис устроил для нее и щенят логово у себя под кроватью!

– Может, Лура согласится взять к себе твоего приемыша? Надо попробовать. Скажи, а Фрэнсис уже вернулся?

– Давайте я его позову! – предложила Отемин и сразу же ускакала на улицу.

– Подожди меня! Я не могу бежать так быстро, у меня же енотик на руках!

– Ваш сынок? – спросил Лавигёр, глядя Изабель в спину.

– Да.

Мужчина кивнул, и взгляд его темно-серых глаз скользнул по грязным следам, оставленным детьми на полу. Изабель вдруг почувствовала странное отвращение к этому человеку, взявшемуся из ниоткуда, словно бы по волшебству. «Вестник несчастья», – почему-то пришло ей на ум. Злой дух, который явился, чтобы разрушить ее уютное, теплое гнездышко… Чутье подсказывало ей, что, пока не вернется Александер, они с Габриелем будут находиться в опасности. Оставалось надеяться, что он возвратится до наступления темноты.

Что-то толкнуло ее в ногу, и Изабель, опустив глаза, увидела, как Жеральдина метнулась к открытой двери и с радостным визгом вырвалась на свободу. Мгновение – и она съехала вниз по мокрым ступенькам крыльца и приземлилась в кучу грязного снега.

– Только этого не хватало! Жеральдина убежала!

Лавигёр бросился в погоню за свинкой. Микваникве, Мунро, Фрэнсис и дети прибежали на шум и, хохоча, присоединились к охоте. Они бегали, падали в грязь, поднимались – и так много раз подряд. Казалось, свинка уже у тебя в руках, но она тут же выскальзывала, как ни пытались ее удержать… И только через полчаса Лавигёр с Фрэнсисом по наущению Мунро взяли рыболовную сеть, поймали верткую зверушку возле сахароварни и привели обратно в дом.

– Недолго тебе осталось бегать, дрянная ты девчонка! – пригрозила Изабель, ударив свинку тряпкой по крупу. – Пасха совсем скоро! В казанке тебе будет не до гонок! И пол в доме теперь весь грязный! Что ж, придется мне, Жеральдина, тебя помыть!

Повизгивая от испуга, свинка забилась под стол. Изабель посмотрела на Лавигёра и Мунро, которые так и остались стоять на пороге. Оба были ничуть не чище Жеральдины.

– Гм… Этим господам помыться тоже не помешает… Так что, милая, подожди своей очереди, – сказала она. – Мунро, принеси мне из сарайчика большую лохань, а я пока поставлю греть воду.

Оба грязных лица расплылись в улыбке. Лавигёр поблагодарил хозяйку дома и вышел, а Мунро Изабель успела схватить за рукав.

– Этот человек мне не нравится, Мунро, – шепнула она ему на ухо. – Он спрашивал меня о том торговце-голландце, на которого вы с Алексом когда-то работали. Присмотришь за ним? Алекса до сих пор нет…

– Aye! Winna loose sicht aff him[171]. Я за ним присмотрю. Cha tàinig eun glan riamh à nead a’ chlamhain.

– Спасибо, Мунро. А что означает твоя последняя фраза на гэльском?

– Это шотландская пословица, Изабель. «Чистая птица никогда не выпадет из коршунова гнезда».

– Именно!

Изабель посмотрела через плечо Мунро. Лавигёр, грязный с головы до ног, терпеливо стоял у крыльца.

Этим вечером в доме были гости, поэтому все обитатели поляны собрались поужинать под крышей Александера, который до сих пор не вернулся. Трапеза прошла мирно. Ощущая на себе взгляд Мунро, незнакомец больше не задавал нежелательных вопросов. Изабель поставила на стол третью тарелку с оладьями и наконец села, чтобы поесть. Пюре из копченой рыбы и картофеля, быть может, и не выглядело аппетитно, однако отлично насыщало. Иногда они добавляли в него маисовых зерен или зеленого горошка. Вот если бы сдобрить его сливочным маслом… Однако о том, чтобы привезти сюда корову, Изабель даже не мечтала. Значит, придется довольствоваться бобровым жиром…

– Мам, можно мне еще бобровый хвостик?

– Бобровый… что? Габи, хочу тебе напомнить, что сегодня – суббота, день умеренности в еде. По субботам бобрового мяса не едят.

– Я прошу оладку! – Мальчик указал на тарелку со сладкими оладьями из маисовой муки. – Они на вкус такие же, как бобровое мясо, и похожи на бобровые хвосты! Можно мне взять еще?

– Конечно, бери!

– А почему нельзя есть мясо бобра по субботам? – спросила Отемин. – Папа говорит, что бобер – больше рыба, чем зверь, потому что он живет в воде и хвост у него покрыт чешуями!

– Не чешуями, а чешуйками, Отемин, – поправила девочку Изабель. – И, насколько я знаю, бобер все-таки животное.

– Бобры – млекопитающие, как и собаки, мамочка! – проговорил Габриель с набитым ртом.

Изабель посмотрела на сына с удивлением и гордостью, а потом спросила, откуда у него такие познания.

– Недавно папа Алекс нашел в животе у бобра детенышей. А я в книжке еще давно читал, что млекопитающие вынашивают детей в своем животе. Значит, они делают их так же, как собаки!

– Да неужели?

Изабель покраснела, а сидящие за столом взрослые мужчины расхохотались.

– И откуда ты узнал, как детеныши попадают к собаке в живот?

– Мама, это же так просто! – Габриель закатил глаза. – Я видел, как детеныши Луры появлялись у нее из… ну, между ног. Я знаю, что она носила их в животе, значит, оттуда они и вышли.

– Понятно.

– И я знаю, как они к ней в живот попали!

Заявление мальчика рассмешило Мари. Почувствовав себя лучше, молодая индианка тоже вышла к столу. Едва присев, она поймала на себе сначала влюбленный взгляд Фрэнсиса, потом плотоядный – Лавигёра. Гость весь вечер пожирал ее глазами.

– И кто же тебя просветил, мой Габи?

Непринужденный тон Изабель никого не ввел в заблуждение.

– Отемин, конечно! Однажды мы увидели, как собака-мальчик залезает на собаку-девочку. Я спросил, что это они такое делают, и она объяснила, что они делают, как наши папы и мамы, когда хотят завести ребенка. Это, наверное, больно – когда папа вкладывает детенышей маме в живот? Собака-девочка начала скулить, а потом…

– Габи!

Мунро разразился громовым хохотом, остальные последовали его примеру.

– Достойный сын своего отца!

– Мунро Макфейл! Ставлю тебе на вид, что это твоя дочка учит его всему этому… непотребству! Ты должен что-то предпринять! Иначе скоро она… Ой!

Шотландец рассмеялся еще громче, и это придало храбрости Габриелю. Мальчик наслаждался тем, что оказался в центре внимания.

– Ночью, бывает, вы с папой Алексом тоже стонете… А ты теперь носишь в животе ребенка, значит…

– Габриель Ларю! Есть вещи, о которых говорить в обществе не принято!

Вскочив со стула, Изабель, сама того не желая, лишний раз продемонстрировала присутствующим плод их с Александером ночных трудов. Мунро и Фрэнсис зашлись хохотом. Изабель захотелось наподдать каждому под зад.

– Вы, двое, stop it! Или ждете, когда я вас успокою половником? – вскричала она, краснея от стыда и злости.

Она выдернула половник из кастрюли с пюре, чтобы пригрозить Фрэнсису, когда входная дверь открылась и в дом ворвался порыв холодного воздуха. Кучка пюре сползла с половника и упала юному креолу на макушку. Фрэнсис тихо охнул.

– Веселитесь тут без меня? – спросил, улыбаясь, Александер.

Следом за ним в дом вошел Стюарт и положил у порога тюк со шкурками.

За столом стало тихо. Даже Жеральдина, устроившаяся в уголке кухни, не осмеливалась подать голос. В своих заснеженных меховых шапках и шубах они были похожи на разбойников, которые пришли в дом, чтобы убивать и грабить.

– Ну и метель поднялась к вечеру! Мы еле домой добрались!

Александер успел сбросить шубу, когда увидел на голове у Фрэнсиса странное украшение в виде кучки пюре. Улыбка сползла с его лица, и он спросил:

– Я что-то пропустил, a ghràidh?

Вопрос был встречен дружным смехом. Габриель бросился к отцу в объятия. Изабель так обрадовалась возвращению Александера, что сразу перестала сердиться. Смахнув пюре, она вытерла макушку юноши своим фартуком.

– Вы успели как раз вовремя! – объявила она, доставая с полки еще две тарелки. – Еще немного, и угостить вас мне было бы нечем!

Оставляя на полу лужи, Александер подошел к молодой женщине и нежно ее приобнял. То, что все на них смотрят, его нимало не беспокоило.

– Как себя чувствуют мои девочки? – прошептал он Изабель на ушко и ласково погладил ее по животу.

– Алекс, у тебя руки, как лед! – воскликнула Изабель и попыталась высвободиться из его объятий.

– Это потому, что я долго тебя не обнимал и…

Он умолк, видя, что сидящие за столом едва сдерживают смех.

– Да что с вами такое? О чем шла речь? Габриель, может, хотя бы ты мне расскажешь?

Щеки мальчика моментально стали пунцовыми. Он быстренько сунул в рот политый кленовым сиропом оладушек и пожал плечами. Мунро объяснил происходящее по-своему:

– Мы как раз говорили, как Габриель на тебя похож!

– Правда? – воскликнул польщенный отец.

– Чистая правда! – подтвердила Изабель. – Садитесь со Стюартом и поешьте, пока еда окончательно не остыла. Если ты еще не заметил, Алекс, у нас гость! Знакомьтесь, это мсье Уйе ди Лавигёр!

И она указала на пришельца, который с момента появления хозяина дома не произнес ни слова. Александер с улыбкой протянул гостю руку. Лавигёр встал, чтобы ответить на рукопожатие.

– Спасибо за гостеприимство, мсье… Ларю!

Александер замер на месте. Улыбка сползла с его лица. Гость, судя по выражению его лица, остался доволен произведенным эффектом. Изабель встревожилась. Она поспешно тронула Александера за руку, молясь про себя, чтобы он просто промолчал в ответ. Наконец хозяин дома отпустил руку гостя, все так же глядя ему в глаза.

– Дверь моего дома всегда открыта для честного человека!

Все, кто сидел за столом, вернулись к еде.

* * *

Александер подождал, пока полено как следует не загорится, и только тогда вернулся на свое место. Проходя мимо кровати, в которой спали Мари и Габриель, он остановился и какое-то время с нежностью смотрел на сына. Изабель пересказала ему разговор о собаках и их детенышах. Это позабавило Александера, и он в тысячный раз поблагодарил Небо за ниспосланную ему радость отцовства.

Приоткрыв занавеску, отделявшую их с Изабель закуток, он увидел, что Изабель во сне передвинулась на место, еще хранившее тепло его тела. Он подумал, стоит ли будить молодую женщину и просить ее подвинуться. Блеклый свет занимающегося утра падал на разметавшиеся по подушке золотые волосы. Несколько прядей упали ей на лицо. Он провел рукой над этими великолепными волосами, так и не решившись к ним прикоснуться.

– Я так сильно вас люблю… – прошептал он, и в голосе его прозвучали тревожные нотки.

Александер беспокоился о ней, о Габриеле и о еще не родившемся малыше. Изабель пересказала ему свой разговор с Лавигёром. От одного взгляда этого человека по спине бежали мурашки… И он неспроста назвал его «мсье Ларю». По ухмылке было ясно, что Лавигёр прекрасно знает, с кем говорит. Вопросы и разговоры о золоте ван дер Меера указывали на настоящую цель этого визита. Пакет с письмами был предлогом, не более. Луи-Жозеф, служащий почтового отделения в миссии Дё-Монтань, никому, кроме Поля Анарауи, не доверил бы отнести Изабель ее почту. Значит, его заставили это сделать. А Лавигёр либо сам осведомлен о делах Лиги, либо работает на кого-то из ее участников. К тому же в миссии все знали, что, хотя Александер с Изабель живут вместе, их союз не скреплен брачными узами.

Из этого следовало, что его гонители не отказались от своих намерений. Члены Лиги торговцев, недовольных политикой британских властей, знают, что он, Александер, жив, и еще надеются заполучить обратно свои деньги. Если так, Изабель и Габриель, которые стали теперь частью его жизни, в опасности! Угрожая их благополучию, враги могут попытаться воздействовать на него. Выход был только один: заставить Лавигёра назвать имена тех, кто его разыскивает и кто не остановится даже перед убийством.

– Никто не причинит вам вреда! – прошептал он, прикасаясь губами к щеке той, кого давно уже считал своей женой.

Александер опустил занавеску и бесшумно оделся. Взял ружье, наполнил патронташ и выскользнул в серый предрассветный туман. Спящая на крыльце собака подняла голову. Узнав хозяина, она замахала хвостом, вскочила и кинулась к нему.

– Tuch! Suidh, a Cheannaird![172]

Юго-западный ветер раскачивал голые кроны кленов и берез, заставлял скрипеть ветви больших сосен, поднимал с земли остатки снегов, которые еще сопротивлялись натиску весны. Издалека доносилось урчание воды в оросительном канале и слышался звук падающих с крыши капель. Несколько воронов на опушке леса состязались в ораторском мастерстве. Александер закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Cheannaird тыкал мокрым носом ему в ладонь и радостно махал хвостом, выражая свою готовность следовать за хозяином хоть на край света.

– Хорошо, упрямец! Можешь пойти со мной! Но за зайцами не бегать, ясно?

Поляна, которую с некоторых пор они стали называть между собой Ред-Ривер-Хилл[173], была погружена в сон. Что ж, подходящее время, чтобы навестить Лавигёра и заставить его говорить! Александер подошел к хижине Макиннисов и прислушался. Изнутри доносилось сопение спящих. Поставив ружье к стене, он тихонько приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В темноте лица спящих было не разглядеть. Однако одного взгляда оказалось достаточно, чтобы удостовериться – на ложе из набросанных наспех возле затухающего очага еловых веток никого нет. Он закрыл дверь, скрипя зубами от злости. Лавигёр понял, что вызвал подозрения, и смотал удочки!

– Что ж, этого и следовало ожидать!

Он повернул обратно к дому, то и дело поглядывая в сторону постепенно выступающей из тумана лесной опушки. Взгляд его невольно переместился на яблони, растущие по ту сторону поля. Александер замедлил шаг. В его душу внезапно закрались сомнения. Что, если на месте, которое указал ему Голландец, нет никакого клада? Разве не соврал ему ван дер Меер один раз? Что, если кто-то еще, к примеру жена Голландца, знал местонахождение денег? Ведь могла же она сразу же после смерти своего супруга прислать кого-нибудь забрать их? Если так, то он напрасно подвергает жизнь своих близких и друзей опасности!

Несколько долгих минут Александер стоял и смотрел на качающиеся ветви яблонь. Он же не видел своими глазами это проклятое золото, разве не так? А теперь неизвестно откуда явился этот таинственный Лавигёр… Может, он как раз и знает, где закопан клад? Может быть… А вдруг он пришел, чтобы ночью, пока все спят, его выкопать? Александер пошел к дому, но снова остановился. Он не знал, как поступить. Наверное, лучше проверить… Тогда он сможет заснуть спокойно. Посмотрев по сторонам, он решительным шагом направился к полю. Cheannaird бежал за ним по пятам. И правда, лучше проверить и убедиться, что все спокойно…

– Пятая яблоня… – произнес он вслух, с трудом вытаскивая ноги из грязи при каждом шаге. – Та, что дальше всех на восток от дома…

Найдя глазами нужное дерево, он стиснул приклад ружья и направился к нему. Обойдя вокруг него несколько раз, он в конце концов прижался к стволу спиной и стал смотреть на спускающуюся к ручью тропинку. На душе у него было неспокойно. Сегодня он в первый раз пришел на место, указанное ему ван дер Меером.

– Пятнадцать шагов на восток…

Глядя себе под ноги, он отсчитал нужное количество шагов и остановился. На этом месте росло несколько молодых березок. Здесь следовало повернуть на север и сделать еще восемь шагов. Когда и это было исполнено, Александер оказался перед большим камнем, окруженным сухими стеблями золотарника и ваточника. Он закрыл глаза и четко, как если бы перед ним была бумажка, которую он сжег, увидел следующий пункт маршрута. Он посмотрел на дом и подумал об Изабель, спокойно спавшей под теплым одеялом. Ему захотелось вернуться и лечь с ней рядом.

– Десять шагов по направлению к дому…

Пес вдруг зарычал, и Александер остановился. Cheannaird посмотрел в противоположную от дома сторону и оскалил зубы.

– Зайца увидел, a charaid?

Но нет, если бы это был заяц, он бы рванул туда молнией. Что же это могло быть? Волк? А может, медведь? Александеру стало не по себе, и он поудобнее перехватил ружье. Это мог быть кто угодно. Лавигёр? Шотландец обернулся, прищурился и обвел взглядом опушку. Подлесок утонул в густом тумане, видимость была неважная… Если Лавигёр затаился в тех местах, Александеру его не увидеть. И в погоню пускаться нет смысла, даже с собакой: беглец без труда собьет преследователей со следа, к тому же он вооружен. Не вызывало сомнений одно: он вернется, и не один.

Несколько минут Александер простоял без движения. Пес успокоился и сел у его ног, значит, зверь, которого он унюхал, ушел. Шотландец снова посмотрел в сторону леса, потом – себе под ноги. Земля тут выглядела так, словно ее никогда не касался заступ.

– Cheannaird, домой! – приказал он собаке.

Притаившись за порослью вязов, Лавигёр сидел не шевелясь, пока шотландец не скрылся из виду. Он знал, что с такого расстояния собака его не учует. Спустя немного времени он выпрямился, подобрал с земли мешок, забросил за спину ружье на ремне и, усмехаясь своим мыслям, пошел по тропинке. Он узнал все, что ему было нужно, и предвкушал щедрое вознаграждение от своего хозяина.

Изабель потянулась и пощупала холодную простыню рядом с собой. Осознав, что Александера в постели нет, она открыла глаза и села. Неужели что-то случилось?

– Алекс?

Ей никто не ответил. Но куда он мог уйти? Выбравшись из теплого гнездышка, молодая женщина вошла в полосу блеклого утреннего света, дрожащими от холода пальцами сняла с крючка теплую накидку и закуталась в нее, потом надела мокасины и вышла на улицу.

– Алекс?

Да где же он? Вдруг совсем рядом кто-то засмеялся. От этого звука кровь застыла у Изабель в жилах. Из тумана возникли два силуэта. Один мужчина держал другого за волосы, оттягивая его голову назад.

– Алекс, что происходит? О господи, нет!

Блеснул приставленный к горлу ее мужчины клинок, и она захлебнулась собственным криком. Мужчина, державший нож, медленно повернулся, и сердце Изабель остановилось: криво усмехаясь, на нее смотрел Этьен. Она хотела было потребовать, чтобы он отпустил Александера немедленно, но он не дал ей шанса. Лезвие ножа погрузилось в кожу легко, словно в сливочное масло. Приступ тошноты заставил Изабель согнуться пополам. Смех Этьена оглушил ее, а от вида крови Александера, хлеставшей фонтаном на грязный снег, ей стало дурно.

– Не-е-ет!

Она бросилась к любимому, но всю сцену вдруг заволокло туманом, и она лишилась способности видеть.

– Изабель! Изабель!

Чьи-то руки обняли ее, прижали к теплой мужской груди.

– Изабель, ’tis over. Dinna fear, ’tis over…[174] Tuch! Tuch!

Она открыла глаза. Сердце стучало в груди как сумасшедшее. Ни тумана, ни крови… Вдохнув знакомый запах тела, она разрыдалась.

– Алекс, я уже думала… Мне приснилось, что…

«Что Этьен перерезал тебе горло», – едва не сорвалось у нее с губ.

– Все хорошо, – прошептал он, поглаживая молодую женщину по волосам. – ’Tis over.

Войдя в дом, он услышал, как Изабель мечется на постели и что-то шепчет. Когда он подошел к занавеске, она выкрикнула его имя. Мари смотрела на него со своей кровати расширенными от страха глазами. Он сделал ей знак, что все в порядке и она может спокойно спать. Девушка кивнула, поежилась от пережитого испуга, поправила одеяло у Габриеля на плечах и снова легла.

– Все прошло! Это был всего лишь кошмарный сон!

Он смахнул со щеки Изабель слезу, заглянул в печальные глаза. Успокоиться не получалось. Сон заставил ее осознать одну ужасную вещь: Этьен разыщет ее, если захочет. Но с Александером ей об этом говорить не хотелось.

– Я проснулась, а тебя нет…

– Мне пришлось выйти на улицу. Я… Мне не спалось.

– Из-за Лавигёра?

– Можно сказать и так. Он ушел сегодня ночью.

– Ушел? Ты уверен?

– Да, – соврал Александер. Он до сих пор не мог избавиться от ощущения, что за ним наблюдают.

Он лег рядом с ней, прижался животом к ее спине и поцеловал в макушку.

– Ты холодный, как ледышка!

– Пожалуй…

Оба замолчали. Обоих мучила неопределенность. Что их ждет? Предсказать дальнейший ход событий не представлялось возможным. В доме было прохладно, под одеялами – тепло и уютно. Александер стал медленно проваливаться в сон. Изабель чувствовала, как расслабляется рука у нее на животе, как его дыхание становится все более ровным и медленным.

Однако к ней покой не шел. Грудь стеснилась от страха. Сон показался ей таким реальным… таким вероятным! Известно ли Этьену, что Александер не умер? Если да, станет ли он пытаться прикончить его? Что на самом деле известно Александеру о том страшном побоище у реки, о золоте? Судя по всему, Лавигёр уверен, что Александер знает, где спрятаны эти деньги. Пересказывая Александеру свой разговор с незваным гостем, Изабель внимательно следила за выражением его лица. Даже когда речь зашла о золоте, Александер и бровью не повел. Не удивился, не проявил любопытства. Это странно… Однако ей показалось, что он немного побледнел.

Ребенок шевельнулся у нее в лоне. Александер передвинул руку, обнял ее крепче. Она ощутила его теплое дыхание у себя на шее, а его ладони мягко прижались к ее обнаженной коже под шерстяной ночной сорочкой.

– О чем ты думаешь? – спросил она тихонько.

– О тебе, о ребенке…

Он немного помолчал. Она накрыла его ладони своими.

– И обо всем том, что жизнь отняла у меня и что еще может отнять… Обо всем, что ты делала начиная с того проклятого дня, когда я уехал из Квебека воевать, и до того дня, когда я помог тебе выйти из экипажа на причале Лашин… Наверное, это странное ощущение – когда он шевелится там, у тебя в животе… Когда ты носила Габриеля, было так же?

– Да. Только Габи по вечерам толкался особенно сильно. Говорят, двух одинаковых беременностей не бывает. Поэтому и дети все разные. Ты уже придумал имя?

– Хм… Мне нравится Уильям.

– Уильям? Так звали кого-то из твоих родственников?

– Это имя моего деда по отцовской линии. Вообще-то, его звали Лиам, но это Уильям на ирландский манер.

– А еще Уильям – английская форма имени Гийом. Так звали моего покойного брата. – В голосе Изабель проскользнула нотка печали. – А если родится девочка?

– Я выбрал имя для мальчика, для дочки выберешь ты!

Изабель сделала вид, что размышляет.

– Элизабет!

– Элизабет Макдональд… Я бы удивился, если бы ты дала девочке имя своей матери. А кому мы обязаны этим?

– Меня назвали Элизабет при крещении в честь Мари-Элизабет Бурдон. Она была женой моего прадеда Луи, который служил солдатом в полку Кариньян-Сальер. По семейным преданиям, она была красива, как ангел, и хитра, как дьявол. Отец рассказывал, что она сумела защитить себя от пятерых ирокезов, которые явились к ней, когда мужа не было дома. Она угостила их водкой, в которую подмешала ядовитый настой болиголова.

– Отлично! Если родится девочка, она наверняка будет красивой, как небесный ангел! Но я все равно рискну попробовать настойку ее приготовления.

Он засмеялся.

– Мари-Элизабет была знахаркой, а не колдуньей!

– Женщина, прекрасная, как ангел, обязательно колдунья! У нас в Шотландии чаровниц, которые околдовывают мужчин, называют leannan-sìth.

Александер поцеловал молодую женщину в плечо, но она осторожно отодвинулась.

– Алекс, Мари, скорее всего, не спит…

– Не беспокойся за нее. – Он прижался к ней еще теснее. – Спасибо Габриелю, она теперь знает, как щенки попадают к собаке в живот!

– Прошу, не напоминай!

– Почему это? Фрэнсис давно строит ей глазки, так что ей пора бы и узнать…

– Алекс!

– Хотя, может статься, она уже знает!

– Думаешь, все такие ненасытные сластолюбцы, как ты?

– С этим ничего не поделаешь, моя leannan-sìth! Как только я тебя вижу, не могу думать ни о чем другом… Помнишь нашу первую встречу в больнице?

– После сражения? Помню! Ты тогда был не в том состоянии, чтобы тискать меня, как сейчас! – Изабель раз за разом отталкивала руки, поглаживающие ее то по боку, то по ноге. – Перестань, говорю тебе! Алекс! Ой! Габриеля разбудим! Ой! Да, он знает теперь, откуда берутся щенки, но я не желаю ему показывать наглядно, как в мамин живот попадают сестрички и братики!

Признав поражение, Александер вздохнул и обнял жену скорее нежно, чем страстно. Через какое-то время она нарушила тишину и магию их объятий, спросив:

– Думаешь, он вернется?

– Кто?

– Лавигёр.

Все тело Александера напряглось. Изабель не ошиблась в своих предположениях. Он действительно был встревожен, пусть и не хотел этого показывать.

– Зачем ему возвращаться? Того, что он ищет, у нас нет.

– Алекс, скажи мне правду! Кто построил этот дом? Ты или…

Ребенок шевельнулся снова, и внимание Александера обратилось на это движение у нее в животе. Спустя мгновение мужчина вздохнул.

– И да, и нет. Скажем так, я его восстановил. Когда я здесь обосновался, от старого дома остался один фундамент.

– И этот старый дом принадлежал тому «буржуа», о котором говорил Лавигёр?

– Да.

– Это он рассказал тебе об этом доме?

– Да.

Александер отодвинулся, лег на спину и запустил пальцы в свои густые волосы.

– А золото? Ты ведь знал о его существовании еще до того, как я передала тебе слова Лавигёра, правда?

Продолжительное молчание развеяло все сомнения, которые у Изабель еще оставались. Их заменила уверенность, но от этого на сердце стало еще тяжелее.

– Я знаю, где спрятано это золото, Изабель.

Они немного помолчали, потом Александер повернулся к любимой. Вид у него был смущенный.

– Я не хотел тебе этого говорить. Тебе необязательно было знать. Эти деньги мне не принадлежат, так что…

– Но из-за них убили ван дер… ну, того монреальского коммерсанта, да?

– Его звали Килиан ван дер Меер. Он отказался отдать золото торговцам, которые собирались купить на него оружие для мятежников, воевавших под предводительством Понтиака.

– Они хотели вооружить индейцев?

Изабель недоумевала. Какую выгоду сулило Пьеру участие в этой истории? Конечно, многие торговцы пушниной пользовались его профессиональными услугами… Но что тогда означает документ, который они с Жаком нашли в потайном ящичке стола, и почему он хранился вместе с завещанием Александера? Насколько ей было известно, личной заинтересованности в исходе той экспедиции у ее супруга не было. Какую же тогда цель он преследовал? Зачем ему было связываться с шайкой алчных торговцев? Рассчитывал получить часть золота? Но зачем? Только ради денег или же Пьер хотел помочь Понтиаку и его сторонникам из соображений патриотизма? Как теперь узнать?

– Те, кто на вас напал… они знали, что тебе известно местонахождение золота?

– Да. Один метис-чиппева по имени Вемикванит долго присматривался ко мне в фактории Гран-Портаж. Он догадался, что ван дер Меер доверяет мне больше, чем остальным своим людям. Но я сказал, что ничего такого не знаю. Я поклялся, что не выдам тайну!

Она повернулась, чтобы видеть глаза Александера, положила руку ему на грудь. Мужчина смежил веки.

– Алекс, я знаю, что это Этьен организовал ту расправу… И еще я догадалась, что это из-за него тебя пытали индейцы… Алекс, поверь, я ненавижу его так сильно, что готова убить! Когда он привез в Монреаль твой нож и мой нательный крестик, он сказал… сказал, что похоронил тебя собственными руками!

И она заплакала навзрыд.

– Tuch! Tuch! Не думай про это больше, a ghràidh.

– Как он мог? Я не понимаю! Как? И это золото, которое все ищут! Почему они никак не успокоятся? И как ты во все это замешан?

Она ждала, глядя ему в лицо. Александер выдержал паузу, а потом рассказал всю историю от начала и до конца.

– Речь идет о десяти тысячах, Изабель. Ты представляешь, какая это огромная сумма? И я один знаю, где спрятаны деньги. Правда, я так и не проверил, на месте ли они…

Она слушала молча, разглаживая ткань его рубашки и ощущая биение сердца под своими пальцами. Слеза упала на ткань, оставив после себя маленький мокрый кружок. Сначала она изумилась, узнав, что, в буквальном смысле слова сидя на сокровищах, он обрекает их с Габриелем и себя самого на нищенское существование. Почему бы не воспользоваться этими деньгами, чтобы приобрести комфортабельный дом, обеспечить свою семью всем необходимым? Но по мере того, как он раскрывал перед ней мотивы, которыми руководствовался, сохраняя тайну, ей с грустью пришлось признать, что испытание на алчность Александер выдержал. Александер – человек чести. Только теперь Изабель по-настоящему осознала, что честь и слово уважающего себя человека – бесценны.

– Я не могу взять ничего из этих денег, – прошептал он, глядя ей в глаза. – Меня бы замучила совесть, если бы я потратил даже часть их на свои прихоти, зная, для чего они были предназначены. Я знаю, что такое гонения, Изабель! Я видел, на что правительство страны способно ради достижения своих целей! В 1746 году в Шотландии, после сражения при Каллодене, англичане предали Хайленд огню и мечу. Они хотели искоренить народ, который считали порочным, вредоносным. Они выгоняли нас из наших домов, насиловали наших женщин, морили нас голодом… Но мы не сдавались. И тогда они прибегли к другим методам. Почему бы не загнать как можно больше мужчин в армию? В Шотландии останутся только старики, женщины и дети, беспомощные и безвредные, а у них будет достаточно войска, чтобы отправить его воевать во славу своей империи! А когда война закончилась и мои соплеменники вернулись домой, выяснилось, что теперь им можно жить разве что контрабандой и разведением скота. Разумеется, главы кланов недовольны – они получают слишком мало прибыли. Узы доверия между членами клана утрачивают прочность, и виной тому – людская жадность…

– Скажи, а какое отношение ты имеешь к мятежу Понтиака? В какой степени ты во всем этом замешан?

– Ван дер Меер знал, что ему грозит опасность, поэтому решил доверить свою тайну надежному человеку. Он выбрал меня, когда узнал, откуда я родом и что мне пришлось пережить. Он понял, что я не стану помогать тем, кто подталкивает индейцев к мятежу в неподходящий для этого момент, – иными словами, подталкивает их к истреблению, как это случилось когда-то с хайлендерами. Сейчас в этих краях происходит то же самое. Индейцы сопротивляются с таким же упрямством, как и мы когда-то. Но поверь мне, англичане так легко не успокоятся! Они будут идти до последнего, пока не добьются своего, даже если ради этого придется истребить целый народ. Они любой ценой хотят заполучить земли для своих переселенцев. То, что англичане сделали с Акадией, доказывает – они ни перед чем не остановятся. Я не хочу, чтобы здесь произошло то же самое. Не хочу участвовать в истреблении индейцев и обременять свою совесть чувством вины перед ними. Кстати, многие члены Лиги уже отказались от первоначального замысла. Тех, кто остался, заботят только личные интересы. Вот им-то я золото не отдам, пусть даже мне придется ради этого умереть. Но и сам я этим золотом не воспользуюсь, иначе тогда я стану таким же, как они. – И, чуть понизив голос, Алекс добавил: – Даже ради тебя… Ван дер Меер хотел, чтобы этими деньгами я помог индейцам выжить. Стыдно признаться, но эту часть уговора я не выполнил.

Изабель подумала о ценных шкурах волков, лисиц, бобров, куниц, соболей, которые Александер копил в укромном месте в лесу, чтобы впоследствии купить для семьи настоящий дом. У него был выбор – пойти на поводу у алчности и тщеславия или же остаться честным и бедным. Выбор он сделал и теперь мог не стыдиться и не презирать себя за слабость. Его глаза, смотревшие, казалось, ей в самую душу, искали одобрения.

– Я понимаю, – прошептала она и погладила его по щеке.

Он кивнул, вздохнул с облегчением. Словно бы гора камней – давящая, мешающая дышать – свалилась с его груди. Потом вдруг вспомнил о Лавигёре, и ощущение тяжести вернулось. Что ж, пришло время принять еще одно важное решение. На этот раз на кону была безопасность его близких.

– Ты думаешь, что Лавигёр вернется, правда? – задумчиво произнесла Изабель.

– Я в этом уверен. И я бы ошибся, если бы сказал, что он вернется один.

– Что ты думаешь предпринять?

А что ему следует предпринять? Убедить Изабель, что не стоит отдавать этому человеку золото? Убедить самого себя, что можно и честью заплатить за счастье тех, кого любишь? Но как потом с этим жить?

– Изабель, я не знаю, что мне делать. Помоги мне принять решение!

– Он может убить тебя.

– Он может причинить вред тебе и Габриелю… и малышу тоже.

Александер положил руку на круглый живот Изабель, где обреталась еще одна жизнь, их жизнь.

– Если даже мы отдадим золото, кто может гарантировать, что тебя оставят в покое? Ты знаешь вещи, которые… Словом, тебе известно то, что многие хотят сохранить в секрете. И эти люди всю жизнь будут бояться, что ты попытаешься отомстить. Остается одно – найти золото и уехать.

– И потом скрываться всю жизнь? Они будут преследовать меня до тех пор, пока не получат свое!

– Значит, это тупик!

Прижавшись щекой к груди Александера, Изабель закрыла глаза и стиснула зубы. Она понимала, что запасного выхода из ловушки, в которой они оказались, не предусмотрено. Неужели ее снова лишат любви и счастья, к которым она так стремилась и только-только попробовала на вкус? Совладав с желанием закричать от возмущения, она приподнялась, оседлала Александера, обхватила его лицо руками и заглянула в его сапфирово-синие глаза.

– Что бы ты ни решил, я буду бояться за тебя и за нас. Алекс, слушай свое сердце! Это будет мое единственное утешение.

– Мое сердце – это ты, Изабель! И я не знаю, чего оно хочет!

– Твое сердце хочет сдержать слово, данное человеку, который поверил и который отдал жизнь ради того, во что верил.

На какое-то время от волнения Александер лишился дара речи. Он просто кивнул в ответ. Провел рукой по спине Изабель, по ее шее, запустил пальцы в ее шелковистые волосы… Зеленые с золотыми искорками глаза блестели от слез. Он стер губами с ее щеки первую слезинку.

– Я люблю тебя…

Крик ворона нарушил тишину над поляной. «Вестники несчастья» – так говорила про них бабушка Кейтлин. Александер позволил усталым векам сомкнуться. Когда же ему наконец доведется пожить спокойно? Когда?

Глава 16. Неожиданное возвращение

– Кому говяжью рульку? Посмотрите, какое отличное мясо! Свежее, сочное! – зазывала прохожих торговка. – Кому рульку? Эй, мсье, купите мяса, порадуйте свою хозяюшку!

Мужчина задержался возле мясного прилавка. Развешенное на крючках мясо выглядело самым аппетитным образом. Он представил себе рульку в кастрюле горячего наваристого бульона. Торговка подсунула ему кусок под самый нос. Еще через минуту, поняв, что попусту теряет время, она повернулась к нему спиной в надежде привлечь-таки покупателя.

Убедившись, что старик следует за ним, мужчина потянул за веревку. Большой сундук, к которому эта веревка была привязана, со скрипом сдвинулся с места. Женщина, которая тоже была с ними, за это время успела перейти через Рыночную площадь Нижнего города. Ребенок у нее на руках зашелся плачем. Как и взрослые, он был очень голоден.

Молодая женщина остановилась перед большим каменным домом, окна которого выходили на площадь, достала из кармана засаленный клочок бумаги и еще раз прочитала адрес. Кивнула, передала младенца мужчине и поднялась по ступенькам крыльца.

– Постойте лучше тут, пока я передам даме мои рекомендации, – сказала она своим спутникам, прежде чем постучать в тяжелую, выкрашенную ярко-синей краской дверь.

Ей открыла пожилая женщина. Шея у нее была такая короткая, что голова, казалось, лежала прямо на плечах. Прищурившись, старушка с подозрением разглядывала посетителей.

– Что вам нужно? – спросила она наконец скрипучим голосом.

– Я – мадемуазель Мэгги Эббот, мэм! – проговорила молодая женщина по-английски, но с выраженным шотландским акцентом.

– Эббот? А, та самая девушка из Глазго! Вы приехали!

Младенец пронзительно закричал. Старуха высунула нос за дверь и увидела ее спутников. Нахмурившись, она перевела мгновенно посуровевший взгляд на Мэгги.

– Ни детей, ни мужей! Я же предупреждала, что…

– Я знаю условия моего найма назубок, мадам Смит! Это не мой ребенок, да и тот мужчина – не мой муж. Мы плыли вместе на корабле. Мать ребенка умерла в родах, и я предложила…

Она замолчала и уставилась на свои пальцы, нервно мявшие рекомендательное письмо.

– Я предложила стать кормилицей, – закончила она едва слышно.

– Кормилицей? Нет, детей в моем доме не будет! Я назвала свои условия, когда в письме попросила сестру подыскать для меня молодую служанку. Я четко дала понять, что девушка эта должна быть честной и не иметь семьи!

– Но у меня никого нет! И я честная девушка! Я в жизни ничего не украла и стараюсь всегда поступать по совести. Ваша сестра, мэм, знала о моем… положении. Я ничего от нее не скрыла. Да я и не могла бы, даже если бы захотела…

– То есть вы хотите сказать, что моя сестра Грейси мне солгала!

Старушка покраснела от гнева.

– Миссис Смит, я не хочу ни о ком говорить дурно. Но… миссис Льюис знала о моем маленьком Джонатане. Она купила мне билет, но за ребенка платить не захотела. На мое горе, Джонатан умер, пока мы были в море.

Миссис Смит в испуге отшатнулась и спросила сухо:

– От какой болезни он умер?

Вопрос не смутил Мэгги.

– У него была диарея и…

– Обойдемся без подробностей! Если только это не оспа…

– За все время плавания на корабле не было ни одного больного с оспой. Можете спросить у капитана Лэнсинга!

– И слава Богу!

Старуха окинула молодую женщину испытующим взглядом, потом посмотрела на младенца и снова на Мэгги.

– Это все ваши вещи? Пускай этот человек отнесет их наверх, в вашу комнату.

– Вы позволите мне покормить ребенка… в последний раз?

– Никаких детей! – повелительным тоном заявила хозяйка дома.

Кулачки Мэгги сжались, когда она сказала старухе:

– Миссис Смит, ребенок еле живой от голода!

К Мэгги, из последних сил сдерживавшей слезы, приблизился мужчина с младенцем.

– Не беспокойтесь, мы что-нибудь придумаем! Должны же в этом городе быть кормилицы.

– Подождите!

Мэгги взяла на руки кричащего от голода младенца и показала его старухе.

– Неужели вы не позволите мне покормить ребенка, зная, что иначе он может умереть от голода?

С минуту миссис Смит молча смотрела на махающего крошечными ручками младенца. Крики рыночных торговцев были слышны даже здесь.

– Хорошо! Но потом они уйдут!

Мэгги прижала ребенка к набухшим от молока грудям. Грустно было думать, что и с этой крошкой ей суждено расстаться. Она очень тосковала по своему маленькому Джонатану, и заботы о другом крошечном существе помогали ей справиться с горем. Она знала, что по прибытии в Квебек у нее не будет возможности видеться с малышкой, но разве можно заботиться о ребенке и не полюбить его?

– Да, мэм! Конечно, они уйдут! Спасибо!

Она повернулась к отцу ребенка, улыбнулась сквозь слезы и проговорила на стремительном гэльском:

– Мне понадобится час, а потом она какое-то время будет спокойно спать.

Мужчина кивнул.

– Спасибо, Мэгги! Мы понимаем. Мы ведь так и договаривались, верно? У меня в городе есть друзья, но если я не смогу их разыскать, то на берегу реки Сен-Шарль, я знаю, есть больница, куда принимают маленьких сирот. Я оставлю малышку на попечение монахинь, пока не найду работу, чтобы платить кормилице.

Мэгги, у которой комок стоял в горле от волнения, жестом дала понять, что одобряет его решение. Но, прежде чем войти в дом, окликнула его снова:

– Колл?

– Что?

– Я очень привязалась к вашей дочке, наверное, вы это знаете. И мне бы очень хотелось… Но так уж получилось.

– Когда мы устроимся на новом месте, мы с дочкой придем вас навестить, если, конечно, вы позволите…

– Буду очень рада!

– Значит, договорились! Я отнесу наверх ваши вещи, а потом через час приду за девочкой!

Мэгги с ребенком ушли вслед за миссис Смит. Колл вздохнул. Яркий свет, отражаясь от оконных стекол, слепил глаза, и ему все время приходилось щуриться. Он окинул взглядом Рыночную площадь, по которой ему в свое время часто доводилось шататься без особой цели. Церковь Нотр-Дам-де-Виктуар, лавка аптекаря Форнеля, мастерская парусных дел мастера по фамилии Шаре… Воспоминания возвращались по мере того, как он открывал для себя восставший из руин город. Пегги здесь наверняка понравилось бы… Она научилась бы любить этот город, к которому сам он успел прикипеть душой. Подумать только! С тех пор как закончилась война, прошло целых пять лет! Как же приятно было снова сюда вернуться…

Два британских офицера прошли мимо. Один из них толкнул стоявшего чуть поодаль старика, и тот, разразившись ругательствами, наклонился, чтобы поднять палку, которая выпала у него из рук. Колл поспешил ему на помощь.

– Отец, ты в порядке?

– В порядке… Эти болваны не смотрят, куда идут!

Дункан Колл, который все еще смотрел вслед завернувшим за угол офицерам, скрипнул зубами от злости.

– Я голоден!

Словно отвечая ему, в животе у Колла громко заурчало.

– Поторапливайся, мой мальчик! Отнеси вещи и давай найдем какой-нибудь трактир, где можно набить брюхо! Через час нам надо снова быть тут! Этой мегере миссис Смит ничего не стоит выбросить ребенка на порог, как только Мэгги его покормит! Проклятая жизнь! У нас в Хайленде были другие порядки.

– Другая страна – другие нравы, отец…

– Но ведь эта женщина родом из Шотландии?

– Деньги – это все, что интересует местных жителей. Шотландцы ли они, англичане ли, французы ли… Для них важно не кто ты, а что у тебя в кошельке. Добро пожаловать в Америку, отец!

Дункан со вздохом присел на ступеньку. У него сильно болели ноги. Сырость и плохие условия на борту «Shelley» не лучшим образом сказались на его самочувствии. Пройдет много месяцев, прежде чем он поправится. Но с этим ничего не поделаешь. Зато он все-таки добрался до цели, и это главное…

Наблюдая за активной жизнью города, старик думал о своем. Уже одна мысль, что он, несмотря на недомогание, пережил долгий и мучительный переход через Атлантику, наполняла его сердце надеждой. Если уж Господь решил пощадить его, значит, у него есть на то причины… И с Божьей помощью его заветное желание исполнится! Дункан погладил карман, в котором бережно хранил полученное от Джона несколько лет назад письмо. Признание сына глубоко взволновало его. Ему самому после Каллодена пришлось жить с осознанием вины. Он знал, что не успокоится, пока не поговорит с Александером… даже если придется разговаривать не с сыном, а с его могилой. Александер должен узнать правду! Он должен ему сказать, что никогда не переставал его любить и будет любить до последнего своего вздоха. А этих вздохов, судя по всему, осталось не так уж много…

* * *

Мадлен спрятала в карман три шиллинга, полученных от мадам Риве, и улыбнулась от удовольствия. Она только что продала последние горшочки клубничного варенья, а ведь еще только полдень! Ей даже не придется покупать себе что-нибудь перекусить, как она это делала обычно, когда задерживалась на рынке до самого вечера. Приводя в порядок прилавок, она думала о том, не пополнить ли свою кладовую чем-нибудь вкусным. В следующее мгновение в голову пришла удачная мысль: а не заглянуть ли ей в булочную кузена Лакруа? Они с Луи и Франсуазой давно не виделись. Может, у них есть новости о сестре Луи… Внезапное исчезновение Изабель, которая не удосужилась ответить ни на одно письмо, очень удивило и огорчило ее родных.

Сначала Мадлен очень сердилась на кузину, но со временем успокоилась. Из Монреаля Луи вернулся в полном замешательстве. Изабель закрыла дом и, по словам служанки, уехала с кем-то из своей родни. Помощник Пьера Ларю по имени Жак Гийо тоже не знал, с кем именно уехали Изабель и Габриель. Единственной утешительной новостью стали два письма со штампом миссии Дё-Монтань, которые он получил и в которых Изабель заверяла его, что у них все в порядке. Узнать еще что-либо не представлялось возможным.

Мадлен взяла свою корзинку и посмотрела на ясное небо. Погода стояла теплая и сухая. «Просто замечательный день!» – подумала она, пробираясь сквозь шумную пятничную толпу возле прилавков. Завидев впереди вывеску с фамилией Лакруа, она разгладила свой корсаж, поправила шейный платок и направилась к булочной, пообещав себе румяную плюшку, которую можно будет съесть на обратном пути.

– Добрый день, мадам Госселен! – поздоровалась с ней пожилая женщина, в руках у которой была тяжелая корзина с живыми курами.

– Здравствуйте, моя милая Розалина! Я смотрю, у вас сегодня на ужин курятина?

– От вас ничего не скроешь! Мсье пригласил в дом десяток гостей, а моей помощнице Катрин Мишель нездоровится! Я давно заметила: эта плутовка всегда больна, если в кухне много работы! Жалко, что вы не хотите пойти к нам работать!

– Мне очень нравится жить на острове, – в который раз принялась объяснять Мадлен, хотя и знала, что пожилая кухарка просто ее поддразнивает. – Но вы не расстраивайтесь! Как только я выйду замуж за богача, я сразу возьму вас к себе и буду помогать вам в кухне!

– Надо бы вам поторопиться, моя красавица! Я старею! Скоро и поварешку в руках не удержу…

– Вам ли говорить о старости! Вы…

Мадлен замолчала на полуслове. Нет, этого не может быть! Ей просто померещилось…

– Мадам Госселен, что с вами?

– Да… все хорошо, – пробормотала она, не сводя глаз с рыжей шевелюры. – Желаю вам и вашему птичьему двору всего наилучшего!

Любезный ответ Розалины заглушил шум толпы. Мадлен же так и застыла на месте, глядя на знакомую мужскую фигуру. Нет, ей не привиделось, это и вправду он! Сердце молодой женщины забилось быстрее, хотя она сама не знала почему. Нахлынули воспоминания о том, как она узнала о смерти Жюльена, как впервые увидела руины на месте их с мужем дома… Душу захлестнула волна холодной ярости. Она разом лишилась всего, и ей пришлось просить прибежища в доме дяди Шарля-Юбера…

Не обращая внимания на прохожих, она стояла и смотрела, как высокий мужчина подходит все ближе. Корзинка, выпавшая из ее рук, стояла теперь на мостовой. Она как раз наклонилась, когда кто-то толкнул корзинку ногой. Мадлен быстро выпрямилась.

– Вас под ноги смотреть не учили?

– Sorry, ma’am. I was distracted… May I help?[175]

– Проклятый язык… No, sir. Thank you[176].

Короткая связь с мсье Генри не принесла Мадлен радости, зато по-английски она теперь изъяснялась без особого труда. В остальном же воспоминания об этом периоде своей жизни она не назвала бы приятными. После званого ужина в замке Сен-Луи молодой британский офицер пригласил ее к себе. Сказал, что мечтает показать ей новые книги об африканских животных, которые недавно получил из Англии. Он рассказывал ей сначала о слонах – объяснял, чем отличается вид, который обитает в Африке, от того, что живет в Азии, – а потом о львах…

Она была немного пьяна, поэтому легко позволила увлечь себя в апартаменты, которые он снимал в особняке одного богатого горожанина. Пока она листала книгу, он встал у нее за спиной и, заглядывая через ее плечо, комментировал иллюстрации. Сначала он поглаживал ее талию, потом шею, потом его пальцы прикоснулись к ее губам… По телу пробежала сладостная дрожь… Она знала, что следовало остановить его сразу же, однако у нее не хватило на это сил. Словно бы мимоходом, смеясь над поразительным сходством шимпанзе и лейтенанта Миллера, мсье Генри провел рукой по шелковистой ткани платья вверх, к ее груди, потом, объясняя, как змея целиком заглатывает ягненка, принялся развязывать шнурок корсажа. Желание, которое она так долго подавляла, пробудилось и накрыло ее с головой.

На рассвете она, сгорая от стыда, сбежала, прежде чем мужчина проснулся. Он делал попытки снова с ней увидеться, посылал записки, экзотические фрукты и привезенные из Англии деликатесы, но она ни разу не ответила. Сделать ее своей любовницей – вот все, чего он хотел! Но разве от женщины, которая уступает на первом же свидании, кто-то ждет иного? И чего могла ожидать с его стороны она – вдова, живущая более чем скромно? А что было бы, если бы она забеременела? Хотя об этом, похоже, можно было не беспокоиться. За два года брака с Жюльеном, невзирая на ежедневные молитвы к святой Анне, ребенок у них так и не появился…

Англичанин, толкнувший ее корзину, с любезной улыбкой откланялся и растворился в толпе, через которую с трудом пробирались несколько всадников и карета. Мадлен посмотрела на корзину – убедиться, что ничего не выпало, и только после этого выпрямилась… чтобы перехватить взгляд светлых глаз Колла. Мужчина смотрел на нее с неподдельным изумлением.

– Madam Мадлен?

Молодая женщина мгновенно побледнела, но румянец быстро вернулся на ее щеки. Она сделала маленький книксен.

– Мсье Макдональд? Какими судьбами? Я думала, вы… Я слышала, вы вернулись в Шотландию!

Колл еще не оправился от удивления. Он не мог отвести глаз от женщины, которая, казалось, явилась прямиком из его потаенных грез.

– Aye! Came back…[177] Я вернулся в Квебек!

– Насовсем?

– Aye!

Он смотрел на нее так, что Мадлен невольно смутилась и опустила глаза.

– Что ж, желаю вам всего наилучшего, мсье Макдональд!

– А Александер? Mo bhrathair! Вы о нем что-нибудь знаете?

– Об Александере? Я… Нет, ничего.

Мадлен совсем не хотелось сообщать ему печальное известие. В конце концов, он и так узнает… Колл не пытался скрыть свое разочарование, и она вдруг прониклась к нему сочувствием, которое, однако, показалось ей неуместным. Она собралась уходить, когда шотландец схватил ее за локоть.

– Maybe Finlay Gordon?[178] Вы его знаете? Он работает на… shoemaker[179]… Och! Dinna remember the name![180]

– Гордон? Сапожник Гордон? Да, я его знаю! Но только…

Колл, похоже, вновь обрел надежду.

– А где он живет?

– Этого, мсье Макдональд, я вам сказать не могу. Я только знаю, что его мастерская находится на набережной де ла Фабрик.

– На набережной де ла Фабрик, aye! Tapadh leat, madam Мадлен!

Нервно теребя шляпу, он смотрел на нее и улыбался. Не зная, что еще сказать, молодая женщина снова потупилась. Только бы не смотреть в эти глаза, взиравшие на нее, как и много лет назад, с пылким обожанием…

– Желаю вам… найти вашего друга, мсье Макдональд, – наконец проговорила она, поднимая на него глаза.

Он поклонился, надел шляпу и пошел прочь. С минуту она следила за ним и уже хотела отвернуться, когда он вдруг остановился возле старика с белыми волосами. Тот сидел на брошенном посреди мостовой сундуке и прижимал к груди какой-то сверток. Колл заговорил с ним, потом махнул рукой в сторону набережной, а уже в следующее мгновение взял у него из рук сверток и склонился над ним. Мадлен удивилась, увидев, как осторожно он разворачивает сверток. Опираясь на палку и морщась от боли, старик поднялся на ноги. Колл тихонько баюкал свой сверток. Уголок одеяла соскользнул, и показался крохотный ярко-рыжий чубчик. Глаза Мадлен широко распахнулись от изумления.

– Ребенок? – прошептала она едва слышно.

Она окинула взглядом толпу, потом посмотрела вслед мужчинам, которые удалялись с сундуком и драгоценной живой ношей. Но если есть малыш, значит, с ними должна быть и женщина!

«Ты – глупая гусыня, Мадлен Госселен! – сказала она себе. – Они оставили ее в спокойном месте отдохнуть…»

Но если так, почему старик и ребенок не остались с ней? Мадлен бросилась вдогонку.

– Мсье Макдональд!

Дункан обернулся и увидел молодую женщину, с которой Колл беседовал несколько минут назад. Он хлопнул сына по плечу.

– Мой мальчик, тебя зовут!

– Мсье Макдональд, я…

Поравнявшись с ними, Мадлен посмотрела сначала на сверток, а потом уже на мужчину. «Господи, что я такое делаю?»

– Может, я чем-то могу вам помочь? Это ваш ребенок?

– Aye, madam.

Она посмотрела по сторонам, словно бы ища что-то.

– А где мать? Где мать вашего малыша?

– Мать… she’s deid. Умерла.

– Простите… О ребенке есть кому позаботиться?

Колл смотрел на нее и молчал, как если бы не понял смысла вопроса.

– Help вам с baby?

– Nay. Я делаю все сам.

Словно заявляя всему миру о своем бедственном положении, младенец заплакал и замахал ручками на руках у отца, который, судя по его виду, не особенно хорошо знал, как с ним следует обращаться. Мадлен поставила корзину на мостовую и протянула к ребенку руки.

– Можно мне его взять?

Она прижала ребенка к груди и теперь, улыбаясь, смотрела на его маленькое личико. Колл почувствовал, что от этой улыбки его сердце тает. Он знал, что ему эта женщина так не улыбалась и не улыбнется никогда, но ему было приятно, что она с такой нежностью смотрит на его дочь.

– Как его зовут? – спросила Мадлен, любуясь младенцем, чьи глазки следили за ее покачивающимися на ветру золотистыми локонами.

– Это девочка. Her name…[181]

Он умолк. Когда пришло время давать имя первенцу, Дункану, у них с Пегги даже не возникло вопросов – в Хайленде первого мальчика в семье традиционно называли в честь отца или деда по отцовской линии. С дочкой вышло по-другому… После родов Пегги так и не пришла в сознание. Мэгги, которая взяла на себя уход за девочкой, стала звать ее Джоан, потому что это имя было похоже на имя ее покойного сына.

– Вы еще не назвали свою девочку?

Мадлен вопросительно посмотрела на Колла. Тот смутился.

– Not yet[182]. Я об этом не думал…

Женщина вернулась к созерцанию детского личика с нежной, почти прозрачной белой кожей. Проведя пальцем по пухлой щечке, она сказала:

– Она такая хорошенькая! Анна… Это имя ей подойдет. Оно хорошо звучит и по-английски, и по-французски. Вы ведь решили здесь обосноваться, верно? Ее святой будет Анна, покровительница всех путешественников! Это справедливо, потому что она хранила малышку во время долгого плавания.

– Анна… – повторил Колл. – Анна Макдональд! Звучит прекрасно!

– Колл! – одернул сына Дункан.

– Madam Мадлен, это мой отец, Дункан Колл!

Мадлен со стариком посмотрели друг на друга. На лице Дункана застыло мрачное, почти скорбное выражение, которое никуда не делось, даже когда он поприветствовал ее кивком. Эта холодность могла бы показаться молодой женщине обидной, если бы не ощущение, что она – всего лишь следствие многих мук и лишений. Каждому хватило нескольких мгновений, чтобы составить представление друг о друге. Потом женщина улыбнулась, и едва заметное движение губ смягчило черты старика.

Колл шел и слушал ласковое воркование баюкавшей младенца Мадлен. Его отец немного отстал и брел теперь за подпрыгивавшим на булыжной мостовой сундуком. На душе у шотландца было неспокойно. Он и представить не мог, что новая встреча с этой женщиной произведет на него такое впечатление. Он заставил себя вспомнить Пегги, последние мгновения ее жизни, страдание, исказившее красивое лицо, когда она производила на свет их ребенка между двумя бочками с уксусом в недрах грязного, вонючего трюма. Измученная родовыми болями и тошнотой, которую провоцировала качка, бедная Пегги стонала и бредила много часов подряд. Девочка родилась здоровой и крепенькой, но ее мать об этом так и не узнала – она умерла на следующую ночь. Благо, нашлись женщины, которые как могли искупали новорожденную и завернули в чистую простыню.

Колл скрипнул зубами. Этого не должно было случиться! Пегги заверила его, что ребенок родится не раньше, чем они снова ступят на твердую землю. Она забеременела вскоре после того, как они перебрались из Гленко в Глазго. Они поселились в доме кузины Пегги, которую звали Мэри, и стали откладывать каждый грош, чтобы приобрести билеты на корабль. Колл нанялся на работу грузчиком к торговцу табаком, на которого работал его зять. Выходит, Пегги сознательно ему соврала или же ребенок появился на свет раньше положенного срока. Как бы то ни было, в итоге за две недели до прибытия в Канаду он остался вдовцом с младенцем, о котором следовало заботиться, и мысль об этом приводила его в ужас.

А потом он познакомился с Мэгги. Молодая женщина оплакивала умершего две недели назад сына, поэтому не смогла остаться равнодушной к судьбе крошки, осиротевшей вскоре после рождения. Она была лет на двадцать моложе, но, несмотря на это, Колл подумывал о том, чтобы предложить ей остаться с ними насовсем. Однако скоро выяснилось, что Мэгги уже ждет место прислуги в доме сестры ее последней хозяйки. Она была старшей в семье с одиннадцатью детьми и нуждалась в заработке, чтобы помогать своей матери, которая осталась в местечке Пейсли, что в окрестностях Глазго. Отец девушки два года назад погиб в угольной шахте, и прокормить такую ораву матери было не по силам.

В доме Грейси Льюис ей платили неплохо, хотя и работать приходилось не покладая рук. Потом, на свое несчастье, девушка влюбилась в хозяйского сына и очень скоро забеременела. Оказавшись перед свершившимся фактом, миссис Льюис, которая только что получила письмо от сестры, решила поскорее отправить девчонку за океан, чтобы ее драгоценный сынок не вздумал на ней жениться. Выбора у Мэгги не было, и она согласилась на переезд. Вскоре после родов она с маленьким Джонатаном села на корабль, отплывающий к берегам Квебека.

– Это здесь!

Мадлен тронула его за плечо. Колл невольно уставился на ее руку, тепло которой в эту секунду ощутил.

– Мсье Макдональд! Ваш друг работает тут!

Крошечная мастерская сапожника приютилась между лавкой портного и приемной хирурга. Фасад ее смотрел на Большую площадь, где как раз маршировал отряд «красных курток». На солдат собралась посмотреть кучка зевак и несколько собак.

Колл не мог отвести глаза от Мадлен, которая забавляла лепечущего от удовольствия младенца. Она сильно переменилась, эта белокурая фурия! Годы прибавили ее фигуре округлостей, в уголках прекрасных глаз и губ появились едва заметные морщинки, чуть потемнели волосы. Но, несмотря на это, она казалась ему ослепительной – даже еще более красивой, чем раньше.

Кто-то потрепал его по плечу, и Колл оглянулся. Отец, многозначительно усмехаясь, обратился к нему на гэльском:

– Вы с этой дамой давно знакомы, мой мальчик?

– Отец, я сейчас объясню! Она…

Дункан улыбнулся снова. Колл вдохнул и указал пальцем на марширующих гвардейцев, как если бы разговор шел о них, а не о стоящей рядом молодой женщине.

– Это так. Она – двоюродная сестра девушки, за которой ухаживал Александер, когда наш гарнизон стоял в городе.

– Теперь я понимаю, почему ты так хотел вернуться…

– Отец! Я даже не думал, что мы с ней снова встретимся! Мы ехали в Канаду вместе с Пегги, поэтому… О чем еще я мог думать?

– Да знаю я, знаю… И все-таки, сдается мне, ты оставил тут частичку своего сердца.

– Не говори глупости! Я вовсе не был в нее влюблен! Она нас презирала, даже разговаривать не хотела…

– Да неужели?

Дункан потрепал сына по плечу. Колл с Пегги отлично ладили, и все же он подозревал, что со стороны сына это была не любовь, а скорее дружба и готовность сдержать данное когда-то невесте слово.

– Чем больше усилий мы прилагаем, завоевывая женщину, тем слаще вкус победы… Уж я-то это знаю! Когда мы с твоей матерью встретились, она то и дело порывалась меня прикончить, а потом мы поженились и прожили больше тридцати лет, пока Господь нас не разлучил.

Старик печально улыбнулся, как улыбался всегда, когда вспоминал о жене. Даже по прошествии многих лет он тосковал по своей Марион. В зрелые годы так приятно, когда с тобой рядом ласковая, заботливая спутница жизни… Уже будучи вдовцом, он имел связи с женщинами, а с одной даже прожил восемь лет. Но никого после Марион он не пускал в свое сердце… Кашлянув, чтобы прогнать комок в горле, он подтолкнул сына вперед.

– Иди и поговори с Финли! Может, он подскажет, где найти кормилицу.

– Хорошо, если так, отец. В противном случае мне придется искать помощи у монахинь…

Колл покачал головой и толкнул входную дверь. В лавке зазвенел колокольчик. Минут через десять он вышел, и лицо его было грустным.

– Вашего друга нет на месте? – спросила Мадлен.

– Финли тут больше не работает. Он ушел от него примерно месяц назад, и хозяин не знает, где его искать.

– Как жаль! А еще знакомые у вас в городе есть?

– Мой кузен Мунро.

– Ваш кузен уехал вместе с Александером и сюда больше не вернулся. По крайней мере я не встречала его в городе.

Колл запустил пальцы в свою густую ярко-рыжую шевелюру, тяжело вздохнул и закрыл глаза. Что, если наведаться к той вдове, которая когда-то обучала его французскому? Нет, это не дело – являться в дом давней любовницы со стариком отцом и грудным младенцем на руках!

– Ochone![183] Dinna have any choice[184]. Остается только General Hospital. Там о моей девочке позаботятся. Спасибо вам за помощь!

Он подошел, чтобы забрать ребенка. Малышка спокойно спала. Мадлен, сама того не осознавая, обняла ребенка еще крепче. Руки Колла скользнули под одеяльце, и он аккуратно взял маленькую Анну. У Мадлен оборвалось сердце.

– Tuch! Tuch! Mo nighean… – зашептал отец малышке, которая проснулась и снова начала плакать.

– Мсье Макдональд!

Колл, который в это время поглаживал ребенка по головке, посмотрел на нее своими ясными голубыми глазами. Мадлен, наблюдая за ним, не узнавала солдата, встречи с которым так старательно избегала во время оккупации Квебека. Теперь перед ней был… Да, это был совсем другой человек – заботливый, добрый.

– Спасибо, madam Мадлен.

– Жаль, что вы не нашли друга.

Мужчина передернул плечами. Младенец казался таким крошечным у него на руках, и Мадлен подумала, что он может раздавить крошку и даже не заметить этого.

– Вам помочь найти больницу?

– Нет, спасибо.

Колл знаком дал отцу понять, что пора идти дальше. Бросив на женщину прощальный взгляд, он улыбнулся, но в глазах его была бесконечная грусть. Ребенок заплакал еще громче. Колл поправил детское одеяльце, ласково похлопал малышку по попке и стал нашептывать ей что-то утешительное на своем родном языке. Мадлен вдруг захотелось узнать значение этих слов, выучить их, чтобы тоже нашептывать на ушко своей маленькой Анне – доченьке, которой у нее, увы, никогда не будет…

«Да что это со мной такое? Я, наверное, схожу с ума! Этот мужчина пришел в Квебек с армией, которая убила моего Жюльена!» Мягкий июньский ветер слегка растрепал рыжие волосы шотландца. Почти девять лет прошло с тех пор, когда войска генерала Вольфа высадились на острове. На ее острове, чтобы предать его огню и опустошить. Три года ушло на восстановление того, что солдаты разрушили за несколько часов. А ее Жюльен ушел сражаться и не вернулся…

Плач ребенка, затихающий вдали, и жуткий скрежет волочащегося по камням сундука заставили ее поморщиться. Сердце сжалось от щемящей боли. Ну почему этот мужчина и это дитя встретились на ее пути? По мере того как тянулись минуты, в душе молодой женщины крепло ощущение, что, отпуская их, она совершает ужасную ошибку.

– Подождите! Wait! Wait! Я… Я хочу вам помочь!

Удивляясь собственной смелости, она побежала догонять приезжих. Колл обернулся. Судя по его обескураженному виду, он наверняка согласился бы ночевать и в конюшне, если бы она ему это предложила.

– У меня просторный дом, и живу я совсем одна! Я выделю вам комнату, а вы поможете мне немного по хозяйству, хорошо? Ну, пока не найдете работу и постоянное жилище. Что скажете? Я могла бы заниматься ребенком…

– But… the bairn needs to be breastfed![185] – воскликнул Колл.

– Что?

– Ребенку… молоко! – пояснил он, указывая свободной рукой себе на грудь.

– Ну конечно! Малышке нужно грудное молоко!

Мадлен смутилась, осознав, что в этом она им не помощница.

– В General Hospital нам помогут! Там должны быть кормилицы.

– Да, но… Мсье Макдональд, монахини заберут у вас девочку! Они станут вас уговаривать, что ради ее же блага лучше отдать малышку приемным родителям. Вы – вдовец, у вас нет ни работы, ни дома… Простите мою резкость, но ведь это правда!

«Заберут ребенка…» «Лучше отдать приемным родителям…» Слова молодой женщины болью отдались в его сознании. Колл побледнел. До этой минуты он даже мысли не допускал о том, чтобы расстаться с дочкой. Но, если верить Мадлен, это неизбежно… Он нахмурился, посмотрел на розовые щечки младенца, которого нежно прижимал к груди, и поклялся вечной памятью своего сына, умершего в возрасте одного года, что этого никогда не произойдет.

* * *

Чердак был уже полон пахучего сена, но листва и трава все еще радовали глаз яркими летними красками. Мадлен повертела в руке яблоко и довольно улыбнулась: урожай в этом году обещал быть щедрым. Можно будет приготовить много вкусного сидра… Она отпустила ветку и оглядела свой сад. Вишни одарили ее своими прекрасными плодами, а ветки слив еще клонились к земле под их тяжестью. Значит, в ближайшие дни нужно будет сварить из них варенье и приготовить пюре. Англичане очень любят, когда к жаркому из говядины подают сливовое пюре…

Тропинка к хлеву Мадлен вела мимо огорода, где оставалось еще много зеленого лука и лука-порея. Надо бы сорвать несколько перьев для супа… Колл очень любит лук! Поймав себя на этой мысли, она невольно замедлила шаг, потом обернулась и посмотрела на дом. Колл сегодня с утра латал крышу, и его обгоревшая на солнце спина блестела от пота.

Время пронеслось, как речной поток, вымывая себе ложе в повседневности. Мадлен очень быстро привыкла к присутствию в доме мужчин и маленькой Анны, восполнявшему пустоту ее одинокого существования. Разумеется, поначалу не обошлось без неловкости и недоразумений – им пришлось приспосабливаться к привычкам друг друга. Но каждый желал угодить другому, поэтому жизнь быстро наладилась, и теперь Мадлен с тревогой ждала дня, когда Колл придет и скажет, что нашел в Квебеке работу и жилище. Кто бы мог подумать, правда?

Руки у шотландца были золотые, и работал он с удовольствием. Починил ограду, заменил шесть досок в хлеву, смазал все, что поворачивалось на петлях, изготовил две новые лавки в кухню и колыбель для дочки, помогал косить сено и собирать фрукты… Перечень выполненных работ увеличивался день ото дня, однако Колл и не думал жаловаться. Каждый вечер, сложив инструменты в кладовой, он ужинал, выкуривал трубку и, падая с ног от усталости, шел спать.

Поначалу все разговоры сводились к тому, что нужно сделать и как срочно. Колл был не из тех, кто болтает без умолку, и свободные минуты часто проводил, сидя за хлевом и задумчиво глядя на поля. Мадлен догадывалась, что ему неловко жить с ней под одной крышей. Чтобы разнообразить монотонность вечеров и выразить ему свою признательность, она иногда приглашала его поиграть в карты. Однажды она пришла предложить партию в вист и застала мужчину в глубоком раздумье. Она хотела было уйти незамеченной, однако Колл, не оборачиваясь, предложил ей просто посидеть с ним рядом, если она, конечно, не против.

На протяжении нескольких минут они молчали, а потом Колл, сам не зная почему, вдруг начал рассказывать, как вернулся в Шотландию и увидел, в каком беспросветно бедственном положении пребывает Хайленд, как они с Пегги поженились, а потом похоронили своего первенца Дункана… Рассказ о плавании в Канаду был особенно печальным. Мадлен слушала и открывала для себя нового Колла – человека с нежным, любящим сердцем. А еще она поняла, что все люди, вне зависимости от национальности и языка, на котором они говорят, стремятся и желают одного и того же. Но, главное, она осознала, почему так старательно избегала встреч с этим шотландцем на улочках Квебека восьмью годами раньше.

Стук молотка был слышен и в доме, однако это не мешало Макдональду-отцу спокойно спать. Он устроился в кресле-качалке, свесив седую голову на грудь, из которой при каждом вздохе вырывался свистящий звук. Бедный старик! Только во сне он забывал о боли…

Дункан плохо говорил по-французски, но отлично его понимал. Он всегда внимательно слушал, о чем разговаривают Мадлен и его сын. Он даже выучил несколько новых слов, и все же, когда ему что-то было нужно, предпочитал изъясняться на родном гэльском, и Колл при необходимости переводил. Мадлен случалось застать мужчин за оживленной беседой, но о чем они говорят, догадаться можно было лишь по тону и по частому упоминанию имени Аласдар. Колл объяснил, что отец решился на это мучительное для него путешествие, потому что хотел снова увидеть Александера.

Чувство вины становилось день ото дня сильнее, и однажды она набралась смелости и открыла горькую правду. Старик встал, взял свою палку и, не проронив ни слова, вышел на улицу. Молодая женщина не могла вспоминать об этом вечере спокойно, поскольку испытывала жгучее чувство стыда.

– Ему нужно побыть одному. Так же было, когда умерла мать. Он вернется.

– Он сердится, потому что я не рассказала вам обо всем раньше, правда? Я знаю, что надо было, но… я просто не могла.

Колл ответил не сразу.

– Да, думаю, он сердится. Но все равно уже ничего не поправить – они с Аласдаром никогда не увидятся.

Он замолчал, давая время ей и себе собраться с мыслями. Потом заговорил снова:

– Думаю, если бы отец узнал о его смерти в тот день, когда мы встретились и я спросил, нет ли у вас новостей от Александера, он бы этого не пережил. Он тогда был едва живой после долгой и мучительной дороги… Так что, выходит, мне нужно поблагодарить вас, что вы… м-м-м… не стали торопиться. Хотя для вас это было бы так просто… Я хочу сказать, вы же знали, как больно мне будет об этом узнать, и вам, возможно, хотелось почувствовать облегчение…

Мадлен с удивлением уставилась на Колла своими зелеными глазами, но на лице его не было и тени ожесточения или обиды.

– Если уж нельзя отомстить солдату, который убил вашего супруга…

– Нет! Не говорите так!

– Tuch! Madame Мадлен, dinna lie to spare my feelings[186]. Вашу ложь мне слышать больнее, чем правду. Или вы думаете, я никогда не мечтал о мести? Что я не испытывал желания сорвать свою злость на первом встречном? Mo chreach! Many times I did! Too many![187]

Шли дни. Макдональд-отец разговаривал очень мало – только если без этого было не обойтись. Не зная, что у старика на душе, Мадлен не могла отделаться от мысли, что он на нее сердится. И только маленькой внучке удавалось вызвать у него на лице улыбку.

В третье воскресенье после прибытия в Квебек малышку крестили, и теперь Анна Мойра Макдональд стала в доме маленьким солнышком, в лучах которого все чувствовали себя счастливыми. Благодаря советам соседки Мадлен быстро научилась ухаживать за младенцем и теперь ловко управлялась с фаянсовым детским рожком: следила, чтобы один конец тканевой соски находился в молоке, а само молоко было не горячим и не холодным. Она с усердием стирала пеленки и пеленала малышку. Мадлен очень старалась, тем более что крошку Анну просто невозможно было не любить…

Девочка уже начала лепетать, пуская пузыри из слюны, и с ее личика не сходила улыбка. Ее рыжие волосики отросли, и она часто наматывала прядку на крошечный пальчик. Время от времени Колл уделял дочке пару минут – разговаривал с ней, пел песни своей родины, которые баюкали и сердце Мадлен тоже. Скоро это стало их ежевечерним ритуалом, после которого маленькая принцесса засыпала и созывала свою свиту уже только на рассвете…

С появлением малышки жизнь Мадлен переменилась. Однако молодая женщина знала, что у медали есть и оборотная сторона: Анна стала для ее сердца бальзамом, залечившим старые раны, и в то же самое время занозой, которая вонзалась все глубже. Она понимала, что наступит день и девочку отнимут, и тогда ей будет больно, так больно…

Мадлен закончила кормление и с легкой грустью посмотрела на малышку, которая цеплялась пухленькими пальчиками за ее шейный платок, царапая грудь своими крошечными ноготками. Запахло горелым. Вспомнив, что кастрюля до сих пор на плите, молодая женщина вскочила на ноги.

– Пресвятая Дева!

Она вытерла девочке ротик, передала ее отцу, который только что вошел в комнату, и побежала к плите. Слава Богу, успела! Чтобы порадовать старика Макдональда и отпраздновать второй месяц их пребывания на острове Орлеан, Мадлен приготовила праздничный ужин на хайлендский манер – густой овощной суп с поджаренным луком, запеченный паштет из баранины (она хотела приготовить знаменитый хаггис[188], но не нашла на рынке бараний рубец), карамелизированные колечки лука и коржики из песочного теста со взбитыми сливками (два противня сконов[189] пришлось выбросить, потому что они вышли несъедобными).

– Где вы были, Колл Макдональд? У меня дрова закончились!

Держа машущего ручками младенца в потрескавшихся от тяжелой работы ладонях, Колл стоял и смотрел, как Мадлен вынимает из печи противень с паштетом. К острому запаху гари примешивался другой, сладковатый, – поджаренного до золотистого оттенка лука. Он с удивлением осмотрел комнату. Отец, как всегда, сидит в своем кресле с непроницаемым лицом. Но нет, уголки его губ едва заметно приподнимаются, когда он смотрит на молодую женщину, порхающую, словно птичка, от стола к буфету, от буфета к печи и обратно. Что происходит? Может, Мадлен ждет на ужин гостей?

– Почему вы молчите?

– Я прошелся немного по деревне.

Анна перестала «танцевать» в своих пеленках, личико ее стало красным. Колл нахмурился. Неужели Мадлен собирается устроить ему сцену из-за того, что он ушел, не предупредив ее? Но молодая женщина занималась своим делом и больше ничего не говорила. Тогда, не сводя глаз с дочки, он выпалил:

– Я нашел работу!

На какую-то секунду Мадлен остановилась, посмотрела в окно на далекую колокольню церкви Святого Лаврентия, возвышавшуюся над кронами деревьев, потом взяла поварешку и принялась помешивать суп, чтобы он не пригорел.

– Вот как? И где?

– Поговорил с местным мельником, и тот сказал, что его знакомому, тоже мельнику, нужен человек. Один из его работников на прошлой неделе сломал руку.

– Работник нужен на мельницу Госселен?

– Нет.

Анна тихонько закряхтела, и из ее пеленок послышался недвусмысленный звук. Колл поморщился. Если бы только звук! Теперь от пеленок еще и пахло…

– Работник нужен на мельнице в Венсене.

Поварешка застыла посреди кастрюли. Анна срыгнула, и по ее подбородку потекла струйка молока.

– Mo chreach!

– Но это же в квартале Кот-дю-Сюд, на южном берегу, в самом городе! Вы не сможете каждый день переправляться через реку в Квебек и обратно! Придется…

– Aye! Я знаю. Некий Антуан Геретт согласился приютить меня, пока я не найду где поселиться.

– И когда вам нужно быть на мельнице?

– Через два дня.

Анна срыгнула снова, потом послышался весьма неприятный звук, после чего личико малышки просветлело и она радостно залепетала. Колл с опаской покосился на дочку. Он не знал, что теперь делать. Запах не оставлял никаких сомнений насчет случившегося. Но мадам Мадлен занята, и неудобно ее отвлекать… Дункан с насмешливой усмешкой наблюдал всю эту сцену от начала до конца.

– Aye! A mhic, a bheil thu a’faireachdainn ceart gu leòr?[190]

– ’Tis Anna[191].

– Fhioscam, chuala mi na piòba – móra. Déan do dhicheall[192].

– Och! Winna do wemen’s work![193]

По ошарашенному виду мужчины Мадлен догадалась, о чем они говорили, хотя Колл и не спешил переводить. Она подошла к нему и сказала:

– Дайте мне девочку, а сами, если вам не трудно, достаньте из буфета тарелки и столовые приборы!

Избавив его от тошнотворно пахнущего комка пеленок, она ушла в спальню. Вид у Колла все еще был растерянный, и Дункан засмеялся.

– Не станешь делать женскую работу, а, Колл? А ведь она попросила тебя накрыть на стол! Ну, что будешь делать?

Наградив отца мрачным взглядом, Колл подошел к буфету и открыл дверцу. Отсчитав три тарелки, он хотел было отнести их на стол, когда взгляд его упал на красивый сервиз на верхней полке. Он посмотрел на простые глиняные тарелки, которые держал в руках, потом на нарядную скатерть. После непродолжительного раздумья он сделал выбор в пользу фарфора с рисунком в китайском стиле. Знать бы еще, какое количество приборов им понадобится…

– Она же тебе нравится…

Дункан покачивался в своем тихо поскрипывающем кресле.

– Отец!

– Ты ничего мне не рассказывал, Колл, но теперь я думаю, что ты так и не смог забыть эту женщину…

– Отец, Бога ради! Она может услышать!

– Она уже понимает по-гэльски?

– Несколько слов, не больше, но… Если бы не Анна, нас бы тут вообще не было! Мадам Мадлен предложила нам кров и пищу исключительно из христианского милосердия, и не надо ожидать, что… Даже думать об этом… Этого не может быть!

– Ну, не знаю… – Дункан прищурил глаза, взгляд которых не утратил своей проницательности, хотя за последнее время острота зрения стала падать. – Спорить не буду, она обожает твою девочку и ухаживает за ней, как за родной. Но я видел, как она прихорашивается и поправляет волосы, слыша стук входной двери по вечерам, когда ты идешь ужинать!

– Отец, она – женщина! Они все прихорашиваются, кокетство у них в крови!

– Она сегодня с утра возится на кухне, и от одного запаха у меня уже слюнки текут! Или, по-твоему, это тоже ради Анны?

Колл тем временем достал коробку, в которой Мадлен хранила ложки, вилки и ножи. Он уставился на блестящие приборы невидящим взглядом. Значит, все это время отец наблюдал за ними и сделал свои выводы. Может, он и прав…

– Я нашел работу и теперь смогу дать дочке все необходимое. Так должно быть и так будет. Через два дня я уйду. Вы с Анной можете побыть здесь, пока я не подыщу кормилицу и жилище. И тогда мы наконец избавим Мадлен от необходимости делить с нами кров.

– А ты спрашивал, чего хочет она? Может, она не находит твое присутствие таким уж обременительным? Колл, она живет одна, а чтобы ухаживать за таким домом и хозяйством, нужны мужские руки!

– Но ведь все эти годы она как-то справлялась… Я ей не нужен.

– Да неужели?

– Отец! Что, по-вашему, я должен сделать?

– Женись на ней!

– Что?

Дункан не проронил больше ни слова. Нож выпал у Колла из рук, звякнула тарелка. В дверном проеме появилась Мадлен с младенцем на руках.

– Все хорошо?

Ей показалось, что хрустнул фарфор, но, убедившись, что посуда цела, она успокоилась. Колл медленно кивнул, не сводя с нее глаз. Вид этой женщины с его ребенком на руках взволновал его до глубины души. Сердце забилось чаще обычного. Может, отец прав?

На нарядной, вытканной во французском местечке Мели скатерти, которую Мадлен унаследовала от матери, красовались серебряные подсвечники – свадебный подарок дяди Шарля-Юбера. Великолепная супница из французского фаянса в виде огромного артишока, подаренная Изабель, стояла на почетном месте. Не оставили пылиться в шкафу и фаянсовую мисочку с синим анималистическим рисунком – изделие прославленных мастеров из французского местечка Мутье-Сент-Мари. В нее насыпали старательно измельченную темную соль – белая стоила слишком дорого. Эта мисочка досталась Мадлен от бабушки по материнской линии, и когда-то у нее была крышка, но теперь в ней обычно лежала смесь сухих цветов и пахучих трав – для создания в доме приятного аромата.

Мадлен кусочком хлеба собрала с тарелки остатки подливки, допила свое вино. Дункан Макдональд уже успел отодвинуться от стола и набивал трубку табаком. Оболочка из теста на мясном паштете немного подгорела, но в остальном ужин удался на славу. Заправляя дрожащими пальцами выбившуюся из-под чепца прядку, молодая женщина спросила, хочет ли кто-нибудь кофе. А может, лучше капельку крепкого спиртного? Да, пожалуй…

Она встала и едва заметно пошатнулась. В теле ощущалась непривычная легкость, но это было скорее приятно. Она сделала шаг и… ухватилась за стол, потому что вдруг закружилась голова. Колл поспешно поддержал ее под локоть. Он не спешил убирать руку, и оба смутились. Потом он разжал пальцы и они легонько соскользнули вниз по ее руке. Женщина вздрогнула. Это прикосновение привело ее в еще большее смятение.

Дункан попеременно смотрел то на нее, то на сына. Он наблюдал за ними весь вечер и теперь совершенно точно знал, что не ошибся. Управившись с трубкой, он взял свою трость, встал и объявил на неуверенном французском:

– Я выйду. Хочу пройтись… покурить… Можно?

– А ваше виски?

– Dinna mind it[194], a laochag[195], – ответил старик, махнув рукой, чтобы она поняла его слова без перевода.

Потом он повернулся к Коллу:

– Cha mhise cho dall ri damn anns a’ cheo, a mhic. ’S e deagh bhoireannach a th’innte. ’S e deagh bhean-taiga a bhios innte[196].

– Seadh, seadh! Tha mi tuigsinn![197]

– Bidh mi fadalach, gun téid e math leat![198]

– Хотите, мы прогуляемся с вами, мсье Макдональд?

– Спасибо, не нужно.

Дункан вышел и закрыл за собой дверь. Какое-то время Колл и Мадлен молчали, стараясь не смотреть друг на друга. Молодая женщина решила про себя, что неосторожным словом обидела старика и поэтому он ушел. Наконец она подняла глаза и увидела, что Колл выглядит смущенным и озабоченным.

– Что случилось? Я сказала что-то не то?

– Нет! Наверное, он… слишком плотно поел. Пройдется немного, и ему полегчает. Он ненадолго…

– Слава Богу! Я уже было подумала… Мне очень хотелось сделать ему и вам приятное.

Она умолкла под пристальным взглядом ясных голубых глаз.

– Мы вам крайне за это благодарны. Было очень вкусно! И хочу вам сказать… Мой отец полюбил вас.

Перекатывая пальцами крошки на скатерти, Колл долго не отводил взгляда от столешницы. Стук собственного сердца барабанным боем отдавался в ушах. Как начать разговор, чтобы не спугнуть ее? Мысли теснились в его голове, чтобы потом растаять на губах, так и не обретя словесную форму. Он попросту не знал, как это сказать. Мадлен почувствовала, что нужно положить конец этому затянувшемуся, обременительному для обоих молчанию и спросила с улыбкой:

– Это правда? Надо же… Я думала, что… А вы?

Она сразу же пожалела о сказанном. Покраснев, как маков цвет, она стала собирать со стола грязные тарелки.

– Только не подумайте…

Обветренные пальцы Колла сомкнулись на ее руке, в которой она держала вилку.

– Sae do I, madam Мадлен[199], – серьезно ответил он. – И единственное, чего я хочу… это чтобы… чтобы вы чувствовали то же самое ко мне.

Глядя на переплетенные пальцы их рук, Мадлен вздохнула. Он чуть разжал пальцы, и вилка со звоном упала на стол. Молодая женщина готова была стоять так хоть целую вечность – Колл рядом, ее рука – в его руке, он согревает ее своим теплом… Сердце зашлось от волнения, слова теснились в голове. Принять неприступный вид и уйти или же отдаться чувствам, которые подталкивали ее к нему?

– Вы с ней немного похожи…

– С кем?

Она удивленно уставилась на него.

– С моей женой Пегги.

Мадлен посмотрела ему в глаза, потом кивнула.

– Простите, что говорю с вами об этом. Пегги была красивой и доброй, madam Мадлен, как и вы… но… Глупо, я знаю… что пытаюсь сказать это… В общем, даже когда я вернулся в Шотландию, я не смог вас забыть.

Мадлен замерла в изумлении, а он снова умолк, не найдя нужных слов. Краем глаза наблюдая за тем, как меняется ее лицо, он ждал. Как бы то ни было, решающий момент настал. Нужно было либо вслух заявить о своих чувствах, либо просто повернуться и уйти навсегда. Наконец она заговорила первой:

– Не смогли забыть меня? Но ведь я сделала все, чтобы вы меня возненавидели!

– Я знал, что вам очень тяжело, очень плохо.

– О да, мне было очень плохо!

Она со вздохом закрыла глаза. Душевная боль, притупившаяся с годами, проснулась вновь. Порой ей даже казалось, что эта боль не покидает ее только для того, чтобы она не забыла, что в ее душе когда-то жила любовь. И воспоминания об этой утраченной любви время от времени к ней возвращались. Когда же не удавалось вспомнить определенное событие или момент, ее охватывала паника. Осознание того, что она постепенно отдаляется от своего Жюльена, ужасало.

Появление в ее жизни отца и сына Макдональдов словно бы перетряхнуло память Мадлен. Воспоминания накатывали неожиданно, стоило только Коллу появиться в ее поле зрения. И не важно, чем она в тот момент занималась – работала в огороде или же убирала в хлеву. Новое чувство, зарождающееся в душе, повергало молодую женщину в смятение и растерянность. Она как будто своими руками хоронила былую любовь… И тогда она спешила к Анне, чтобы выплеснуть на нее всю свою нежность. Мадлен все еще запрещала себе называть свои чувства соответствующим словом. Пока – только лишь нежность…

– Да, мне было очень плохо! И это длилось долго. Буду с вами откровенна: когда мы встретились там, на рыночной площади, я действительно вспомнила и о войне, и о смерти мужа.

– А сегодня вечером, madam? Что вы чувствуете сегодня? Вы по-прежнему вините меня в своих страданиях?

– Нет, – прошептала она. – Я больше не виню вас, Колл. Разве можно злиться на вас за то, что было восемь лет назад? Да и в чем вы виноваты? Как и я, вы тоже были жертвой войны.

Надежда проснулась в сердце Колла, сердце затрепетало в предвкушении. Он чуть крепче сжал ее пальчики, скользнул взглядом по золотистым локонам, выбившимся из-под накрахмаленного чепца. Мадлен сегодня была в своем лучшем наряде, он готов был в этом поклясться. В эту минуту ее румянец мог поспорить по яркости с красным корсажем платья. И она не надела платок на шею, поэтому он позволил себе бросить взгляд на ее декольте.

Окно в этот теплый августовский вечер было открыто, и в дом проникал сладкий аромат цветов. Шелестели вьющиеся по оконным решеткам ломоносы, мелодично стрекотали сверчки. Поскрипывали качели в саду.

Колл все никак не мог решиться. Что сказать? Предложить выйти за него замуж? Нет, слишком уж он торопится… Но, с другой стороны, если бы речь шла только о нем… И ради счастья дочки…

– Спасибо, что вы не сердитесь. Тогда… Я все-таки спрошу. Вы мне позволите…

– Остаться?

Они смотрели друг на друга и молчали. На смену словам пришли жесты. Сперва Колл легонько погладил ее по дрожащей спине, потом его рука поднялась от запястья к локтю, наслаждаясь атласной нежностью женской кожи. Какие чувства он к ней испытывает? Желание? Бесспорно! Но только ли? Быть может, это любовь? Об этом говорить было еще слишком рано. Должно пройти время…

Страх нарастал в душе Мадлен. Она отодвинула руку, чтобы избежать прикосновений, которые порождали в ней дрожь желания. Пускай малышка проснется, и тогда у нее будет повод уйти! Однако она знала, что Анна будет спокойно спать до рассвета. Тогда пускай вернется Макдональд-отец… Но и тут интуиция подсказывала, что старик спешить не станет.

Дерзкие пальцы вернулись и заскользили по ее коже. Мадлен заглянула в голубые глаза мужчины, окинула взглядом его лицо. Давно никто не казался ей таким красивым… Она вдруг с удовольствием отметила про себя, что его щеки порозовели от волнения. Ей захотелось погладить его по щеке, прижаться к ней губами, ощутить жесткость золотистой щетины…

– Madam Мадлен, если вы захотите, я не поеду работать в Венсен.

Она кивнула. Словно по волшебству, их руки нашли друг друга, пальцы переплелись. Бережно, не торопясь, Колл привлек молодую женщину к себе. Только бы она не ушла… Теперь они стояли лицом друг к другу. Он чуть наклонился, но она отвела голову в сторону, избегая прикосновения. Перед Коллом открылась нежная белая шея под золотистыми завитками волос. Он едва прикоснулся к ней губами. Женщина тихо вздохнула.

Когда Мадлен снова посмотрела на него, она была так бледна, что Колл испугался. Прекрасные зеленые глаза Мадлен блестели от слез.

– Простите меня!

Он отодвинулся. Но она не спешила отнять руку, и во взгляде ясно читалось волнение чувств, которое переживала сейчас молодая женщина.

– Madam Мадлен…

– Все называют меня Мадо́.

– А я буду звать вас Мадди…

Она, улыбнувшись, кивнула. И у Колла стало легче на душе. В памяти возникла картинка: юная золотоволосая фурия, во взгляде которой плещется ненависть, колотит его кулачками по груди и осыпает оскорблениями… Это было давно, зимним вечером 1760 года. Если бы тогда ему сказали, что эта женщина снова окажется в его объятиях, он бы только засмеялся в ответ. Задыхаясь от пьянящей радости, Колл наклонился к лицу, на котором сейчас отражались совсем иные чувства. В этот раз Мадлен не пыталась ускользнуть. Касание его ласковых губ доставило ей несказанное наслаждение. Ураган чувств, закруживший их с Коллом, заставил забыть обо всем на свете…

Глава 17. Крест деревянный, крест оловянный…[200]

Услышав шорох, Изабель насторожилась и стала ждать, повторится звук или нет. Потом взяла в руки небольшую лопату и посмотрела туда, откуда он, по ее мнению, донесся. Куст шевельнулся снова. Она подождала с минуту, но из-за куста так никто и не вышел. Впрочем, за последнюю неделю подобное случалось не раз… Она положила лопату на землю и взяла ружье, которое после визита Лавигёра всегда носила с собой. В миссии Дё-Монтань его больше не видели, как, впрочем, и в окрестностях Ред-Ривер-Хилл. Однако Изабель не теряла бдительности. Ей чудилось, что внимательные глаза постоянно наблюдают за ней, следят за малейшим ее движением.

Прошло долгих пять минут, но ничего так и не произошло. От дома доносилось квохтанье кур, в лесу пели птицы. Изабель положила ружье возле своих ног и вернулась к работе. Этот жест успел войти у нее в привычку…

– Мама! Мам!

– Габи! Га-а-аби! Ты где?

Изабель сначала схватила ружье, а уже потом повернулась на голос.

– Я тут, мам!

Габриель выскочил из-за куста, который недавно заставил Изабель переполошиться. Молодая женщина вздохнула с облегчением, но сына решила отчитать:

– Подойди! Что тебе понадобилось там, в кустах? Ты напугал меня до смерти! Больше никогда так не делай! НИКОГДА!

Мальчик поджал губы от огорчения. Не осмеливаясь шевельнуться, он перевел взгляд на ружье.

– Мама, я…

Только сейчас Изабель осознала, что она держит на мушке собственного сына. Ружье упало на землю. Она переступила через него и крепко обняла сына.

– Габи, любимый, прости меня! Я испугалась, думала – медведь!

– Мамочка, медведь не подойдет к дому среди бела дня, и ты это прекрасно знаешь!

– Я знаю, но… Забудем об этом! Что случилось?

– Бандит нашелся! Только с ним что-то не так.

– А что с твоим енотом?

– Он не хочет с нами играть! Лежит все время в ямке под большим пнем и рычит, когда к нему подходишь!

– Может, он проголодался? Я не видела его больше недели.

– Я давал ему и яблочко, и морковку, но он не хочет!

– Значит, он заболел. Пускай полежит спокойно. Посмотришь, через несколько дней он поправится. А где Отемин?

– Осталась возле Бандита. Мы нашли муравьиную кучу, в которой полно риса! Ты знала, что муравьи едят рис, а, мам? Правда, на вкус он какой-то странный…

– Рис?

– Ну да! Такие белые зернышки, похожие на крошечные личинки! Только личинки шевелятся, а рис – нет! Он растет в странах, где у всех людей глаза вот такие!

И мальчик оттянул уголки глаз к вискам.

– Муравьи рис не едят! Габи, мне пришло в голову… Надеюсь, ты не наелся муравьиных яиц! – вскричала Изабель, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

– Муравьиных яиц? Ты хочешь сказать, что эти белые зернышки – никакой не рис? Я ел муравьиные яйца? Из которых должны появиться маленькие муравьи?

Белый как полотно, Габриель прижал одну руку к животу, а вторую поднес ко рту. Глаза его расширились от ужаса.

– И у меня в животе теперь будут муравьиные дети! Мамочка! У меня будет полный живот муравьев, и они меня сожрут! Мама, достань их из меня, пока они меня не съели!

Изабель погладила сына по голове. Мальчик готов был заплакать.

– Габи, в твоем животе не будет никаких муравьев! Однажды ты их наелся, когда был маленький, но, как видишь, ничего страшного не случилось! Слава Богу, муравьи – не яд. Но мне они не кажутся такими уж аппетитными!

Мальчик в сомнении наморщил нос.

– Они точно меня не сожрут? А то мне кажется, внутри уже что-то чешется! Даже щекочется!

– Это плод твоего воображения, и только! Клянусь!

– Крест деревянный, крест оловянный?

– Чтоб мне в ад провалиться, если совру! Теперь веришь?

Габриель кивнул, но все равно с тревогой прислушивался к бурчанию в своем животе. Изабель вспомнила о Лавигёре и посмотрела по сторонам.

– Ты не видел в окрестностях чужаков, Габи?

– Нет. Зато видел скунса! Он копошился возле кучи мусора. Но подходить я не стал. Папа Алекс сказал – не надо.

– Еще один падальщик!

Этих противных зверьков в окрестностях было множество. На прошлой неделе скунс обрызгал своим «ароматным» секретом их собаку, и запах не выветрился до сих пор. Изабель опасалась, что то же самое может случиться с Александером, Габриелем или с ней самой.

– А «падальщик» – это кто?

– Это зверь, который кормится испорченным мясом и всякими отбросами.

Габриель нахмурил брови и задумался.

– Если Бандит поедает остатки с нашего стола, значит, он тоже падальщик?

– Ну… в некотором роде да.

– Фу-у-у! Если есть исподпорченное мясо, точно заболеешь! Может, поэтому он и лежит теперь и не шевелится?

– Надо говорить «испорченное» или «подпорченное», а не соединять два слова вместе!

– А Отемин говорит «исподпорченное», и ее мама не ругает!

Изабель обреченно вздохнула, выпрямилась и вытерла мокрый лоб.

– Бандиту мы никогда не даем испорченную еду! И он получает достаточно, чтобы не искать падаль в лесу. Думаю, за его здоровье можно не опасаться.

– Но ведь ты сама сказала, что он заболел!

– Я только предположила, но это не значит, что так оно и есть. Пожалуйста, не уходи далеко от дома!

– Ладно!

Мальчик поддернул штаны – точно так же, как это делал его отец, – и готов был сорваться с места, когда мать позвала его снова:

– Габи, если тебе что-нибудь понадобится, попроси Микваникве! Мне еще нужно покормить твою сестренку и сварить обед!

– Хорошо, мама!

И он, словно жеребенок, заскакал между округлыми кочанами капусты и зеленой морковной ботвой. Неожиданно нога у мальчика соскользнула в ямку и он едва не упал.

– Мам, когда Забет[201] вырастет, чтобы играть со мной и с Отемин? – спросил он, обернувшись.

– О, вам придется подождать! – засмеялась Изабель. – Пройдет много-много недель, прежде чем она сможет бегать с вами! А пока она должна много спать и кушать, чтобы скорее вырасти. И ей еще нужно будет научиться ходить и разговаривать.

– А волосы? Когда у нее вырастут волосы?

– А разве у нее их мало? Посмотри! И они такие же курчавые, как у тебя, когда ты родился!

– Но я же мальчик! А у девочек должны быть длинные волосы! И вообще, наша Забет даже не похожа на девочку.

– По-твоему, она не хорошенькая?

Габриель ответил не сразу.

– У нее личико все сморщенное и голова слишком большая!

– Но ведь она еще очень маленькая! Вспомни Дугласа! Он был такой же головастый, когда родился. А теперь ты сам видишь, как он вырос. Ты, кстати, тоже еще растешь!

– Наверное…

Мальчик передернул плечами и побежал дальше. Изабель какое-то время смотрела ему вслед, потом взяла лопатку и принялась выкапывать луковицы из земли. Закончив грядку, она собрала вещи и направилась к дому.

– …тебе бы все смеяться, а мне – все слезы лить! – напевала себе под нос Изабель, снимая шелуху с третьей по счету луковицы. – Мой друг меня покинул. Ну как мне его разлюбить?

Аромат горячей выпечки навевал аппетит. Еще в начале лета мужчины соорудили за домом печь для хлеба, так что теперь, помимо привычных индейских лепешек-баннок и блинов, можно было испечь что-нибудь повкуснее. Молодая женщина отложила нож, вытерла руки о фартук, потянула носом и прикрыла глаза, которые отчаянно щипало.

– Терпеть не могу чистить лук! – пробормотала она, глядя на карманные часы Александера, которые лежали тут же, на кухонном столе. – Наверное, хлеб уже испекся!

Перед тем как идти доставать хлеб из печи, она склонилась над колыбелью. Маленькая Элизабет мирно спала.

– Ты знаешь, что похожа на ангела, когда спишь?

Любуясь кудряшками малышки, она вспомнила, как производила ее на свет. Если Габриель в свое время не желал покидать материнское лоно, чем причинил Изабель много страданий, то Элизабет, наоборот, горела желанием поскорее увидеть мир и все его чудеса. Первые схватки настигли Изабель на берегу пруда, где они с детьми ловили головастиков. Она едва успела дойти до дома Микваникве, который был ближе, и у нее отошли воды. А еще через четыре часа прозвучал первый крик новорожденной.

– Сомневаюсь только, что нрав у тебя будет ангельский, моя красавица! С такими-то родителями…

Входная дверь распахнулась, и на фоне яркого света вырисовался темный мужской силуэт. Это был Александер. Изабель бросилась ему навстречу.

– Слава Богу, вы вернулись из миссии! Что это?

Александер, многозначительно улыбаясь, протянул ей нечто завернутое в вощеную бумагу.

– Настоящее сокровище!

– Сокровище?

Озадаченная и в то же самое время обрадованная, Изабель пощупала сверток.

– Рассыплешь или помнешь! Там сливочное масло, сахар, ваниль…

– Сливочное масло? А это что – такое твердое? Похоже на горлышко бутылки…

– Я купил нам бутылку вина!

– Бордо?

– Нет, a ghràidh, это вино не французское, а испанское! И, как мне сказали, на вкус не хуже, чем поцелуи Эмелины!

– Поцелуи Эмелины?

Александер пожал плечами, но глаза его смеялись.

– Так мне сказали! А потом я увидел эту самую Эмелину… Как бы то ни было, уверен, что твои поцелуи намного слаще!

Он нежно поцеловал женщину, потом отстранился и потянул носом.

– Что вкусного ты приготовила?

– Это хлеб пахнет, – ответила Изабель, разворачивая сверток. – Господи, как я соскучилась по ломтю свежего хлеба со сливочным маслом!

Она извлекла из свертка кусочек масла и теперь смотрела на него с таким восхищением, словно это был слиток чистейшего золота. При виде ее восторга Александер подумал, что Изабель не утратила способности радоваться, как ребенок, каждой мелочи. Но такая ли уж это мелочь?

Вопреки его опасениям, жизнь в роскоши не развратила невинного сердца, которое он когда-то открыл для себя в Квебеке. Да, испытания и трудности закалили характер Изабель, однако не ожесточили ее, не сделали черствой. Она восторгалась, глядя, как взлетает стая диких гусей, хохотала, когда маленькая Элизабет принималась гримасничать, умилялась, когда Габриель приносил ей жука с ярким тельцем, чтобы она могла приколоть его к чепцу вместо броши. Нет, все эти маленькие радости не такая уж мелочь…

Чувствуя себя совершенно счастливым, Александер подошел к своей обожаемой Изабель, которая только что отломила крохотный кусочек масла и положила его в рот.

– М-м-м… – Она зажмурилась от удовольствия. – Какое свежее! Я так соскучилась…

– Я тоже соскучился… – Он обнял ее сзади, приблизил губы к ее ушку: – Мы давно не оставались наедине, Изабель. Помнишь, как хорошо нам было на той мельнице? Я не против повторить…

– Алекс! Забет спит у окна и…

– А мы и не будем ее будить! Габриель с Отемин играют на поляне, и они меня предупредили, что в дом лучше не соваться, если только я не хочу получить метлой по макушке!

Изабель повернулась в объятиях Александера и посмотрела ему в лицо.

– А как же ужин? – спросила она с лукавой усмешкой.

– Мы с тобой можем начать с десерта!

Он взял у нее из рук кусок сливочного масла и… уложил ее спиной на стол.

– Ты что делаешь?

– A ghràidh, так что там у нас сегодня в меню? – спросил он, уткнувшись носом ей в декольте.

– Утром я взяла в курятнике пару яиц, и если прибавить их к тем трем, что у меня оставались, можно приготовить ванильный крем с карамелью. Ой! – Изабель невольно вскрикнула, когда губы Александера заскользили меж ее грудей. – Еще я могу… приготовить сладкие лепешки с черникой и орехами. Мари с Фрэнсисом как раз ушли в лес за ягодами. Тогда яйца можно будет оставить на завтрак.

– Ванильный крем – жирный, нежный… Пускай будет крем! – сделал свой выбор Александер. Его губы стали подниматься от груди к шее, а потом и к губам молодой женщины. – Если уж Фрэнсис с Мари ушли вместе… Думаю, ягод они принесут не так уж много.

– Да, полагаю, ты прав, – отозвалась Изабель. – Но для крема мне нужно восемь яиц!

– Тогда сделай половину порции! – прошептал он ей на ухо.

– Наверное, я так и сделаю… О, Алекс! – вскричала она, когда он провел по ее шее языком.

Дыхание Изабель стало прерывистым. Александер сунул руку ей под юбку и провел по ноге. Она вздрогнула, когда дерзкие пальцы проникли меж ее бедер, томно запрокинула голову…

– Но ведь тогда… – продолжала она, цепляясь за рубашку мужа, – тогда его не хватит на всех!

– Разумеется!

Изабель вскрикнула, когда Александер взял ее прямо тут, на столе. Еще несколько секунд – и он повалился на нее, прошептав на ухо:

– Теперь, a ghràidh, о десерте можешь не беспокоиться. Все самое вкусное досталось мне!

Чепец сбился набок, корсаж раскрыт, юбка поддернута… Изабель засмеялась и мягко оттолкнула мужчину.

– Сладкоежка!

– Ну, с вами мне не сравниться, миссис Макдональд!

– Это я – сладкоежка? – возмутилась Изабель. Последние два слова не сразу достигли ее опьяненного чувственностью сознания. – Я не… Погоди… Как ты сказал?

– Я сказал, что ты – сладкоежка!

– Не это! Как ты меня назвал?

Она приподнялась на локтях, чтобы лучше видеть его глаза.

– Я назвал тебя «миссис Макдональд».

Она нахмурилась, глядя на его улыбающееся лицо. Он насмехается над ней или это предложение руки и сердца? Они уже много месяцев живут как муж и жена, но так и не связали свои судьбы перед лицом Господа и людьми. Хотя бы ради блага детей… Она молча ждала, однако он так и не заговорил. Для Изабель это стало жестоким разочарованием.

– Для тебя я, может, и миссис Макдональд, но, хочу тебе заметить, мы живем не в Шотландии! В этой стране брачный союз считается легальным, только если…

– Если он скреплен подписями обеих сторон на бумаге! Я знаю, здесь принято заключать брачный контракт! Этот урок я уже усвоил.

– Это не смешно! Ты издеваешься надо мной, да, Алекс?

Она вырвалась было из объятий, но Александер схватил ее за плечи и удержал на месте.

– Я говорю серьезно, Изабель!

– Ну конечно! И кто же нас поженит? Мунро? Ты уже и дату назначил, да?

– Назначил! Это будет двадцать третье сентября!

Он достал из кармана помятый конверт и протянул ей.

– Что это?

– Это контракт! Пока ты не подпишешь – просто бумажка! Его составил по моей просьбе нотариус в миссии. Остается только поставить три подписи – твою и двух свидетелей. Если ты, конечно, захочешь… Я хотел поговорить с тобой об этом после ужина, а потом подумал – зачем откладывать?

Он случайно оказался возле церкви, когда оттуда выходили счастливые молодожены. Тогда-то Александер и подумал, что было бы неплохо узаконить их с Изабель отношения. Период траура для Изабель закончился, и у Элизабет, с точки зрения закона, нет отца. И Габриеля он сможет усыновить, только если они с Изабель станут мужем и женой…

Изабель посмотрела на него блестящими от слез глазами.

– О, Алекс! Конечно, я хочу! Почему ты не сказал мне раньше? Кто-нибудь еще знает?

– Нет. Я решил сначала спросить твоего согласия. И еще… Я не уверен, что ты захочешь венчаться в маленькой часовне, в миссии.

– Двадцать третье сентября… Но ведь это же через три недели! А у меня нет нарядного платья и… Господи! Я не была в церкви со времен моего отъезда из Монреаля! Габриелю пора принять первое причастие, Элизабет нужно окрестить! Мы и так слишком долго это откладывали! Я должна исповедаться и…

Изабель охватила паника. Александер попытался ее успокоить:

– Хорошо! Хорошо! Не волнуйся! До церемонии ты сходишь в церковь и мы окрестим малышку. Что до первого причастия Габриеля, с этим можно еще немного подождать?

– Это нужно сделать до Рождества! И… Алекс, я хочу, чтобы это случилось в церкви Нотр-Дам.

Он помрачнел, но все же кивнул в знак согласия. Ему не хотелось затрагивать такую сложную тему, как отъезд их семейства из Ред-Ривер-Хилла. Перспектива переезда страшила его до такой степени, что он готов был нарушить данное Изабель в начале лета обещание. Слишком много лет он прожил в условиях дикой природы, где главным был закон выживания, и у него не было твердой уверенности, что он снова сможет приспособиться к цивилизации – миру, в котором привыкла существовать Изабель.

Она согласилась провести в лесу еще одно лето, чтобы Александер смог накопить как можно больше шкурок. Потом они вернутся в Монреаль и какое-то время поживут в доме на улице Сен-Габриель – ровно до тех пор, пока не подыщут себе другое жилье… Таков был уговор. Но ведь на дворе уже сентябрь, верно? Изабель ждала, сколько было условлено, и теперь пришел его черед держать слово.

– Это будет для меня такая радость! – прошептала ему на ухо Изабель, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его.

– Я знаю. Пусть твоя радость станет и моей радостью! – ответил он, обнимая молодую женщину за талию.

Элизабет заплакала в колыбели, тем самым положив конец разговору. Изабель выскользнула из мужских объятий и склонилась над младенцем, когда вдруг уловила запах гари. Она взяла дочку на руки. Может, это Мунро сегодня решил пораньше разжечь костер во дворе? Струйка серого дыма проникла в дом через открытое окно, напомнив ей о том, что она оставила без присмотру свою выпечку.

– Мой хлеб!

Возглас испугал малышку, и она заплакала еще громче. Изабель передала ее на руки отцу и выскочила на улицу. Отодвинув заслонку, она сунула в чадящее жерло печи лопату и стала доставать хлебы. Первый оказался черным как уголь. Второй тоже выглядел несъедобным, зато третий, если снять подгоревшую с одной стороны корочку, вполне можно было подать на стол. Слабое утешение!

– Вот незадача!

Александер стоял у порога, укачивая маленькую Элизабет, которая играла с самодельной погремушкой – кожаным мешочком с сухим горохом внутри. Видя, как хорошее настроение Изабель вместе с клубами серого дыма растворяется в последних отсветах дня, он вздохнул. Письмо, которое он принес Изабель из миссии, может подождать и до завтра. Новости из «цивилизованного мира» его не радовали, и ему не хотелось портить себе вечер.

Какое-то время он любовался пейзажем на фоне полыхающего алыми красками заката, потом повернулся, чтобы войти в дом, но не успел: из леса вышел мужчина. Первой мыслью было бежать за ружьем, но он не решился положить младенца на землю. Поэтому пришлось остаться на месте. Однако, судя по фигуре и походке, это был не Лавигёр. Александер прищурился.

– Ноньяша?

За столом в тот вечер царило веселое оживление. И все же Ноньяша произвел на Изабель двойственное впечатление. Из разговора она поняла, что они с Александером – давние друзья, но, несмотря на это, индеец говорил мало и неохотно. Молодая женщина не раз ловила на себе его холодный оценивающий взгляд. Правда, она была слишком счастлива, чтобы обращать на это внимание, ибо представляла, как перешьет свое самое красивое платье, как нарядит детей…

Посреди стола красовалось блюдо с двумя жареными куропатками. Откусывая понемногу от третьего ломтя хлеба с маслом, Изабель любовалась рисунком на ворчестерском фарфоре и думала о своем. Мужчинам было о чем поговорить – расценки на мех, курс обмена британских и французских денег…

– Англичане пытаются изъять французские деньги из обращения, это очевидно! – воскликнул Ноньяша, ударив ладонью по столу. – Иначе зачем бы им завышать их стоимость?

– Долго это не продлится, – отозвался Александер, задумчиво потирая подбородок.

Странный огонек у него в глазах заставил Изабель спуститься с небес на землю. Она стала прислушиваться к разговору.

– Таким образом они пытаются выкачать из наших кошельков все кроны и доллары, оставшиеся со времен французского владычества. Сейчас за крону дают на 1,25 пенни дороже ее настоящей стоимости! Стоит ли удивляться, что скоро все они осядут в карманах наших новых хозяев-англичан? А за луидор дают на 2,5 пенса дороже, чем он стоит!

– Ты заблуждаешься, Ноньяша! Если бы англичане хотели выудить у населения французские деньги путем их переоценки, они бы попросту ввели новую денежную систему! Что они станут делать со всеми этими экю, кронами и луидорами на европейском рынке, где их стоимость минимальна? Нет, я думаю, они хотят вдохнуть новую жизнь в экономику. С тринадцатью южными колониями, которые постоянно расширяются, и развивающейся в полную силу Луизианой они остро нуждаются в наличности. Да и армия стоит больших расходов. Армия – та еще бездонная бочка…

Александер вдруг замолчал. Если Ноньяша говорит правду и луидор теперь стоит на 2,5 пенса дороже, чем английская гинея[202]… Боже милосердный! Это сколько же теперь стоит клад Голландца? Последние дни он неизменно возвращался мыслями к этим деньгам. На них можно было бы обеспечить Изабель комфорт, в котором она жила с рождения… У него имелись тысяча двести фунтов сбережений, и за накопленные летом шкурки можно будет выручить еще три сотни. Но до намеченной суммы в пять тысяч фунтов было еще очень далеко. Мысли о том, что он мог бы присвоить деньги, ему не принадлежавшие, стали навязчивыми. Медленно и незаметно желание разбогатеть в одночасье подтачивало решимость Александера сдержать слово и грозило в конце концов задушить его.

Александер схватил бутылку, перевернул над своим стаканом, поморщился и с возгласом разочарования поставил обратно на стол.

– Och! Always empty![203] Идем, друг! У Мунро наверняка найдется чем нас угостить! Мы же собираемся достойно отпраздновать встречу?

Он отодвинул свою лавку от стола. Видя, что Изабель поднимается одновременно с ним и Ноньяшей, Александер многозначительно ей подмигнул и сказал:

– Я ненадолго, a ghràidh.

Его спутница жизни улыбнулась в ответ.

– Хорошо! А я пока приберу со стола, покормлю и уложу Элизабет. Пожалуйста, пришли ко мне Габи, ему тоже пора ложиться!

Александер наклонился и поцеловал ее в щеку. В ответ молодая женщина погладила его по руке, но про себя удивилась: Александер обычно воздерживался от проявления чувств при посторонних. Мужчины ушли, а она еще долго стояла, задумавшись, над горкой грязных тарелок…

Изабель поменяла дочке пеленки, уложила в колыбель, сняла свой фартук и умылась. Присмотревшись к куску мыла, сваренного из жира бедняжки Жеральдины, она увидела, что с одного бочка он основательно погрызен.

– Мыши! Ну погодите у меня! Если думаете, что я держу трактир для грызунов, вы ошибаетесь!

Она убрала мыло в жестяную коробку и пообещала себе завтра же расставить по дому мышеловки. Оставалось только налить воды в чайник и поставить его на решетку над огнем. Разве она не заслужила чашку душистого травяного чая? Изабель подошла к буфету и принялась перебирать горшочки с сухими садовыми травами – тимьяном, шалфеем, майораном, мятой, ромашкой… «Пожалуй, лучше всего подойдет ромашка, – подумала она. – А еще я добавлю немного мелиссы. Обожаю ее лимонный привкус!»

Изабель всыпала в фаянсовый заварник щепотку сухих цветков ромашки, посмотрела на спящую в колыбели Элизабет и на цыпочках вышла из дома, чтобы сорвать в саду пару листочков мелиссы. Небо затянуло облаками, и на улице было очень темно, поэтому пришлось идти по памяти. Над грядкой с пахучими травками Изабель пришлось провести какое-то время, прежде чем она нашла то, что искала. Наконец она выпрямилась, вдыхая свежий аромат мелиссы.

– Отлично!

Переступив через грядку с фасолью, она повернула было к дому, когда шорох заставил ее замереть на месте. Сердце забилось, как пойманная птичка. Повинуясь рефлексу, она нагнулась за ружьем и только тогда вспомнила, что оно осталось в доме.

– Кто там? – спросила она дрожащим от страха голосом.

– Я! – ответил звонкий голос из темноты.

Изабель вздохнула с облегчением. Страх, едва не заставивший ее с криком бежать к дому, улетучился. Невысокая фигурка приблизилась.

– Слава богу, это ты, Габи! Я уже и отца попросила тебя разыскать! Тебе давно пора быть в кровати!

– Мам, я как раз иду спать!

– А где папа Алекс?

– Когда я уходил, они с Ноньяшей разговаривали во-о-он там!

Мальчик указал рукой, где именно. Послышалось приглушенное рычание.

– Габи, что это за звук?

– Это Бандит! Я наконец-то вытащил его из норы!

– Я тебе говорила, что он поправится! Ладно, теперь иди домой и помой уши и ноги перед тем, как ложиться! Мари жалуется, что вся простыня в песке!

– Хорошо, мамочка!

Проводив Габриеля взглядом и подождав, пока он дойдет до дома и скроется внутри, Изабель направилась к бочке с дождевой водой, чтобы ополоснуть испачканные землей руки. Послышался голос Александера. «Хорошо, что они не засиделись допоздна», – подумала она. Голоса между тем приближались.

– Через три дня я буду на Заячьей реке, – сказал Ноньяша.

– Понятно. Значит, вы решили не возвращаться в Детройт?

– Нет. Тсорихиа здесь нравится, да и Матиас подружился с местными охотниками.

– Как она? С ней все хорошо?

Сердце замерло в груди у Изабель, кровь застыла в жилах. Этот индеец знает ту женщину, которая вытатуировала рисунки на теле Александера! Чтобы мужчины ее не увидели, она присела и навострила ушки.

– Да, у нее все хорошо.

Последовавшее молчание наполнило сердце Изабель страхом и ревностью. Мужчины прошли еще немного, потом остановились напротив отхожего места. Кремень ударил о кресало, трут вспыхнул, и друзья наклонились над ним, чтобы раскурить свои трубки. В слабом отсвете огня они выглядели как заговорщики. Оба затянулись несколько раз подряд, прежде чем послышался неуверенный голос гостя:

– Она родила ребенка, Александер. Мальчика назвали Жозеф Саонарести. Имя «Жозеф» получил при крещении наш отец, перед самой смертью. Как ты понимаешь, Матиас настоял на том, чтобы крестить младенца.

– Я очень рад за них!

Александер кашлянул, проталкивая комок в горле. Должно быть, ему было не по себе.

– Наверное, они с моей дочкой одного возраста.

– Жозефу исполнился год, когда звонили колокола вашей церкви! Это был праздник нового года по вашему календарю.

– Значит, мальчик родился под новый год? Och! Полтора года назад? Ты уверен?

– Его волосы отливают рыжиной, Александер. И я подумал, что ты должен знать.

– А как же Матиас?

– Тсорихиа сразу сказала ему правду. Он стал для Жозефа хорошим отцом.

– Этого не может быть!

Повисло гнетущее молчание. Изабель почувствовала тяжесть в груди. Ей стало трудно дышать. Хотелось закрыть уши руками, убежать со всех ног, чтобы только не слышать того, что, как она знала, будет сказано. Однако она, словно пригвожденная, осталась на месте, не замечая, что ее ноги стали мокрыми от росы, а подол платья потяжелел от влаги.

Огонек в курительной трубке Александера порхал в темноте, потом замирал на месте, чтобы через мгновение продолжить свой танец. Мужчины молчали несколько долгих минут. Шотландец заговорил первым, и сердце Изабель разбилось на тысячу осколков.

– Ноньяша, что мне теперь делать? – спросил Александер. – Если Жозеф мой сын…

– Ты в этом сомневаешься?

– Если в январе ему минул год… Нет, не сомневаюсь. Но как это странно! Я хочу сказать… за те три года, что мы были вместе…

– Моя сестра принимала травы, чтобы не забеременеть. Но иногда они подводят…

– Что ты такое говоришь? Но зачем она это делала? Она ведь знала, как я хочу ребенка!

– Тсорихиа знала и то, что однажды ты ее покинешь.

– Это она тебе так сказала? Но это же бред!

– Неужели? Разве случилось по-другому?

– Но если бы она забеременела… Словом… Ну, не знаю… Может быть, я и не… Почему она мне не сказала? Она должна была уже знать, когда я приехал из Монреаля прошлой весной…

Трубка Александера замерла на расстоянии нескольких шагов от трубки Ноньяши. Два огонька мигали, словно светлячки, во мраке ночи.

– Я и сам ничего не знал о ее состоянии! Увидел, только когда у нее вдруг округлился живот! Потом Матиас предложил ей стать его женой.

Прошло еще несколько минут, прежде чем прозвучал глухой голос шотландца, и его слова болью отозвались в душе Изабель:

– Завтра я иду с тобой!

– Не думаю, что она… что твоя жена…

– Я иду с тобой! Я должен поговорить с Тсорихиа! Я должен! Господи! Я должен увидеть мальчика!

– Ладно! Но только не забывай, что Жозеф – сын Матиаса Макона.

– Матиас – его законный отец?

Больше ничего Изабель не узнала – огонек трубки шотландца поплыл в сторону маисового поля, куда направил свои стопы их гость-индеец. Изабель еще долго сидела и смотрела на кустик лапчатки с ее филигранными листочками, украшенными хрустальными бусинами росы. Хорошо бы вышить нечто подобное на платье, которое она наденет на свадьбу… То, что ей довелось услышать, было ужасно. Она встала и, спотыкаясь, медленно побрела к дому.

Закрыв за собой дверь, она встретилась глазами с Габриелем, который лежал в кровати. Мальчик уже привык засыпать в одиночку. По вечерам Мари и Фрэнсис отправлялись на прогулку и возвращались все позже и позже. Молодая женщина заставила себя улыбнуться, подошла к его постели, проверила, помыл ли он уши и ноги, как ему было велено, потом поправила одеяло и поцеловала мальчика в щеку. Новость о том, что теперь у Габриеля есть сводный брат, обрушилась на нее подобно удару. Будучи не в силах сдержать рыдания, она сделала вид, что закашлялась.

– Мамочка, ты только не болей, – сонным голосом проговорил Габриель.

– Сладких тебе снов, мое солнышко, – прошептала Изабель, погладив мальчика по кудрявым волосам. – Спи спокойно!

– И тебе!

Она прошла в кухню. Только теперь ее пальцы разжались, и на стол упала измятая веточка мелиссы.

– Жозеф… Завтра выяснится, что есть еще Антуан, а послезавтра объявится Шарль! Сколько еще сыновей ты зачал в этих лесах, Александер Макдональд? Сколько?

Ошеломление сменилось холодной яростью, которая в одно мгновение затопила ее сердце. Изабель захотелось закричать, разрушить все вокруг. Она смела веточку мелиссы со стола, схватила заварник и швырнула в стену. Фаянсовая безделушка с грохотом разбилась. Габриель закричал в своей постели.

– Мама! Что случилось?

Осознав, что она наделала, Изабель смахнула слезы и побежала к сыну.

– Прости, что напугала тебя, моя радость! Я случайно уронила заварник.

– И он разбился?

– Да, на мелкие осколки!

– Придется купить новый, другого ведь у тебя нет?

– Я знаю. Но ты об этом не беспокойся. Спи, мой хороший!

Прижимая сына к груди, которая готова была разорваться от горя, она принялась баюкать не только его, но и себя.

Когда Александер толкнул входную дверь, луна уже успела пройти долгий путь по небу. В доме было тихо. Он постоял на пороге, не решаясь войти. Он боялся, что застанет Изабель бодрствующей. Ему не хотелось заводить разговор прямо сейчас. Наконец он тихо закрыл за собой дверь и обвел комнату усталым взглядом. На краю стола догорала свеча, и слабый огонек освещал опрятную комнату. Изабель во всем старалась придерживаться порядка. Он сам понимал, что нуждается в этом материальном проявлении стабильности, что эта упорядоченность дает чувство безопасности… особенно в моменты, когда начинает казаться, что все в этом мире – против тебя.

Александер шагнул навстречу источнику света. Пламя колыхнулось. Он провел над ним рукой и собрался было задуть, но потом передумал и поднес ладонь к глазам. Неужели по этому переплетению линий и вправду можно прочитать судьбу человека? Однажды он протянул свою ладонь цыганке в маленьком местечке недалеко от Глазго. Ходили слухи, что она умеет предсказывать судьбу. Она просила всего лишь медную монету, и он, конечно, не отказался от попытки заглянуть в будущее.

Женщина долго поглаживала его ладонь, как если бы он был не клиентом, а сыном. Ее длинные ногти не один раз вспорхнули над линиями. «Ладонь человека – это книга его судьбы!» – сказала ему гадалка. Он только усмехнулся в ответ. Но потом она вдруг помрачнела, и ему стало не до смеха. В слабом сиянии свечи, прищурив близорукие от старости глаза, она наклонилась, чтобы рассмотреть его ладонь.

«Любопытная рука, очень непростая… Жизнь длинная, но очень трудная». Он попросил объяснить подробнее. Она посмотрела ему в лицо и отрицательно покачала головой: «Очень непростая судьба!» Александер попытался уговорить ее: «Я дам вам еще три фартинга[204], только расскажите, что вы увидели!» Гадалка задумалась. Потом, вновь погрузившись взглядом своих черных как ночь глаз в тайные перипетии его судьбы, она прошептала: «Если знаешь конец романа, захочется ли его читать?»

Сегодня Александеру особенно остро хотелось перескочить через главу этого «романа» под названием «Очень непростая судьба». Тихий стук заставил его посмотреть на потолок. Послышалось поскребывание, потом что-то похожее на топот маленьких лапок. «Неужели у нас на чердаке обосновались квартиранты?» Александер невесело усмехнулся.

– Ты вернулся очень поздно или очень рано?

Он вздрогнул и рукой едва не опрокинул свечку на пол. Отодвинув ее от края, он обернулся. Из темноты, словно во сне, возникло видение. Он прищурился. Просторное одеяние колыхалось вокруг женского тела, как лепестки лилии. От сердца отлегло, все мысли обратились к этой прекрасной грезе. Неужели нимфы и вправду живут в глубине леса, вдалеке от людей, в фантастическом мире и показываются только тем, кто в них верит?

– Где ты был?

Бесстрастный ледяной тон вернул его к реальности.

– В саду!

– Решили с Ноньяшей напиться по случаю?

Он помотал головой в знак отрицания, потом снова посмотрел на потолок. Шорох стал громче. Сколько, интересно, там может быть мышей? Или крыс? Надо поскорее от них избавиться, иначе они попортят все припасы на зиму!

– Но ты пил, Александер! Искал отпущения грехов в бутылке! И что, помогло? Ты придумал, как поступить?

– Какое отпущение грехов? О чем ты говоришь? A ghràidh, я сделал что-то плохое?

Изабель подошла ближе, пол заскрипел у нее под ногами. Этот звук заставил его осознать, что она не фея, а вполне земная, ранимая и чувствительная женщина. Меньше всего на свете ему хотелось обидеть ее, однако сегодня именно это должно было случиться.

– Ты спрашиваешь, не сделал ли что-нибудь плохое? Думаю, будет лучше, если ты сам скажешь!

Он увидел ее красные, припухшие от слез глаза, мокрые щеки. Что могло так ее расстроить? Неужели Ноньяша, оставив его с бутылкой водки под пятой яблоней, наведался к Изабель? Почему она плачет?

– Или ты еще не решил, как мне рассказать, как объяснить?

Внутри у него все похолодело. Она знает, в этом не могло быть сомнений! И правда, он уже несколько часов думал, как сказать Изабель, что уходит с Ноньяшей в поселок на Заячьей реке. Поймет ли она? Не найдя нужных слов, он выпалил первое, что пришло на ум:

– Мари вернулась?

– Да, давно. И уже спит. Похоже, ей мыши так не досаждают. Нужно что-то сделать, чтобы грызуны оставили нас в покое!

Она посмотрела туда, где, предположительно, находился источник беспокойства. И вдруг на чердаке упало что-то по-настоящему тяжелое. Обрадовавшись возможности увильнуть от разговора, Александер направился к узкой лестнице.

– Пойду посмотрю!

Заскрипели перекладины лестницы. Мужчина толкнул крышку люка, и она открылась. Изабель протянула ему свечку и три мышеловки, которые еще вечером нашла у себя в кухне. Александер заглянул в люк, выставил перед собой свечу и замер. Из темноты на него смотрела пара блестящих глаз.

– Но это же…

Он умолк.

– Что там? – спросила Изабель. Это внезапное молчание ее заинтриговало. – Их там так много?

На чердаке все было перевернуто вверх дном. Мешки с мукой и маисовыми зернами вспороты, их содержимое рассыпано по полу… Беспорядок, который был там устроен, невозможно было описать словами. А посреди кучи зерна сидел зверек и смотрел на человека со слегка растерянным видом. Внезапно он зарычал и оскалил свои мелкие белые зубки. На пол закапала пенистая слюна. Александера охватила паника.

– Mo chreach!

– Алекс, что случилось?

Бандит встал на четыре лапы, сделал несколько шажков по направлению к Александеру, потом его вдруг повело в сторону и он упал на бок.

– Изабель, неси ружье!

– Что?

Женщина не поняла, почему так переменился его тон. Ему пришлось повторить:

– Говорю тебе, неси ружье! А потом разбуди Габриеля и Мари и попроси их выйти из дома!

Александер не сводил со зверька глаз. Он услышал, как Изабель сбегала в кухню и вернулась. Приклад ружья показался в отверстии люка, и он поспешил обхватить его пальцами. Потом Изабель спустилась, чтобы разбудить спящих. Уже в следующую секунду послышался испуганный голосок Мари. А когда Габриель задал неизбежный вопрос, у его отца комок подкатил к горлу. Лестница снова заскрипела под тяжестью тела Изабель.

– Алекс, можешь мне объяснить, зачем тебе ружье и что ты намереваешься делать?

– Мамочка! Что делает папа Алекс? Он же не собирается убивать Бандита?

– Там, на чердаке, Бандит?

Зверек продолжал рычать. Взгляд у него был безумный, изо рта текла пена. Задние лапы уже не слушались его, и он не мог встать. Александер вскинул ружье.

– Уведи их из дома, Изабель!

Не понимая, что происходит, она принялась дергать его за штанину.

– Алекс, там Бандит? Что ты там делаешь? Алекс!

– Мама! Мамочка! Он хочет застрелить Бандита! Но он не виноват! Это я его туда засунул! Это я посадил его на чердак! Я там все приберу!

– Ты посадил енота на чердак? Но зачем?

– Не хотел, чтобы он оставался на ночь под пнем! Он болеет, а по лесу ночью бродят медведи! Я не хочу, чтобы его съели!

Изабель схватила Александера за щиколотку.

– Алекс, ты же не собираешься убить бедного зверька только потому, что он…

– Этот енот заражен бешенством!

Все разом замолчали. Потом Габриель заплакал от отчаяния. Изабель смотрела на мокасины Александера, в то время как услышанное медленно доходило до ее сознания. Бешенство – это когда собаки кусают маленьких детей…

– Не может быть!

Она посмотрела вниз, на Габриеля, который цеплялся за ее ночную рубашку и плакал. Она спрыгнула на пол и принялась ощупывать мальчика.

– Габи, он тебя не укусил?

– Кто, Бандит? Нет, мам!

Изабель осмотрела его руки и ноги.

– Точно?

– Да, мамочка!

– А Отемин он не покусал?

– Нет!

– Ты должен сказать мне правду, Габи! Ты не спасешь Бандита, даже если соврешь! Ему уже не поможешь…

Мальчик заплакал еще горше.

– Мамочка, он же ничего плохого не сделал!

– Изабель, God damn! Выведи его из дома! Get out of here![205]

Так и не ответив на мольбу мальчика, Изабель схватила его за руку и вывела из дома. Мари с Элизабет на руках последовала за ними.

Когда стало ясно, что в доме никого не осталось, Александер вздохнул и в последний раз посмотрел на зверька, прежде чем нажать на спусковой крючок. Ошибки быть не могло. Все симптомы бешенства налицо. Он прицелился и, как только палец дернулся, закрыл глаза. Выстрел получился звучным. За ним тут же последовал вопль Габриеля. На полу лежал Бандит – пасть открыта, глаза стеклянные…

Ребенок перестал плакать, но в доме все еще пахло порохом. Изабель наконец позволила себе упасть на лавку перед очагом. Мунро, братья Макиннисы и Ноньяша прибежали на выстрел. Они помогли навести порядок на чердаке и ушли спать. Мари расставляла по полкам вымытую посуду.

– Господи, это уж слишком… – пробормотала Изабель, чувствуя себя совершенно разбитой. – Слишком много радости и печалей для одного дня!

– Мадам, хотите, я подогрею ваш травяной чай?

– Что?

Молодая женщина посмотрела на Мари, которая стояла перед ней, держа в одной руке чайник, а во второй – кухонное полотенце. Мари кивнула на оставленную на столе чашку.

– Ваш чай! Он совсем остыл, мадам!

– Спасибо, Мари, не нужно! Ложись лучше спать!

Девушка поставила чайник на плоский камень у очага и ушла в их с Габриелем уголок. Судя по шагам, вернулся в дом Александер. Он ходил хоронить бедного Бандита на маленьком импровизированном кладбище. Там находили последнее упокоение зверушки и насекомые, которых дети ловили в лесу.

Изабель посмотрела в сторону двери. Она медленно открылась. Александер снял рубашку и теперь нес ее под мышкой. Он провел рукой по мокрым волосам. Выражение лица у него было непроницаемое. Она подобрала колени к груди и легонько раскачивалась взад и вперед, покусывая губы.

Александер посмотрел туда, где стояла кровать Габриеля и Мари, и как раз успел увидеть, как девушка накрывается одеялом. Мальчик заворочался во сне, и в доме снова стало тихо. Что ж, насущная проблема решена, оставалось закончить прерванный разговор. Судя по выражению лица Изабель, избежать этого не удастся. Он проговорил тихо:

– Давай выйдем на улицу!

Стараясь не заплакать, она смотрела на него и молчала. Пальцы ног поджаты на деревянной скамейке, руки крепко обнимают колени… Он решил подождать. Он был готов ждать хоть до рассвета, если понадобится. Им нужно объясниться! Наконец Изабель выпрямилась, накинула на плечи шаль, вставила свечу в металлический фонарь и вышла на улицу, бросив его в темноте. Он вышел следом и закрыл за собой дверь.

Изабель дошла до пригорка и поставила фонарь на лавку, на которой они любили сидеть летом в сумерках, наблюдая за происходящим на поляне. Повернувшись к нему спиной, она произнесла нарочито спокойным тоном:

– Габриель очень расстроился.

– Со временем все забудется.

– Ты понимаешь, что он был на волосок от…

– Енот его не покусал.

Александеру не хотелось говорить на эту тему, а еще меньше – признавать, что это он причинил мальчику горе.

– Лес полон опасностей, Алекс! Ты обещал мне, что мы уедем еще до начала зимы.

– Звери заражаются бешенством даже вблизи городов, Изабель, и ты это прекрасно знаешь!

– Сейчас мы говорим не об этом.

Она повернулась и посмотрела на него, уже не стараясь скрыть раздражение.

– Мы говорим о твоем обещании! Ты обещал, что мы вернемся жить в город!

– Я не забыл.

– Вот и отлично! Завтра же начнем собирать вещи! – заявила она с вызовом.

– Не завтра. Нет, я не могу.

– Не завтра? Почему это? Может, ты куда-то собрался?

Она спросила это с ноткой насмешки. Он посмотрел на нее печально, но не ответил и перевел взгляд на пламя свечи.

– Алекс, я не хочу полуправды, я тебя предупреждала!

– Ладно! Хотя, сдается мне, ты и так все знаешь.

Плечи Изабель задрожали, и она закрыла лицо краем шали, силясь подавить рыдания. Справившись с собой, она горделиво вздернула подбородок.

– Ну же, говори!

– Ноньяша – брат Тсорихиа. Я решил не говорить тебе об этом, потому что он для меня прежде всего друг.

– А уже потом – шурин?

– Мы с Тсорихиа не были женаты, Изабель. Я бы не смог…

Изабель хмыкнула, отвернулась, но уже через мгновение снова смотрела ему в лицо.

– А если бы она родила тебе сына, которого ты так жаждал иметь? Тогда бы ты смог на ней жениться, а, Алекс?

Александер вздохнул. Он не ошибся – она все знает. Поджав губы, Изабель ждала ответа. Он сделал усилие, чтобы взять себя в руки, потом спокойно спросил:

– Ноньяша тебе рассказал?

– Нет. Я подслушала ваш разговор там, в огороде, – призналась она уже тише.

– Ясно! Жаль, что так получилось.

Она сунула палец в рот и принялась грызть ноготь, не сводя глаз со свечи, вокруг которой танцевали тени. Внезапно слова сорвались с ее губ потоком:

– Думаешь, сходишь к ней, к своей скво, а потом вернешься ко мне в постель?

– Что?

– Эта твоя Тсорихиа, эта скво…

– Тсорихиа из племени виандотов, и я запрещаю говорить о ней в таком тоне! Это понятно?

– Я буду говорить о ней так, как захочу! Чертов шотландец! Откуда ты только взялся на мою голову! С того самого дня, когда ты кормил меня солеными огурцами с вареньем, я не переставала тебя любить! Даже когда меня заставили выйти за другого, даже когда мне сказали, что ты умер! Я все бросила! Пожертвовала своей репутацией, приехала с сыном в это дикое место, где тебе так нравится жить! Посмотри на мои руки! Они все потрескались, кожа огрубела! А я терпела! Но все это – мелочи по сравнению со страхом, который пожирает меня изнутри! Алекс, когда ты на несколько дней уходишь проверять капканы, я три шага не могу ступить без ружья – все боюсь, что Лавигёр вернется. Но я опять-таки терплю, потому что надо, раз уж я решила жить с тобой. Однако я не желаю, чтобы ты ходил к той женщине! Этого я не стерплю! НИ ЗА ЧТО! Ты меня слышишь? Если ты уйдешь, клянусь, я покину это место вместе с детьми, и тебе останется только забыть о нас!

Александер и бровью не повел. Не помня себя от гнева, Изабель замахнулась. Он перехватил ее запястье и сжал так, что она вскрикнула от боли. Лицо Александера исказилось, он разжал пальцы, отвернулся и какое-то время молчал. Наконец он тихо произнес:

– Изабель, ты понимаешь, чего от меня требуешь?

– Я хочу, чтобы ты сделал выбор.

– Что я должен выбрать?

– Или я, или эта… Тсорихиа!

– Я не собираюсь возвращаться и жить с ней!

– Алекс, не лги мне! Что заставило тебя вернуться ко мне? Габриель! Если бы не он, где бы ты сейчас был? И если бы твоя индианка дала тебе сына раньше, чем ты узнал о существовании Габриеля, как бы все было?

Убрав с лица спутанные волосы, он смежил усталые веки, потер виски, позволил рукам упасть вдоль тела и тяжело вздохнул.

– Я не смогу ответить на этот вопрос ни сейчас, ни через год или два. Но одно я знаю точно: я люблю тебя, Изабель. Габриель, Элизабет и ты – вот мое настоящее и… мое будущее. Я не представляю жизни без вас.

Устремив взгляд в темноту, дрожа всем телом, она плотнее закуталась в шаль. По щекам текли слезы. Он подошел совсем близко, однако молодая женщина не шелохнулась.

– Изабель, я хочу увидеться с Тсорихиа, чтобы убедиться, что они с Жозефом ни в чем не нуждаются.

Она со стоном посмотрела ему в глаза.

– Мне страшно, Алекс! Мне страшно быть без тебя. Я все время боюсь, что ты не вернешься! Останешься с ней, потому что тебе лучше в этом мире, на свободе… Думаешь, я не знаю, что тебе не хочется возвращаться со мной в город? Думаешь, я не понимаю, чего ты боишься? Ты любишь меня, да, но и ее ты тоже любил! И, как и я, она выносила и родила тебе сына! Но, в отличие от меня, она никогда не заставляла тебя поступать против твоей воли. А я, Алекс, так не могу! Я больше не хочу жить так, как живу сейчас, сколько бы я ни пыталась привыкнуть. Это выше моих сил. Я не хочу оставаться здесь даже на одну-единственную зиму!

Он обнял ее и прижал к себе. Она вцепилась в его рубашку.

– Ты мне нужен, Алекс! Мне нужно знать, что ты дышишь тем же воздухом, что и я, нужно, чтобы ты спал со мной рядом, нужно ощущать твою заботу! Мне страшно думать о том, что я снова могу тебя потерять…

Он наклонился, вытер ей слезы и поцеловал ее.

– I love ye, Iseabail, never doubt it[206]. Я вернусь через две недели. Как раз к венчанию. Мунро и Макиннисы не дадут вас в обиду!

Обхватив ладонями лицо молодой женщины, он посмотрел на нее с такой любовью, что она перестала плакать.

– Dinna cry, a ghràidh![207] Пока меня не будет, попроси Микваникве помочь тебе сшить платье к двадцать третьему сентября. И собери вещи в дорогу. Стюарт отнесет в миссию письмо нотариусу Гийо. Напиши своим слугам, чтобы приготовили дом на улице Сен-Габриель. Этой зимой вы не будете мерзнуть и Габриель получит первое причастие в городской церкви!

– С тобой мне не бывает холодно! О, Алекс! Обними меня крепче! И обещай, что поторопишься с возвращением!

– Обещаю, Изабель! Клянусь всем, что для меня дорого в этом мире! Но, чтобы ты уж наверняка мне поверила, надо сказать «Крест деревянный, крест оловянный»?

– Чтоб мне в ад провалиться, если совру!

Он засмеялся, уткнулся носом в ее шелковистые волосы и обнял так крепко, что Изабель охнула. Ему нравилось, что он кому-то нужен, что кто-то не хочет выпускать его из объятий. В жизни Александера было много женщин – мать, сестры, возлюбленные, и каждая на свой лад направляла его или утешала в несчастье. Удивительно, но только с Изабель все было по-другому. Единственная из всех, она демонстрировала уязвимость, выставляла напоказ свои слабости, и это придавало ему сил для преодоления препятствий, толкало его вперед.

Глава 18. Беда не приходит одна

Деревня была уже совсем близко. От волнения, вызванного нахлынувшими воспоминаниями, грудь Александера резко вздымалась. Весла ритмично погружались в воды реки Ла-Гранд и взлетали, рассыпая вокруг мелкие искорки брызг. Над головой пролетела стая диких уток. Их крики оторвали его от нерадостных размышлений.

Ноньяша обернулся и какое-то время смотрел на него, потом снова взялся за весло. Александер так и не решил для себя, нужно ли было ему сюда приезжать. Тсорихиа не ждет встречи с ним. Как она его примет? А Матиас? Наверняка Матиас не обрадуется его неожиданному возвращению. Он, Александер, представляет собой угрозу их семейному благополучию, так ведь? Поэтому придется все время быть начеку и разговаривать с Тсорихиа только в присутствии ее супруга.

– Мы на месте! – объявил Ноньяша, указывая на устье Заячьей реки.

Они вошли в устье и стали подниматься по речушке вверх. Виандот осматривал берега в надежде увидеть обитателей поселка. Он отсутствовал три недели, успел побывать по делам в Монреале и, признаться, ожидал, что его встретят радостными криками. Но в это утро на реке не было ни души. Всюду царила непривычная тишина.

– Ты уверен, что мы приехали туда, куда собирались?

Ноньяша поднял весло и стал внимательно всматриваться в знакомый пейзаж. Внезапно он указал на три каноэ, спрятанные в кустах.

– Смотри!

Показалась деревня. Они причалили к берегу, втащили суденышко на песок, вынули груз, весла, потом перевернули лодку и накрыли ею свои вещи.

Прихватив ружья, друзья вышли на тропинку. Вокруг по-прежнему было непривычно тихо. Казалось, время остановилось. Ни детских криков, ни стука топора в лесу, ни обычной для поселения переклички женщин… Ну совершенно никого, сколько ни смотри! По мере того как они приближались к хижинам, в сердце Александера нарастала тревога. И этот странный запах… Сверху донеслось громкое карканье – над ними пролетела целая стая ворон.

Пока они шли к деревне, шотландец пытался убедить себя, что племя попросту сменило место проживания. Это случалось раз в несколько лет, когда дичи в окружающих лесах становилось слишком мало. Но, увидев разбросанную тут и там домашнюю утварь, Александер понял, что случилось нечто иное – жителям деревни пришлось бежать, оставив даже самое необходимое.

Ноньяша замедлил шаг, потом и вовсе остановился. Александер последовал примеру друга. Поперек тропинки лежал труп собаки. Над ним кружилось облако мух. Запах, который встретил их у ворот деревни, усилился. Виандот нагнулся посмотреть и выругался: животное получило пулю в грудь. Осознав весь ужас ситуации, мужчины как по команде вынули из ножен кинжалы и побежали дальше. Хотя оба уже знали, что это бесполезно. Первое, что они увидели, был труп мужчины. Он лежал лицом вниз, череп был скальпирован. Переглянувшись, оба посмотрели туда, где у подножия холма стояли крытые древесной корой хижины. Ноньяша побежал вниз по склону, крича от гнева и боли. Александер последовал за ним.

– Тсорихиа!

Их ожидало жуткое зрелище. И этот запах… Со времен своего заточения в инвернесском толбуте Александер помнил этот отвратительный смрад. Он заглянул в первую хижину. Три трупа – женский и два детских. Все трое мертвы и скальпированы.

– Не-е-ет! Тсорихиа! Тсорихиа!

Инстинктивно он направился к маленькой хижине, где когда-то жил. Он ощущал потребность увидеть…

– Тсорихиа! Матиас! – звал Ноньяша, который находился теперь на некотором расстоянии от друга.

Александер хотел было войти, когда от жуткого крика волосы у него на голове встали дыбом. И снова тишина… В хижине было пусто. Подозревая, что именно обнаружил виандот, он все-таки заставил себя пойти туда. Ноньяшу он застал стоящим на коленях и плачущим, как ребенок. Она была тут. Лежала на спине, раскинув руки и ноги. Несложно было представить, что ей пришлось перенести перед тем, как быть задушенной.

– О Тсорихиа!

Странно, но убийцы не покусились на волосы молодой женщины – длинная коса так и осталась лежать у нее на груди. Александер заплакал и отвернулся, чтобы не видеть тело, которое когда-то любил и ласкал. И в этот момент сквозь слезы он заметил в кустах что-то темное. Зная, что больнее уже не будет, он раздвинул ветки кустарника. Крик вырвался у него из груди. Ребенок! Ему проломили голову, и на коротких темных, с бронзовым отливом волосенках засохла кровь. Это был мальчик – Жозеф, его сын… Он застонал от горя, потому что кричать уже не было сил. Потом поднял маленькое тело с земли и положил матери на живот.

Когда он наклонился над Тсорихиа, что-то блеснуло в ее скрюченных пальцах. Это был фрагмент ожерелья, которыми любили украшать себя индейцы. Но эта безделушка была особенной – позолоченный крестик в окружении блестящих бусин. Александеру доводилось его видеть, но не на виандотке. Вот если бы вспомнить, на ком… Он бережно разжал мертвые пальцы и взял крестик. С него свисала прядь темных волос. Неужели Тсорихиа сорвала украшение с шеи своего убийцы? Стиснув крест в кулаке, Александер поклялся, что найдет и убьет того или тех, кто совершил это ужасное преступление.

Рядом плакал Ноньяша. Над трупами с карканьем кружили вороны. Для них это было настоящее пиршество. Внезапно Александера охватила ярость. Он резко вскочил, схватил ветку и побежал, ожесточенно рассекая ею воздух перед собой. Птицы с шумом вспорхнули и расселись по деревьям в ожидании, когда он уйдет.

И тут шотландец услышал стон. С бьющимся сердцем он замер и даже перестал дышать. Это был человеческий стон. Кто-то уцелел! Он побежал, заглядывая в каждую хижину, рассматривая знакомые лица, ища в них хотя бы искорку жизни. Наконец тропинка привела его к крайней хижине. Отсюда и доносилась заунывная мольба о помощи. Задыхаясь от бега, он вошел внутрь. Стон моментально оборвался.

Разглядеть в сумраке закутанную в одеяло сидящую фигуру было нелегко. Еще мгновение, и он вспомнил – это была самая старая женщина поселка. Она сидела неподвижно и смотрела на него. Он медленно приблизился. В хижине громко жужжали мухи, пахло смертью. Рядом на циновке лежала мертвая девушка, совсем юная. Он нагнулся над старухой и только тогда увидел, что она ранена в живот и рана сильно кровоточит. Призвав на помощь память, он заговорил с ней на языке виандотов, пусть знания его и были очень скудны.

Лицо у женщины было морщинистое, как кора у клена, белые тонкие волосы разметались по хрупким плечам. На лице умирающей читались все несчастья, постигшие ее народ, и смотрела она не на него, как Александер вдруг понял, а словно бы сквозь него. Она читала у него в душе! От этой мысли у Александера мороз продрал по коже. Теперь он понял, почему ее считали ведуньей. Жители деревни всегда обращались к ней за советом и наставлением. В Хайленде таких, как она, называли bean-sìth. Тяжело вздохнув, она подняла руку с искривленными пальцами, которые были измазаны кровью, и вцепилась в ворот его рубашки.

– Тот, кто говорит с волками… Ты вернулся.

– Да, и я все видел, Ишкадаикве! Расскажите, что произошло!

– Они пришли в то время, когда охотятся совы. Убили и изнасиловали мою внучку…

Несчастная говорила едва слышно, покачиваясь взад и вперед.

– Кто пришел?

Старуха со стоном покачала головой. Реки слез заструились по руслам, вырытым усталостью и прожитыми годами.

– Они пришли… Они их убили… А-а-а! А-а-а! Тех, кто не смог убежать… они всех убили!

– Кто? Вы знаете, кто это был? Скажите мне! Я отомщу за Тсорихиа и остальных, клянусь, я отомщу!

– Ирокезы и с ними – человек твоей расы. Я почувствовала… его запах.

– Англичанин?

– Нет, не англичанин.

Глаза ее закрылись, она отпустила ворот рубашки Александера и прислонилась спиной к стене. Позолоченный крестик… Александер разжал пальцы и еще раз внимательно изучил находку. Если бы только вспомнить, на ком он его видел! Он приподнял его за шнурок, всмотрелся в прицепившиеся к кресту волосы. Темная шевелюра, безжалостные черные глаза… Проклятье! Этьен! Он видел этот крестик на груди у Этьена Лакруа! Открытие потрясло Александера до глубины души.

Старуха умерла через несколько часов. Александер с Ноньяшей собрали трупы и похоронили их. На некотором расстоянии от деревни они нашли и мертвое тело Матиаса. Скальп был снят, убит он был выстрелом в спину. На это жуткое занятие у них ушло два дня.

Ноньяша решил вернуться в Детройт. Друзья попрощались на берегу реки, затянутом утренним туманом. Под угрюмым небом, на котором не было ни луны, ни солнца, Александер отправился в обратный путь пешком. На душе у него было неспокойно, его обуревали совершенно разные чувства: иногда грусть, а чаще – возмущение и ненависть. С наступлением ночи он сооружал себе убежище из сосновых веток, но засыпал поздно, когда утомление в конце концов брало верх над тревогой. На рассвете просыпался с опухшими глазами. Дикий край расстилался у него под ногами то нежным ковром папоротников, то щетиной колючих трав. Он отдался на волю инстинкта, равнодушно преодолевал все препятствия. В душе у него крепла уверенность: Этьен Лакруа заплатит за все!

Наконец на пятый день сквозь красную сентябрьскую листву проглянуло солнце. Осень проникала в самые сокровенные уголки матери-природы, лаская ее своим теплым дыханием, баюкала, навевала сон. Среди ветвей пел дрозд. Над белесыми колосьями коровяка и белыми цветами спиреи жужжали пчелы. Одиночество и меланхоличная красота природы действовала успокаивающе. Пережитое начало отходить на второй план, и Александер сосредоточился на поиске ответов.

С какой целью Этьен истребил столько мужчин, женщин и детей в Богом забытой алгонкинской деревне? Что эти люди могли иметь такого, ради чего он решился на массовое убийство? Меха? Что ж, к осени алгонкины накопили их достаточно, но из-за этого убивать? Разве деньги, которые можно выручить за меха, пусть даже добытые охотниками целой деревни, стоят десятка невинных жизней? Чем больше Александер думал об этом, тем тверже становилась уверенность: Этьен хотел получить нечто иное. Но что?

Присев на камень, он сунул в рот кусок пеммикана и стал жевать, глядя, как колышутся на ветру золотистые листья березы. И вдруг его осенило: «Золото! Он ищет золото Голландца!»

Одиннадцать жизней загублено ради клада? Если его догадка верна, Этьен – настоящее чудовище! Должно быть, он узнал, что Александер какое-то время жил в этой затерянной в лесах деревне, жители которой отказались участвовать в войнах белых людей. Он подумал, что кто-то из местных может располагать интересующими его сведениями. Александер с трудом проглотил пережеванное мясо. В глазах у него вдруг потемнело от ужаса: ведь Матиас знал его секрет!

Он вскочил на ноги, схватил походную сумку и ружье. Что мог рассказать Матиас Этьену? Сердце оборвалось и понеслось, словно загнанный зверь. Однако скоро пришлось остановиться, чтобы сориентироваться по положению солнца и определить текущее время. Сколько ему еще идти до Ред-Ривер-Хилла? Два, три дня? Если Матиас думал спасти Тсорихиа и Жозефа ценой своего признания, Этьен тоже в пути, а может, уже у цели! Судя по состоянию трупов, бойня произошла дня за два до их с Ноньяшей прихода.

Александер пожалел, что не воспользовался оставленным на берегу каноэ. Тогда он подумал, что возвращение пешим ходом поможет ему пережить потерю. Теперь же Александеру казалось, что Ред-Ривер-Хилл по меньшей мере находится на другом краю света! Ему никак не успеть… Александер поднял глаза к небу и стал молиться.

Темнота заставила его замедлить шаг. Пробираясь сквозь заросли деревьев, чьи стволы казались ему прутьями тюремной решетки, он чувствовал, как ноги подгибаются от усталости. Выйдя на берег реки, Александер решил пойти по воде. Он поскальзывался, ранил ноги о камни, но страх и отчаяние толкали его вперед. Что, если Этьен примется за Изабель и детей? Даже думать об этом страшно. Этой трагедии он не переживет…

Крики совы раздавались на протяжении многих часов. По крайней мере Александеру так казалось. Ноги не хотели его нести. Наконец он тяжело повалился на траву, причем ноги по колено остались в воде. Рукоять кинжала уперлась в бок, заставив перевернуться на спину. Великолепный звездный покров над головой исчез за сомкнувшимися веками. Нужно немного отдохнуть… Проваливаясь в сон, он увидел себя верхом на огромной пчеле, чье жало вонзалось в демона с лицом Этьена Лакруа.

Первым ощущением после пробуждения было странное покалывание в ступнях… Еще не до конца проснувшись, Александер пробурчал что-то невразумительное. Но ощущение никуда не делось. Мелькнула мысль, что это кусаются мыши. Нужно все-таки поставить на чердаке пару мышеловок… Он медленно открыл глаза и посмотрел на ноги. И вдруг что-то ущипнуло его за большой палец, да так сильно, что он вздрогнул. И с удивлением обнаружил уплывающий от ног косяк мелкой рыбешки.

Только теперь Александер вспомнил, где находится. Все страхи вернулись, перед глазами замелькали наводящие ужас картинки. Он быстро поднялся, обсушил замерзшие и заметно опухшие ноги и надел мокасины. Наколенники были насквозь мокрые – но ничего, на солнце высохнут. Из походной сумки он извлек кусок пеммикана, чтобы съесть его на ходу. Скромную трапезу дополнит горсть орехов, если, конечно, лесные жители оставили хоть немного плодов на ветках.

Когда он отправился в путь, на восточной части неба как раз вставало солнце. Александер решил идти лесом, но не слишком отдаляясь от реки – источника пресной воды и его единственного гида. И он шел, перескакивал через препятствия, поскальзывался, спотыкался… Единственное, что занимало сейчас его мысли, – это как бы поскорее добраться до Ред-Ривер-Хилла. Он даже не останавливался, чтобы поесть, – на ходу вынимал что-то из своих запасов и закусывал ягодами рябины и дикой вишни, которые изредка попадались на пути, или же подбирал с земли плоды букового дерева и желуди.

Солнце путешествовало с ним вместе, только двигалось в противоположную сторону. В момент, когда их пути пересеклись, Александер как раз находился на берегу притока реки Ла-Гранд. Здесь он решил наполнить свой бурдюк водой и заодно найти место для переправы. Глядя на свое отражение, которое, надо признать, могло напугать кого угодно, он опустил бурдюк в воду и стал ждать, когда он наполнится. Внезапно совсем рядом послышались голоса.

Александер выпрямился, не замечая, что вода из бурдюка льется ему на ноги. Голоса доносились от реки Ла-Гранд, сопровождаемые громким смехом и плеском весел. В том месте, где он находился, река была слишком широка – переплыть ее и остаться незамеченным ему бы не удалось. Если каноэ достигнут устья прежде, чем он доплывет до противоположного берега, его участь будет решена. Но если это не Этьен со своими приспешниками, а простые вояжеры, которые плывут в Монреаль, он мог бы попросить их довезти его до Северной реки… У него был только один способ выяснить, кто эти путники.

В каноэ было шесть пассажиров… Впрочем, сейчас лодка лежала на берегу; двое мужчин латали пробоины, в то время как остальные отдыхали, сидя на тюках с мехом или просто на песке. Александер прищурился, силясь разглядеть, есть ли среди них Этьен, когда сзади послышался щелчок взводимого затвора. По спине пробежал холодок, пальцы стиснули рукоять ножа. Он намеревался вынуть его из ножен, когда услышал второй щелчок и замер на месте.

– На твоем месте я бы этого не делал! Положи нож на землю и веди себя тихо!

Александер так и остался стоять без движения. Мужчина подошел сзади и потянул за нож. Александер выпустил его из пальцев, и незнакомец отбросил его в сторону.

– Вот и умница! Эй, Христианин! Сходи за патроном! Скажи, что у нас гости!

– Уже бегу!

Под ногами второго захрустели ветки.

– Положи руки на землю перед собой!

Александер исполнил приказ. От знакомого запаха расплавленной сосновой смолы защекотало в носу. От голосов мужчин, которые до сих пор оставались на берегу, зазвенело в ушах. Ему осталось жить считаные минуты. Через какое-то время, показавшееся ему едва ли не вечностью, голоса зазвучали ближе. Сейчас сюда приведут главаря банды – и все будет кончено… Александер вспомнил лица тех, кого любил, – Габриеля, Элизабет, Изабель…

– Кто это?

По выговору Александер понял, что мужчина – шотландец. И голос показался ему до странности знакомым.

– Я не спросил. Подумал, что вы сами спросите, если захотите.

– Ясно!

– Шпионил за нами! Наверняка хотел нас ограбить!

Холодное дуло уперлось в поясницу, принуждая Александера распластаться на земле лицом вниз. Человек в мокасинах отошел, а тот, что был в сапогах, очевидно главарь, наоборот, подошел ближе.

– Твое имя?

– Может, он не говорит по-французски?

– Обыщи его!

Не спуская глаз с ножа, который лежал на расстоянии вытянутой руки, Александер попытался вспомнить лицо человека, которому принадлежал этот голос. Тщетно. Чьи-то руки обыскали все его карманы, потом на землю посыпалось содержимое походной сумки.

– Ничего!

Александер поискал глазами ружье. Он знал, что оно заряжено, оставалось только нажать на спусковой крючок. Если бы только до него дотянуться! Наконец слева, в траве, блеснул отделанный оловом приклад. Определив, где лежит ружье, он стал размышлять, как к нему подобраться, чтобы как можно быстрее выстрелить. Шансов на успех было мало, однако он просто не мог позволить себе умереть, ничего не предприняв.

Патрон вояжеров между тем тоже не сводил с пленника глаз. Фигура, волосы – все казалось знакомым. Они наверняка встречались раньше. Не может же он быть… Не может же он держать на прицеле своего… От волнения у него участилось дыхание. Прежде нужно убедиться…

Сапоги двинулись вправо, и к Александеру вернулась надежда. Глядя на ружье, он чуть передвинул левую руку и приподнял ее, чтобы схватить его наверняка.

Патрон заметил движение и, словно зачарованный, уставился на руку, на которой недоставало мизинца. Но ведь его заверили, что Александер погиб! Ему мерещится… Однако эта рука, эти волосы, такие же темные, как и у него самого? От волнения к горлу подкатил комок.

Никто не нарушал молчания. Кто-то убрал дуло от его спины, и Александер услышал хруст травы. Сапоги стали удаляться. Это его шанс! Схватив ружье с быстротой молнии, он перекатился на спину и зацепил пальцем спусковой крючок. Небо, ослепительный солнечный свет, проникающий сквозь кроны огромных деревьев, – все это промелькнуло перед глазами в считаные мгновения. Александер замер, прицелившись в стоящего перед ним мужчину.

Глаза его постепенно привыкали к свету. Палец готов был нажать на курок. По мере того как бледное лицо человека, которого остальные величали «патроном», вырисовывалось перед глазами Александера, кровь стыла у него в жилах. Из груди вырвался стон. Он замер в нерешительности. Воспоминания затопили его разум. Мускулы напряглись до предела, причиняя ужасную боль.

Мужчина уронил ружье на землю.

– Но… Патрон, что вы делаете?

– Оставь нас наедине, Кабанак!

Кабанак перевел недоумевающий взгляд на Александера. Глаза у того невольно расширились, когда он наконец-то узнал стоящего перед собой человека. И тоже опустил ружье.

– Пресвятая Дева!

– Уходи! И проследи, чтобы нам никто не мешал!

– Жан, а если…

– Это приказ!

Без дальнейших возражений Кабанак и Христианин ушли по тенистой тропе назад, к реке. Александер за это время даже не шевельнулся. Только палец дрожал на спусковом крючке. Он стиснул зубы, пытаясь совладать с паникой.

– Ну же, стреляй! – проговорил Джон спокойным голосом. – Тебе же до смерти хочется это сделать! Это твой шанс, Алас! Я безоружен, мои люди ушли!

Все еще пребывая во власти шока и волнения, которые породила эта нежданная встреча, Александер молчал. Он слышал взрывы и предсмертные крики, от которых по телу шла дрожь, свист снарядов и пуль, заставлявший сердце биться быстрее. Его прошиб озноб – совсем как в тот день на Драммоси-Мур под мелким холодным дождем. Видел, как драгуны атакуют хайлендеров, срубая головы и руки своими саблями. Видел отца, который в считаные минуты исчез в общей свалке, а потом черный глаз дула вдруг уставился прямо на него… Справившись с волнением, он посмотрел в лицо своему брату.

– Джон, что, по-твоему, чувствует человек, оказавшись на мушке?

Джон посмотрел на ружье, потом на Александера.

– Зависит от того, у кого в руках ружье, и от причины, которая побуждает человека выстрелить.

Александер почувствовал, как в душе нарастает гнев.

– А что чувствуешь ты в такие моменты?

Лицо у Джона было белое как мел. Он тоже стоял не шевелясь.

– Думаю… мне станет легче, если ты нажмешь наконец на этот проклятый курок!

Александер перехватил ружье поудобнее и цинично усмехнулся.

– Тебе станет легче? Я прекрасно знаю, каково это – быть на мушке, Джон. Двадцать два года… двадцать два года я не могу забыть это!

Во взгляде брата промелькнуло недоумение.

– Неужели ты забыл, Джон?

– Алас, о чем ты говоришь?

– Проклятье! Вспомни Драммоси-Мур, Каллоден!

– Каллоден?

Лицо Джона посерело. Он тряхнул темными волосами. Александер отметил про себя, что его волосы тоже отливают медью, и вспомнил, как однажды Тсорихиа хвалила его волосы.

– Думаешь… Алас, ты что, думаешь, что я в тебя выстрелил?

Джон снова тряхнул волосами, словно не желая верить в очевидное. Воздел руки к небу, потом обхватил ими голову и со стоном повалился на колени.

– Ochone! Алас! Неужели ты верил в это все эти годы?

Смущенный реакцией брата, Александер чуть опустил ружье. Потом в памяти снова возникло изрыгающее огонь дуло, и ненависть поднялась в нем с новой силой. Он отшвырнул ружье, набросился на Джона и ударил кулаком в лицо. Брат в своем ошеломлении не успел ответить, и Александер без труда подмял его под себя, замахнулся… Оба шумно дышали. Пролетали мгновения. Секунда – и кулак опустился на траву, в дюйме от головы Джона.

Александер отстранился, резко рванул ворот своей рубашки и показал бледный шрам.

– А это что? Может, и это я себе навоображал?

Джон медленно встал.

– Нет. Алас, ты ошибаешься! Во имя всего святого! Это не я в тебя стрелял! Это был солдат из полка Палтни!

– Из полка Палтни? Ты лжешь, Джон! Как я могу поверить человеку, который опозорил свой клан дезертирством?

– Мое дезертирство не имеет к этому отношения!

– Еще как имеет!

– Алас, это была не моя война!

– И не моя! Но я остался, и Колл, и Мунро тоже.

– Чтобы делать с автохтонами то же самое, что когда-то делали с нами? Мне было противно, Алас! Поэтому я перешел на сторону противника.

– Речь не идет о битвах во славу Стюартов! Неужели ты думал, что мы сражаемся за то, во что верим? Нет! Речь шла об интересах Англии и Франции, и мы все это знали! Мы, простые солдаты, были инструментом в руках командиров, так же как и канадские крестьяне. Мы помогали друг другу припасами, обменивались сведениями. Мы пытались выжить, и это все! Честь, мораль и преданность – все это, конечно, прекрасно! Но только на сытый желудок, Джон! Скажи, почему же тогда все это время ты от меня скрывался?

– О чем ты говоришь? Ладно, я скажу! Твоя враждебность и презрение – я больше не мог с этим жить! Представь, все эти годы меня терзала мысль о том, чем я заслужил такое отношение. А потом выясняется, что мы плывем на одном корабле! И что я узнаю? Что твое отношение ко мне не переменилось! И тогда я подумал, что, если меня не будет, вы с Коллом сойдетесь скорее…

– А как бы ты себя вел, если бы увидел, как твой брат в тебя стреляет?

– Я не стрелял в тебя, Алас!

– Ложь! Перед тем как спустить курок, ты посмотрел мне в глаза! Ты знал и поэтому выстрелил в меня! Ты хотел убить меня, потому что знал правду!

– Какую еще правду?

– Ты знаешь, о чем я говорю, Джон! В тот день, когда умер наш дед Лиам… Ты прекрасно знаешь, что произошло! И на Драммоси-Мур ты воспользовался суматохой и сделал то, что хотел!

– Алас, ты бредишь! Знаю, не надо было стрелять…

– Так ты признаешь, что выстрелил!

– Я стрелял не в тебя, а в Черную стражу!

– Болван, это я стрелял в Черную стражу! Вспомни! Ты еще обжегся, когда схватился за мушкет, который я уронил убегая. Я тебе тогда соврал. Сказал, что услышал выстрел и нашел этот мушкет. А на самом деле…

– Да я знал, что ничего ты не находил, дурья твоя башка! В то утро я видел, как ты взял из дома мушкет. Ты пошел в горы, я – за тобой. Я знал, что ты ходишь на охоту, когда отца нет дома, несмотря на все запреты. Тебя они никогда не останавливали… И вот в тот день я решил составить тебе компанию. Уже хотел окликнуть тебя, когда увидел отряд Черной стражи.

Джон замолчал. Александер ждал продолжения. Видя, что брат колеблется, он заговорил сам:

– И ты видел, как я выстрелил в их сторону, да?

– Говорю же тебе, это я выстрелил!

– Погоди… Я ведь тоже стрелял! – Александер совершенно растерялся. – Проклятье! Какая-то бессмыслица получается! Был ведь только один выстрел!

– И этот… – задумчиво добавил Джон.

Они оба долго молчали, обдумывая услышанное. Александер всматривался в опечаленное лицо брата, пытаясь найти хотя бы намек на его ложь. Наконец он уже более спокойным тоном сказал:

– Пусть так: ты выстрелил и я выстрелил. Значит, мы в равной мере виноваты в смерти деда. А теперь прошу, объясни мне, зачем ты стрелял в меня на Драммоси-Мур.

Джон обреченно вздохнул.

– Алас, я не стрелял в тебя!

– Нет, стрелял!

– Неправда! Я убил солдата из Палтнийского полка, который тебя ранил!

Александер закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на воспоминаниях. Они были отрывочными, но очень яркими: раненые цепляются за его килт; пушечное ядро падает рядом, и его, Александера, отшвыривает в сторону; запах крови и пороха берет за горло…

– Палили пушки, шум стоял невообразимый… Я бежал по полю битвы, а ты пытался меня догнать и что-то кричал.

– Отец приказал оставаться в лагере!

– Да, я помню. Но я не мог просто стоять и смотреть, как другие сражаются с проклятыми sassannachs!

Стоя на коленях, Александер посмотрел на свои ладони, как если бы рассчитывал прочесть правду в их линиях. Джон издал саркастичный смешок.

– Разве ты мог поступить по-другому? Ты никогда и ничего не боялся, тебе никто был не указ!

Закрыв лицо руками, Александер попытался вспомнить в деталях, что было дальше. Брат бежит за ним следом, зовет его, просит вернуться… Вот он оборачивается сказать, чтобы его оставили в покое… Именно в этот миг он и увидел, что Джон наставил на него дуло мушкета. В панике Александер бежит дальше…

А Джон все зовет его и зовет! Раздается выстрел, и Александер слышит его даже в какофонии других выстрелов и шумов. Пуля попадает ему в левое плечо и швыряет на землю. Он падает на спину… На спину! Он падает на спину, хотя Джон был сзади! Он увидел всю сцену, словно снова оказался там, на равнине Драммоси-Мур. В то мгновение, когда пуля прошла через его плоть, в эту долю секунды, которая предшествовала падению, он успел заметить удивленный взгляд отца, затерявшегося среди противников. Противников… Светлые глаза на покрытом сажей лице словно бы впиваются в его лицо…

– Солдат из Палтнийского полка! Это был солдат из Палтнийского полка!

Брат прав. Все помутилось у него в сознании. Он принял голубые глаза отца за глаза солдата из полка Палтни, не понял, что пуля должна была отбросить его вперед, если бы стрелял Джон… Неужели он строил жизнь, исходя из неправильных предпосылок? Как старательно он возвел для себя тюрьму, собственными руками сотворил свое несчастье! Его представления о случившемся рухнули, как карточный домик, оставив Александера в полной прострации.

– Поэтому ты не вернулся домой? – дрожащим от волнения голосом спросил Джон. – Ты не вернулся, потому что думал, что я хотел тебя… Святые вседержители! Алас! А я думал, это потому, что из-за меня погиб дед!

Правда обрушилась на его плечи тяжким бременем. Александеру стало нечем дышать, у него отчаянно заболело сердце. Он согнулся вдвое, обхватил грудь руками. В душе – ни ненависти, ни страха, ни угрызений совести. Осталась только горечь, которая душила его, и боль, грозящая затопить собой сознание.

– Господи, нет!

Совершенно уничтоженный, он разрыдался. Джон, взволнованный не меньше, подошел и положил руку ему на плечо. Александер посмотрел на брата, на свою половинку. Только теперь стало ясно, что и Джон всю жизнь носил точно такое же бремя. Они долго смотрели друг другу в глаза. Какое все-таки странное ощущение – видеть глаза, такие же, как твои, и при этом знать, что ими смотрит на мир другая душа! Слова больше были не нужны, и братья крепко обнялись.

* * *

– …и когда священник положит тебе на язык гостию[208], ты не станешь ее грызть, а просто подождешь, пока она станет мягкой, и потом проглотишь, хорошо?

– Мам! Я не хочу есть тело Иисуса! Это… я же не каннибал!

Изабель захлопнула второй дорожный сундук, который был уже полон.

– Габи, но ведь это не взаправду! Гостия – это символ тела Иисуса!

– А что такое символ?

– Что-то, чем заменяют что-то другое!

– Значит, мне надо будет притворяться, что я – каннибал?

– Габи! Остается надеяться, что до Рождества ты во всем разберешься, благо времени еще много. Куда я девала чернильницу?

Габриель спрыгнул с лавки.

– Она в первом сундуке, мамочка! Можно мне пойти поиграть с Отемин и Дугласом?

Изабель вспомнила, что действительно уложила писчий прибор в сундук, и расстроилась.

– Надо же! Мне обязательно нужно написать мсье Гийо!

– Мам, можно?

– Иди! Только постарайтесь не уходить далеко. Скоро я позову тебя, чтобы собрать игрушки. Ты не мог бы… Габи?

Но мальчик уже убежал, оставив дверь нараспашку.

– Все понятно! Значит, когда я напишу письмо, мне самой придется идти искать Мари! Любовь, конечно, это прекрасно, но вещи тоже надо кому-то складывать!

Она достала письменный прибор и открыла его. Первым в стопке писем, полученных уже здесь, в Ред-Ривер-Хилле, было письмо от Мадлен. Изабель получила его из рук Александера в то утро, когда он уплыл с Ноньяшей. Дрожащими руками она развернула его и разложила на коленях, чтобы перечитать. Да, жизнь полна неожиданностей… Пробежав глазами вступительную часть, перепрыгивая со строки на строку, она отыскала отрывок, который произвел на нее особенно сильное впечатление:

Напоследок, дорогая моя Иза, хочу сообщить тебе новость. Все случилось так быстро… Но то, что ты сейчас прочтешь, произошло на самом деле, и я ничего не придумала…

Изабель пропустила еще пару фраз.

С тех пор как они поселились у меня, дом по-настоящему ожил! Колл работает не покладая рук. А у Макдональда-отца, несмотря на внешнюю холодность, доброе сердце. Ему пришлось многое пережить, и болезнь причиняет ему сильные муки. Подумать только, он приехал в такую даль, чтобы повидаться с Александером!

Колл очень переменился, или, возможно, я просто смотрю на него теперь другими глазами. Его маленькая дочка Анна – прелестнейшее дитя, какое только можно себе представить! Ты, наверное, скажешь, что мною движет сострадание. Поначалу я и сама так думала. Конечно, я не могла не пожалеть вдовца, который остался с младенцем и стариком отцом на руках. Но когда я смотрю на него сегодня, я знаю, что дело не в сострадании. Люблю ли я его? Да, но не могу сказать, насколько сильно. Чувство, которое я к нему испытываю, очень отличается от того, что я испытывала к Жюльену. Но теперь я знаю, что любовь может принимать разные обличья. Что ж, была не была! Я скажу тебе: да, я его люблю!

И наконец, последняя новость. В понедельник 24 октября, после окончания жатвы, в церкви Святого Лаврентия состоится церемония нашего венчания. Я на седьмом небе от счастья, когда думаю об этом! Но моя радость была бы полной, если бы я знала, что вы с моим маленьким Габи будете в этот день рядом со мной. Я очень по вам соскучилась. Я не прошу тебя приехать на свадьбу, чтобы тебе не пришлось подыскивать предлог для отказа…

В уголке глаза блеснула слеза. Изабель смахнула ее тыльной стороной кисти и положила письмо на место.

– Я буду рядом, моя дорогая Мадо! Я буду рядом! Какой тебя ожидает сюрприз! Ты не представляешь, как я рада, что ты наконец нашла свое счастье! Ты его заслужила!

С легким сердцем она взяла перо, проверила, остер ли кончик, и положила перед собой лист бумаги. Она представила, как обрадуется этим новостям Александер.

Зная, что молодая индианка отправилась с Фрэнсисом на прогулку, Изабель не сразу решилась идти ее искать. Застать влюбленных в неподходящий момент означало поставить в неловкое положение как их, так и себя. Но вещи все-таки нужно собрать, и Изабель решилась. Громко окликая молодых людей по имени, чтобы, если понадобится, они успели привести в порядок одежду, она пошла по тропинке между деревьев.

Сухие ветки хрустели под ногами, от кисловатого запаха влажной земли щекотало в носу. Почему-то вспомнилась концессия в Бомоне. Изабель представила себе обрамленные кустарником пшеничные поля, медленно текущую реку. За годы владычества англичан дом отреставрировали, и прилегающие сельскохозяйственные угодья давали отличный доход. Хлебные амбары поместья, которому прежний владелец мсье Жан Кутюр дал имя «Пти-Бонёр»[209], всегда были полны. После смерти супруга мадам Кутюр, его единственная наследница, выставила имение на продажу, а сама уехала жить к сестре в местечко на реке О-Сомон.

Изабель в последнее время часто думала об этой концессии, которую Пьер приобрел и которая в настоящее время сдавалась внаем. Если бы только Александер согласился! В течение полугода арендаторы подыскали бы себе новое жилье, и они всем семейством могли бы переехать в Бомон будущим летом, еще до начала посевных работ… Громкий шорох вернул ее с небес на землю.

– Мари, это ты?

Чья-то рука закрыла ей рот, заглушив крик. Глаза Изабель расширились от страха, и она стала вырываться, но руки держали ее крепко.

– Иза, угомонись! Я не причиню тебе вреда! И мне не хотелось бы прибегать к крайним мерам относительно твоих друзей, если ты, конечно, понимаешь, о чем я говорю!

Узнав голос брата, Изабель остолбенела от изумления. Мужчина убрал руку и выпустил ее из объятий. С минуту она просто стояла, с трудом переводя дыхание, а потом вдруг повернулась к нему и замахнулась, чтобы ударить по лицу. Этьен перехватил ее руку, больно стиснул запястье и посмотрел на Изабель с такой ненавистью, что она пожалела о своем порыве. Он отшвырнул от себя ее руку и сплюнул на землю.

– Этьен, как ты тут оказался? Откуда ты узнал?..

От его злорадной усмешки Изабель стало дурно. Прищурившись, Этьен посмотрел ей в глаза.

– Откуда я узнал? Неужели ты думала, что вас так уж сложно найти?

– Это Жак Гийо тебе сказал?

– Этот болван, который до сих пор сохнет по моей беспутной сестренке? Да стоило мне пообещать, что я привезу тебя обратно в Монреаль, как он выложил адрес, на который отправлял для тебя письма!

– Что тебе нужно? Зачем ты искал меня? Наверное, хочешь получить бумаги на владение концессией в…

– Мне больше не нужна концессия в Бомоне!

Он ткнул в нее указательным пальцем с овальным, черным от грязи ногтем.

– Ты прекрасно знаешь, что мне нужно, сестренка! И ты сейчас же расскажешь мне, где я могу найти это!

– О чем ты? О чем ты говоришь? Я не понимаю!

Послышались шаги. Изабель повернула голову и увидела трех индейцев с раскрашенными в красное и черное телами. Черепа у них были выбриты, если не считать длинной пряди на макушке. На шее у каждого был нож для снятия скальпов, в руке – томагавк. Индейцы замерли на месте и теперь с непроницаемыми лицами следили за происходящим. Дрожа от страха, она перевела взгляд на брата.

– Что ты хочешь, Этьен?

– Мне нужно золото!

– Я не знаю, где оно!

Вид у Этьена был довольный.

– Зато ты точно знаешь, что оно существует! Лавигёр был прав!

– Так это ты его послал?

– Гийо предупредил, что ты не желаешь видеть меня. Так вот, Лавигёр считает, что золото здесь. Я навел справки и теперь уверен, что все так и есть. Я пол-лета следил за вами, все ждал, что твой шотландец выдаст местоположение клада, но так и не дождался. Лавигёр думает, что золото закопано в саду. Возможности перекопать весь сад, как ты понимаешь, у меня не было, поэтому я нашел людей, которые прекрасно знают твоего Александера, и хорошенько их порасспросил. Методы я применил жесткие, да только не узнал ничего нового. Поэтому пришлось прибегнуть к последнему средству!

– Этьен, я не знаю, где оно, клянусь! Клянусь жизнью Габриеля и Элизабет!

– Элизабет? Ты дала ей имя нашей прабабки? И не стыдно тебе называть этим именем ребенка, прижитого вне брака?

Пощечина все-таки достигла цели. Удивленная не меньше Этьена, Изабель прикрыла ноющей ладошкой рот. Взгляд брата обжег ее, словно поток лавы. Она вскрикнула от страха.

– Ты такая же потаскуха, как твоя мать!

Упоминание о Жюстине привело Изабель в чувство.

– Странно, а я думаю, что у вас с ней больше общего! Ни у нее, ни у тебя нет сердца!

Мужчина даже бровью не повел. Уголки его губ дернулись в циничной усмешке. Ждать больше было нельзя. Ему хотелось покинуть это место как можно скорее.

– Ладно, предположим, ты не знаешь, где спрятано золото. Но твой-то шотландец знает! Придется его дождаться! Я надеялся, что до этого не дойдет, но ты не оставила мне выбора.

Изабель набросилась на него с кулаками.

– Ты – мерзавец, Этьен Лакруа! Ненавижу тебя! Я знаю, что это ты убил Голландца и его людей! Знаю, что ты отдал Александера индейцам, чтобы они его пытали!

Поймав ее запястья, Этьен заглянул в заплаканные глаза молодой женщины и зло процедил:

– А знаешь ли ты, что Пьер попросил меня принести доказательство, что твой шотландец мертв? Или он тебе не сказал?

Изабель остолбенела от ужаса и отвращения. Ноги вмиг стали ватными. Если бы Этьен не поддержал ее, она бы упала.

– Теперь слушай меня! Если ты передашь кому-то наш разговор, твоим друзьям не поздоровится! Скво, которая живет с другим шотландцем, хороша собой, а ее детишки – такие беззащитные… Понимаешь, к чему я веду?

Такой гнусности Изабель не ожидала даже от него. Дар речи ее покинул, и она только кивнула. Этьен посмотрел по сторонам и наконец отпустил ее руки. Уже в следующее мгновение он со своими приспешниками скрылся в лесу.

Изабель упала на колени и долго сидела, пытаясь осознать случившееся. Ей казалось, что из леса за ней следят злые всевидящие глаза. И теперь она знала, чьи это глаза…

* * *

Каноэ удалялись от берега. Весла ударяли по воде маленькой бухты, над которой парила легкая дымка с оранжевым оттенком. Гребцы завели песню. Две потревоженные цапли раскинули длинные крылья и взлетели, взбаламутив спокойную гладь реки. Александер собрал свои вещи, Джон последовал его примеру. Их путь пролегал через болота. К ночи они рассчитывали быть на месте.

По мере того как они подходили к дому, беспокойство Александера нарастало. Он выбрал тропинку, по которой они с Мунро часто ходили на охоту на диких гусей и уток. Он знал, что скоро им предстоит проделать немалый отрезок пути по лесу.

Последние лучи солнца золотили шевелюру Джона, шедшего справа от него. Как это непривычно – видеть, что брат-близнец снова идет рядом! Непривычно… и так волнительно!

– Эта женщина, Изабель… – Джон бросил на него быстрый взгляд. – Я хочу сказать… Она знает, что у тебя есть брат-близнец?

– Нет, – вынужден был признаться Александер. – Я ей про тебя не говорил.

Времени на обстоятельный разговор у них не было, поэтому он вкратце рассказал Джону об Изабель и детях. Остальное может подождать… Ему еще предстоит научиться снова доверять брату. Ни один, ни другой не упомянул о Голландце и его последнем путешествии. Свое желание поскорее вернуться в Ред-Ривер-Хилл Александер объяснил появлением в тех местах отряда враждебно настроенных индейцев. Он обязан защитить родных и друзей…

– Готов спорить на что угодно, она очень хорошенькая!

Александер с задумчивым видом кивнул.

– Помнишь, в юности у нас была дурная привычка влюбляться в одну девушку?

– Ха! Еще бы мне не помнить! – воскликнул Джон. – У малышки Лили голова шла кругом! Она клялась, что целовалась со мной за амбаром! Но это был ты, верно?

Улыбка озарила лицо Александера, он засмеялся, но смех тут же оборвался.

– А ты, я слышал, женился? На Мари-Анн?

Он замедлил шаг. Джон, не спускавший с него глаз, спокойно произнес:

– Алас, я все знаю. Мари-Анн мне рассказала.

Чувствуя, как кровь приливает к лицу, Александер понурил голову.

– Ну что тут скажешь, Джон. Она… Не понимаю, зачем…

Брат положил руку ему на плечо.

– Я знаю. Но в то время Мари-Анн еще не была моей женой. Конечно, это прозвучит дико, но… Когда я узнал, что вы переспали, у меня словно глаза открылись! Ревность, понимаешь? Я понял, что эта женщина мне дорога́ и я не хочу ее потерять.

Александер подумал об Изабель и ускорил шаг.

– Джон, с твоей стороны мне такой «услуги» не надо, я давно проверил свои чувства!

Брат, успевший приноровиться к его темпу, засмеялся:

– Жаль! Но если вдруг понадобится, обращайся!

Внезапно в кустарнике послышался хруст, и оба насторожились. Вскинув ружья, братья присели за кустом, пожелтевшие листья которого трепетали на ветру. Александер всмотрелся в подлесок и меж светлых стволов берез увидел подозрительную тень. Он прищурился и нацелил ружье на то место, ожидая, когда покажется нежеланный гость. Прошло не меньше минуты, прежде чем он смог вздохнуть с облегчением – на опушку вышла оленуха. Братья отправились дальше.

– У нас родилась дочка, Маргарита! – с гордостью сообщил Джон. – Она очень похожа на мать. Тебе с семьей нужно приехать к нам в Батискан погостить! Маргарита обрадуется знакомству с кузенами!

– А ты знаешь, что у Мунро уже двое детей?

– У Мунро – дети? Ты шутишь?

– В Гран-Портаже он женился на индианке-оджибве.

Когда они ступили под сень леса, разговор сам собой оборвался.

* * *

Мари одернула платье под влюбленным взглядом Фрэнсиса. Но уже в следующее мгновение он протянул руку и снова развязал шнурок на корсаже. Она засмеялась и шутя оттолкнула его.

– Не надо! Я и так с тобой задержалась! Мне еще нужно помочь мадам Ларю… вернее, мадам Макдональд…

– Мари, моя прекрасная и нежная Мари, останься со мной!

– Если я не приду, она будет искать меня! Я не хочу, чтобы она застала нас вдвоем… Только не так…

– Мари, я говорю о другом! Оставайся со мной в Ред-Ривер-Хилле! Разве тебе так уж обязательно с ними уезжать? Миссис Макдональд найдет кого-нибудь другого присматривать за детьми.

Юная индианка-могавк склонилась к возлюбленному, лежащему на траве, чтобы поцеловать его в нос.

– Фрэнсис, я не могу оставить мадам Макдональд одну с двумя детьми! Я заботилась о Габриеле с самого рождения! Может, лучше тебе поехать с нами? В городе им понадобится помощник по дому. И если Базиль… Фрэнсис, что такое?

Видя, что возлюбленный переменился в лице, Мари оглянулась и приготовилась оправдываться, почему так задержалась. Фрэнсис тем временем вскочил, поднял ее с земли и подтолкнул к тропе, ведущей к дому. Девушка испуганно вскрикнула.

– Фрэнсис!

– Беги, Мари! Спасайся! Предупреди Стюарта и Мунро!

Но она уже увидела наступающего ирокеза и закричала от страха. Хватаясь за нож, с которым он никогда не расставался, Фрэнсис приказал:

– Мари, беги!

Девушка подчинилась. Ирокез бросился в погоню, а Фрэнсис – следом за ним.

* * *

Изабель меняла пеленки дочке, которая ворковала, как птичка.

– Габи, помой ноги перед тем, как лечь!

– Уже помыл!

– Вода в лохани чистая! Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты пришел с маисового поля, где целый день ловил ужей, с чистыми ногами?

– Ладно, иду!

– И ногти тоже вычисти! Когда помоешься, вынеси и вылей воду!

– Хорошо, мамочка!

Габриель с неохотой встал из-за стола, где он рисовал при свете свечи. Изабель проводила его глазами. Убедившись, что мальчик берет коробку с мылом, она вернулась к своему занятию. Малышка за эти пару минут успела высвободить ручки.

– Боже, что же будет, когда ты начнешь бегать? Я уже сейчас не могу тебя поймать!

В этот момент душераздирающий крик Мари достиг ее ушей. Сначала Изабель подумала, что это Фрэнсис бежит за ней следом, – иногда он делал вид, что хочет ее напугать. Но девушка закричала снова. Волосы зашевелились у Изабель на голове. Это точно была не игра…

– Мам, что с Мари такое? – с тревогой спросил Габриель.

Изабель быстро запеленала Элизабет и положила ее в колыбель.

– Габи, присмотри за сестренкой и не выходи из дома! – распорядилась она. – Глаз с нее не спускай, или же я, когда вернусь, выпорю тебя!

Не дав сыну времени возразить, она выбежала из дома. Потом вернулась, схватила ружье, вышла и закрыла за собой дверь, оставив Габриеля в страхе и растерянности.

* * *

Поднялся ветер. Он ворошил опавшие листья, поскрипывал ветвями, заглушал их шаги так же, как и шаги врагов, если они были рядом. Александер вздрагивал при малейшем шорохе и едва слышном звуке, издаваемом живым существом. Он знал, что индейцы общаются между собой, подражая голосам лесных зверей и птиц, а для несведущего этот диалог звучит как обычная какофония леса. Поэтому, заслышав песню козодоя, он прислушался в ожидании ответа. Однако его не последовало. Вздохнув с облегчением, Александер знаком предложил Джону идти дальше.

Ночь постепенно наполняла своим мраком каждую ямку, окутывала кусты и овраги, где могли спрятаться поджидающие их недоброжелатели. Если не считать криков ночных птиц и жужжания насекомых, в лесу было на удивление тихо. Вверху, меж оголившихся крон, было видно небо, которое стремительно затягивалось тучами. Ночь обещала быть безлунной.

На протяжении многих минут Александер прислушивался к мягкому похлопыванию ножен о тело, поскрипыванию кожаных походных сумок, шелесту листьев под ногами и их с Джоном дыханию. Они были на подходе к Ред-Ривер-Хилл. Все было спокойно. Слишком спокойно? А может, недостаточно? Он не мог сказать. Споткнувшись о корень, он громко выругался. Страхи и мрачные мысли заставили его забыть об осторожности. А ведь он знал эти места как свои пять пальцев…

– Ты в порядке?

– Да.

Укротить страх и оставаться начеку… Чтобы отвлечься, Александер спросил у брата:

– Те люди, твои спутники… Они работают на тебя?

– Да. Три последних года я сам себе начальник.

– Я слышал, что ты вышел из бизнеса брата твоей жены.

– Ты о Филиппе Дюране? Можно сказать и так. Мне не нравились некоторые его методы, и я решил попробовать вести дела самостоятельно. И многие из тех, кто работал на него, ушли со мной. К примеру, те же Кабанак и Христианин. Кабанаку я, не задумываясь, доверил бы жизнь. Такую преданность чаще увидишь у собак, чем у людей, честное слово!

– Кабанак? Тот, кто в свое время отрезал мне палец?

Джон, который в это время шел сзади, вздохнул.

– Ты злишься на меня, Алас?

– Нет. Ты сделал то, что было необходимо. Если бы ты хотел меня помучить, то отхватил бы всю руку целиком! Только когда рана окончательно зажила, Мари-Анн отпустила меня в Квебек.

– Ты тоже дезертировал?

– Нет. Это запутанная история, расскажу в другой раз.

– Да уж, нам понадобится бочонок виски, чтобы рассказать друг другу о своей жизни!

– Бочонка не хватит, если хочешь знать мое мнение!

Александер перескочил через ствол поваленного дерева.

– Осторожно!

– Спасибо, уже увидел!

Они сделали еще несколько шагов практически вслепую.

– Алас!

– Что?

– Ты счастлив?

– Счастлив?

Александер не мог сказать, что в этот момент у него на душе светло и радостно.

– Я что хотел сказать… Ты собираешься жениться на этой женщине, твоя кровь течет в жилах двух детей… Прошлое, каким бы оно ни было, не изменить. Но будущее – другое дело, верно?

– Пожалуй… Да, думаю, я счастлив.

– Это прекрасно! Этого мать и хотела. Ты знаешь, она ведь знала, что ты жив!

– Да, мне говорили.

– Что ж, если ты счастлив, то и я счастлив тоже!

Замедлив шаг, Александер повернулся к Джону, и тот едва не столкнулся с ним. Вглядываясь друг в друга, словно в зеркальное отражение, они думали, какой могла быть жизнь каждого из них после долгой разлуки. Две параллельные жизни, проистекшие из одного источника, – и настолько разные! Александер догадывался о том, что на долю Джона тоже выпало немало испытаний.

– Помнишь те часы дедушки Кэмпбелла? – ни с того ни с сего спросил Джон.

– Те, что мне отдал Колл? Они и сейчас при мне. Почему ты спрашиваешь?

– Когда мы вернулись домой после Каллодена, я стал их искать.

– Я спрятал часы от этого болвана Иайна Маккендрика, который вечно на них зарился.

Джон засмеялся.

– Не такой уж он был болван, этот Маккендрик! Он разыскал твой тайник. Колл мне об этом сказал, и я сразу пошел к Маккендрику, боялся, что он их продаст. Я вышиб ему два зуба и подбил глаз, так что он стал размером с гусиное яйцо! А потом вежливо поинтересовался, не находил ли он случайно твои часы. Бедняга тут же мне их вернул. И с того дня я носил их с собой. Пока мы не попали в Луисбург…

– Спасибо, Джон.

Александер был глубоко взволнован. Ребенок, которым он был когда-то, плакал внутри него, жаждал воссоединения со своей половинкой, которую у него отняли. Он сделал глубокий вдох. Джон положил руку ему на плечо, и Александер сделал то же самое. Потом в порыве братской любви они обнялись.

– Хорошо, что мы встретились, – проговорил Джон срывающимся от волнения голосом.

– Да, – кивнул Александер.

* * *

– Его убьют! Сделайте же что-нибудь! Тот индеец убьет Фрэнсиса!

Мунро подбежал к кричащей от страха Мари, на ходу приказав Стюарту принести ружья. Подоспела и Изабель, и юная индианка упала к ее ногам, заливаясь слезами.

– Мари, сколько их было?

– Не знаю! Я видела только одного… Фрэнсис, мой Фрэнсис!

– Индеец – и вдруг один?

Бедняжка кивнула и закрыла лицо руками. Мунро со Стюартом скрылись в лесу. Обняв Мари за плечи, Изабель помогла ей подняться.

– Идем, лучше нам здесь не оставаться! Вернемся в дом!

– Мадам, а как же Фрэнсис? – Девушка подняла на хозяйку свои огромные, блестящие от слез глаза.

– Он вернется с Мунро и Стюартом живой и здоровый, не беспокойся!

Вспомнив ужасающего вида спутников брата, Изабель тяжело вздохнула, но попыталась убедить себя, что с их мужчинами ничего плохого не случится.

– Господи…

Этьен с приспешниками могли устроить засаду на Александера! Мысль причинила такую боль, как если бы в сердце вонзился нож. Изабель застонала. Но уже в следующее мгновение ее охватил гнев и она взвела курок, как ее учили.

– Мари, иди в дом!

Ружье было тяжелым и громоздким. Но Александер показал ей, как его держать, чтобы оно доставляло минимум неудобств при движении. Коротко помолившись про себя, молодая женщина всмотрелась в темноту. На тропинке возникли две мужские фигуры. С бьющимся сердцем Изабель подняла дуло, и палец задрожал, примериваясь к спусковому крючку. Мари, которая была уже у крыльца, услышала шаги и обернулась.

– Фрэнсис!

Она бросилась к мужчинам. Влюбленные порывисто обнялись. Мунро подошел к Изабель. Вид у него был озабоченный.

– Стюарт до него доберется! Скорее всего, индеец-одиночка, который ищет, где бы раздобыть съестное. Ну ничего, этот bastard далеко не уйдет!

– Мунро, индеец пришел не один. Их было трое.

Брови шотландца поползли вверх от изумления. Она рассказала о сегодняшней встрече с Этьеном. Мунро кивал, в раздумье почесывая свою густую бороду. И вдруг он сорвался с места с криком:

– Creas ort![210] Dinna stay footering here, wemen! Be aff and fetch the bairns![211]

Изабель с недоумением уставилась ему в спину. Если бы еще понимать, что он сказал! Когда Мунро исчез из виду, она повернула к дому. Лай собак, взбудораженных суетой на поляне, стал удаляться в сторону леса – Мунро отпустил свору на свободу.

– Мари!

Девушка осматривала раненое плечо Фрэнсиса. Изабель решила, что лучше оставить ее в покое, и направилась к дому. Но стоило ей подойти к крыльцу, как сильный толчок опрокинул ее на землю. Ружье выскользнуло из рук, ссадив спусковой скобой ей кожу на указательном пальце. Ничего не соображая, молодая женщина потянулась за оружием, но тут кто-то наступил ногой ей на запястье. Изабель вскрикнула от боли.

– Все-таки проговорилась!

– Этьен, это не я рассказала! Клянусь! Не я подняла тревогу! Мари… Мари прибежала, крича на весь лес. Твой индеец напал на нее!

Этьен выругался. Вдруг полоска света прочертила его лицо.

– Мама?

Изабель попыталась высвободить руку, но Этьен не отпускал.

– Габи, вернись в дом! Я приказала тебе присматривать за сестрой!

– Но она все время плачет! Что ты делаешь, мама? Ой, дядя Этьен, это ты?

– Делай, что приказывает мать, Габриель! Вернись в дом!

Испуганный тоном дяди и тем, что мать лежит на земле, мальчик подчинился. Их снова окружила непроглядная тьма. Изабель впилась свободной рукой в щиколотку Этьена, и он отдернул ногу. Освободившись, Изабель первым делом схватила ружье и перекатилась на спину. Громыхнул выстрел, и она ощутила удар прикладом о плечо. Этьен схватился за окровавленный подбородок и выругался.

– Иза, я тебя предупреждал!

В доме началась паника: испуганно закричал Габриель, малышка заплакала еще громче. Забыв о страхе, Изабель попыталась встать, но запуталась в юбке и снова уронила ружье. Она схватила его и пальцем нащупала спусковой крючок. И тут Этьен схватил ее поперек туловища. Изабель задохнулась от неожиданности, и ружье упало на землю у ее ног.

– Пусти! Там мои дети! Этьен, отпусти меня!

– Я хочу получить это золото! И ты мне поможешь! Я знаю, оно тут! И если ты будешь делать то, что тебе сказано, твоих детей никто не тронет!

Изабель перестала сопротивляться, зная, что это все равно ни к чему не приведет, и заплакала. Этьен потащил ее к опушке. Она дрожала всем телом и спотыкалась, но он не давал ей упасть. Сквозь слезы она смотрела на слабо освещенные свечой окна, зная, что еще миг – и их поглотит тьма.

Послышались выстрелы. Этьен грубо дернул ее, чтобы шла скорее. Из-за деревьев выскочил индеец. Весь лоб и щека у него были в крови. Он что-то сказал, но Изабель ничего не поняла. Этьен ответил ему на том же незнакомом наречии.

Изабель все не сводила глаз с дома. Она слышала плач дочки, хотя с каждым шагом звук становился все тише. И вдруг она поймала себя на мысли, что одно окно кажется ей больше другого. Она даже перестала плакать от изумления. Сейчас она не могла думать ни о чем, кроме своих детей.

– Не-е-ет!

Осознание происходящего пришло, как удар молнии. Изабель охватил ужас. Сердце сорвалось и понесло.

– Только не это! Габриель! Габриель!

Она стала вырываться, и Этьен, который тоже увидел в окне первые проблески пламени, наконец отпустил ее.

* * *

Выстрелы и крики всполошили Александера. Он бросился бежать, петляя между деревьями. Джон не отставал ни на шаг. И все равно Александеру казалось, что он не продвигается вперед. Земля будто уходила из-под ног, а деревья пытались остановить его своими когтями-ветками… От криков сжималось сердце, пропадала способность мыслить здраво. Перед глазами стояла Тсорихиа – руки раскинуты в стороны, на лице застыла маска ужаса. И маленький Жозеф с проломленной головой, брошенный на землю вдалеке от матери… Только бы это не повторилось!

Нет! Только не его семья! Внезапно впереди вспыхнуло зарево, меж деревьями замелькали золотые всполохи. Пламя становилось все ярче и ярче. Александеру показалось, что он теряет рассудок. Вселяющий трепет вопль вырвался из его горла:

– Это пожар! Дом горит!

И братья побежали еще быстрее, приближаясь к цели, несмотря на темноту и преграды, то и дело возникавшие у них под ногами. И тут, словно вынырнув из пламени, к которому они направлялись, перед ними появились несколько мужчин. Братья увидели, как блестят оголенные тела врагов и их кинжалы, различили злобный огонь у них в глазах.

Как будто по команде братья разделились, увлекая за собой ирокезов. Один побежал направо, второй – налево. Оба были уже близко к охваченному пламенем дому, когда один вдруг споткнулся о корягу, потерял равновесие и покатился вниз по скользкому от грязи склону. Несколькими футами ниже нога его попала в расщелину между камнями. Он закричал и попытался ухватиться за куст. Но ветка обломилась. Он упал головой вперед, сильно ударился лбом, потерял сознание и так и остался лежать на поросшем густой травой дне оврага.

* * *

Изабель торопилась на помощь детям, чьих голосов уже не было слышно, но обжигающее дыхание пожара остановило ее. Мари в истерике металась вокруг дома, ища возможность проникнуть внутрь. Тщетные надежды! Огонь жадно обнимал занавески, лизал стекла, выедал паклю, которой были заделаны щели в стенах, – словом, пожирал деревянный дом с невероятной скоростью.

Изабель смотрела на это и проклинала свое бессилие. Не в силах стоять на месте, она ходила, крича и обливаясь слезами под дождем из похожих на падающие звезды горящих головешек. Мужчины черпали ведрами дождевую воду из бочки, но, сколько бы они ни выливали ее на горящие стены, она моментально испарялась под аккомпанемент потрескивающего пламени. Изабель направилась к ним, схватила ведро и окатила себя водой.

– Что вы делаете?

Стюарт вырвал ведро у нее из рук. Однако молодая женщина отняла ведро, наполнила его еще раз и вылила себе на юбку. Потом, на глазах у ошарашенных Мунро и Стюарта она взбежала на крыльцо. Мари позвала ее:

– Мадам! Не надо!

В этот миг Изабель услышала у себя за спиной вопль, от которого кровь застыла в жилах. Обернувшись, она через клубы дыма увидела знакомый силуэт. Мужчина со всех ног бежал к дому.

– Алекс! Алекс, там дети! Дети остались в доме!

Этьен, державшийся под сенью деревьев, повернулся, чтобы посмотреть, кто кричал. Увидев бегущего, он сразу узнал его по отливающим бронзой волосам, по фигуре и манере двигаться. В запале ненависти и безумия он выхватил из-за пояса пистолет и свистнул, подавая сигнал своим людям.

– Я отправлю тебя прямиком в ад, Макдональд!

Изабель сбежала по ступенькам навстречу Александеру. Их взгляды встретились, причем оба выражали крайнюю степень тревоги.

– Дети! В доме остались наши дети!

Александер на мгновение задержал взгляд на молодой женщине, потом сжал ее руку.

– Будь тут!

Он посмотрел по сторонам, но брата не увидел. Ждать больше было нельзя. Возможно, он и так прибежал слишком поздно… Дым и жар обжигали кожу и легкие. На глазах у растерянных зрителей он закрыл нос рубашкой и вошел в увитую языками пламени дверь.

Две, три, четыре минуты… Изабель, трепеща и все еще надеясь, смотрела на дверь. И вдруг с громким треском крыша накренилась и дом окутало черным густым дымом. Треск тут же перешел в отвратительный скрежет. Из окон всплеском колючих искр вылетели стекла, и крыша окончательно обвалилась. Все было кончено.

– Алекс! НЕ-Е-ЕТ! Габи! Забет!

– Мадам! Мадам!

Мари тихонько окликнула свою госпожу. «Это сон!» Изабель позволила векам сомкнуться. Она не хотела видеть происходящее.

– Мадам, смотрите!

«Нет, я не хочу смотреть на трупы!» Она со стоном упала на траву, свернулась в клубок и заплакала. Но Мари продолжала трясти ее за плечо.

– Оставь меня!

От запаха гари в животе все перевернулось, и Изабель стошнило. Где-то совсем близко лаяли собаки и плакали дети. Она услышала голос Микваникве, потом грустный – ее мужа, Мунро. Шотландец объяснял жене, что произошло.

А дети все плакали и плакали… Изабель заткнула себе уши. И зачем только Микваникве привела их сюда! Она перевернулась на бок и через мокрые юбки, облепившие ей ноги, ощутила холод этой жестокой сентябрьской ночи, напомнивший ей, что сама она до сих пор жива.

Между тем Мари не оставляла ее в покое. Ее руки гладили Изабель по щекам, убирали волосы от лица. И они почему-то были такие маленькие…

– Мама! Мамочка! Проснись!

Теплое дыхание коснулось ее лба. Дым не давал дышать. Рядом кто-то закашлялся.

– Мамочка!

Маленькие руки продолжали ее тормошить, детский голос все звал, все просил сказать хоть слово… Изабель повернула голову и медленно открыла глаза. Над ней склонилась маленькая фигурка, рядом плакал младенец.

– Мадам, они живы! С вашими детьми ничего не случилось!

– Габи? Габи, любовь моя, это ты?

– Мамочка!

Изабель не осмеливалась в это поверить. Она широко открыла глаза. Это и вправду были ее дети! Она села и крепко обняла сына, чтобы ощутить тепло его тела. Мари наклонилась, держа на руках маленькую Элизабет, завернутую в перепачканные землей пеленки. Малышка возбужденно размахивала ручками. В это невозможно было поверить. Александер смог это сделать! Задыхаясь от счастья, она посмотрела по сторонам. Стюарт с Фрэнсисом все еще пытались залить пожарище водой, хотя от дома остался один скелет. Чуть поодаль Микваникве, прижимая детей к груди, гладила по голове Мунро, который сидел, закрыв лицо руками. У Изабель оборвалось сердце.

– Алекс?

Лицо Мари исказилось от горя. Чтобы отвлечь внимание, молодая индианка протянула своей госпоже ребенка. Элизабет схватила мать за волосы и дернула, словно бы говоря: «Но я-то здесь, посмотри!» Габриель так и остался сидеть с ней рядом, не говоря ни слова. И тогда она поняла. Александер только-только вернулся к ней, и вот она снова его потеряла… Глядя на огонь, похитивший у нее частичку души, она крепко обняла детей и заплакала.

* * *

Рассветное небо было затянуто тучами, на дымящиеся останки хижины Голландца – и их с Александером дома – падал мелкий дождик. Изабель присела на лавку, которую Мунро соорудил под кустом боярышника. Взгляд ее был устремлен на деревянный крест над могилой. Чуть в стороне под присмотром Микваникве ее дожидались дети. Дрожа от холода, Изабель наконец встала. На кресте Мунро вырезал надпись: Alasdair Colin Campbell Macdonald of Glencoe – 1732–1768.

– Тридцать шесть лет… Любовь моя, а ведь я даже не знаю точной даты твоего рождения!

Ее голос дрогнул, глаза наполнились слезами. Она смахнула их испачканной сажей рукой и посмотрела на тех, кто ее ждал. Понурив голову, Габриель сидел на коленях у Фрэнсиса. Она и представить не могла, что он у нее такой храбрый! Копия отца! Она потянулась к кресту и погладила шероховатую планку.

– Ты можешь гордиться сыном! Это ведь он спас нашу маленькую Забет! Когда он закрылся в доме, как я приказала, малышка начала плакать. Из-за всего этого переполоха я забыла ее покормить. Габриель подумал, что можно напоить ее теплой водой. Он поставил чайник на решетку, а когда он нагрелся, обернул руку полотенцем, чтобы не обжечься, как я это обычно делаю. Край полотенца угодил в огонь, и, когда Габи увидел, что оно горит, он испугался и швырнул его в сторону. Полотенце угодило в открытый сундук с одеждой. Пламя стало быстро распространяться по дому. Габриель интуитивно почувствовал враждебность Этьена, поэтому не решился звать на помощь. Он завернул сестренку в простыню и выбрался вместе с ней через лаз, который вел из подпола наружу. Помнишь, я все просила, чтобы ты заделал его камнем, боялась, как бы в дом не пробрались звери пострашнее мышей? На этот раз я благодарю Бога, что ты не послушался. Габриель знал про этот лаз и часто им пользовался, когда они с Отемин играли в прятки. Взрослый через него не проберется, а вот семилетний мальчик – очень даже просто… Оказавшись на улице, он сразу побежал к Мунро и спрятался у него в доме.

Изабель глубоко вздохнула и закрыла воспаленные глаза.

– Алекс, мы уезжаем! Мунро и братья Макиннисы отвезут нас в Монреаль, и мы останемся там на зиму, как и планировалось. Весной я перееду из города в Бомон. Думаю, так будет лучше для всех. Я предложила Мунро поехать с нами, но он пока не принял решение. И я обязательно поеду повидаться с твоим братом Коллом. Это очень печально, что вы с ним уже не увидитесь. Увы, нашего мнения Небеса не спрашивают… Происходит то, что происходит. Помнишь, однажды ты сказал, что с нами ничего не происходит случайно, на все есть свои причины? Не знаю… Мне просто захотелось тебе все это рассказать… О, Алекс!

Она всхлипнула, потом собралась с силами и приложила руку к сердцу. Стоило ей ощутить под пальцами нательный крестик, как волной всколыхнулись воспоминания. Изабель развязала ленту, поцеловала крестик и зарыла его в землю.

– У тебя останется хоть что-то от меня! Да хранит тебя Господь, Алекс! Ты заслужил покой. И ты навсегда останешься в моем сердце.

Она посидела еще немного, потом встала и, даже не удостоив взглядом другую могилу, на самом краю леса, в которой похоронили ирокеза, медленно пошла навстречу самому дорогому, что у нее осталось, – Габриелю и Элизабет.

Часть третья. 1768–1769. Отдых воина

Если не находишь покоя в самом себе, бесполезно искать его где-то еще.

Ларошфуко

Сила души предпочтительнее, нежели красота слез.

Еврипид

Глава 19. Возвращение к истокам

Изабель слушала, как в соседнем помещении, которое теперь служило не только художественной мастерской, но и классной комнатой, Габриель повторяет алфавит. Несмотря на занятость, мсье Лабонте любезно согласился взять мальчика в ученики на зимние месяцы, чтобы обучить его чтению и письму. Правда, Изабель сомневалась, что к весне сын научится писать свое имя на бумаге: он постоянно путал буквы «m» и «n» и часто забывал при письме о букве «у». Он у нее такой рассеянный!

Она поплотнее закуталась в шаль и попыталась погрузиться в чтение. Слова проплывали перед глазами в сероватом свете февральского утра. Сегодня ей было особенно трудно сосредоточиться, поэтому постоянно приходилось возвращаться к прочитанному. Через некоторое время она захлопнула книгу и негромко произнесла:

– Мой дорогой Руссо! Простите, но я не смогу сегодня составить вам компанию! Вам довелось познать одиночество и страдать от непонимания, поэтому вы поймете мое настроение и не станете на меня сердиться!

Она положила «Новую Элоизу» на сундук со столовым серебром, которое до сих пор не распаковала. А зачем? Ей не хотелось загромождать дом вещами – обстановка ее городского дома и без того действовала ей на нервы.

Молодая женщина встала и прошлась по гостиной, потирая замерзшие руки. Каблуки ее туфель стучали по холодному паркету. Зима выдалась морозной. Они не успели запастись дровами, поэтому приходилось экономить те, что Базиль заказал еще осенью. До возвращения хозяйки отапливались всего три комнаты, но Изабель не жаловалась. По крайней мере здесь, в отличие от Ред-Ривер-Хилла, ветер не свистит, проникая сквозь щели в плохо законопаченных окнах!

Она остановилась перед накрытым старой простыней клавесином, положила руку на крышку, закрыла глаза и предалась грустным воспоминаниям о доме, который некогда стоял на холме над Красной рекой.

– e, f, g, h, i, j, k, l, n, m, o…

– Мсье Ларю!

Восклицание учителя вернуло Изабель к действительности. Она улыбнулась, представив, как сын вздыхает от досады.

– M, N, O, P…

– Уже лучше! А теперь расскажите алфавит с самого начала и постарайтесь не ошибаться!

– Och!

Было печально слышать из уст Габриеля восклицание, которое она привыкла слышать от его отца. Пальцы ее судорожно смяли простыню. Показался полированный угол инструмента. Она с минуту смотрела на розу, украшенную витым золоченым орнаментом. Как же давно она не прикасалась к своему клавесину!

Сдернув простыню на пол, Изабель долго смотрела на музыкальный инструмент, формой похожий на развернутое крыло птицы. Помнится, в детстве она искренне верила, что из-за этого сходства клавесин и умеет петь. Отец же часто повторял: «Еще бы! Ты, моя капустка, так умело щекочешь клавиши, что он просто не может не петь!»

Изабель обошла вокруг инструмента, лаская пальцем арабески, которыми он был украшен. Натолкнувшись на ножку табурета, она посмотрела вниз и только теперь заметила, что лак в нескольких местах стерся. Изабель нахмурилась.

– И ты тоже стареешь!

Она пододвинула табурет, села и задумалась. Прошло много лет с тех пор, когда она в последний раз играла на инструменте. И все же она рискнула снова прикоснуться к нему, чтобы что-нибудь сыграть. Для этого даже необязательно было поднимать крышку инструмента! Плавным движением она опустила руки на клавиши и заиграла концерт Баха.

– Наверное, это нужно играть октавой выше!

С помощью рычажка Изабель изменила регистр, и пальцы снова заскользили по клавишам. Теперь стало очевидно, что некоторые клавиши попросту немы. Изабель решила заглянуть под крышку. Так и есть! Прямо на струнах лежит конверт! Она взяла находку, села и прочла имя адресата: «Для Изабель».

Узнав тонкий разборчивый почерк матери, она испытала смешанные чувства. В конце лета она получила от Ти-Поля письмо, доставленное последним судном, которое прибыло из Франции. Брат сообщал сразу две важные новости: он собирался жениться и переехать на новое место. Его избранницей стала Жюльена Мофис, дочь младшего лейтенанта Орлеанского рейтарского полка. Бедный Поль! Он с детства мечтал о славе военного! Хотя, пожалуй, он сделал все, чтобы приблизиться к предмету своих чаяний: поступил учиться на военного инженера в коллеж города Мезьер и в скором времени должен был получить диплом и уехать на Антильские острова, где ему предложили принять участие в восстановлении форта Бурбон. Но вместе с добрыми новостями пришла и печальная: 8 июня в возрасте пятидесяти четырех лет их мать угасла в стенах холодного, промозглого монастыря в окрестностях Ла-Рошели.

Не сводя глаз с пожелтевшей бумаги, Изабель наклонила голову и представила лицо матери. Она запомнила ее красивой и холодной – такой, какой Жюстина была всегда. Мать стояла под мелким дождем рядом с повозкой, нагруженной багажом, который отправлялся в Квебек. Она поцеловала ее, свою дочь, в последний раз. Щеки у нее были мокрые. Изабель даже показалось, что не столько от дождя, сколько от слез. Может, мать плакала, потому что знала – они никогда больше не увидятся? Или потому, что ей не суждено было увидеть внука? И все же отвращение к этой стране взяло верх над кровными узами. Нет, не может быть, чтобы Жюстина плакала!

Пожелтевший листок бумаги хрустнул, когда Изабель его развернула. В самом верху стояла дата: 18 июля 1761 года. Изабель пробежалась глазами по строчкам. В нескольких местах чернила чуть расплылись и бумага была покорежена, словно на нее капнули водой. Слезы волнения? Она встала, подошла к окну, где света было больше, и стала читать.

Моя дражайшая дочь!

Когда Вы будете читать эти строки, я, вне всяких сомнений, буду уже на борту судна, плывущего к берегам моей родины. Приготовления к отъезду почти закончены, и остается лишь упаковать мелочи, которые понадобятся в пути. Я долго мечтала вернуться во Францию, но, должна Вам признаться, сегодня, когда я об этом думаю, мне становится грустно.

«Наверное, это старость», – говорю я себе. Но нет, в глубине души я знаю, что причина в другом. У меня тяжело на сердце, потому что…

В этом месте почерк стал неразборчивым, но уже на следующей строке буквы выстроились, четкие и стройные, как солдатики. Вероятно, мать взялась за перо после некоторого перерыва.

После возвращения в Квебек у меня было достаточно времени, чтобы подвести итог своей жизни. И она представилась мне пугающе пустой. Винить в этом я могу только себя. Я сама творец собственного несчастья. Только когда Ваш отец умер, я в полной мере осознала, как много он сделал ради моего счастья. Я – неблагодарный человек. Да, Изабель, я это признаю. Я – неблагодарная эгоистка. До последнего дня я отказывалась принять любовь, которую мне дарил Шарль-Юбер. А ведь у него было золотое сердце… Жаль, что я поняла это только сейчас.

– И он умер от горя, потому что ваше сердце он так и не сумел растопить! – прошептала Изабель.

Всю жизнь я упивалась своими печалями, сожалела о том, чему не суждено было сбыться. С каждым днем все прочнее становился мой панцирь, в котором я стремилась укрыться от мира. Я злилась на своего отца, на Шарля-Юбера. Злилась даже на Вас, Изабель… да-да, и на Вас тоже, и только потому, что видела в Вас себя ту, какой я больше никогда не буду, – счастливую девушку, беззаботную и влюбленную. Полагаю, в это трудно поверить, но я не всегда была такой, какой Вы меня знали. Ваш отец влюбился в девушку, которая жила и радовалась жизни. На его несчастье, веселая и пылкая юная дева осталась там, на набережной Ла-Рошели, под холодным солнцем февраля 1739 года. Сейчас мне кажется, что я согласилась на это длительное, полное трудностей плавание только для того, чтобы снова с ней воссоединиться.

Эту девушку звали Жюстина Лаэ, и она была влюблена в другого – в ирландского капитана по имени Питер Шеридан, служившего на французском королевском флоте. Это он написал письма, которые Вы нашли на чердаке. Позвольте же мне вкратце рассказать Вам об этой любви…

Питер и Жюстина познакомились случайно в мае 1738 года на празднике, устроенном новым префектом Ла-Рошели. Гулянье на площади было в самом разгаре, когда начался ливень. Горожане попрятались в близлежащих лавках и мастерских. Жюстина сама не поняла, как оказалась между прилавком со сладостями и солдатом, наступившим ей на ногу и не замечающим этого. Она сердито оттолкнула мужчину и уже хотела отчитать его за неловкость, когда вдруг увидела его красивое улыбающееся лицо. Такое красивое, что на мгновение она лишилась дара речи. «Прошу прощения, мадемуазель! Позвольте представиться: Питер Шеридан, второй лейтенант Королевской гвардии, к вашим услугам! Простите, что причинил вам неудобство, но в этой сутолоке…» Совладав с волнением, она ответила: «Мадемуазель Жюстина Лаэ, рада знакомству!» Какое-то время они просто стояли и смотрели друг на друга. Слова были не нужны, глаза все сказали за них.

В течение двух месяцев молодой офицер, разумеется, с разрешения родителей Жюстины, ухаживал за ней, пока в июле 1738 года не пришло время расстаться. Отправляясь в Бретань, Питер пообещал Жюстине, что к началу зимы вернется и официально попросит ее руки. Он намеревался попросить отца о займе, который позволил бы ему приобрести красивый дом в городке Лорьян. Всю осень девушка готовила приданое, и ее мать и кормилица охотно ей помогали. Но Питер не приехал. Отпраздновали Рождество, потом и первый день нового года. Жюстина не теряла надежды. Она утешала себя, говоря, что ему наверняка пришлось уплыть за границу, а письмо затерялось в пути. Тогда-то отец и представил семье Шарля-Юбера…

В свои тридцать шесть Ваш отец был очень хорош собой. Он много путешествовал и был прекрасным рассказчиком, поэтому я с удовольствием проводила время в его обществе. В эти минуты я забывала о беспокойстве, которое причиняло мне молчание Питера. Мы с Шарлем-Юбером часто прогуливались по набережной и по аллеям городского парка. Но сердце мое так и не открылось ему. Для меня он был деловой партнер отца, не более. Я отвечала любезностью на его знаки внимания, ожидая, когда освободится ото льда река Святого Лаврентия и он сможет вернуться в свою далекую Новую Францию. Я улыбалась ему, а думала о своей скорой свадьбе с Питером.

Однажды утром отец позвал меня в рабочий кабинет и вручил брачный контракт. Пребывая в радостной уверенности, что Питер наконец попросил моей руки, я подписала его, даже не взглянув ни на текст документа, ни на имя моего будущего супруга. Было ли известно Шарлю-Юберу в то время, что мое сердце отдано другому? Этого я не знаю до сих пор. Как бы то ни было, Питер не приехал и не написал мне ни строчки. Через короткое время я с разбитым сердцем села на корабль, уже в качестве жены человека, которого не любила.

Эта история напоминает Вам Вашу, не правда ли? Зная теперь, сколько горя доставило мне это навязанное супружество, Вы, конечно же, спросите, как у меня хватило жестокости обречь Вас на ту же участь. Я думала, что мне не придется никому об этом рассказывать, но… Теперь я знаю, что пришло время открыть Вам правду, какой бы страшной она Вам ни показалась.

– Пытаетесь облегчить совесть, матушка? Нет, вы не имели права лишать меня того, что отняли у вас!

Изабель взяла следующий листок.

Знайте, Изабель, я с самого начала знала о Вашей влюбленности в этого солдата-шотландца. И закрывала на это глаза, изображая неведение. Я лгала Вам, когда говорила, что меня не интересуют Ваши отношения. Ваш избранник не имел ни титула, ни денег, поэтому я не допускала мысли, что это может быть серьезно. Было бы правильнее вмешаться и сразу же положить конец этой идиллии, чтобы спасти Вас от будущих страданий. Но я упустила время, и это была ужасная ошибка. Я не думала, что дело зайдет так далеко. Страсть и любовные порывы заставляют нас забывать о здравомыслии, и мы совершаем поступки, которые имеют для нас, женщин, ужасающие последствия.

Мне и сейчас неловко касаться этой темы, но чувство долга велит мне это сделать. Я не надеюсь заслужить Ваше прощение своим признанием. Нет, то, что Вы узнаете, расстроит Вас до такой степени, что Вы возненавидите меня еще сильнее. Но я обязана рассказать Вам правду. И еще я хочу, чтобы Вы знали, дочь моя, что заставило меня поступить так, как я поступила, едва узнав, в каком тягостном положении Вы оказались по вине мсье Макдональда.

Начну с того, что настоящая дата нашего с Шарлем-Юбером бракосочетания – 30 января 1739 года, а не 2 июля 1738, как указано в нашем брачном контракте. Шарль-Юбер приплыл в Ла-Рошель в мае 1738, поэтому никто не мог усомниться в достоверности этого документа. Целью этой «подмены» было защитить Вас от общественного порицания, с которым Вам пришлось бы столкнуться здесь, в Квебеке, если бы истинное положение вещей стало известно. Надеюсь, Вы поймете меня, Изабель. Я уже носила Вас под сердцем, когда вышла за того, кого Вы до сих пор считаете своим отцом. После тысячи обещаний с его стороны, после того, как я подарила ему самое дорогое, что у меня было, Питер меня покинул. Поэтому-то, узнав, что Вы совершили ту же ужасную ошибку, что и я когда-то, я решила действовать быстро. В моем представлении простой английский солдат, проигрывающий Вам по состоянию и положению в обществе, мог поступить в точности так же, как некогда поступил со мной французский лейтенант.

Слишком поздно я осознала, что ненависть и злопамятство ослепили меня и что я ошиблась: мсье Александер Макдональд вернулся.

Вытирая слезы, Изабель всхлипнула.

– Да, мама! Вы даже представить не можете, как вы ошибались! Где бы вы ни были, пусть вам не будет покоя!

Помните то письмо на английском, которое Шарль-Юбер спрятал? Для меня удивительно, почему он так его и не уничтожил. В письме Питер писал, что я растоптала его любовь, оскорблял меня, обвинял в предательстве, грозился сесть на первое же судно, отправляющееся к берегам Новой Франции, чтобы встретиться со мной. Говорил, что надеется умереть в бою, чтобы его страдания поскорее закончились. Оказалось, во время военных учений Питер был ранен, поэтому-то и не смог вовремя вернуться в Ла-Рошель. Он клялся, что отправил два письма, в которых писал о причине задержки. Но мой отец, с ужасом взирая на округляющийся живот своей дочки, решил воспользоваться шансом и отдать меня замуж за выгодного во всех отношениях жениха – Шарля-Юбера. Письма же Питера он, скорее всего, сжег.

Теперь Вы знаете все. Шарль-Юбер не был Вашим отцом по крови, но это ничего не значит. Он стал для Вас лучшим отцом на свете, и за это я буду вечно ему благодарна. Во время моего пребывания в Монреале я уверилась, что Пьер будет так же трепетно относиться к Вашему маленькому Габриелю, которого и я тоже нежно люблю, хоть и знаю, что мне не суждено увидеть, как он вырастет. Поцелуйте его за меня, моя дорогая Изабель, и попросите помолиться за мою мятущуюся душу, когда придете пожелать ему спокойной ночи.

По прибытии во Францию нас с Полем встретит моя кузина Изабелла. Ваш брат тотчас же отправится в Париж, где о нем позаботится мой родственник. Я проведу остаток моих дней в монастыре…

– Я всегда говорила, что там вам и место!

…в надеждах искупить все то зло, которое причинила Вам. Знаю, я не была для Вас той любящей матерью, какой мне следовало быть. Но Вы стали для меня живым напоминанием о человеке, которого я любила, о той жизнерадостной девушке, которой я была, и о любви, которую я утратила. Даже смотреть на Вас было для меня мучением. Но я не желаю Вам жизни, полной сожалений, – такой, какой была моя. Обиды и злоба заставляют нас отворачиваться от даров, которые продолжает преподносить нам жизнь. Счастье жить в браке с любимым для Вас теперь, к сожалению, недоступно, и в этом виновата я, ибо я всего лишь стремилась спасти Вас от бесчестья. Я всем сердцем надеюсь, что, прочитав это письмо, Вы, несмотря ни на что, сумеете обрести душевный покой и счастье. Пьер – хороший человек, как и Шарль-Юбер. Даже если Вы не сумеете его полюбить, цените его за то, каков он есть.

Прежде чем отложить перо, я хочу обратиться к Вам с одной-единственной просьбой. По прибытии во Францию Поль сообщит вам адрес, по которому Вы сможете ему писать. Я не надеюсь, что Вы захотите переписываться со мной. Я только прошу Вас прислать мне портрет Габриеля, когда ему исполнится год, и впоследствии присылать такой портрет каждый год. Оплату всех расходов я беру на себя.

Теперь все сказано. Я покидаю эту страну с более легким сердцем.

Прощайте!

Ваша мать, любящая Вас всей душой,

Жюстина.

Изабель уронила письмо на пол, закрыла лицо руками и заплакала. Прочитанное стало для нее настоящим потрясением. Она даже не сразу осознала, что хотела донести до нее в своем послании мать.

Шарль-Юбер – не родной отец? Но это же абсурд! Этого попросту не может быть! Последняя из козней матери, которая и без того поломала ей жизнь! Поддавшись гневу и горю, Изабель вскочила с места и стала пинать листочки ногами. Слезы теперь лились градом.

– Вы лжете, матушка! Я – не бастард, этого просто не может быть! Все, о чем вы пишете, – ложь! Шарль-Юбер – мой настоящий отец! Вы не имеете права так надо мной издеваться! Вы… Вы… Господи! Преисподняя – слишком легкое для вас наказание за горе, которое вы мне причинили! Вы все у меня отняли – отца, любовь, мою жизнь!

В груди заболело так сильно, что у Изабель перехватило дыхание и она упала в кресло. Голоса Габриеля и учителя доносились теперь словно бы издалека. Досадливое восклицание, смех… В кухне что-то лязгнуло, Луизетта принялась бранить проказницу Арлекину… Все эти знакомые звуки успокаивали, даже баюкали. Гнев понемногу сошел на нет, уступив место новым эмоциям.

Глядя на листки, на которых было запечатлено ужасное признание и которые ей хотелось затоптать туфельками, она представила мать – раскаявшуюся, склонившуюся над чистым листом бумаги, подыскивающую слова. И вдруг вспомнился день, когда расстроенный Габриель спросил у нее, что означает слово «бастард». Она готова была сделать что угодно, лишь бы защитить сына от злых языков, от сплетен, отравляющих его жизнь. Разве не хотела она защитить его, когда скрыла правду о родном отце, – точно так же, как поступила ее мать? Да и что может понять ребенок в любовных перипетиях взрослых, за которые ему тем не менее приходится расплачиваться? Внезапно пришло осознание: для своей матери она была точно таким же ребенком, которому Жюстина предпочла ничего не говорить.

Изабель вновь ощутила вкус слез, от которых блестели щеки матери при прощании, это было так же явственно, как и в тот печальный день. Теперь она поняла: если сердце Жюстины было источником этих слез, нетрудно представить, почему оно превратилось в прах.

– Боже милосердный! Мама!

Она стала искать среди обрывков последний листок. Наконец нашла его и перечитала последнюю строчку: «Ваша мать, любящая Вас всей душой». Всю жизнь она надеялась услышать эти слова из материнских уст. Значит, мать все-таки любила ее? Плакала, жалея ее? К несчастью, узнала она об этом только сейчас, когда Жюстина умерла… умерла, так и не увидев лица Габриеля. Она нашла письмо на семь лет позже, чем предполагалось. Изабель еще долго сидела, проливая слезы на пожелтевший листок – последний осколок своей разбитой жизни, который так и норовил выскользнуть у нее из рук.

Когда она открыла глаза, в комнате уже было темно. Запретив себе думать о письме, Изабель сосредоточилась на мерцающем пламени свечи, которую кто-то поставил на карточный столик, пока она спала. Из кухни послышался смех Габриеля. Значит, урок закончился. Наверное, он помогает Мари кормить Элизабет – малышка пронзительными криками сообщала миру, как ей нравится быть в центре внимания.

Вспомнив о своих материнских обязанностях, Изабель выпрямилась в кресле. Странный шорох заставил ее замереть на месте. Она даже затаила дыхание. Ну почему ей все время кажется, что Александер рядом и подсматривает за ней? Изабель никогда не верила в привидения. Шорох повторился. Она бросила испуганный взгляд по сторонам, оперлась о подлокотники и привстала. В комнате наверняка есть кто-то еще!

– Проснулась?

Это был глубокий и ласковый голос Жака Гийо, стоявшего у нее за спиной. Он протянул руку и тихонько погладил ее по плечу. Не шевелясь, она смотрела на красивую мужскую руку. Этот жест, выражающий заботу и желание защитить, стал для нее привычным с тех пор, как она вернулась в Монреаль.

– Изабель?

– Вы меня напугали!

– Простите! Я вошел и увидел вас спящей в кресле, а на полу – эти обрывки…

– Это письмо от матери, я нашла его под крышкой клавесина.

– Вот как? – Он даже не попытался скрыть чувство облегчения. – Глаза у вас были заплаканные, и я решил не будить вас. Говорят, нужно дать горю отдохнуть, чтобы побыстрее с ним справиться. Так оно охотнее уходит.

– Где вы это услышали? – спросила она и попыталась улыбнуться. – Я в первый раз слышу эту поговорку, если, конечно, это поговорка.

– Сам придумал.

Изабель со вздохом встала и разгладила подол платья. Жак принялся собирать с пола листки бумаги.

– Вы нашли письмо в клавесине? То есть вы не играли с тех пор, как…

– Да, я не играла семь лет!

Она взяла у него листочки и положила на инструмент, который так и остался стоять открытым. Взгляд ее скользнул по клавишам из слоновой кости. «Любовь и музыка – вечны…» Все еще пребывая в нерешительности, она села на табурет и медленно опустила пальцы на клавиши.

Жак влюбленным взглядом следил за ее движениями. Правильный ли он выбрал момент? Она так взволнована… Но это состояние стало для нее привычным после безумной эскапады, в которую ее увлек этот шотландец. Когда она вернулась, отягощенная новыми несчастьями, он понял, что вопреки всему продолжает любить ее. Даже рождение маленькой Элизабет не изменило его чувств к этой женщине. Прошло пять месяцев. Он ждал, он с головой ушел в работу. И вот сегодня утром наконец решил для себя, что время пришло.

Руки Изабель, легкие, как два крыла голубки, порхали над клавишами, порождая вихрь веселой музыки, которая резонировала в корпусе клавесина, наполняла собой комнату. Глаз не оторвать! Еще с минуту Жак смотрел на них, набираясь смелости. Потом схватил эти белые крылья, боясь, что они улетят далеко-далеко… Изабель вздрогнула. Последние ноты звучали еще мгновение и угасли.

– Нам нужно поговорить, – начал он, нежно касаясь ее щеки губами.

Женщина чуть прогнулась на табурете. Она знала, что момент, которого она страшилась, рано или поздно настанет.

– О чем? – спросила она с наигранным изумлением.

Сжав ее руки, он поднес их к губам, поцеловал и присел рядом с ней.

Вернувшись в город, Изабель столкнулась с неуемным любопытством дам, с которыми она некогда водила знакомство. Они демонстрировали ей дружелюбие, восторгались малышкой Элизабет и как одна удивлялись сходству между нею и Габриелем, который за последний год вдруг стал «совершенно не похож на Пьера».

Жак Гийо поддержал ее в трудный момент, постарался оградить ее от людского злословия и пересудов. «Эдинбургская потаскуха», «шотландская скво» – как только ее ни называли! Молодой нотариус подставил ей плечо, о которое она смогла опереться, когда печаль и обида отнимали последние силы.

Изабель слишком давно знала о чувствах Жака, чтобы не догадываться о его намерениях. Она не поощряла его, но и не отталкивала. Смерть Александера стала для нее тяжелым потрясением, и она до сих пор не представляла свое будущее без него, но в то же время общество молодого нотариуса было ей приятно.

– Изабель! Я… Я уже говорил вам о своих чувствах, вы не могли забыть…

– Я не забыла, Жак.

Она опустила глаза.

– Они такие же, как и прежде. И теперь, когда вы остались одна с двумя детьми…

Изабель отняла руки, невольно принимая это на свой счет.

– Они ни в чем не нуждаются!

Жак вздохнул, снова взял ее руки в свои и стал их поглаживать.

– Я знаю, Изабель. Но… Они нуждаются в некоторой… м-м-м… опеке. Нужно подумать об их будущем.

Молодая женщина медленно кивнула, признавая справедливость его слов. Она посмотрела на Жака. Его лицо выражало любовь, понимание, внушало доверие. Он отличался красотой, которую скульпторы охотно воплощали в мраморе, но она не заставляла сердце Изабель биться чаще.

– И нужно подумать о вас… – продолжал Жак.

– Да, и обо мне…

– Вы так одиноки и так… желанны!

Взгляд его янтарных глаз искал взгляд Изабель. Она не стала прятать глаза. Но в них не было той искорки, которая бы сделала его счастливым. Он нежно погладил ее по щеке. С недавних пор, когда Изабель обращалась к нему за утешением, он позволял себе прикасаться к ней. И каждый раз она через короткое время отодвигалась, а он спешил извиниться, хотя бы из соображений приличия. Однако ему безумно хотелось преодолеть расстояние, которое их разделяло, хотелось обладать ею. О, теперь он понимал, как мучился Пьер и каким одиноким он себя чувствовал!

Но в это мгновение Жак был решительнее, чем когда-либо, был настроен идти до конца, поэтому не стал извиняться, а провел рукой по ее шее.

– Я люблю вас, Изабель. Мне хочется заботиться о вас, чтобы вы снова стали радоваться жизни, вам это так идет!

– Время… Жак, мне нужно время, чтобы стать прежней.

– Позвольте мне успокоить ваше сердце! Позвольте подарить вам любовь и нежность!

С этими словами он приблизился, осмелился поцеловать ее в губы. Изабель не отстранилась. И это вселяло надежду. И тогда он обнял ее, чтобы поцеловать с большей страстью.

Изабель показалось, будто ее сердце разбивается на тысячу осколков. Но, как это ни больно, ей придется принять действительность, согласиться с тем, что говорит Жак… У нее не осталось сил, чтобы жить в одиночестве. Простейшие повседневные заботы отнимали у нее все силы. Скоро ей нечего будет дать своим детям.

– Изабель, выходите за меня! – попросил Жак, отодвигаясь. – Станьте моей женой! Мы переедем в сеньорию Бомон, как вы и хотели. Думаю, вдали от Монреаля вы почувствуете себя лучше.

– Нужно уведомить жильцов, – сказала Изабель вместо ответа, как если бы решение зависело от них.

– Я завтра же отправлю арендатору письмо!

– На то, чтобы подыскать новое жилье, у него уйдет какое-то время.

– Этот вопрос уже решен, Изабель! Не беспокойтесь о нем. Больше ни о чем не беспокойтесь! Я позабочусь о вас! О, Изабель! – пробормотал он, прижимая ее к своей груди. – Я вас люблю! Как я вас люблю!

«Алекс! – в смятении кричало сердце Изабель. – Вернись! Я не могу! Нет, я никогда не полюблю другого!» Но здравый смысл продиктовал ей решение: Александера больше нет; она видела, как из-под обломков извлекли труп. Этого жуткого зрелища ей не забыть до конца жизни. К сожалению, на этот раз он действительно умер. А она и дети – осиротели, но остались жить. И с этой реальностью надо примириться. Жак… Да, Жак станет хорошим отцом и любящим мужем.

* * *

– Пойди посмотри, почему Мунро задерживается! – попросила Изабель сына.

Мальчик не отходил от матери ни на шаг. Сдув со лба прилипшую прядку, Изабель рухнула на сиденье повозки и, не в силах больше сдерживать нетерпение, выругалась. В раскаленном на солнце воздухе повисла непривычная тишина.

Жужжание мухи заставило насторожить уши Белотту – красивую серую в яблоках кобылку, которую ей подарил Жак. Лошадь всхрапнула так, что затряслись и оглобли, и седоки в повозке, потом стала есть траву. Шум водопада Шют-а-Майу перекрывал голоса детей и поскрипывание водяного колеса мельницы. Глядя на остров Орлеан, раскинувшийся напротив, Изабель погрузилась в мечты.

– Осталось всего два дня! 5 мая я стану мадам Жак Гийо!

Ее жених приехал из Монреаля три дня назад и сразу же отправился в Квебек, где ему предстояло провести ближайших два дня. Жак помогал нотариусу мсье Сайану рассчитать суммы арендной платы для арендаторов земли в сеньории Бомон. Также им предстояло распределить эти деньги, считающиеся имуществом мсье Шарля-Мари Куйара, предыдущего владельца сеньории, который скончался десять лет назад, между его ныне здравствующими наследниками. Изабель радовалась тому, что сегодня приедет Мадлен и привезет ей свадебное платье. Присутствие кузины станет для нее утешением. Мадам Фортен, портниха, бесспорно, потрудилась на славу. И все же многочисленные примерки не доставили Изабель удовольствия, совсем наоборот.

Она позволила взгляду блуждать вдоль линии горизонта, теряющейся в туманной дали. Воды реки переливались на солнце, словно усыпанные звездами.

– Два дня…

Изабель со вздохом спрыгнула с повозки и стала подниматься по склону, вдоль потока. Вода падала с пятидесятифутовой высоты на каменистый уступ, заставляя вращаться водяное колесо мельницы Пеан. Эта мельница входила в сеть предприятий, прозванную канадцами «Friponne»[212]. Заправляла этой сетью клика интенданта Биго, в которую входил и мсье Мишель Жан Гуго Пеан, сеньор де Ливодьер. Мсье Пеан вернулся во Францию, прихватив с собой нажитое обманными путями в Новой Франции состояние, а мельницу, купленную им в свое время у мсье Куйара после разорения последнего, он передал в аренду своему давнему деловому партнеру Жозефу Брассару Дешено.

Тени деревьев манили прохладой. Изабель вынула носовой платок, смочила его в ручье и вытерла шею. Легкий ветерок с реки приятно холодил влажную кожу. Она закрыла глаза, чтобы сосредоточиться на этом сладостном ощущении. Потом, решив, что уже достаточно долго ждет, она пошла вверх по крутой тропинке, когда навстречу ей, сгибаясь под тяжелыми мешками с мукой, вышли мужчины. Она узнала мельника Патри и Мунро.

– Я уже устала ждать!

– Простите, мадам Ларю! Мне пришлось задержаться в доме у помощника. Недавно он потянул спину, бедняга! Поэтому-то я и припоздал. Зерно никак не хочет молоться само по себе! Но теперь ваш заказ готов.

Шумная стайка детей спустилась от мельницы к повозке, в которую мужчины, от натуги обливаясь потом, грузили мешки.

– Благодарю вас! – пробормотала Изабель, устыдившись собственной несдержанности.

В последнее время все ее нервировало. Она стала раздражительной, у нее часто менялось настроение. Конечно, как только супружеские обеты будут произнесены, все вернется на круги своя… По крайней мере она на это надеялась.

Они попрощались с мельником, и Мунро помог ей влезть в повозку, а потом и сам сел рядом. Шотландец завел песню на родном языке и хлопнул хлыстом по блестящему крупу Белотты. Радость детей была заразительной, и скоро на уста Изабель вернулась улыбка. Она даже попыталась убедить себя, что нужно радоваться тому, что имеет, и не сожалеть о том, чего у нее нет.

Повозка с грохотом сдвинулась с места и, покачиваясь, покатилась по узкой дороге к поместью «Пти-Бонёр». По одну сторону дороги, ведущей непосредственно к дому, росли клены, пустившие крепкие корни в землю, бережно возделываемую всеми владельцами поместья, как прежними, так и нынешними. Новый дом был построен близ реки в 1765 году на месте старого, в 1759 разрушенного английскими солдатами. Он был деревянный, с четырехскатной крышей, покрытой кедровым гонтом.

Входная дверь располагалась на уровне земли по центру южного фасада, и ее обрамляли четыре окна. Одна-единственная печная труба возвышалась над четырьмя слуховыми окошками. Изабель планировала соорудить еще одну на западной стене, но это могло подождать и до следующего лета. Этой весной в подвале дома вырыли колодец и вдобавок оштукатурили все внутренние стены, на что ушла значительная часть накоплений. Да и самые необходимые ремонтные работы в доме еще не были закончены: уже месяц Изабель с детьми жила словно на стройке. Зато вид из окон открывался великолепный. Когда на Изабель накатывала ностальгия, она часами любовалась пейзажем.

Повозка остановилась под дружный визг и смех. Дети сразу же унеслись в дом, где для них был готов полдник и прохладительные напитки.

– Тетя Мадо приехала! – воскликнул Габриель при виде появившейся в дверях знакомой фигуры. – Вот Забет обрадуется, когда увидит Анну!

– А ты и рад, что она теперь потаскает за волосы кого-нибудь другого!

Поблагодарив Мунро за помощь, Изабель направилась к дому. Они с Мадлен обнялись, искренне радуясь встрече. Изабель посмотрела на животик кузины, уже не скрывавший свое сокровище, и спросила:

– Вы благополучно переправились?

– Вполне! В последние дни на реке спокойно.

Кузина Мадо просто лучилась счастьем. «Мечты сбываются, нужно только уметь ждать!» – эта поговорка теперь не сходила с ее уст. Изабель слушала и смеялась вместе с ней, но на душе у нее было тяжело. Она радовалась за Мадлен. После десяти лет одиночества кузина заслужила свое нынешнее безмятежное счастье. Вот только… присутствие в ее жизни отца и сына Макдональдов не помогало Изабель забыть свое горе.

Улыбаясь, Мадлен увлекла ее в дом. Платье висело на плечиках посреди кухни. Оно было сшито из прекрасной ткани, но фасон Изабель выбрала самый простой. Ей не хотелось ни лент, ни кружев. Скроенное на английский манер, в стиле «неглиже», верхнее платье из светлой, серовато-зеленой тафты на юбке имело разрез, открывавший нижнюю юбку из шелка цвета слоновой кости, расшитого розами того же цвета. Корсаж, по тогдашней моде, имел глубокое декольте, отделанное по краю тонким рюшем, – единственная фантазия, которую позволила себе Изабель, к огромному разочарованию портнихи. От каркаса-«панье» она отказалась – тонкость талии подчеркивал небольшой турнюр.

Церемонию решили сделать самой простой, а после нее – устроить пикник на склоне холма, который был обращен к реке. Изабель молча обошла вокруг своего свадебного наряда, не осмеливаясь прикоснуться к нему даже кончиком пальца.

– Оно… великолепное! Мадам Фортен – настоящая волшебница!

– Иза, на тебе оно будет еще красивее!

– Но буду ли я улыбаться в нем? Мадо, мне все время кажется, что я совершаю ошибку. Все происходит слишком быстро! Мне кажется… Словом, я уже ничего не понимаю.

– Все будет хорошо, поверь мне!

Сколько бы кузина ни пыталась ее утешить, подбодрить, на душе у Изабель было неспокойно. Она отвернулась от платья и прикусила губу, чтобы не дать выход охватившему ее отчаянию.

– В этом платье я должна была выйти за…

Все усилия оказались тщетны: она всхлипнула и из глаз брызнули слезы. Мадлен приобняла ее и ласково произнесла:

– Иза, дорогая моя Иза, я знаю, каково это! Плачь, моя милая, плачь!

– Н-ничего н-не могу с собой поделать! Слишком мало времени прошло! Я н-не м-могу выйти за Жака!

– Иза, до венчания еще целых два дня! Думай о детях! Им нужен отец, им нужна забота. Жак тебя очень любит. Назад пути нет!

Изабель вытерла лицо, вздохнула. Она долго молчала, глядя на домики, выстроившиеся вдоль прибрежной линии острова Орлеан. Казалось, чем больше она старается не думать об Александере, тем больше места он занимает у нее в сердце. Несмотря на теплые чувства, которые Изабель питала к Жаку, ей не удавалось отделаться от мысли, что она совершает ужасную ошибку. Но, как ей постоянно напоминали близкие, нужно подумать и о детях…

Она перевела взгляд на свои нервно дрожащие пальцы, снова вздохнула и проглотила комок в горле.

– Да, ты права – назад дороги нет. Я должна это сделать ради детей!

Она кивнула, словно бы убеждая саму себя, и посмотрела на Мадлен.

– Помнишь, во время осады, когда ты жила у нас, я была влюблена в мсье д’Авен де Мелуаза? Тогда я мечтала о пышной свадьбе. Представляла роскошное торжество, на котором я – королева…

– Конечно, я прекрасно помню твоего красавца офицера, – отозвалась Мадлен, намеренно игнорируя ремарку о пышном бракосочетании. – Представляешь, как завидовали тебе другие девушки? Такой красивый, родовитый… Он так тебя любил… Тебя считали счастливицей!

Изабель в сомнении поджала губы.

– Ты думаешь? Хотя, конечно, мсье де Мелуаз был всем хорош. И он обещал, что наша совместная жизнь будет приятной. Вот только… Сегодня я знаю, что достаток не делает меня счастливой. Я хочу для себя… О, какой же наивной я была тогда! Я мечтала стать мадам Как-то-там и услышать, что колокола собора звонят в мою честь!

– И это естественно! Все девушки мечтают об этом!

– Наверное… Но я уже не юная девушка, Мадо! И я давно перестала жить мечтами. Я познала, что такое комфортная и роскошная жизнь, лишенная любви, а потом – бедность, согретую любовью. И теперь я точно знаю, чего хочу. Но мечты, любовь… С этим покончено. Я собираюсь замуж второй раз, и снова, как с Пьером, мне кажется, что я отправляюсь на похороны!

– Не говори так! Ты еще такая молодая и красивая!

– К чему все это, когда больше не хочешь любить?

– Иза! На следующей неделе тебе исполнится тридцать! Только тридцать!

– Знала бы ты, как мне хочется, чтобы это было пятьдесят!

– Ты думаешь, пожилые женщины не нуждаются в любви? Иза, любовь может принимать разные обличья. Посмотри хотя бы на меня! Я думала, что после Жюльена никогда не полюблю. И вот я замужем за «проклятым англичанином»!

– У тебя было долгих девять лет, чтобы забыть Жюльена!

– И девять лет, чтобы о нем помнить! Да, воспоминания со временем стираются. Но я не забыла его, как ты никогда не забудешь своего Александера. Но ведь ты никогда его не увидишь! С этим надо смириться. Последуй моему примеру, Иза!

– Я знаю! Просто у меня не было времени свыкнуться с этой мыслью! И, в отличие от тебя, я не люблю моего жениха. Ну, или не до такой степени… У меня все по-другому, неужели ты не видишь?

– Не давай воспоминаниям похоронить тебя заживо! Это неправильно. У тебя есть дети…

– Дети! О да, я должна помнить о детях!

Изабель сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Ей не хотелось ссориться с кузиной за два дня до венчания. И она предпочла сменить тему.

– Как поживает Макдональд-отец?

– Не очень хорошо. Боюсь, он не доживет до праздника Иоанна Крестителя[213]! Колл уехал в Квебек за доктором, вернется домой сегодня к вечеру. Он не сможет приехать сюда на свадьбу. Но надеется, что ты его понимаешь…

– Прекрасно понимаю. Так даже лучше, – тихо добавила Изабель, думая о том, что присутствие Колла расстроило бы ее еще больше.

В этот момент Луизетта и Микваникве пришли в кухню с пустыми тарелками. Дети бежали за ними по пятам, выпрашивая еще пирожных. Последовала пауза, потом все стали восторгаться платьем. Служанка замерла перед этим чудом, которое Изабель пообещала ей одолжить: они с Базилем собирались пожениться после жатвы. Базиль остался в Монреале, чтобы собрать вещи Жака, и должен был приехать завтра, чтобы присутствовать на венчании.

Отемин тоже не сводила глаз с платья, а вот Габриель, глядя на него, морщился. Изабель исподтишка наблюдала за сыном. Мальчик уже выразил свое мнение относительно их с Жаком союза одной-единственной фразой: «Не хочу больше никаких пап!» Как и приличествует воспитанному мальчику, своего будущего отчима он называл «мсье Гийо».

Детский плач отвлек всех от созерцания платья. Мари внесла в кухню Элизабет и Анну, которые громко требовали своих мам. Изабель взяла дочку на руки, и она моментально умолкла, едва завидев странное привидение посреди кухни. Юной индианке платье тоже очень понравилось. Она погладила дорогую ткань, полюбовалась вышивкой. Изабель догадывалась, отчего щеки девушки вдруг так разрумянились. Однако, по ее мнению, они с Фрэнсисом были еще слишком молоды для брака. Братья Макиннисы поселились в сеньории Сен-Валье, где для них нашлась работа на конюшне при женском монастыре ордена госпитальеров. Оставалось надеяться, что такое положение вещей чуть усмирит пыл Фрэнсиса и позволит ему собрать немного денег.

Микваникве выпроводила старших детей на улицу, на небывалую для начала мая жару. Их с Мунро присутствие радовало Изабель. Шотландец, такой неприступный с виду, не смог долго противиться ее настоятельным просьбам переехать с семьей в Бомон. Они с Микваникве обосновались в домике, расположенном в нескольких туазах от господского дома, в котором раньше была бочарная мастерская. Жак назначил Мунро управляющим сельскохозяйственными угодьями поместья, поскольку у него самого на все не хватало времени. Детям, которые любили друг друга, как брат и сестра, не пришлось разлучаться.

Мари обратилась к Изабель с вопросом, отвлекая ее от размышлений:

– Мадам, а цветы?

– Какие цветы?

– На церемонию! – уточнила Мадлен.

– Ой! – всплеснула руками Луизетта.

Никто не вспомнил о цветах. Правда, время сирени и яблоневого цвета еще не настало.

– У меня не будет цветов, Мадо!

И женщины с огорченным видом переглянулись.

Глава 20. Хранитель золота

Сквозь вуаль тумана просвечивало нечто округлое, похожее на глаз. Он подумал, что это, наверное, всевидящее око, неумолимое и беспощадное, смотрит на него в час Последнего суда…

Он дернулся, перекатился на спину. Что-то вонзилось в поясницу, причиняя острую боль. Он попробовал шевельнуть ногой, чтобы поменять положение, но стало еще больнее. С его губ сорвался стон. Дрожащей от холода рукой он ощупал свои наколенники – мокрые, жесткие. Потом попытался привстать на локте, но почти сразу снова упал на ложе из мертвой листвы.

Сил бороться больше не было, и он отдался во власть боли.

Он покачивался на спокойных волнах, где-то между завершением и бесконечностью. Слушал приглушенные звуки, ощущал запахи. В сознании теснились образы, но, прежде чем он успевал их уловить, они расплывались и исчезали.

Звуки обретали четкость, приближались. Голоса? Он попробовал шевельнуться. И вдруг легкий толчок извне пробудил в теле острую боль. Невыносимую, жестокую. Он закричал, попытался оттолкнуть прикоснувшуюся к нему руку.

Открыв глаза, он увидел двоих. Один, седовласый, был в круглой французской шляпе из черного фетра. Он заговорил на алгонкинском наречии. Но сознания достигали лишь обрывки слов. Нога? А что с его ногой?

Еще две руки принялись его ощупывать. Он протяжно застонал от боли. Но их это не остановило. Его ощупали, подняли, переместили. Перед глазами возникли искалеченные тела, отрезанные руки и ноги, догорающие в костре. Потом, словно наяву, он увидел пыточный столб. И закричал. Ему хотят отрезать ногу! Эти проклятые индейцы хотят лишить его ноги! Он выгнулся, попытался вырваться. Но чья-то рука вернула его в прежнее положение, и черные как ночь глаза под морщинистыми веками приказали ему угомониться.

Пахло сосновой смолой. Он чувствовал, как гибкие иголки покалывают ему шею. Пока повелительный взгляд сопровождал его, лишая способности шевелиться, двое других индейцев крепко привязали его ремнями к носилкам.

«Значит, им недостаточно ноги, они хотят заполучить все тело целиком!» – саркастически усмехнулся про себя раненый. Что ж, только тело они и получат. Что ценного осталось в этой презренной оболочке из плоти? Ничего. В голове у него царила пустота. Он ничего не знает, ничего не помнит…

Носилки поднялись, и теперь он смог рассмотреть своих незваных спутников. Ни одного знакомого лица… Одни смотрят равнодушно, другие – сочувственно улыбаются. Он увидел еще двое носилок. На первых лежала туша дикой козы, на вторых – тюки меха. Охотники… Эти люди – охотники, а он – их добыча!

Отряд двинулся в путь. Люди переговаривались между собой, сосновые ветки, из которых были сделаны носилки, то и дело чиркали по земле. Раненый понемногу приходил в себя, и одновременно с этим вернулась боль в ноге. Он стал смотреть на обрывки голубого неба, мелькавшие сквозь кроны рыжих вязов и черных ясеней. Смотрел пристально, чтобы забыть обо всем остальном…

Со вздохом он облизнул потрескавшиеся губы. Что-то теплое коснулось щеки, отвлекая его от созерцания. Рядом с носилками появилась пожилая женщина. Глядя на него с нежностью и состраданием, она поднесла к его губам флягу. Он стал жадно пить воду.

– Miigwech, – прошептал он.

Индианка-вескарини молча тряхнула седыми косами, и ее губы сложились в благожелательную улыбку, отчего морщины на щеках сразу разгладились.

Солнечный луч ослепил его, и он заморгал. Ощущая на лице тепло, он позволил воспаленным векам сомкнуться и погрузился в свой собственный мир. Ему было очень больно. Пронзительный крик орлана заставил его спутников замолчать. Вокруг головы вилась и жужжала муха. Он дал плавному движению носилок убаюкать себя.

* * *

Май 1769 года

Опираясь на трость, мужчина смотрел на вечернее небо и вдыхал прохладный воздух, пропитанный запахом водорослей, длинными темными гирляндами протянувшихся вдоль полосы прибоя. Скоро над городом поплывет сладкий аромат цветущих яблонь… Он буквально ощущал спиной вес камней, из которых были построены маленькие домики, жавшиеся друг к другу в поисках поддержки на слоистой прибрежной почве. Квебек великолепен! Квебек – царь на своем колониальном троне! Александрия французской Америки! Завоеванный город избавился наконец от пережитков войны, сбросил маску из сажи, чтобы предстать во всей своей красе.

Снова расцвела торговля, предместья наполнились моряками и ремесленниками. В деревянных домах поселились женщины и дети. Новый повелитель-Англичанин, хладнокровный и расчетливый, из окна, выходящего на роскошную улицу Сен-Луи, взирал на зарождение нового мультиэтнического общества, в основу иерархии которого был положен язык. Покоренным – помещикам, крестьянам и прочим – пришлось приспосабливаться к порядкам, которые ввели English establishement[214], и, когда нужно, переходить на чуждый им язык.

Запах пороха рассеялся, но канадцы, какими бы послушными они ни казались и сколь бы медоточиво ни улыбались своим завоевателям, тяжело переживали унижение. Даже если англичане и не превратили Новую Францию в новую Акадию и не предали ее огню и мечу, как Хайленд, они нанесли жестокий удар. Такое забудется нескоро… Сколь сильной ни была бы буря, корни, глубоко ушедшие в землю, ей не вырвать!

Колокольный звон разнесся над водой, ненадолго заглушив громкий гул порта. «Всем, кто работает в порту, пора по домам», – подумал Александер, скользя взглядом по слегка покачивающимся оголенным мачтам, которые, казалось, звали его в дальние страны.

К берегу приближались шесть барок, груженных пассажирами, домашним скотом, тюками и бочками. Бриг из Саутгемптона, лишившийся бизань-мачты, бросил якорь еще час назад. Портовый инспектор только что покинул это судно. Судя по всему, случаев лихорадки на борту зафиксировано не было. Скоро на берег сойдет толпа суетливых матросов и растерянных пассажиров. Нужно было разгрузиться еще до наступления ночи и прихода мародеров, которые являлись вместе с темнотой.

Затхлый запах корабельного нутра сопровождал как людей, которые из него появлялись, так и выгружаемые на причал товары. Иммигранты жались друг к другу, как если бы им было страшно покидать безопасную тесноту твиндека, к которой они привыкли за долгие недели плавания. Просторы же этой незнакомой страны страшили их. Встревоженные, бледные, они переглядывались, понемногу расправляли привыкшие к согнутому состоянию тела.

Недалеко от Александера остановился мужчина. Бледная кожа, покрытая веснушками и следами от клопиных укусов, туго обтягивала лицо, придавая ему суровое выражение. Судя по одежде, это был пресвитерианский священник. Следом за ним сошла на берег женщина с двумя детьми. Глава семьи жестом приказал им встать перед ним на колени.

Женщина – худая, бледная, с гноящимися глазами, закашлялась и поспешно закрыла лицо грязным фартуком. Мальчик, тоже очень щупленький, стоял, прижимая к груди свой узелок, и рассеянно слушал отцовские наставления. Он смотрел на улицы Нижнего города и наверняка думал о грядущих приключениях. Увидев шотландца, он робко ему улыбнулся и поправил рукой свой рыжий чуб. Рядом с ним стояла младшая сестренка.

Александер вздохнул и отвернулся, чтобы не видеть этих детей. Они лишний раз напомнили ему о бессмысленности его существования. Почти семь месяцев прошло с того дня, когда племя алгонкинов передало его на попечение семье колонистов, живущей на берегу реки Дубовой, что в регионе Лотбиньер. Первые недели пребывания у них ему не запомнились – он много спал и бредил. Иногда посреди ночи просыпался в поту. В такие моменты жуткие картины мелькали перед глазами. Однако они исчезали, прежде чем он успевал открыть глаза. Александер смежил веки и погрузился в воспоминания последних месяцев…

* * *

Сентябрь 1768 года

«Вы получили сильный удар по голове, – объяснял ему колонист мсье Дюмон. – По словам доктора, память к вам со временем вернется. Вы уже вспомнили свои имя и фамилию. Вспомнили, что приехали в Канаду устроить нам большую взбучку… Вы знаете наречие индейцев. Значит, с головой все в порядке. Чего не скажешь о ноге. Может, ее еще придется отрезать…»

Александера это известие не испугало. Он пригладил волосы, потом вздохнул, и рука его снова безжизненно повисла. Если бы у него отняли ногу, а взамен вернули память, он бы охотно лег под нож…

Чуть позже стало ясно, что память понемногу возвращается. Новые воспоминания возникали внезапно, воссоздавая странную картину его жизни, состоящую из фрагментов. Ему виделось круглое личико с ямочками на щеках; женщина в расшнурованном корсаже работает в огороде, а к ней бежит мальчик… Александер не мог вспомнить их имена. Другие сценки из жизни, другие лица появлялись перед мысленным взором, приводя его в волнение и крайнюю степень фрустрации[215]. Позднее, с приходом сильных морозов, когда реки замерзли, мсье Дюмон со всем семейством отправился в миссию на озере Дё-Монтань, чтобы исповедоваться перед Рождеством. Вернулся он в сопровождении трех местных индейцев.

Жан Нанатиш случайно услышал, как мсье Дюмон рассказывал о своем постояльце, которого оставили на его попечение охотники-алгонкины в начале осени. Узнав имя этого человека и получив описание его внешности, он решил повидаться с ним. Дюмону он сказал, что, возможно, речь идет о давнем друге. Колонист согласился перепоручить своего молчаливого постояльца ему. Как добрый христианин, он сделал для него все, что было в его силах.

Нанатиш сообщил Александеру имена, которые он никак не мог вспомнить, и тот наконец смог связать их с людьми из прошлого. Разговор с индейцем породил лавину более поздних воспоминаний, и последние части головоломки встали на свои места.

Александер вспомнил и визит Ноньяши, и убитых Тсорихиа с Жозефом, и встречу с Джоном, и горящий дом в Ред-Ривер-Хилле. Тревога и страх возобладали над другими чувствами. Что произошло? Где его семья? Почему его не разыскивают? Что стало с Изабель и детьми? Где Джон? Где Мунро? Все эти вопросы без ответов грозили лишить его рассудка.

Окружающие не могли ему помочь. Люди пожимали плечами, опускали глаза и отворачивались. Нет, с осени в миссию из Ред-Ривер-Хилла никто не приходил… Александер догадывался, что ему просто не говорят всей правды.

Будучи не в состоянии и дальше жить в сомнениях, шотландец попросил Нанатиша отвести его на реку Северную. Хотелось увидеть все собственными глазами. Но взгляд угольно-черных глаз индейца ускользал, то и дело обращаясь к пламени, пляшущему в очаге их маленького деревянного дома.

– Друг мой, мне стало тревожно, потому что с сентября от вас не было новостей и до наступления холодов ни ты, ни Мунро так и не приехали за припасами, как было условлено. Тогда я решил воспользоваться последними теплыми днями, пока не выпал снег, и отправился в Ред-Ривер-Хилл сам. А там – пусто, – грустно проговорил Нанатиш. – Дом Мунро и хижина Макиннисов разрушены, открыты всем ветрам.

Шотландец схватил друга за руку.

– А мой дом?

– От него ничего не осталось.

Александер даже дышать перестал. Потом воскликнул в отчаянии:

– А где же Изабель? Где моя жена и дети?

Нанатишу пришлось просить друзей помочь ему успокоить раненого, который все порывался встать и куда-то бежать. Не хватало только, чтобы рана, которая начала затягиваться, открылась снова, а с ногой дела и вовсе обстояли плохо. Счастье, что собаки охотников нашли его в зарослях ивняка возле ручья! Александер был едва жив от голода и холода, и перелом на ноге выглядел ужасно.

Нанатиш склонился над шотландцем и положил руку на его плечо. Ему предстояло сообщить Александеру еще одно неприятное известие.

– Там были могилы, Александер, – медленно проговорил он. – Две могилы.

– Две?

«Две могилы… Две могилы…» Александер слышал, как его сердце выстукивает ритм этих двух слов у него в груди. «Две могилы… Две могилы…» Это было невыносимо. Он задыхался в удушливой атмосфере комнаты, в этой постели, к которой его приковало недомогание. Слова мало-помалу обретали смысл. Ему вдруг стало невыносимо больно. С трудом вдохнув, он испустил громкий протяжный стон.

Душа его словно покинула тело и устремилась к Ред-Ривер-Хиллу. Закрыв глаза, задыхаясь от горя, он увидел свой скромный домишко, зеленую ленту маисового поля на черной земле. Рыжую макушку Габриеля среди берез, чьи ветви плавно струятся на летнем ветру. Лицо у мальчика раскраснелось от возбуждения, в руке он держит ужа. Отемин стоит рядом и, хохоча, пытается схватить ужа за голову…

Еще он увидел Мунро и Макиннисов. В мокрых от пота рубашках они тащат срубленную ель. Кузен громко поет, подбадривая товарищей, задавая ритм работе. Рядом с мужчинами Микваникве, устроив Дугласа в перевязи у себя за спиной, срезает квадратные куски коры с березы, аккуратно сворачивает их в свитки и складывает в возок, в который впряжена Лура.

Сердце его забилось чаще, когда он увидел, как Изабель поворачивается к нему и ветер красиво раздувает ее юбку. На руках у нее маленькая Элизабет. Жена улыбается ему, отводя от лица разметавшиеся на ветру золотистые волосы.

Возвращение к реальности было жестоким.

– Я должен идти туда! – закричал он, корчась от горя и боли.

Но, сколько бы он ни вырывался, крепкие мужские руки удерживали его на кровати.

– Пока нельзя. Тебе нужно полежать еще пару недель. Пускай снег сойдет хоть немного, и тогда мы поедем! А пока, обещаю, я постараюсь разузнать, что там произошло.

Между тем Жан Нанатиш понимал, что не сможет ничего узнать, пока с озера Дё-Монтань окончательно не сойдет лед. Весна была близко, и лед стал понемногу таять. Путешественники уже не решались переправляться через озеро на собачьих упряжках, но и для каноэ было еще рано. Нужно было подождать.

Прошли три изнурительные бесконечные недели. Прикованный к постели, Александер проклинал всех богов, сколько их есть на небесах, за свои страдания. Наконец наступил рассвет, которого он так ждал и так страшился, – серый, холодный. Все вокруг затянуло туманом, в воздухе повисла мелкая морось. Полноценно опираться на ногу он до сих пор не мог, но все равно надел мокасины и, сопровождаемый четырьмя товарищами, отправился к Ред-Ривер-Хиллу.

Путешествие проходило тяжело. Рана не зажила как следует, и Александеру приходилось часто делать передышку. В некоторых местах еще лежал снег, и путешественники вынуждены были надевать снегоступы. Наконец впереди показался фруктовый сад. Олени и зайцы сильно повредили кору яблонь. Шотландец медленно поднялся к дому. Затаив дыхание, он созерцал разруху и запустение. И не сомневался, что все это – дело рук Этьена Лакруа.

Северо-западный ветер свистел в скелетах построек. Дверь домика Мунро скрипела на ржавых петлях, все еще державшихся в обгоревшем дверном проеме. Сквозь прорехи в крыше виднелось белесое небо. От хижины братьев Макиннисов и дома Голландца остались лишь почерневшие разрозненные камни да несколько чудом уцелевших деревянных балок. Александер машинально подошел к месту, где раньше была входная дверь, и стал носком мокасина разгребать золу в надежде найти хоть что-нибудь, что уцелело в пожаре, хоть какой-то намек на то, что здесь произошло. Ничего… От его дома осталась только холодная зола.

Он подошел к месту, где раньше был очаг. На ржавом крючке по-прежнему болтался котелок, в котором Изабель варила бульон. Он словно наяву увидел, как та, кого он считал супругой, наклоняется над котелком, вдыхает ароматный пар и восклицает: «Суп готов! Кто сядет за стол с грязными руками, отправится спать на пустой желудок!» Габриель на собственном опыте узнал, что обмануть мать не так-то просто. Однажды он отправился спать голодный – сел за стол слишком поздно, когда суп уже разлили по мискам.

От счастья, какое ему довелось пережить, остались руины и стойкий запах сажи. Шотландец повернулся к Жану Нанатишу, ожидавшему его на скамейке возле печи для хлеба:

– Где могилы?

Алгонкин указал сперва туда, где прежде была уборная, потом – на опушку.

– Одна – под кустом боярышника, ближе к дому, а вторая – возле самого леса.

Почему могилы вырыли так далеко друг от друга? Сперва Александер неуверенным шагом направился к опушке. На деревянном кресте, обозначавшем место захоронения, не было никаких надписей. Он присел на корточки. Судя по размеру могилы, в ней был похоронен взрослый, а не ребенок. Это принесло некоторое облегчение, но отнюдь не успокоило. Кто же лежит в этой могиле? И куда ушли те, кто уцелел? Изабель с детьми наверняка вернулась в Монреаль. Но почему его никто не ищет? Почему?

Он пошел посмотреть на вторую могилу. В тени куста, закрывавшего руины дома, высился холмик, под которым, судя по его длине, лежал взрослый мужчина. Александер встал на колени.

– Здесь тоже был крест, – пояснил Жан Нанатиш, подходя ближе. – Наверное, он упал.

– На нем была надпись?

Индеец помрачнел и поджал губы.

– Я не умею читать.

– Извини!

Александер встал, вынул свой нож, срезал ветку боярышника, потом достал из походной сумки кожаную ленту и смастерил подобие креста.

– Вот!

Он воткнул его и стал разравнивать землю, как вдруг пальцы наткнулись на что-то твердое. Он осторожно освободил предмет от земли, но какое-то время не решался его взять. Что, если его оставили тут нарочно? Но форма предмета показалась ему знакомой. Любопытство победило. Он подобрал вещицу и поднес к глазам, которые моментально затуманились слезами. Крестильный крест Изабель…

Он сжал в руке вещицу, которая все еще висела на выцветшей ленте. Александер знал, что когда-то она была голубая. Изабель всегда носила крестик на голубой ленте. «Это цвет неба и флага Новой Франции! И твоих глаз!» – сказала она однажды. Крест больно впился в кожу, а он все никак не мог смириться с новой реальностью. Без Изабель он обречен скитаться по свету бесцельно.

Господи! Он закрыл лицо руками. Неужели Этьен принес собственную сестру в жертву этим треклятым деньгам? Что ж, история знает немало примеров, когда алчность заставляла людей забыть обо всем…

Отчаяние захлестнуло его, однако Александер изо всех сил старался не заплакать. Не хотел делать этого в присутствии индейцев, не спускавших с него глаз. Нанатиш угадал его состояние, тихонько потрепал по плечу и ушел, увлекая за собой своих товарищей. И тогда Александер дал себе волю. Словно очнувшись от продолжительной спячки, он упал на могилу и заплакал так, как не плакал никогда в жизни.

Этой ночью Александеру не спалось. Сон ускользал от него. Стоя возле руин дома Мунро, он слушал сопение своих спутников, которые спали на покрытой еловыми ветками земле. Он думал, что ему теперь делать. Изабель утрачена навсегда, но ведь дети живы… По крайней мере ему хотелось в это верить. И нужно их разыскать. Еще надо выяснить, что случилось с Джоном и остальными. И кто похоронен в могиле, что на опушке леса…

Вернувшись взглядом к кусту боярышника, который был уже виден в бледнеющей предрассветной мгле, он глубоко вздохнул. Как только рассветет, он уйдет и больше никогда сюда не вернется. А значит, нужно принять непростое решение… Он посмотрел на восток – туда, где и по сей день росли яблони.

– Ты должен увидеть его своими глазами, Аласдар Макдональд!

Взяв лопату, он решительно направился вверх по тропинке. Мартовские ночи были еще очень холодными, и земля сверкала инеем.

Каждый раз проделывая весь путь от исходной точки, он копал уже четвертую яму, когда лопата наконец ударилась о что-то твердое, что не было похоже на камень. Глухой звук еще отдавался у него в ушах, когда он упал на колени и в изнеможении закрыл глаза. Потом сунул руку в яму глубиной в полтора фута, которую вырыл. Оно было на месте, это треклятое золото! Задыхаясь от натуги, он извлек тяжелый сундучок на поверхность и яростным ударом лопаты сбил висячий замок. Потом замер, словно бы ожидая, что сундук откроется сам по себе.

Ночная птица в последний раз крикнула и полетела в гнездо. С серого неба на сад проливался пепельный свет утра. Руки Александера дрожали, когда он взялся за крышку. Металл проржавел, и пришлось поднатужиться. На помощь пришел нож. Наконец сундук был вскрыт и Александер увидел кожаный мешок. Он распустил завязки… Это было завораживающее зрелище. Впервые Александер видел столько золота. И все это время деньги лежали у него под ногами, совсем рядом! Можно было в любой момент…

Он запустил руку в мешок и извлек пригоршню мойдоров[216], пистолей и луидоров. Тяжелые… Многих убивали и за меньшие деньги!

– Господи! Сколько же теперь стоит этот мешок?

Он уронил монеты обратно в сундук. Лицо его помрачнело. Он долго смотрел на блестящие металлические кругляшки, решая, что с ними делать.

Áuri sácra famés… Жажда золота толкает человека на немыслимые злодейства. Александер поворошил монеты. За каждую из них заплачено жизнью… Вот этот луидор – цена жизни Шамара? А этот – Шабо-Желторотика? А этот, третий, – жизнь Туранжо? Или Изабель? Хотя, с другой стороны, сколько жизней эти деньги спасли, оставаясь под землей? Этого он никогда не узнает. И, по правде говоря, теперь ему это безразлично.

Перезвон монет – звук, который он когда-то мечтал услышать, – теперь вызывал у него отвращение. Он дал ван дер Мееру обещание. Но не переродилось ли желание сдержать слово в гордыню, которая и привела его к сегодняшнему трагическому финалу? Теперь Александер сомневался, что поступил правильно.

– Ты переоценил цену своей клятвы. Ты сдержал ее, но это обошлось тебе дороже, чем все золото!

Теперь он понимал, что содержимое сундука никогда не сможет возместить ему то, чего он лишился.

Вернувшись в миссию, Александер с Жаном Нанатишем сели выпить пива. Пришло время расставания. Александер уезжал в Монреаль, где рассчитывал разыскать детей и выяснить, что случилось с семьей Мунро и Макиннисами.

Глядя на безмятежное лицо друга-индейца, Александер думал, что будет по нему скучать. Жан, с которым они были одних лет, оказался идеальным товарищем. Замкнутый и немногословный, он не задавал вопросов и говорил только в том случае, когда этого требовали обстоятельства. Уже одно его присутствие рядом успокаивало. Одним взглядом он давал понять, что понимает и сопереживает собеседнику. Четыре года назад он трагически потерял жену и троих детей – они утонули в реке Ла-Гранд.

– Уходишь на охоту с рассветом? – спросил Александер, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

– Как только встанет солнце.

Шотландец вынул из кармана куртки тяжелый кошель и бросил его на стол перед алгонкином.

– Это тебе.

Посмотрев на подарок, Нанатиш поджал губы и вздернул подбородок.

– Я не могу принять.

– Почему? Я хочу отблагодарить тебя за помощь.

– За помощь другу я не беру плату.

Какое-то время Александер молчал, потом потянулся было забрать деньги, но тут же передумал.

– Ладно! Если не хочешь брать деньги сам, отдай их кому-нибудь, кто в них нуждается, Жан. Может, Мари-Катрин Уабанангокве? У нее восемь детей. Думаю, она придумает, как ими распорядиться.

Алгонкин внимательно посмотрел на Александера своими черными глазами.

– Эти деньги были украдены у того торговца?

– У торговца? Кого ты имеешь в виду?

– В наших краях его называли Голландцем.

– Кто рассказал тебе, что у Голландца украли деньги?

Нанатиш потер лоб, отвел от лица волосы, все это время неотрывно глядя Александеру в глаза.

– Ты сам!

Александер вскинул брови.

– Я?

– Да, во сне.

Во сне… Да, это могло быть.

Это был не первый раз, когда Александер в бреду рассказывал о событиях своей жизни. Нанатиш посмотрел на кошель с деньгами и повторил вопрос:

– Эти деньги были украдены у того торговца?

– Нет, Жан, я не крал эти деньги! Голландец доверил их мне, чтобы они не попали в руки негодяям, которые намеревались использовать их во зло.

– И эти деньги ищет Этьен Лакруа, о котором ты рассказывал?

– Да. Он и еще многие другие, например Лавигёр.

– Я слышал об этом кладе от разных людей. Но все думали, что это пустая болтовня, легенда…

Алгонкин взял деньги со стола.

– Ладно! Беру для Мари-Катрин и ее детей!

– Ты – хороший человек, Жан Нанатиш. Друг, которого я никогда не забуду!

Нанатиш положил кошель в охотничью сумку и снова сел на стул перед Александером. Тот улыбнулся про себя – индеец старался скрыть свои чувства, но сейчас ему это удавалось плохо.

– Ты тоже, Александер, – проговорил он наконец. – Я видел, как ты вырыл сундук, там, в Ред-Ривер-Хилле. Услышал, как на рассвете ты встал, и пошел следом.

– Och!

– Мне было неспокойно. Если у человека мертвое сердце, он томится в живом теле…

Индеец внимательно посмотрел на собеседника, но дальше объяснять не стал. В то утро он испугался, что Александер может что-то с собой сделать, но стоит ли вспоминать об этом сегодня?

Александер мысленно признал его правоту. В тот момент ему и вправду хотелось покончить со всем раз и навсегда. Это желание обуревало его не впервые. В тот раз, когда он хотел совершить непоправимое, узнав о предательстве Изабель, ему помешал Колл. В Ред-Ривер-Хилле его словно бы удержала невидимая рука – он вспомнил, что его земные дела еще не закончены. Но вряд ли это была рука Господа. На протяжении всей жизни Всевышний не особенно внимал его мольбам…

– Ты прав, Жан! Но скажи, кому плохо оттого, если человек хочет умереть и не верит в Бога, который допускает в мире столько жестокости?

– Господь сотворил человека и дал ему орудия! Людям нужно научиться ими пользоваться и взращивать добро в своих душах!

– А как же те, кто умирает от руки «плохих земледельцев»?

– Господь дарует им вечный покой. Справедливость – не для нашего мира. Но она есть…

– Хотелось бы верить!

– Что ты намереваешься делать, когда найдешь детей?

Александер заглянул в кружку и немного помолчал. Он еще не думал, чем будет заниматься в ближайшем будущем. Единственное, что он твердо решил сделать, – это разыскать Этьена Лакруа и убить его. Но это может и подождать…

– Я хочу удостовериться, что мои сын и дочь живы и здоровы.

– А потом?

– Потом я вернусь в Шотландию.

Накануне Александер много размышлял, прежде чем принять это трудное решение. Он уже не так молод, пора решить все старые споры, забыть былые недоразумения. Нужно съездить в Батискан и повидаться с Джоном, потом – в Шотландию. По возвращении с родины можно будет заняться Этьеном. И, если все удастся, со спокойной душой смотреть, как растут дети… но смотреть издалека. Думая о Габриеле и Элизабет, он отдавал себе отчет в том, что не имеет на них прав, – их мать так и не стала его законной женой. Осознание этого факта тяжелым грузом лежало на сердце. Дочка еще очень маленькая, она его не запомнит, а сын… Что ж, лучшее, на что он мог надеяться, так это то, что Габриель будет вспоминать о нем как о добром друге.

Александер так стиснул кружку, что побелели пальцы. Индеец это заметил и нахмурился.

– У тебя еще есть время…

– Да. Надо еще раз все хорошо обдумать.

Шотландец отставил кружку в сторону и встал.

– Может, когда поживешь на родной земле, тебе станет легче. Если решишь вернуться, твои дети будут ждать тебя здесь. Твоя душа нуждается в совете старших, в их мудрости.

Александер подумал о бабке Кейтлин, о ее наставлениях. Нанатиш тоже встал, и друзья коротко обнялись. Слова были ни к чему.

– Я приеду с тобой повидаться, когда вернусь!

– Двери моего дома всегда для тебя открыты, друг! И поаккуратнее с ногой.

Шотландец усмехнулся, пытаясь скрыть волнение.

– Буду стараться. А что касается остатка тех денег…

– Я ничего не видел. Я вернулся и лег спать.

Улыбка исчезла с лица индейца, и на нем появилось озабоченное выражение. Александер знал, что у Жана полно проблем. Проживающие в миссии автохтоны пытались добиться от местных властей признания своего исконного права на земли предков. В последние годы их материальное положение неуклонно ухудшалось, но сульпицианцы категорически отказывались передать в их распоряжение ресурсы сеньории, дабы они могли его улучшить.

Ирокезы и алгонкины пытались отстоять свои права, совершая порой неправомерные действия. По их мнению, земли, которые сульпицианцы объявили своими, на самом деле принадлежали Всевышнему, а потому все люди могут ими пользоваться. Один индеец, пребывая в уверенности, что он хозяин своего имущества и может делать с ним все, что ему придет на ум, бросил вызов религиозным властям – продал свое жилище торговцу-англичанину. Монахи-сульпицианцы подали жалобу английским колониальным властям и выиграли дело. После Господа и во имя его они были названы правомочными владельцами земель в сеньории Де-Монтань, которые вольны ею распоряжаться и являются единственными управителями миссии, расположенной на этих землях. Таким образом, права индейцев на свои земли оказались попраны, и потому атмосфера в миссии стремительно накалялась. Александер понимал, что Жану Нанатишу это очень не нравится.

Александер вышел из трактира. Его уже дожидалось каноэ, которое должно было доставить его на причал Лашин.

В Монреале ему не составило труда узнать, что дом на улице Сен-Габриель в конце зимы приобрел владелец трактира мсье Дюлон. Что до нотариуса Гийо, то его новая контора располагалась в квартале Кот-дю-Сюд. А вот о судьбе Габриеля и Элизабет никто ничего не знал. И сколько он ни спрашивал в тавернах и трактирах, сведений о Мунро и Макиннисах тоже получить не удалось. Они словно бы растворились в воздухе. Но оставалось еще одно место, где он мог найти помощь: Батискан – там проживал Джон со своей семьей.

* * *

Прохожий больно толкнул Александера, и тот вынырнул из своих невеселых размышлений. Не слушая извинений, он открыл глаза и посмотрел по сторонам. Пастор-англичанин уже прочел молитву, и теперь все его семейство разбирало узлы, которые им предстояло нести. Управившись с этим, они вскоре скрылись за роскошным портшезом, возле которого топталась пара лакеев. К портшезу подошла черноволосая девушка и постучала в окошко. Показалось румяное лицо в окружении напудренных кудряшек, на которых криво сидела крошечная дамская треуголка. Дама принялась ругать девушку, молча теребившую в пальцах платочек.

Александер окинул взглядом порт, напоминавший своей оживленностью пчелиный улей. С наступлением ночи он опустеет и останутся только немногочисленные моряки, бродяги и часовые. Шотландец подумал, что было бы неплохо напоследок, перед посадкой на корабль, прогуляться по причалам.

Он запустил руку в карман новой куртки из черного драпа – удостовериться, что билет на месте, и посмотрел на море. Вечерний ветер свистел среди снастей и голых мачт. Между бригантиной и двухмачтовым судном он увидел шхуну «Suzanna» и поморщился. Пять дней назад в квебекской газете «La Gazette» он увидел объявление: «На судне «Suzanna», которое направляется в Портсмут, осталось несколько пассажирских мест. Просьба обращаться к капитану Генри Муру». Путешествие будет долгим и изнурительным, Александер знал это наверняка. Только сегодня он наконец решился и приобрел билет.

Джон пропал. Мало кто сомневался в его смерти. По словам Мари-Анн, его супруги, которой Александер нанес визит, Жан-Шотландец не вернулся в Батискан после своей поездки в Микиллимакинак весной 1768 года с отрядом вояжеров. Из его людей она виделась только с Кабанаком. Он приехал, чтобы поговорить с ней и передать контракты с вояжерами. Неужели человек, похороненный на краю леса в Ред-Ривер-Хилле, его брат? Он узнает, так ли это, когда увидится с Мунро. Но сколько еще вопросов оставалось без ответа!

В Батискане Александер провел три дня. Рассказал безутешной Мари-Анн об их с Джоном последней встрече, познакомился со своей маленькой племянницей Маргаритой Макдональд. Взгляд ее светлых смеющихся глаз до странности напоминал взгляд его матери, Марион. Потом Александер вернулся в Квебек. На обратном пути он вспоминал их с Джоном последний разговор, и размышления эти постепенно оформились в желание снова побывать в Шотландии, в своей родной долине. События последних месяцев перевернули его жизнь. Александер ощущал потребность вернуться к своим корням, обрести силы жить дальше.

Поиски детей не дали результата. К счастью, на улице он случайно повстречал Финли Гордона. Супруга и четыре дочери Финли делали покупки в лавке, а его оставили дожидаться у входа. Он открыл собственную сапожную мастерскую в квартале Сен-Рок и получил исключительное право поставлять свою продукцию армии, что давало неплохой заработок. Финли пообещал сделать все, что в его силах, чтобы разыскать детей и Мунро до весны, когда Александер намеревался вернуться в Квебек из Шотландии.

Какое-то время Александер бродил по улицам Нижнего города, где отчетливо ощущались запахи порта. Наступала ночь. Люди расходились по домам, закрывали окна, чтобы обезопасить себя от шума и любопытных взглядов. Цвета утрачивали яркость, уступая место теням.

Проходя по улице Сен-Пьер, Александер увидел новую насыпь. Город постепенно подбирался к реке, и скоро новая дорога должна была протянуться отсюда к улице Со-о-Матело, которая огибала холм. Шотландец машинально направился на запад, в Верхний город. Он внимательно смотрел под ноги, чтобы больная нога не угодила в выбоину, каких на дороге было множество, поэтому натолкнулся на мальчика, который продавал дрова с маленькой повозки. В повозку он запряг собаку. Чуть дальше, чтобы увернуться от мчащей прямо на него кареты, Александер перепрыгнул через рытвину с водой и едва не упал, неловко подвернув больную ногу. Карета все-таки задела его, и трость выскользнула из рук. Прислонившись к стене, он угодил ногой в кучку собачьего помета и выругался. М-да, на улицах Квебека опасностей больше, чем на поле битвы!

Только он нагнулся поднять трость, как проходящий мимо мужчина толкнул его, и пришлось снова перенести вес тела на больную ногу. Александер выпрямился, намереваясь крикнуть вслед прохожему, что он о нем думает, но осекся на полуслове. Высокий, широкоплечий, с ярко-рыжими волосами… Если бы сейчас он был в Глазго или Эдинбурге, то ни на мгновение не усомнился бы, что это Колл. Мужчина завернул за угол, на улицу, которая вела к набережной де Монтань. Разумеется, лицо прохожего Александер рассмотреть не успел, поэтому решил догнать его. Однако нога разболелась так, что об этом нечего было и думать. Он нагнулся, чтобы подобрать трость, и только теперь увидел, что она сломана. Прихрамывая, он пошел в ту же сторону, что и рыжеволосый мужчина. Может, они увидятся, когда тот будет возвращаться?

Уже совсем стемнело. Александер прошел мимо коллежа иезуитов, в котором ныне размещались казармы, и замедлил шаг перед маленьким трактиром «Синий пес». Было бы неплохо снова оказаться в шумной, веселой атмосфере, в которую он, в бытность солдатом, погружался едва ли не каждый вечер после вечернего дозора. Он вспомнил кабаре «Бегущий заяц». Интересно, как сложилась судьба Эмили? Окна заведения светились приятным желтым светом, словно приглашая войти. Может, все-таки выпить стаканчик? Заодно и ноги отдохнут… Нужно было подумать и о том, чтобы раздобыть до отплытия новую трость.

В трактире царило оживление, над столами плавали облака табачного дыма. За эти годы мало что изменилось. Разве что исчезли «красные мундиры». Основной клиентурой заведения теперь были канадцы. Александер присел у стойки и заказал виски.

Он допивал уже третью чарку, наблюдая за происходящим вокруг, когда его взгляд остановился на округлых бедрах подавальщицы, которая наклонилась к клиенту. Выбившиеся из-под чепца темные пряди струились по изящной шее. Женщина вдруг показалась ему знакомой. Но вот клиент что-то сказал, и она расхохоталась. Когда же она выпрямилась и оглянулась, Александер вздохнул с облегчением. Это была не Эмили.

Решив, что на сегодня хватит, Александер залпом опустошил стакан и шагнул к выходу. В этот же миг из-за ближайшего стола встал мужчина и они столкнулись.

– Простите, мсье, я не хотел!

Незнакомец уставился на Александера.

– Ничего, с кем не бывает!

Их взгляды встретились, и Александеру стало не по себе.

– Мы знакомы?

– Возможно. Вы – мсье Александер Макдональд, солдат хайлендского полка Фрейзера?

– М-м-м… Смотря что вам от него нужно…

– Мсье Макдональд, вы меня не помните?

Александер отступил на шаг и всмотрелся в лицо канадца, на котором не было и тени враждебности. Судя по одежде, он был не из бедных. Мужчина снял фетровую, украшенную пером треуголку, обнажив собранные в хвостик ухоженные черные волосы, и поклонился.

– Нет, не помню.

Осанка и манеры незнакомца указывали на аристократическое происхождение, хотя и отдавали некоторой провинциальностью. Черты у него были красивые и правильные, и, присмотревшись, Александер подумал, что, возможно, когда-то и в самом деле видел это лицо.

– Лейтенант морского флота Мишель Готье де Сент-Элен Варен, из роты Дешайона де Сен-Ура! – отрекомендовался незнакомец и щелкнул каблуками. – Я – офицер, которому вы спасли жизнь на Полях Авраама! Ну, теперь вспомнили?

Александер онемел от изумления. Мужчина засмеялся, дружески хлопнул его по плечу и пригласил за свой стол.

– Очень рад, что ваша рана оказалась неопасной и что с голосовыми связками у вас порядок! К слову, вы теперь намного лучше говорите по-французски!

– Эм-м-м…

– Значит, вы так и не вернулись на родину, мой друг? Надеюсь, вы разрешите мне называть вас другом?

– Как вам угодно, мсье!

– Я действительно считаю вас другом и хотел бы, чтобы вы считали другом меня.

– Разумеется…

Александер поудобнее устроился на стуле. Мишель Готье, который наблюдал за шотландцем уже некоторое время, заметил, какой напиток тот пил, поэтому тут же заказал бутылку лучшего виски, какой только имелся в заведении, и наполнил стаканы.

– Расскажите, чем вы занимались все эти годы.

Завязался дружеский разговор. После трех чарок виски Александер расслабился и стал разговорчивее. Мишель много спрашивал о маневрах Мюррея и Амхерста, которые привели колонию к капитуляции, комментировал ошибки командования обеих воюющих сторон, критиковал нерешительность Монкальма, упрямство Леви и непростительную ошибку Бугенвиля. Эта неожиданная встреча с канадцем, который разговаривал с ним, словно они были давними друзьями, пошла Александеру на пользу. Она помешала ему предаться меланхолии, которая обычно предшествует отъезду.

Прошло два часа. Все темы исчерпали себя, участились паузы. Язык у канадца заплетался все сильнее. Наконец офицер и вовсе умолк. Хмурясь и постукивая пальцами по столу, он смотрел на Александера взглядом, каким обычно оценивают противника, разрабатывая план атаки. Наконец он набрал в грудь воздуха и спросил:

– Кампания Вольфа была для вас первой?

– Нет. В составе британской армии впервые я попал в бой под Луисбургом.

– А до этого?

– Мой отец и старшие братья участвовали в якобитском восстании в Шотландии, много лет назад. Отец взял меня с собой. Я тогда был подростком.

– Кампания молодого принца Стюарта? Я слышал об этом восстании во Франции. А в Париже познакомился с офицером по имени Макнейл, он родом с острова Бара, что во Внешних Гибридах. После разгрома повстанцев он бежал из Шотландии. Кэролайн Скотт со своими солдатами разорили его остров. По его рассказам, этот человек отличался особенной жестокостью по отношению к католикам.

– Капитана Скотта не скоро забудут в наших краях, – тихо проговорил Александер, утыкаясь носом в стакан, чтобы скрыть волнение. – Отличный виски!

О капитане Кэролайне Фредерике Скотте ему говорить не хотелось. Этот человек руководил карательными экспедициями в западных областях Хайленда. Наведывался он и в Гленко. Сказать, что он был жесток в своих методах, было бы эвфемизмом. Александер как раз искал, чем бы набить живот, когда рота Скотта прибыла в Глен-Невис. Солдаты пришли в дом к местному лэрду Александеру Кэмерону по прозвищу Максорли. В восстании он не участвовал, поэтому визит капитана Скотта его удивил. Еще больше он удивился, когда его привязали к дубу и сунули ему в рот кляп. Потом солдаты Скотта принялись за его супругу и маленького сына. Дом сожгли, а жене и сыну, которым не оставили даже теплой одежды, пришлось всю зиму прятаться в пещере.

– Многие шотландцы после капитуляции обосновались в Канаде, поэтому виски понемногу вытесняет ром, который к нам доставляют с французских островов. Но, должен вам сказать, мне ваше… как вы называете виски на родном языке?

– Usquebaugh.

– Точно! Так вот, мне оно очень нравится!

Канадец поднял стакан, чтобы полюбоваться цветом напитка. Потом отпил глоток и одобрительно цокнул.

– У меня не было возможности поблагодарить вас как полагается! Поэтому я очень рад, что Господь сегодня дал мне возможность уплатить этот долг чести по отношению к вам, мсье Макдональд.

– Долг? Вы ничего мне не должны, мсье Готье.

– Позвольте с вами не согласиться! Убить соотечественника, чтобы спасти жизнь вражескому солдату, – на поле битвы такое случается нечасто! А ведь этот человек был вашим командиром, верно?

– Сержант Кэмпбелл не имел моральных принципов.

– У многих воинов нет моральных принципов, – заметил Мишель с многозначительной усмешкой.

Александер вдруг вспомнил разрушенные постройки Ред-Ривер-Хилла и убитых жителей маленькой деревушки на берегу Заячьей реки.

– И не только у воинов, – добавил он, встретившись с канадцем взглядом.

– Вы правы. Но я благодарен Небу, что есть еще честные люди! Вы спасли мне жизнь, мсье Макдональд. Позвольте же мне вернуться во Францию со спокойным сердцем и чувством удовлетворения от исполненного долга.

– Уверяю вас, вы ничего мне не должны! Я поступил, как считал нужным, не более того.

– Но вы могли бы получить поощрение от начальства…

– Я стараюсь… считаю нужным придерживаться своих моральных принципов и не собираюсь их нарушать, чтобы произвести впечатление на кого бы то ни было.

– В том-то все и дело! Вот этим вы и заслужили мою признательность и восхищение! А еще я видел, как вы рисковали жизнью, чтобы спасти невинного ребенка!

– Ти-Поля? – переспросил Александер, вспоминая давние события.

– Мальчика звали Ти-Поль? Вы его знали?

– Нет. Я хотел сказать… Мы познакомились позже, уже во время оккупации.

– А еще там была его очаровательная сестра. Как же ее звали? А! Изабель! Разве можно забыть имя, которое так ей шло! Прекрасная Изабель! Вы и ее встречали?

Александеру стало не по себе. Он опустил голову и ценой огромного усилия ответил:

– Да.

– Я попросил ее вынуть ваш нож из раны на теле сержанта, и она это сделала. Храбрая девушка, и сердце у нее доброе.

– Я не знал… Она потом вернула мне нож, но не сказала, как он к ней попал.

Александер погрузился в воспоминания, и только через некоторое время посмотрел красными от дыма и выпитого глазами на канадца:

– Изабель умерла.

– Но… Когда?

Во рту у Александера стало горько. Он поднял стакан, но, увидев, что он пустой, поставил его на стол и уставился на него невидящим взглядом. Его волнение было для Мишеля очевидным, однако он не мог знать его причину. Поэтому он поспешно вылил в стакан друга остатки виски и заказал вторую бутылку.

– Вы ее хорошо знали?

– Она была… Она была моей женой!

Мишель кивнул. Потягивая виски и сочувственно качая головой, он стал слушать печальный рассказ о жизни Александера. Когда тот умолк, он еще долго молчал, положив голову на руки и упираясь о столешницу локтями, чтобы они не качались. Он смотрел на своего собеседника и видел человека, на долю которого выпало немало страданий. Глубокие раны оставили след не только на его теле, но и в душе. Чем он, французский офицер, может ему помочь? Разве что утешением, добрым словом…

– Господь оставил вам двоих детей, – проговорил он ободряюще.

Александер отвлекся от мрачных размышлений, посмотрел собеседнику в глаза и печально произнес:

– Но я не знаю, куда этот Господь их запрятал!

– Может, я могу помочь вам разыскать их? У меня обширные связи… – И он громко икнул.

– Даже если бы я доказал, что они – мои дети, мне бы их не отдали. Посмотрите на меня! Я – старый холостяк, бывший солдат британской армии, а ныне – калека! Вы прекрасно понимаете, что мне их не отдадут!

Глядя на кивающего канадца, Александер вдруг подумал о золоте. Может, если у него будет много денег… Но, невзирая на алкогольный туман в голове, он быстро одумался. Нет, даже золото не поможет ему «выкупить» своих детей…

Мишель между тем не сводил глаз со своего стакана. Шотландец прав. Мальчик в глазах закона является законным сыном нотариуса Ларю, а вот что касается девочки…

– Вы говорите, ваша дочь родилась там, в лесах? Если ее крестили, ваше имя должно быть записано в метрике и…

– Нет! Мы символически омыли Элизабет в реке, а крестить ее собирались в сентябре, в церкви при миссии, в день нашего с Изабель венчания.

Все обстоятельства были против него… Мишель сочувственно кивнул, потом отпил пару глотков из стакана. Нет, не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать! Он найдет способ помочь другу, хотя бы ради того, чтобы заплатить ему добром за добро…

– До отплытия вы будете в городе?

– Да. Если погода не испортится, «Suzanna» поднимет якорь послезавтра.

Александеру показалось, что пол закачался у него под ногами, стоило ему только вспомнить о корабле.

– М-м-м… Жаль! Я уезжаю в Монреаль на рассвете. Я был бы очень рад… снова с вами повидаться.

Глядя прямо перед собой и постукивая пальцами по столу, Мишель какое-то время размышлял, потом его пальцы враз замерли. Он поднял на Александера мутноватый взгляд и улыбнулся.

– Раз уж вы остаетесь здесь еще на день, может, вы могли бы… м-м-м… оказать мне услугу? Сущая безделица, уверяю вас! К несчастью, я забыл отправить письмо своему давнему другу. Не могли бы вы его отнести? Речь идет о мсье Шарле-Луи Тарьё де ла Нодьер, сыне мсье де ла Перада, они с моим отцом дружили. А с Шарлем-Луи мы сблизились во время последней войны. Он тоже был на Полях Авраама в тот день. Энергичный, одаренный человек, храбрец! В 1760 в Сент-Фуа его ранили, а после капитуляции мы оба оказались во Франции. А после… После Шарль-Луи побывал в гостях у своих новых друзей в Лондоне и вернулся в Канаду прошлой весной. Ему посчастливилось завоевать расположение очаровательной Женевьевы-Элизабет, дочки мсье де ла Корна. Несколько недель назад они поженились и в данное время пребывают в Квебеке.

– Я отнесу ваше письмо, мсье Готье.

– Это… Это письмо с извинениями. Я не смог присутствовать на свадьбе. Щекотливая ситуация… Поэтому я бы хотел, чтобы вы отдали ему письмо из рук в руки.

– Можете на меня рассчитывать.

Только бы вспомнить завтра имя адресата – Торьё де ла Подьер? А может – Таньё де ла Перад?

– На том и порешим!

Мишель Готье обрадованно улыбнулся и встал. Александер сделал то же самое. Оба едва держались на ногах, поэтому пришлось искать поддержку у стола.

– Пожалуй, попрошу, чтобы мне принесли постель прямо сюда! Может, и вам не стоит уходить, мсье Макдональд? У мсье де Кутия в погребе наверняка осталась еще бутылочка или две этого отличного виски! Ма-а-ари-Софи-и-и!

Симпатичная подавальщица, на которую Александер засматривался в начале вечера, подошла, соблазнительно покачивая бедрами.

– Чернил, бумаги и воска! Ма-а-ари-Софи, я сказал чернил, а не свекольного сока! Мне нужно написать письмо! Очень важное письмо моему другу! Проклятье! Надо же было так напиться!

И канадец, икая, повалился обратно на стул. Потирая низ живота, он поморщился.

– Ой-ой-ой! Лучше бы сначала я попросил Мари-Софи принести ночной горшок! Еще немного, и мой мочевой лопнет!

Он засмеялся и разлил по стаканам остатки виски. Потом поднял стакан и посмотрел на Александера, которому пришлось прищуриться, чтобы в глазах не двоилось.

– За нашу дружбу! И ваше здоровье!

– Slaìnte!

* * *

– Гм… – Шарль-Луи Тарьё отложил письмо, которое только что дочитал до конца. – Может, бокал вина? Или, может, вы предпочитаете коньяк?

Голос у него был густой и приятный, тон – любезный, но не более. Александер сидел на стуле и нервно теребил шляпу. По взгляду, которым молодой помещик окинул поношенную одежду посетителя и его помятое, плохо выбритое лицо, было ясно, какое он составил себе о нем мнение.

– Благодарю, не надо. Если я больше не нужен мсье…

– Как раз таки нужны!

Чувствуя, что виски до сих пор струится по жилам, Александер хотел только одного – попасть в свою комнату в трактире и прилечь. Но мсье Тарьё по непонятным для него причинам не торопился отпускать его. Откинувшись на спинку кожаного кресла, он с задумчивым видом потирал кончик носа. Спустя минуту он уперся ладонями в столешницу и сказал:

– Человек, которому я должен, просит меня отдать этот долг тому, чьим должником является он сам…

– Простите?

– Мсье Готье де Сент-Элен Варен обязан вам жизнью, мсье Макдональд. А я… я задолжал ему некую сумму. В Париже деньги улетают, как ветер…

Шарль-Луи резко встал, подошел к секретеру, выдвинул ящик и стал копаться в бумагах. Александер слушал шелест документов и недоумевал, глядя на склонившегося над секретером молодого человека. Какое отношение это имеет к нему? И когда Мишель Готье успел рассказать мсье Тарьё о нем? Может, в письме?

Александер бросил нетерпеливый взгляд на часы, размеренное тиканье которых отчетливо звучало в комнате и отдавалось эхом в его затуманенной голове. Письмо он передал, можно уходить!

– Теперь, когда я передал вам письмо от мсье Готье с извинениями…

– С извинениями?

Держа в руках расчетную книгу, хозяин дома обернулся и посмотрел на Александера с изумлением. Александер смутился.

– Он очень сожалел, что не смог присутствовать на вашем бракосочетании…

Шарль-Луи помолчал немного, очевидно, не в силах решить, то ли его собеседник глуповат, то ли случилось какое-то недоразумение. И вдруг он расхохотался, чем ввел Александера в еще большее замешательство.

– Уверяю вас, мсье Макдональд, мсье Готье присутствовал на моем бракосочетании! И я слишком хорошо его знаю, чтобы с уверенностью сказать – сколько бы он ни выпил, его память остается безупречной! Ха-ха-ха! Дорогой Мишель! Этот хитрец всегда добивается чего хочет! То, что вы удивлены, заставляет меня думать, что вам невдомек, о чем идет речь в этом письме!

– Мсье Готье сказал…

– Что приносит мне письменные извинения, поскольку не смог присутствовать на моей свадьбе, верно?

– Именно так.

Александер уже сомневался, что правильно понял объяснения Мишеля. По спине его пробежал холодок, а во рту он снова ощутил вкус виски с ноткой желчи. Шарль-Луи положил толстый фолиант на стол и стал его перелистывать.

– Мсье Макдональд, вам нехорошо? Вы бледны и…

– Я в порядке, просто немного устал.

– Понятно.

Молодой человек взял письмо и сунул его Александеру под нос.

– Читайте сами! – Увидев, что Александер хмурится, он поспешил извиниться: – О, простите меня! Если вы не умеете читать…

– Я умею читать, мсье! Но по-французски хуже, чем по-английски.

Это был неприятный для Александера момент. Почерк у Мишеля был неразборчивый, и чем пристальнее он вглядывался в строчки, тем сильнее кружилась голова. Шарль-Луи взял письмо у него из рук.

– Я вкратце изложу суть написанного. Речь идет о просьбе вернуть долг. Документ составлен надлежащим образом, подписан Мишелем и свидетелем – мсье Кутийем, владельцем трактира «Синий пес».

Александер смотрел на молодого Тарьё так, словно не верил своим глазам. До него дошло, как ловко Мишель Готье обвел его вокруг пальца, и удовольствия эта мысль ему не доставила. По словам хозяина дома, в письме Мишель просил своего должника, Шарля-Луи Тарьё, оформить вексель на сумму задолженности и передать его подателю сего письма – мсье Александеру Макдональду из Гленко, некогда солдату роты Кэмпбелла из Гленлайона, входившей в состав хайлендского полка Фрейзера, поскольку считал себя должником последнего. Также Мишель счел нужным указать, что сохранение жизни невозможно оплатить никакими деньгами и его цель в данном случае – обеспечить своему спасителю достойное существование в будущем.

– Мишель Готье всегда держит слово, мсье Макдональд! А я должен сдержать свое в том, что касается моих долгов.

Было очевидно, что происходящее забавляет мсье Тарьё, но незапланированным тратам он не очень рад.

– Но я не хочу этих денег! Мне ничего не нужно!

Не обращая внимания на его протесты, Шарль-Луи еще раз заглянул в документ.

– Сумма моего долга составляет… Черт побери! Три тысячи шестьсот восемьдесят два ливра[217], двенадцать су и восемь денье! Неужели так много?

Он проверил длинные столбцы цифр в своей расчетной книге, черкнул что-то на бюваре и сделал быстрый подсчет.

– Что ж, мсье Готье, как всегда, точен в своих расчетах!

– Я не могу согласиться!

Александер вскочил со стула, но ему пришлось сесть снова и стиснуть зубы, чтобы не застонать от боли.

– Я хорошо знаю Мишеля. Вернувшись в столицу, он непременно придет ко мне и проверит, выполнил ли я его распоряжение. Я не собираюсь его разочаровывать и омрачать давнюю дружбу. Полагаю, мсье Готье предугадал вашу реакцию, поэтому сделал вот эту приписку: «В случае, если мсье Макдональд будет упорствовать, я восприму его отказ как оскорбление и буду вынужден отстаивать свою честь на дуэли».

– Но это же смешно!

– Это еще не все. «Если на момент выяснения разногласий меня не будет в городе, я поручаю моему дражайшему другу Шарлю-Луи Тарьё де ла Нодьеру защищать мою честь на дуэли». И добавляет, что, поскольку он видел, как вы обращаетесь с колюще-режущим оружием, было бы лучше, если бы вы все-таки приняли деньги.

Молодой человек посмотрел на Александера с многозначительной усмешкой, и тот почувствовал, что краснеет.

– Неужели вы настолько недооцениваете ценность жизни и честного слова, мсье Макдональд?

В дверь постучали, и у Александера не осталось времени для возражений. Шарль-Луи посмотрел на часы, поморщился и громким голосом пригласил стучавшего войти. В комнату вошли двое. Невысокий блондин, судя по круглому животику, любитель хорошо покушать, положил на столик у двери стопку тяжелых расчетных книг. У второго, высокого мужчины с гладкими черными волосами, собранными в хвостик, в руках было по саквояжу с бумагами. Молодой Тарьё вышел к ним навстречу.

– Луи-Антуан! Я забыл, что вы собирались зайти! Приношу свои извинения – у меня было срочное дело…

Он повернулся к Александеру, который тоже успел встать.

– Мсье Макдональд, позвольте представить вам молодых нотариусов: мсье Луи-Антуана Сайана из Леви и мсье Жака Гийо из Монреаля. Уверен, их ждет блестящее будущее!

Александер и нотариусы обменялись рукопожатием. Гийо… Фамилия показалась ему знакомой.

– Мсье Гийо только что закрыл практику, которую делил с покойным Пьером Ларю, и надеется приобрести клиентуру нотариуса Делорьера, умершего прошлой зимой в Сен-Мишеле. А ведь ему было всего тридцать восемь! Какое несчастье!

Кровь застыла у Александера в жилах. Конечно же! Жак Гийо – помощник Пьера Ларю! Шарль-Луи вернулся к письменному столу.

– Благодарю Господа, что он избавил меня от нотариата! Эта профессия представляется мне опасной для жизни. Прошу вас, господа, присаживайтесь!

Пока он разговаривал с нотариусами, которым мог уделить лишь несколько минут, Александер рассматривал мсье Гийо. Да, это был тот самый господин, которого он застал целующим Изабель руку на пороге ее дома на следующий день после смерти Пьера. В сердце его шевельнулась надежда. Может, он знает, где сейчас Габриель и Элизабет? До отъезда нужно обязательно поговорить с ним! Но как?

– Мсье Макдональд?

Александер тряхнул головой и сосредоточил внимание на Шарле-Луи. Тот протянул ему документ и спросил:

– Вы возьмете документ или, быть может, желаете, чтобы эти господа засвидетельствовали нашу сделку?

Нотариусы, которые еще не слышали ни о какой сделке, переглянулись. Потом с подозрением уставились на Александера. Что, если он – инспектор казначейства, уличивший мсье Тарьё в мошенничестве и теперь пришедший получить плату за молчание? Не желая посвящать в дело еще двоих, шотландец взял вексель. Что с ним делать, он решит позже. Он встал, поклонился хозяину дома и нотариусам и вышел.

Он допивал четвертую чашку кофе, когда из дома вышли те двое. Нотариусы остановились на тротуаре и стали оживленно переговариваться. Как только мужчины раскланялись и каждый направился в свою сторону, Александер, в спешке бросив на стол несколько монет, выскочил из трактира. Гийо пересек Рыночную площадь и теперь ловко лавировал в толпе. Александер со своей больной ногой двигался гораздо медленнее, но старался не терять нотариуса из виду. Гийо собирался войти в лавку, когда он его окликнул. Нотариус обернулся. Судя по всему, он никак не ожидал снова увидеть Александера.

– Мсье Макдональд?

– Мсье Гийо? Это ведь вы работали помощником в конторе нотариуса Пьера Ларю?

– Именно так!

– Нам нужно поговорить. Это важно.

– Но я очень спешу, мсье! Меня ждут. Завтра состоится мое бракосочетание…

– Прошу, уделите мне пару минут!

Жак Гийо кивнул, недоумевая, что этому странному незнакомцу от него нужно. Но, судя по выражению его лица, речь шла о чем-то важном. Тут он вспомнил, как мсье Тарьё передал этому человеку вексель на предъявителя, но это не успокоило его, а, наоборот, встревожило. Неужели у мсье Тарьё проблемы… с законом? Какую глупость мог совершить известный своим пылким нравом сын крупного землевладельца, господина Тарьё де ла Нодьера де ла Перада, и внук легендарной Мадлен де Вершер[218]?

– О чем вы хотели со мной поговорить? – спросил он настороженно.

– О мадам Изабель Ларю, – ответил Александер срывающимся от волнения голосом.

– Об Изабель?

Теперь Жак смотрел на собеседника с еще большим опасением. Он говорил на правильном французском, но акцент все же выдавал в нем иностранца, и, судя по интонационной окраске речи, шотландца по происхождению.

– Кто вы такой?

Александер нервно посмотрел по сторонам. Он предпочел бы поговорить в другом, более спокойном месте, однако опасался, что Гийо не согласится и уйдет. Поэтому он выпалил:

– Я – отец Габриеля и Элизабет! Я хочу… Нет, я должен убедиться, что мои дети ни в чем не нуждаются. Я не собираюсь навязывать им свое общество. Завтра я уезжаю в Шотландию, и все, чего я хочу, – это знать, что с ними все будет хорошо. Кому передали опеку? Где они?

В считаные мгновения Жак Гийо побледнел как смерть.

– Дети? Но ведь Изабель… она…

– Умерла, я знаю! Габриель и Элизабет лишились матери, но у них есть отец! И я хочу убедиться… Господи!

Волнение достигло апогея, и Александер заплакал. Дрожащей рукой он вынул из-за пазухи вексель и помахал им перед лицом отшатнувшегося нотариуса.

– Пока я могу предложить только это… Для детей… На какое-то время…

Жак смотрел на документ так, словно речь шла о его смертном приговоре. Не поднимая глаз, он проговорил:

– Я… я не знаю, где дети, мсье.

Александер готов был поклясться, что он врет. Гнев поднялся в нем, и если бы не толпа людей вокруг, он бы, наверное, бросился на нотариуса и выбил бы из него правду. Однако он сдержался, подумал немного, вынул из кармана кожаный кошель и с трудом развязал его – так сильно у него дрожали руки. Áuri sácra famés…

– Мсье Гийо, я хочу знать, где мои дети.

Он вынул из кошеля несколько золотых. Вид золота, блестевшего на солнце, придал ему уверенности.

– Вы – правовед. Сколько вы хотите за то, чтобы помочь мне получить опеку? Я уверен, Изабель хотела бы этого…

– Силы небесные!

Саквояж выскользнул из пальцев Жака Гийо и упал на мостовую. Сам бледный, как покойник, он смотрел на восставшего из мертвых соперника. И эти глаза… Они такие же голубые, как и у Габриеля! Ему показалось, что под ногами открывается бездна, что все вокруг рушится. Конец всем его надеждам…

С расстояния в несколько туазов на ссутулившегося шотландца смотрел еще один человек. Он замер на месте, затаив дыхание, и все еще не мог поверить, что ему не померещилось. У него на глазах шотландец поднял с земли саквояж и передал побелевшему лицом Жаку Гийо. В следующий миг он чуть повернулся… и сомнений не осталось.

Он был худее, чем раньше, и в шевелюре проблескивала седина. Но этот нос с горбинкой, волевой подбородок, оригинальный рисунок губ, искалеченная кисть… Все приметы указывали, что перед ним – Александер Макдональд. Он просто не мог ошибиться…

Но как? Каким чудом? Он сам видел, как Макдональд вбежал в пылающий дом. Видел, как из-под дымящихся обломков извлекли мертвое тело. Видел, как Изабель рыдала у него на могиле. Что же произошло? По спине пробежал холодок. Разве может человек раз за разом умирать и воскресать? Этьен тряхнул темными волосами и прищурился. В его глазах полыхнул злой огонек. Он видел, как блеснуло золото.

– Откуда бы ты ни явился, Макдональд, на этот раз я тебя достану!

Глава 21. Жертвенность

Двуколка остановилась под аккомпанемент металлического скрежета и потрескивания дерева. Сидящая на ограде птичка – это оказался красноплечий трупиал – встретила гостей протяжной трелью; чуть поодаль два щегла ссорились на березе. Клочья утреннего тумана еще парили над пшеничными и маисовыми полями.

– Вот мы и приехали!

Жак Гийо медленно и глубоко вздохнул. С этого места была видна крыша дома, спрятавшегося за кленовой аллеей. Судя по серому дымку и приятному запаху мяса, приготовления к свадебному пиру шли полным ходом.

Вдалеке спокойно текла река Святого Лаврентия. Ему вспомнилось детство. Однажды они с отцом рыбачили на берегу этой вот реки. В ту пору ему было столько же, сколько теперь Габриелю. Глядя на остров Монреаль из лодки, медленно плывущей по течению, он подумал, что земля движется, а вода стоит на месте. Отец тогда засмеялся и сказал: «Мой мальчик, земля непоколебима, как судьба. А вода – она течет, как сама жизнь. Как вода приспосабливается к земле, так и жизнь принимает форму судьбы».

Сегодня утром перед Жаком Гийо открылось истинное могущество Судьбы. Сколько бы ни атаковали ее бурные волны, она продолжала существовать, оставалась неизменной. И даже эрозия была ей нипочем. Протяжно замычала корова, собака шумно подхватила почин. Потом снова стало тихо. Жак позволил своим векам опуститься. От волнения сердце выстукивало чечетку. Пожалеет ли он о своем поступке? Бесспорно! И эти сожаления останутся с ним на протяжении всей жизни. Но ему пришлось бы пожалеть еще больше, если бы он предпочел бездействие.

Он посмотрел назад, на дорогу. Там, едва различимый в облаке пыли, вырисовывался мужской силуэт. Какое-то время Жак смотрел на него, хотя думал об Изабель. Представил, как его муза в бледно-зеленом наряде приближается к нему по тенистой аллее, ведущей к алтарю. А сейчас она наверняка сидит в любимом кресле у окна в гостиной и смотрит на реку, медленно несущую свои воды в океан. И скоро мимо ее окна проплывет корабль…

Бриз ласкал его чисто выбритые щеки, заставляя забыть о прикосновениях острой бритвы и немного успокаивая тревогу. По пути он сделал остановку возле дома священника прихода Сен-Этьен-де-Бомон и передал ему документы на подпись. Кюре мсье Парен угостил его чаркой вишневой наливки, которую он с благодарностью выпил. Господи, наверное, лучше было бы выпить целую бутылку…

Скрипнула дверь, послышался детский голос, нарушая спокойствие пейзажа и развеивая его мрачные мысли. Металлический стук кастрюль, женские голоса – и снова тишина. Жак посмотрел на реку. Шхуна под белым парусом скользила по сероватым водам пролива между набережной Сот-дю-Сюд и островом Орлеан. Он представил, как маленький Габриель бежит к берегу, вынимая подаренные Жаком приближающие очки, чтобы полюбоваться судном, которое плывет к далеким берегам Англии. «Suzanna» покинула Квебек в то же самое время, что и сам Жак.

С тяжелым сердцем отвлекаясь от созерцания поблескивающего на солнце такелажа, он хлопнул поводьями по крупу лошади, и двуколка двинулась к дому.

Сидя у окна и глядя на реку, Изабель искала утешения в чашке с горячим шоколадом. Невидящим взглядом она следила за движением корабля – того самого, на который сейчас смотрел Габриель через свои приближающие очки. Тем временем Отемин и маленький Дуглас бегали за взрослыми – Луи Лакруа, Базилем и несколькими племянниками и кузенами Лакруа, которые забивали в землю колышки.

Кухня гудела, как улей. Франсуаза и Мадлен распоряжались происходящим, не забывая по-дружески подшучивать друг над другом. Вся эта суета оставляла Изабель равнодушной.

Что-то едва ощутимо коснулось ее носа, и она посмотрела вниз, в чашку. На застывшей поверхности шоколада лежал цветок фиалки. Рядом упал еще один, потом еще… Она запрокинула голову и встретила взгляд глаз цвета амбры. Изабель вздрогнула и вскочила с кресла, едва не опрокинув шоколад на свое домашнее платье.

– Жак, что вы здесь делаете? Это неприлично! И потом, разве вы не знаете, что видеть невесту в утро перед венчанием – к несчастью?

Жак изобразил смущение, чтобы скрыть истинное состояние души. На самом деле самое страшное из несчастий с ним уже случилось, так что хуже не будет. Он улыбнулся.

– Не знал, что вы суеверны, мой дорогой друг! А что касается приличий… Обычно вы не обращаете на них внимания.

Изабель не ответила. Она устремила взгляд на густую массу в чашке, подрагивающую у нее в руках. Жак вздохнул и подошел еще ближе. От него приятно пахло прохладной мятой. Он аккуратно взял чашку и поставил ее на карточный столик.

– Не думал, что мой визит так расстроит вас, любовь моя! Знаю, сегодня мы должны были бы встретиться уже у алтаря, но я не спал всю ночь и…

Изабель посмотрела на него снизу-вверх, ища на лице следы бессонницы.

– Сегодня ночью вы сможете отдохнуть, – довольно-таки холодно проговорила она.

– Полагаете, у меня получится? – возразил он с ноткой цинизма, о чем тут же пожалел.

Он обхватил руками талию Изабель, погладил ее по спине. Медленно и деликатно привлек к себе, поцеловал в лоб. Через несколько секунд выдохнул в небрежно причесанные волосы:

– О, Изабель! Знали бы вы, как я вас люблю!

– Я знаю, что вы говорите от души, Жак!

– Но вы не знаете, насколько глубоки мои чувства…

Положив ладони ему на грудь, Изабель посмотрела на него своими зелеными, как изумрудные озера, глазами.

– Вы оставили практику в Монреале, чтобы я могла жить здесь. Вы так терпеливы со мной, Жак!

– Это было нетрудно, любовь моя, уверяю вас!

Он наклонился, чтобы вкусить меда с ее губ, и она не стала противиться, однако на поцелуй ответила весьма сдержанно. Чуть отстранившись, он смотрел на нее и пытался запомнить вкус ее дыхания, тепло ее тела и его запах. Он позволил своим рукам еще раз прогуляться по ее бедрам и спине, погладить каждый позвонок через тонкую ткань платья. Представил, как она затрепетала бы от этих прикосновений, если бы на его месте оказался шотландец…

– Изабель! Я приехал, потому что хотел с вами поговорить еще до… до церемонии.

Он сделал шаг назад, оставив ее в растерянности, с безвольно повисшими руками. Ему было больно смотреть на нее, и он отвернулся. Беседка на улице была почти готова, и мастера уже начали украшать ее зелеными ветками и гирляндами из пшеничных колосьев.

– Я хотел задать вам вопрос. Я понимаю, что вы выходите за меня по собственной воле, однако я все-таки спрашиваю себя…

Отчаяние лишало его способности связно выражать мысли. Слова словно бы застревали в стесненной от волнения груди. Он услышал шорох платья, почувствовал теплое прикосновение пальцев к шее и щеке. И все-таки ему не хотелось видеть сейчас ее лицо.

– Знаю, это может показаться странным… Но я хочу знать…

– Что?

Он резко повернулся и посмотрел ей в глаза.

– Если бы однажды отец ваших детей пришел к нам в дом, вы бы меня оставили?

Несколько секунд выражение лица Изабель не менялось, потом она наморщила лоб и нахмурилась.

– Это и вправду странный вопрос! Жак, этот человек умер! Как вы можете так со мной поступать? Это… Я не ожидала от вас услышать это!

– Мне очень жаль вас расстраивать, но я должен знать. Забудьте о моей неделикатности и просто ответьте на вопрос!

– Забыть о вашей неделикатности? Святые вседержители! Сегодня, в день нашей свадьбы, вы приходите, когда я еще не одета, чтобы поговорить об Александере! Но ведь он умер, Жак! Он не вернется! Прекратите этот дурацкий фарс!

Она готова была заплакать.

– Его уже считали мертвым, и он вернулся. Почему бы истории не повториться еще раз?

Она издала возглас удивления и прикрыла рот ладошкой.

– Жак Гийо!

– Ответьте мне, Изабель!

Он схватил ее за плечи и заглянул в мокрые от слез глаза. То, что он там увидел, хотя и был к этому готов, поразило его, словно удар молнии. Он разжал пальцы, и его руки соскользнули по ее рукам вниз.

– Вы до сих пор его любите! До сих пор…

– Жак, я никогда не скрывала от вас, что…

Он кивнул.

– Это правда.

Отдернув от нее руки, он отступил. Вид у него был печальный. Видя его отчаяние, Изабель попыталась объяснить, смягчить удар.

– Чувство, которое я испытываю к вам, Жак, – это больше чем дружба! Сегодня я могу даже сказать вам, что я люблю вас!

– Но вы не любите меня так, как я люблю вас.

– Прошу, не портите нам обоим этот день! Солнце светит, дети радуются…

Жак издал саркастический смешок и покачал головой. Не портить этот день? Да, солнце действительно светит, но не для него.

– Вы правы, Изабель! Я веду себя глупо. Простите!

Он взял шляпу, которую бросил на кресло, войдя в комнату, и очень нежно поцеловал Изабель руку. Она улыбнулась ему так ласково, как только могла. Он надел головной убор и поклонился.

– Изабель, вы – муза моих ночей, вы начертали в моем сердце прекраснейшую из историй любви! Вы – вдохновение моих дней, к которому стремятся все мои помыслы! Но муза, как и благодать, капризна и неуловима для тех, кто не понимает ее сущности. Я не ваш поэт, Изабель! Да, вы открыли мне свое сердце, и я прочел в нем нечто прекрасное, мечту любого мужчины… Но слова, которые в нем запечатлены… написала другая рука, не моя!

Он умолк, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Потом повернулся и вышел, оставив Изабель в замешательстве.

– Что это с ним сегодня?

В поисках утраченного душевного равновесия она вернулась к окну. В воздухе пахло пряностями, совсем как в детстве. Она проводила шхуну взглядом. Из порта вышли две рыбачьи лодки. Габриель увидел мать, улыбнулся и помахал ей. Потом отвернулся и стал смотреть в другую сторону. Наверное, заприметил какую-то зверушку… Но уже в следующую секунду мальчик убежал. И что еще более странно, Луи и остальные оставили работу и последовали за ним.

Изабель села в кресло, увидела шоколад, к которому так и не прикоснулась, и взяла чашку. Цветки фиалки напоминали утонувших в грязи бабочек. У нее пропал аппетит. Но соблазн попробовать был непреодолим: она макнула пальчик в напиток и облизнула его. Слишком сладко! Мысли вернулись к Жаку, к его странному поведению. Почему он пришел накануне венчания и заговорил об Александере? Может, боится, что призрак шотландца возникнет из темноты в брачную ночь? Она находила его поведение неуместным, ребяческим.

Хлопнула входная дверь, загудели голоса. Потом кто-то вскрикнул и послышался звон фарфора. Изабель замерла.

– Только бы не мой английский сервиз!

В доме снова стало тихо. Подозрительно тихо… Прошло несколько секунд, и суета в кухне подтвердила ее подозрения. Она вздохнула.

– Лучше бы он разбился в любой другой день, только не сегодня!

Предполагалось, что ворчестерский сервиз будет красоваться сегодня на свадебном столе. Вернее, то, что от него осталось после возвращения из Ред-Ривер-Хилла. Она почувствовала, как к горлу снова подступают рыдания. Какого дьявола Жак заговорил с ней сегодня об Александере?

– Иза!

Вот сейчас ей скажут, что от ворчестерского сервиза остались одни осколки. Ну разве можно быть спокойной в таких условиях? Поддавшись раздражению, она вскочила и повернулась на каблуках. Живот Мадлен занимал собой едва ли не весь дверной проем.

– Ну? Сколько тарелок разбилось?

– Каких тарелок?

– Я слышала, как в кухне что-то разбилось. Это был мой ворчестерский сервиз, я знаю!

Кто-то стоял за спиной у кузины, в тени. Мадлен, покусывая губы, отошла в сторону.

– Полагаю, вы пришли, чтобы извиниться, Жак! Вы испортили мне настроение и теперь…

Изабель умолкла и прищурилась, чтобы рассмотреть вошедшего в комнату мужчину. Гневно бурлящая кровь вмиг застыла у нее в жилах, сердце перестало биться. Онемев от изумления, она издала слабый возглас, похожий на стон.

Луч света скользнул по серебристой пряди, упавшей на лицо, с которого на нее смотрели такие родные ярко-голубые глаза. Мужчина буквально пожирал ее взглядом. Она открыла было рот, но не смогла вымолвить и звука. Мужчина попытался улыбнуться, но у него ничего не получилось. Грудь Изабель стеснилась, так что у нее перехватило дыхание. Такого волнения ей еще не приходилось переживать в жизни. Она покачнулась и вцепилась в спинку кресла.

– Силы небесные!

Пол ускользал из-под ног, комната закружилась.

– Иза!

Александер и Мадлен подбежали к Изабель, которая готова была вот-вот упасть. Заключив в объятия обмякшее тело, шотландец прижал его к себе, зарылся лицом в золотистые кудряшки и с наслаждением вдохнул их запах.

– Mo chridh’ àghmhor…

Вокруг толпились люди, слышались возгласы и топот. Одни говорили громко, другие – шептались. Но Александер не слушал. Все его внимание сосредоточилось на Изабель, которая медленно приходила в себя.

Она вцепилась в его одежду, все еще не решаясь открыть глаза. Может, нервозность сыграла с ней злую шутку и все это ей привиделось? Но ведь руки, так бережно ее обнимающие, – они настоящие! И сердце, которое она ощущает под своими ладонями, – живое! И этот голос, эти слова… В конце концов она медленно открыла глаза. Александер похудел, его волосы стали совсем седыми.

– Александер? Но как… Как это возможно? Это правда ты?

– Tuch! Tuch! Потом, a ghràidh, потом…

– Ты… Ой!

Накатила вторая волна слабости. Но мужские руки, пусть и дрожащие, поделились с ней своей силой и энергией. Она слышала, как рядом суетятся, шепчутся люди. Кто-то приложил к ее лбу влажное полотенце. Потом заговорила Мадлен. Она протягивала кузине стакан. Запах крепкого алкоголя моментально привел Изабель в чувство. Напиток ожег горло, и она закашлялась.

Александер подхватил ее на руки, положил на канапе и присел рядом. Габриель заплакал, потому что его не пускали в гостиную. Дверь закрылась, и суета, которая поднялась в доме после появления неожиданного визитера, постепенно стихла.

Оставшись наедине, Александер и Изабель долго молчали. Осознать, что они вместе, рядом друг с другом, – вот в чем они сейчас нуждались. Волнение все еще было так сильно, что ни он, ни она не могли облечь свои чувства в слова.

Детский плач и крики, запах штукатурки, смешанный с запахами жаркого и сладкой выпечки, звон посуды в кухне – реальность не давала о себе забыть, пробуждала ото сна наяву.

– Сколько раз ты еще будешь умирать и восставать, Алекс? Сколько? – спросила Изабель едва слышно.

– Столько, сколько понадобится, чтобы мы снова были вместе, a ghràidh, – прошептал Александер, прижимая ее к себе.

От долгой ходьбы он устал, вдобавок разболелась нога – чтобы дать Жаку время объясниться с Изабель и обмануть нетерпение, шотландец попросил высадить его по дороге. Он пошевелил ногой, чуть отодвинулся, помог Изабель опереться о велюровую спинку канапе и стал любоваться ею. В ореоле яркого солнечного света она была прекрасна!

Она обхватила его лицо дрожащими от счастья руками. Потом нежно провела пальцем по заострившимся скулам, по морщинкам на лбу.

– Изабель, нужно…

– Расскажешь потом! Ты здесь, и больше я ни о чем не хочу думать!

Проглотив комок в горле, он кивнул, соглашаясь. Она права – у них еще будет время. Он наслаждался происходящим, упивался им. Про себя он отметил, что Изабель тоже изменилась. Появились горькие складочки в уголках губ, вуаль усталости омрачила черты лица, пригасила жизнерадостный блеск глаз, который так шел ей… Она казалась более смиренной, чем раньше. Словно хрупкий птенец, вырванный бурей из гнезда, она искала в его объятиях успокоения и защиты.

– Да, я здесь, с тобой.

Он погладил ее по плечу и почувствовал, как она вздрогнула. Улыбка зародилась в уголках губ Изабель, искра надежды осветила ее золотисто-зеленые глаза. Ему захотелось рассказать ей о случайной встрече с Гийо, которая в итоге закончилась их воссоединением, но потом подумал, что еще не время. Единственное, чего он хотел, обращаясь к нотариусу, – узнать, что дети в надежных руках и обеспечены всем необходимым. Гийо сказал, что не знает, где Габриель и Элизабет. Но по его лицу было видно, что он лжет. Александер решил, что нотариусом движет осторожность, и проявил настойчивость. Не услышав ничего нового, он разозлился. Гийо должен знать, где его дети! Он решил их у него украсть! У него украли самое дорогое! Жан Нанатиш был прав: в этом мире не существует справедливости… Что ж, на войне как на войне! Есть средство, помогающее добиться желаемого в любых обстоятельствах. Он погремел золотом в кармане, назвал адрес трактира, в котором остановился, и ушел.

Через два часа нотариус постучал в его дверь с видом человека, которого ведут на эшафот. «Изабель жива!» – эти слова какое-то время звучали в ушах Александера, прежде чем он их осмыслил. Ошарашенный, он заставил Жака Гийо повторить, чтобы убедиться, не подвел ли его слух. И нотариус рассказал ему, что произошло в Ред-Ривер-Хилле после пожара.

Некоторые обстоятельства, правда, оставались туманными. Но с их выяснением можно повременить. Письмо, которое теперь лежит во внутреннем кармане куртки – его передал ему Гийо, прежде чем уехать сегодня утром, – он тоже отдаст Изабель позже. Обнимая любимую женщину еще крепче, он обвел ее улыбающиеся губы указательным пальцем. У нее на щеках обозначились ямочки. Любовь и счастье ясно читались на ее лице.

– Love ye…

Он наклонился и нежно поцеловал ее. Ощущение всеобъемлющего счастья захлестнуло его, заставило забыть об одиночестве, печали, разочаровании – словом, обо всем, что последние месяцы омрачало его жизнь. И вдруг лицо Изабель стало расплывчатым. Слезы навернулись стремительно, потекли по щекам. Закрыв глаза, чтобы сдержать эти потоки радости, переполнявшей сердце и выплескивавшейся из него, он страстно поцеловал Изабель. Но напряжение, в котором он жил с той минуты, как узнал, что любимая не умерла, оказалось слишком сильным. Источенная испытаниями броня не выдержала… Прижимая к себе ту, которая была для него дороже всех в мире, он разрыдался, освобождаясь в одночасье от всех кошмаров и страданий.

Слезы грусти и радости смешались в единый поток. Следующий шаг непременно приведет в рай, по-другому и быть не может… Разве осталась хоть одна дверь, ведущая в ад, которую бы он еще не открыл? Если да, то он переступит порог без страха, потому что знает – Изабель ждет его где-то там, в лабиринте жизни, чтобы снова взять его за руку и повести к свету.

* * *

После многих лет страданий можно ли надеяться наконец-то насладиться покоем? Ответа на этот вопрос у Александера по-прежнему не было. Ответ, который он хотел бы дать, таял на языке, оставляя сладковато-горький вкус. Он познал в этой жизни многое, но только не состояние безмятежности.

Он посмотрел в окно, по случаю жары оставленное открытым. Длинные волосы ласкали ему подбородок, источая приятный аромат, – Изабель не изменяла привычке ополаскивать волосы отваром ромашки. Слушая ровное дыхание жены, Александер смотрел в светлеющий сумрак ночи, полный перетекающих друг в друга теней. Ему не спалось, он вспоминал вчерашние события.

Обряд венчания состоялся, как и было условлено, в церкви Сен-Этьен-де-Бомон. Родня невесты с изумлением взирала на англичанина, который вместо Жака Гийо принял руку Изабель, трепещущей от волнения и радости. Атмосфера была несколько напряженной, но все старались соблюдать приличия, а Луи Лакруа и вовсе отнесся к новому зятю с симпатией. Остальное решит время…

Александер вспомнил личико Габриеля, который все время беспокоился, что он снова может исчезнуть. Мальчик ходил за ним по пятам целый день. Даже когда его уложили спать, он два раза вставал и пробирался на террасу посмотреть на родителей. В итоге Александер отдал ему свои часы, заверив, что никуда не уйдет без них. Зажав ценный предмет в руке, Габриель наконец уснул.

А вот Элизабет не спешила признавать его. Однако Александера это отнюдь не обескуражило. Малышка, которой недавно исполнился год, хмурилась, стоило ему подойти слишком близко, – она предпочитала женское общество. Но, судя по его наблюдениям, она уродилась такой же сластеной, как и ее мать, и Александер рассчитывал сыграть на этой очаровательной слабости.

Этот день стал для него днем возрождения. Он успел узнать жизнь достаточно, чтобы понимать: впереди еще немало трудных моментов, но сейчас у него было главное – любовь близких.

Взгляд его блуждал по темной комнате, в которой витал приятный запах. Аромат счастья и утомленной любовью плоти… Теплое тело Изабель шевельнулось, прижимаясь к нему еще крепче. Они страстно любили друг друга, а когда потребность в немедленном обладании была утолена, продлили удовольствие посредством общения душ.

Ощущение полноты жизни нашло выражение в счастливой улыбке. Да, в таинственном бескрайнем небе все-таки есть звезда, которая светит только для него. Теперь он был в этом уверен – бабушка Кейтлин оберегает его, как оберегала всегда. Он знал, что это она направила его шаги к трактиру «Синий пес».

Обняв Изабель, которая снова заворочалась на кровати, он вздохнул с огромным чувством облегчения. Единственное, что теперь его тревожило, – это предстоящая встреча с отцом. Вечером, когда они остались наедине, Изабель сообщила, что Дункан с Коллом в Квебеке, а приехали они еще в конце прошлого лета. «Твой брат… В общем, твой брат и моя кузина поженились!» Колл и Мадлен? Новость была настолько удивительной, что Александер сперва не поверил и рассмеялся. «Это его ребенка она носит, Алекс!» И она рассказала ему грустную историю путешествия Колла и Пегги.

– A Thighearna mhór… – прошептал Александер в порыве невыразимого счастья.

– М-м-м? – Изабель сладко потянулась у него под рукой. – Ты собираешься говорить всю ночь, а потом спать целый день? Когда спишь, ты не такой шумный…

– Прости, – прошептал он, целуя ее в макушку. – Я не хотел тебя будить. Спи, a ghràidh, еще очень рано.

– Спать? Уже светает!

Она потянулась, потом повернулась так, что они оказались лицом к лицу, и посмотрела на него с лукавой усмешкой.

– А может, мне уже не хочется спать…

Обвив руками его плечи, она прижалась к нему всем телом.

– Алекс, мне кажется, что это сон! Слишком все чудесно, чтобы быть правдой! Докажи, что мне это не снится!

– A leannan…

Александер шевельнул ногой и поморщился. Изабель моментально отодвинулась.

– Алекс, прости! Я забыла!

– Ничего страшного.

– Так сильно болит?

– Иногда сильнее, иногда – не очень. Вчера я очень много ходил.

– Ничего, теперь будешь больше отдыхать. Я никуда тебя от себя не отпущу!

– Конечно!

Он вздохнул при мысли, что должен был проснуться на борту «Suzanna». И это чуть было не случилось…

Не обращая внимания на боль, он втащил Изабель к себе на живот и запустил пальцы в золотистые кудри, рассыпавшиеся по его груди.

– A Thighearna mhór… Iseabail, ’tis no dream…[219]

Изабель оседлала его, распрямила спину. Бледный рассветный луч подсвечивал ее тело, окутывая его опалово-белым сиянием. Ночная рубашка сползла с плеча, открыв верх нежной груди. Какое-то время он любовался ею, убеждая себя снова и снова, что эта фея из грез – теперь его законная супруга. Он погладил ее по бедру, и оно тотчас же прижалось к его боку.

– Och, no! ’Tis no dream. А ведь я чуть было не уехал!

– Молчи! – Изабель склонилась над ним. – «Suzanna» теперь далеко, на ее борту одним пассажиром меньше, и это прекрасно! Завтра Колл приедет забрать Мадлен. Вот он удивится, когда увидит тебя!

Александер вспомнил рыжего прохожего, который толкнул его в Нижнем городе. Теперь он не сомневался, что это и вправду был Колл. Он пошел было за ним следом, но задержался перед «Синим псом». Там он повстречал Мишеля Готье, который отослал его к молодому мсье Тарьё. Итогом стала встреча с нотариусом Гийо. Вереница случайностей? Изабель склонна была видеть за всем этим руку Господа, сам он склонялся к мысли, что это была рука его бабушки Кейтлин или, быть может, его матери Марион.

Видя, что Александер задумался, Изабель нежно поцеловала его в губы.

– Я понимаю, ты волнуешься перед встречей с отцом. Вы так долго не виделись!

Волнение? Это еще слабо сказано! Скорее уж страх, смятение… И все же появилось еще одно чувство, которое смягчило тревогу, овладевшую им, стоило Изабель сказать, что отец в Канаде, – облегчение. Ему не терпелось увидеть отца, наверное, поэтому он и не мог уснуть.

Прикосновения пальцев Изабель, которая играла с его нательным серебряным крестиком и завитками волос на груди, прервали ход его мыслей. Перецеловав кончики этих «пыточных инструментов», он посмотрел на жену и со всей серьезностью произнес:

– Ты многого обо мне не знаешь.

– То, что у тебя был брат-близнец? И что вы с давних пор были на ножах?

– Это и еще очень многое! К примеру, что привело нас с Джоном в эти края…

– У нас будет время поговорить! Не знаю, говорила я тебе или нет, но Колл пытался объяснить мне, почему вы с Джоном были в ссоре. Ну, по крайней мере, рассказал то, что знал.

– Ты, конечно, права, нам надо все рассказать друг другу. Замалчивание важных вещей ни к чему хорошему не приводит. Силы небесные! Всю мою жизнь я думал, что брат пытался меня застрелить, потому что знал – это по моей вине умер наш дед Лиам, и не мог мне этого простить. Как глупо с моей стороны! И как ужасно! Я и представить не мог, что детские страхи могут разрастись до невероятных масштабов и испортить не только отношения с близкими, но и всю жизнь!

Его голос задрожал и смолк. Александер закрыл глаза и увидел перед собой лицо Джона, искренне обрадованного встречей.

– Изабель! Это не Джон стрелял в меня… Mo chreach! Все эти годы я заблуждался. А теперь Джон умер и…

– Он пожертвовал собой, чтобы спасти детей, Алекс!

– Знаю! И я очень сожалею, что принес родным так много горя, и все – из-за своего ослиного упрямства! Простит ли меня отец?

– Алекс, а ты бы простил своего сына?

Глядя на светлое пятно на стене, Александер молча кивнул. Он долго смотрел на жену. В молочном свете раннего утра ее кожа казалась почти прозрачной. Он погладил ее сначала легонько, потом сильнее – просто, чтобы ощутить ее тепло, то, что она – живая. Он закрыл глаза.

– Изабель, ты такая… такая живая!

– Еще бы! И ты тоже!

Слезы потекли по щекам Изабель. Александер ласково смахнул их ладонью, потом позволил пальцам скользнуть вниз, к грудям, горделиво выглядывавшим из-под гривы волос.

– Алекс, сделай мне еще ребенка! Я хочу еще ребенка, а лучше двух или трех… Столько маленьких Макдональдов, сколько выносит мое чрево! Сколько угодно, лишь бы они были от тебя!

Голос женщины чуть охрип от волнения, но это не помешало ей улыбнуться.

– Я хочу стать садом, в котором будет расти много-много Александеров Макдональдов, которые натащат полный дом лягушек и гусениц!

– Mo chreach! А еще мы вырастим с десяток Изабель Лакруа, которые станут таскать кошку за хвост и украсят собой нашу жизнь!

Они дружно захохотали. Александеру вдруг захотелось забыться в объятиях этой женщины, сделать с нею эти несколько дюжин детей, которых она требовала от него всем своим существом, узнать все прелести спокойной семейной жизни в окружении близких – тех, кого он будет любить и оберегать… Опрокинув Изабель на спину, он осыпал ее тело поцелуями. С утренним бризом в комнату проникли пение птиц и приятная прохлада. Он поежился. Изабель накрыла их обоих простыней и обхватила его затылок руками. Она представила себя с ним алебастровыми изваяниями, навек застывшими в объятиях друг друга.

– Время идет, Алекс! Насладимся тем, что у нас есть, насладимся этим моментом! Я так тебя люблю, Александер Макдональд!

– Tha gaol agam ort, mo chridh’ àghmhor…[220]

Он поцеловал ее, чуть отодвинулся, потом снова поцеловал. Волнующим, чувственным движением она подставила ему свою грудь. Все ее тело напряглось от возбуждения. Он удовлетворенно улыбнулся.

– Mo chreach! Ни одна куртизанка не сравнится с вами в умении соблазнить мужчину!

– Я – куртизанка? А как назвать того, кто меня, тогда еще наивную девочку, соблазнил?

– Соблазнил?

– Именно! Соблазнил, совратил, сбил с правильного пути! На что вам жаловаться, мсье? Я стала такой, какой вам хотелось меня видеть, и… не прочь такой и остаться. С того дня, когда вы согласились сходить со мной на пикник, вы меня покорили! Кстати, Александер… Я до сих пор спрашиваю себя, как ты догадался, что я люблю обмакивать маринованные в уксусе огурчики в варенье?

– Я догадался, что ты – сладкоежка и лакомка!

На первом этаже зазвенело стекло. Александер сел на постели, сердце его сорвалось и забилось как бешеное. Последовало несколько секунд тишины, в которой их дыхание казалось особенно шумным. Изабель в испуге натянула простыню до подбородка.

– Будь тут!

Александер надел рубашку и штаны и вышел из спальни. Рассвет вливался в дом через окна, окрашивая все вокруг в пепельные полутона. Дом еще спал; в коридорах и комнатах, куда он заглядывал по пути, стояла тишина. Когда он вошел в гостиную, что-то хрустнуло под ногами. Александер замер и поморщился от боли. Посмотрел под ноги и увидел на светлом паркете пятно крови – он случайно наступил на осколок стекла.

Александер наклонился, чтобы собрать осколки вазы или стакана – что еще могла опрокинуть Арлекина? – но, увидев на полу камень, он понял, что тот влетел через разбитое окно. Хмурясь, Александер посмотрел на улицу. Кто мог бросить этот камень? И зачем?

Он вышел из дома. Роса под ногами была прохладной, и он поежился. Потирая плечи, он трижды обошел вокруг дома и ничего подозрительного не увидел. Когда он уже ступил на порог, сзади послышался голос, от которого у него кровь застыла в жилах:

– А почему шурина на свадьбу не позвали?

В одно мгновение пропасть разверзлась в его сознании, оставив после себя пустоту. Потом, словно наяву, он почувствовал едкий запах пожара. Комок подкатил к горлу, стало трудно дышать. Он услышал крики Джона и Изабель, отчаянные призывы о помощи.

Круто повернувшись, он оказался лицом к лицу с мужчиной, который наставил на него не только взгляд своих глубоко посаженных глаз, но и пистолет.

– Все было очень трогательно! Я чуть не плакал! Очень трогательно!

– Лакруа!

Этьен с жестокой, полной цинизма усмешкой смотрел на Александера, перед глазами которого стояли Тсорихиа и маленький Жозеф. Ребенок с раскроенным черепом… Жажда мести полыхнула в груди и распространилась по всему телу, вплоть до кончиков пальцев, которые моментально напряглись.

– Дьявольское отродье! Мерзавец! Ты… ты…

Сердце билось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Александер шагнул вперед. Этьен отступил на шаг и тряхнул пистолетом.

– Заткни пасть, английский прихвостень! Если будешь вести себя смирно, останешься в живых!

Не спуская глаз с пальца, медленно сгибавшегося на спусковом крючке, Александер постарался взять себя в руки.

– Что тебе нужно, Лакруа?

– Что мне нужно? А ты как будто не знаешь! Ты – крепкий орешек, Макдональд! Столько раз уходить от верной смерти… Может, расскажешь, как тебе это удается? Может, у тебя уговор с дьяволом?

– Ты был там? Пожар – твоих рук дело?

Изабель рассказывала, что это был несчастный случай, что Габриель… Об Этьене она и словом не обмолвилась.

– Да, я был там и ждал тебя! Но к пожару я не имею никакого отношения.

– А дети? Ты стоял и смотрел, как горит дом, и даже не попытался спасти детей? Мерзавец! Ты стоял и смотрел, как они сгорают живьем?

– Ничего с твоим выводком не случилось! Я и пальцем их не тронул, так что заткнись!

– Ты – подонок, Лакруа! Ты изнасиловал и убил Тсорихиа! Проломил череп ее сыну!

Этьен не сразу сообразил, о чем говорит Александер, но уже в следующее мгновение события, предшествовавшие пожару в Ред-Ривер-Хилле, всплыли в памяти. Он вздернул подбородок и с презрением посмотрел на шотландца.

– Так вот где ты был! Мсье навещает бывшую сожительницу, пока моя сестра выкармливает его щенков! Что касается той индианки… У нее был выбор. Если бы она согласилась выдать мне твою маленькую тайну, она до сих пор была бы жива!

Александеру пришлось собрать в кулак всю свою выдержку, чтобы не наброситься на Этьена. Он сделал шаг вперед.

– Стой на месте! Мы и так потеряли много времени! Стой спокойно и слушай меня! Ты прекрасно знаешь, что мне нужно. Надеюсь, ты не потратил на мою сестру все золото Голландца? Сколько ты дал этому болвану Гийо, чтобы он отступился?

Стискивая до боли зубы и кулаки, Александер вперил в Этьена убийственный взгляд.

– Куда ты спрятал золото? Я перерыл весь дом и…

– У меня его больше нет!

Возле конюшни шевельнулся куст, и из-за него вышла собака. Cheannaird! Этьен несколько секунд стоял, осмысливая услышанное, потом его лицо скривилось в гримасе гнева и недоверия.

– Неужели ты отдал все Гийо?

– Гийо ничего у меня не просил. Но золота у меня больше нет, Лакруа!

– Врешь! Никто, будучи в здравом уме, не выпустит из рук такое богатство!

– А я – выпустил!

Этьен нервно покосился на дом, потом – на сарайчик, где, как он успел выяснить, спал другой шотландец. Окружающий пейзаж постепенно прорисовывался сквозь рассветный полумрак, выбеленные стены окрасились в приятный розовый цвет раннего утра. Нужно было действовать быстро. Когда он решился, уже начало светать, и время летело, как на крыльях. Скоро запоют петухи, проснутся остальные обитатели поместья…

– Идем! За гумном нам никто не помешает.

Александер замер в нерешительности. Пес слишком далеко, чтобы попробовать что-то предпринять. Хотя…

– Шевелись, Макдональд!

Игнорируя приказ, Александер дважды коротко свистнул. Пес навострил уши и посмотрел на него. Этьен повернулся, чтобы проследить за его взглядом, и увидел, как Cheannaird срывается с места и с радостным лаем бежит к хозяину. Отвлекающий маневр удался!

Собравшись с силами, Александер набросился на канадца и схватил руку с пистолетом, намереваясь заломить ее за спину. Этьен испустил сдавленный крик. Пистолет упал. В ту же секунду Александер ударил его кулаком в челюсть. Этьен повалился на землю, увлекая за собой противника.

Cheannaird! Пес подбежал и принялся с лаем бегать вокруг дерущихся. Очень скоро Этьен подмял Александера под себя, и у того снова нестерпимо заныла нога. Искаженное ненавистью лицо промелькнуло у шотландца перед глазами, потом он увидел кулак… Удар, полученный в левую скулу, был так силен, что Александер застонал. У него зазвенело в голове, во рту появился металлический привкус крови.

– Что ты сделал с золотом?

Резкий голос Этьена почти полностью заглушали звон в ушах и лай собаки. Разозленный его молчанием, канадец ударил снова. Александер услышал хруст и задохнулся от боли – Этьен, наверное, сломал ему нос. Он повернул голову, чтобы сплюнуть кровь, когда взгляд его упал на пистолет. Мысли с лихорадочной скоростью проносились в голове. Что предпринять? Как убедить этого мерзавца, что у него нет золота?

Тем временем Этьен схватил его за ворот рубашки и заставил подняться.

– Что ты сделал с золотом?

На него было страшно смотреть. Этьен явно был не в себе.

– Я… я его отдал!

– Отдал? Отдал все золото? Кому?

– Монахам.

– Монахам?

– На богоугодные дела.

Этьен попытался пнуть ногой собаку, и та зашлась лаем.

– Ты – придурок, Макдональд! Наши священники лижут английским чиновникам сапоги! Делают все, что те приказывают!

Этьен, бледный как смерть, с трудом переводил дух. Ошеломленный, он качал головой, словно не мог поверить в услышанное. Он тоже вспомнил о пистолете и решил его подобрать. Но Александер сделал это первый. Снова завязалась ожесточенная драка, и Этьену не понадобилось много времени, чтобы и на этот раз выйти победителем. Завладев наконец пистолетом, он приставил холодное дуло к глазу противника, и тот моментально замер. Прерывисто дыша, Этьен, казалось, задумался. Александер ожидал, когда же раздастся роковой щелчок и его череп разлетится на куски. Мысли его обратились к Изабель и детям.

– Вставай!

Этьен вскочил на ноги. С трудом сглотнув, Александер подчинился. Шурин ткнул его дулом в поясницу и подтолкнул к пшеничному полю.

– Жаль, что придется снова сделать Изабель вдовой, но… Если уж я не могу заполучить сундук, то хотя бы отомщу за Марселину!

– Это не он убил твою Марселину! – крикнул кто-то у них за спиной.

Круто повернувшись, мужчины увидели перед собой разъяренную Изабель. Перед собой она держала охотничье ружье – оно всегда стояло в чулане на случай, если дикий зверь подойдет слишком близко к дому.

– Тебе это не к лицу, сестренка! Изабель играет в войнушку!

– Я буду играть в войнушку, если ты меня вынудишь, Этьен!

Уверенным движением она передернула затвор. И вдруг она увидела залитое кровью лицо Александера и вскрикнула. С циничной усмешкой на устах брат пристально смотрел на нее. Вокруг радостно пели птицы. Потянулись секунды. Изабель почувствовала, как палец задрожал на спусковом крючке. Она набрала в грудь побольше воздуха и снова посмотрела на Александера. Тот гладил по голове сидящую у ног собаку. По губам мужа она прочла просьбу уйти. Ну уж нет, никуда она не уйдет! Изабель решительно помотала головой и перевела взгляд на брата, который за это время не шелохнулся.

– Уходи, Этьен!

– Сначала я получу свое, а потом уйду!

– Хочешь отомстить? Думаешь, все переменится и ты получишь назад все, чего лишился, если убьешь Александера? Ты бредишь, Этьен! Ты потратил свою жизнь на интриги и махинации! Не важно, делал ты это во благо Новой Франции, ради Марселины или же… из ненависти к моей матери. В сердце у тебя была только жажда мести, благо повод ты всегда находил! Только не говори мне, Этьен, что, если ты убьешь хоть кого-нибудь, чтобы отомстить за Марселину, у тебя на душе станет легче! Видеть чужое счастье – вот что для тебя невыносимо! Потому что у тебя самого не получается стать счастливым. Ты всегда был таким, и я не знаю почему. Но больше всего на свете тебе хочется разрушить мою жизнь!

– Ха! Ха! Ха! Иза, что ты несешь! Вздор!

– Да неужели?

Их взгляды встретились, и она поджала губы от презрения и страха. От взгляда этих черных глаз у нее мороз продирал по коже. Ее тело сотрясалось от нервной дрожи, передаваясь наставленному на Этьена ружью. Нет, у Этьена с Шарлем-Юбером нет ничего общего! Они не похожи ни внешне, ни по характеру. Это напомнило ей, что Шарль-Юбер не ее родной отец. Изабель была потрясена. Единственное утешение заключалось в том, что с человеком, который стоит сейчас перед ней, ее не связывают узы крови.

– Может, отчасти ты и права. Ты так похожа на эту гарпию Жюстину…

– Никто не просил тебя любить Жюстину! Но ты мог бы с уважением относиться к чувству, которое питал к ней твой отец.

– Отец не понимал, с кем имеет дело! Она вила из него веревки, как, впрочем, и ты! Нет, Иза, тебе этого не понять…

– Конечно! Мне не понять, как у человека может быть такое черное сердце! Ты хоть кого-нибудь любил в своей жизни, Этьен? Делал ли ты хоть что-нибудь во благо, а не ради разрушения?

Он моргнул, сжал кулаки, обдумывая слова сестры. Теперь он смотрел на Александера, который не осмеливался шелохнуться.

– Я любил, Иза! Поверь, я любил!

Изабель вскинула брови и издала презрительный смешок.

– Кого же это? Перрену?

– Мари-Эжени, мать моей дочки!

– Служанку в доме Гийеменов?

Этьен покраснел от ярости.

– Да, Мари-Эжени была служанкой, как твоя Мари, но я ее любил! Но для твоей матери она была недостаточно хороша! Сын одного из богатейших торговцев Квебека не может жениться на служанке или, что еще хуже, на индианке! Нет, никогда! Это же неприлично!

– Марселина говорила, что ее мать умерла…

– Умерла? Сразу после родов Мари-Эжени продали в рабство, Иза! Она не умерла! Я в то время был на Озерах, и твоя мать, разумеется ничего не сказав отцу, дала Гийеменам денег, чтобы они избавились от нее! Когда я вернулся, ее уже увезли в колонии, и мне не удалось выяснить, куда именно. На мое счастье, работорговец не захотел возиться с младенцем. Гийемены отдали девочку на воспитание бездетной паре. Отец, конечно, ничего не знал о Марселине. А зачем мне было рассказывать? Даже если бы он и отправил Жюстину восвояси, в Ла-Рошель, меня бы он тоже выставил из дома и лишил наследства!

Изабель в смятении смотрела себе под ноги. Когда она подняла глаза, то прочла во взгляде брата проблески безумия.

– Этьен, уходи! Оставь нас в покое! Ты ничего от нас не добьешься. Золото…

– К черту это проклятое золото!

– Тогда что? Ты хочешь отомстить мне за мать, лишив того, что она отняла у тебя? Хочешь отомстить нам за то, что двое насильников сделали с твоей дочкой? Или хочешь отплатить за то, что так и не смог прибрать к рукам золото Голландца?

Александер понял, что пора вмешаться.

– Не думаю, что твоему брату нужно именно золото. Скорее, некий документ, а точнее – записная книжка.

Этьен открыл рот, но не произнес ни слова. Только поудобнее перехватил пистолет и качнул дулом.

– О чем ты говоришь?

– О перечне имен… Очень интересный документ! Как только я прочел его, мне стало понятно, насколько опасным оружием он может стать в руках… злонамеренного человека!

– И где сейчас эта записная книжка? – глухо произнес Этьен.

– Я ее сжег.

– Проклятье!

Выстрел разорвал тишину утра, пробудив петухов и другую живность. Застыв на месте, с расширенными от ужаса глазами, Изабель увидела, как Александер упал на землю. Когда Этьен приставил еще дымящееся дуло к голове ее мужа, она с криком бросилась к ним.

– Не-е-ет!

От страха за любимого силы Изабель, казалось, удвоились, и она, ударив Этьена дулом ружья, выбила из его рук пистолет. Тот закричал от боли и схватился за пораненную руку здоровой рукой.

– Изабель, не вмешивайся! Это наше с Макдональдом дело!

– А я думаю, меня это тоже касается, Этьен Лакруа!

С этими словами Изабель встала на колени рядом с Александером. Тот лежал на спине. Спереди на рубашке расплывалось кровавое пятно. Но он еще дышал.

– Алекс! Алекс! Господи, прошу, не забирай его!

Пелена слез заволокла глаза. Изабель осторожно положила голову Александера себе на колени.

– Если ты думаешь, что это сойдет тебе с рук, Этьен, ты ошибаешься! Я повешу тебя за то, что ты убил моего мужа, а еще раньше – ван дер Меера и его людей! Клянусь, я буду стоять возле эшафота, пока не увижу, как ты сдохнешь! Я нашла контракт, который вы с Пьером заключили…

Вытирая кровь с рукава, Этьен насмешливо посмотрел на сестру.

– Этот контракт ничего не доказывает.

– Может, одного контракта и недостаточно, чтобы тебя повесить, но я дам показания и… Ты же не думаешь, что сможешь перебить нас всех?

Приближающиеся крики и лай становились громче. Из-за конюшни вышли Фрэнсис, Стюарт и Мунро. От неожиданности все трое замерли на месте. При виде жуткой сцены у них пропал дар речи. Собаки с рычанием стали подступать к Этьену, который в это время искал в траве свой пистолет.

Изабель почувствовала, как влажный собачий нос ткнулся ей в шею, а хвост забарабанил по плечу. Услышала, как Мунро на гэльском приказал Этьену стоять смирно. Фрэнсис подошел к Изабель, которая машинально баюкала стонущего Александера, то и дело отталкивая собаку, пытавшуюся лизнуть его в лицо. Молодой метис наклонился и проговорил после непродолжительной паузы:

– Мадам Изабель, разрешите я посмотрю!

Фрэнсис разорвал на раненом рубашку. Рана была в левом боку. Он осторожно ощупал ее. Александер напрягся и выдохнул. Воздух со свистом вышел из грудной клетки. Судя по ране, пуля вошла в плоть, ударилась о ребро и вышла с другой стороны.

– Глазам своим не верю! – воскликнул Фрэнсис. – Он отделался шоком и, возможно, сломанным ребром! Это настоящее чудо!

Изабель перекрестилась и прочла короткую благодарственную молитву. У Александера все еще плыло перед глазами, когда он пощупал грудь рукой и поморщился.

– Алекс, полежи пока смирно!

– Я в порядке.

Александер сел, скрипя зубами от боли.

– An bheil thu airson raige raithe mhairbh bhi air ragair?[221]

Мунро взял у Изабель ружье и наставил его на Этьена в ожидании ответа кузена.

Мадлен и Мари выбежали из дома, а следом за ними – Луизетта, Базиль и Габриель. Еще через мгновение появились Микваникве с маленьким Дугласом на руках и Отемин, которая поспешила спрятаться за маму. Александер не хотел кровопролития, особенно на глазах у детей.

– Отпусти его, Мунро!

– Уходи, Этьен! – подхватила Изабель.

Бормоча что-то себе под нос, Этьен подобрал с земли пистолет и сунул за пояс. Он успел увидеть ошарашенное выражение лица своего племянника и поспешил отвернуться. Смерив полным ненависти взглядом остальных, молча смотревших на него, он пошел прочь по дороге.

Мунро все еще держал его на прицеле. Изабель же никак не могла успокоиться. Вдруг она вскочила и побежала за братом.

– Чтобы ноги твоей здесь больше никогда не было, ты меня понял? Клянусь, если я тебя еще раз увижу, сама всажу в тебя пулю!

Этьен даже не остановился, безучастный к ее угрозам. Тогда она подобрала с земли камень. Он угодил Этьену в плечо. Он замедлил шаг, но не оглянулся.

– Ты мне не брат, Этьен Лакруа! Ты это знал? Спасибо Господу за то, что мы – не родные!

Мужчина остановился. Бледная, задыхающаяся от гнева Изабель подобрала второй камень и замахнулась. Этьен медленно повернулся. На его губах играла циничная усмешка.

– Знаешь, Иза, я так и думал! Значит, Жюстина сумела так очаровать Шарля-Юбера, что он взял ее замуж беременной? Что ж, ты – достойная дочка своей матери!

Он повернулся и пошел своей дорогой. Изабель с воплем швырнула камень, но на этот раз промахнулась. Плач Габриеля привел ее в чувство. Она оторвала взгляд от удаляющейся фигуры брата и посмотрела на сына. Мальчик подбежал к отцу. Она подошла и мягко отстранила его от Александера.

– Габи, с папой все будет хорошо! Рана несерьезная, но ему лучше посидеть спокойно.

И только после долгих уговоров мальчик поверил, что отец не умрет еще раз. Мари начала зазывать всех в дом, обещая вкусные блинчики со сливочным маслом и кленовым сиропом. Мунро посмотрел на кузена, потом на Этьена, свистнул собакам, и они с Фрэнсисом удалились. Оставшись наедине с мужем, Изабель наклонилась, чтобы осмотреть рану.

– Глубокая, но, думаю, она быстро заживет! Ты можешь встать или это будет слишком больно?

Александер медленно повел плечами.

– Надеюсь, что смогу. Наверное, у меня сломано ребро. Могло быть и хуже…

– Еще бы! И кровь из раны уже не сочится…

Она поморщилась при виде опухшего носа и ссадины на щеке, потянулась, чтобы его погладить. Александер скривился от боли. Изабель отдернула руку и встала. Внутри все кипело от гнева. Она беспокойно заходила взад и вперед по тропинке. Внезапно она остановилась и бросила взгляд на дорогу.

– Пусть на глаза мне не показывается!

Повернувшись спиной к едва различимой фигуре Этьена, которая вот-вот должна была исчезнуть в роще, она посмотрела на Александера.

– Алекс, он хотел тебя убить! Нет, надо было все-таки всадить в него пулю!

– Все закончилось, Изабель! Он больше не вернется.

Морщась от боли, он ощупал нос. Слава Богу, кость оказалась цела. Изабель села на траву рядом с ним и шумно вздохнула, потом закрыла глаза, стараясь успокоиться.

– Ладно, забудем об этом!

Ей хотелось верить, что она больше никогда не увидит Этьена, но… Женщина прикусила губу, чтобы не заплакать. Внезапно она вспомнила некоторые детали разговора между мужем и братом.

– Алекс, что это за перечень имен?

– В сундуке я нашел записную книжку. Ван дер Меер говорил мне о ней, но я забыл и вспомнил, только когда увидел ее. Там были записаны имена участников Лиги, а напротив каждого имени – сумма, которую этот человек внес. Думаю, этот документ представляет огромную ценность, по крайней мере для кого-нибудь вроде твоего братца.

Александер со скептической гримасой посмотрел на свою рану на груди, потом улыбнулся.

– Ты откопал золото, да, Алекс?

Он рассеянно кивнул, продолжая ощупывать ребра.

– Господи, даже не верится! Если бы пуля вошла на два пальца ниже…

– И что ты с ним сделал?

– С чем? С документом?

– С золотом!

– Ничего!

Ответ ее удивил. Александер вздохнул. Ему совсем не хотелось говорить о кладе Голландца. Только не сейчас!

– Ты нашел золото и оставил его там, где оно было?

– Нет. Я взял золота на тысячу фунтов и отдал Жану Нанатишу на нужды его племени. Можно сказать, что отчасти я выполнил данное ван дер Мееру обещание. Три сотни французских ливров я оставил себе, а остальное… Остальное я положил обратно в сундук и закопал в другом месте – в изголовье могилы Джона.

– В изголовье могилы Джона?

– Да. Тогда я думал, что это твоя могила. Так что теперь Джон – хранитель золота!

От волнения у Изабель перехватило дыхание. С минуту она просто смотрела на Александера, потом спросила:

– Ты закопал его… Но я не понимаю, Алекс! Зачем тогда было его откапывать?

– Я… Я не знаю! Наверное, мне просто нужно было своими глазами увидеть эти проклятые деньги, стоившие мне стольких лишений…

Александер вздохнул. Он ощутил потребность увидеть собственными глазами причину своих несчастий и поддался эмоциям… Когда же золотые монеты заструились под пальцами, он вспомнил данное Голландцу обещание. Можно было бы отдать эти деньги на благотворительность… Но как узнать, что они действительно послужат тем, кто нуждается в помощи? Даже в монашеских орденах взяточничество и жадность пустили глубокие корни… Нет, ему некому довериться! Поэтому золото лучше оставить в покое, только зарыть уже в другом месте, известном только ему, – под кустом боярышника, где похоронен… Джон.

Записная книжка лежала под мешком с монетами. Просочившаяся в сундук влага размыла чернила, и некоторые записи невозможно было разобрать. Этьен хотел заполучить эту книжицу, чтобы обезопасить тех, чьи имена фигурировали в перечне, либо ради наживы – вытребовать за молчание даже больше денег, чем их хранилось в сундуке. Что ж, потрепанная записная книжка тоже осталась на своем месте – под мешком с золотом.

После возвращения из Ред-Ривер-Хилла перезвон золотых монет часто снился ему по ночам, преследовал изо дня в день. С такими деньгами он мог бы…

– Скажу тебе честно, Изабель, я долго размышлял, что делать с золотом. Думал, может отдать часть детям?

– Детям? О каких детях ты говоришь?

Она посмотрела на него с недоумением, а потом поняла и грустно кивнула. Ей трудно было представить, каково это – остаться в полном одиночестве и с уверенностью, что потерял своих близких.

– И какое решение ты в итоге принял?

Он пожал плечами и посмотрел на дом, где звенели радостные детские голоса.

– Пока пусть лежит там, где лежит. У меня есть немного денег. Мунро отдал мне мою часть выручки от продажи мехов. Еще остается вексель Готье… Пока я найду работу, нам хватит.

Изабель придвинулась ближе, прижала ладошку к его щеке и посмотрела ему в глаза.

– Хорошо! Золото может лежать там еще очень долго. Если его и тратить, то на самые благие цели!

Александер скрипнул зубами. Он ни за что не признается Изабель, как намеревался распорядиться оставшимся золотом. Может, она бы не стала осуждать его за это, но только в его намерениях не было и намека на благородство. С их помощью он хотел завлечь в свои сети Этьена…

Глава 22. Во имя отца, и сына, и мечты

Уже много минут его дрожащие руки теребили письмо. Строчки, которых он так часто касался пальцами, в некоторых местах выцвели, а в иных – и вовсе стерлись. От листа бумаги остался жалкий обрывок. Но сейчас это уже не имело значения, потому что он знал текст послания наизусть. Это было признание его сына Джона, который, как он недавно узнал, уже отошел в мир иной.

За дверью своей спальни Дункан услышал голоса. Он не выходил из комнаты уже несколько дней. Он снова смял листок. Он знал, кто сейчас за дверью. Его старое сердце, с трудом поддерживающее в нем жизнь, готово было вот-вот сдаться. Но он все еще жил и благодарил Небо за эту небольшую отсрочку, которая позволит ему примириться с собственной совестью и уже с чистым сердцем отправиться к Марион.

В доме снова стало тихо. Потекли минуты. Какое-то мгновение он думал, что Александер ушел.

В панике старик попытался подняться. Однако ноги подогнулись и он со стоном упал на пол.

– Проклятье!

На полу, от двери до него, протянулся луч света. Внезапно он ощутил легкость во всем теле. Крепкие руки бережно подняли его, усадили в кресло возле кровати. Он посмотрел на эти руки. Большие, обветренные, они, без сомнения, принадлежали человеку, которому многое пришлось пережить. Это были руки мужчины, и он не узнавал их. Ему вдруг захотелось плакать.

– Силы небесные!

В последний раз, когда он видел эти руки, они были мягкими и нежными, как у всех детей. И не были запятнаны кровью… Старик схватился за куртку сына, отказываясь отпускать его от себя, страшась, что тот исчезнет раньше, чем он успеет все ему рассказать. Наконец он все-таки поднял глаза на Александера. В сумраке комнаты ему приходилось щуриться.

– Господи, спасибо! Спасибо!

Он так долго мечтал увидеть лицо сына, но теперь испытал потрясение. В этом бледном, исхудалом лице он увидел черты Джона и Марион. И свои черты тоже… Глядя в голубые глаза Александера, он подумал, что совершил столь мучительное путешествие не напрасно. Оно того стоило. Губы его приоткрылись от волнения, когда сквозь пелену слез он увидел картинки из прошлого, попытался разглядеть в мужчине, стоявшем сейчас перед ним, ребенка, которого он когда-то утратил.

– Отец! – пробормотал Александер срывающимся от волнения голосом.

– Алас! Аласдар… Наконец-то, мой сын!

Взволнованный до глубины души, Александер смотрел на старика, которым стал его отец. Страдание и боль исказили его черты, сделали мутными глаза, изменили тембр голоса. Помогая ему подняться, он ощутил ослабевшие от старости и недуга мышцы. Только теперь, присев на корточки рядом с ним, он увидел тартан, в который отец был закутан. Что ж, здесь, в уединении своей спальни, вдали от нескромных глаз, он мог позволить себе показать нос англичанам со всеми их дурацкими запретами. Он погладил плед, погружаясь в воспоминания, которые пробудили в нем цвета Гленко.

– Твой брат Ангус подарил мне этот плед перед отплытием. Его изготовили тайно в одной ткацкой мастерской в Глазго.

Эмоции захлестнули старика, и он потянулся обнять сына.

– Аласдар! Господи, я…

Александер посмотрел на него влажными от слез глазами. Отец вдруг показался ему таким старым… Сколько ему лет? Семьдесят? Чуть больше? Некогда столь мужественные черты его лица словно бы чуть стерлись. Он выглядел на десять, а то и на двадцать лет старше своего возраста. Чудо, что он пережил мучительное и долгое плавание через Атлантику.

– Отец, у вас что-то болит?

С побелевших губ Дункана сорвался слабый смешок.

– Болит? Да, у меня много чего болит, а больше всего – душа. Мое сердце меня подводит. Так было и с моей матерью. Я не унаследовал здоровья моего отца. Он жил бы еще очень долго, если бы не…

Он умолк и показал Александеру смятый клочок бумаги. Он пойдет до конца, он дал себе клятву. Дрожащим голосом Дункан продолжал:

– Джон все мне рассказал. Почему ты не вернулся домой после Каллодена и про смерть деда Лиама…

– Это я во всем виноват, отец!

Дункан нахмурился, опустил голову и стиснул в пальцах письмо.

– Джон говорит то же самое. Он признается, что выстрелил в солдат Черной стражи, из-за чего завязалась перестрелка.

Вспомнив их с братом последний разговор, Александер опустил глаза и прошептал:

– Знаю. Он и мне сказал об этом. Но я же помню, как стрелял тогда в тех солдат, отец!

Белые брови Дункана сомкнулись на переносице, и он задумчиво произнес:

– Два выстрела… Да, я слышал два выстрела! И между ними – слишком короткий промежуток, чтобы второй был эхом первого. Твой брат думал, что ты догадался, что это он выстрелил, и наоборот!

Александер понурил голову, чтобы только не видеть грустных глаз отца. Старик накрыл его руку ладонью.

– Это был несчастный случай. Но зачем? Что именно там произошло?

– Я увидел вас на Раннох-Мур и побежал вверх по тропе, ведущей к перевалу Койре-на-Тулих, ища, где бы спрятаться. Тогда-то я и увидел отряд Черной стражи. Они ехали с другой стороны, вам навстречу. Я остановился сначала из любопытства, потом мне захотелось в них выстрелить. Это был не несчастный случай, отец! Я хотел отомстить за тетку Франсес, за то, что эти солдаты с ней сделали… И… Словом, в тот день я снова нарушил ваш запрет.

Александер произнес эти слова едва слышно, не поднимая головы. Дункан вздохнул, досадливо покачал головой. Когда он заговорил, в голосе зазвенели стальные нотки:

– Твоя правда! Я заметил, что старый мушкет пропал, и понял, что ты меня ослушался. Ох, как же мне хотелось надрать тебе задницу! И ты это заслужил. Но твоя мать взяла с меня слово, что я больше не подниму на тебя руку. Выходит, все мы отчасти виноваты в смерти вашего деда Лиама. Мы получили по заслугам, так что больше не будем об этом говорить. Добавлю только, что я всю жизнь корил себя, что мы слишком долго добирались до дома. Он потерял много крови и…

Старик протяжно вздохнул и откинулся на спинку стула. К удивлению Александера, он совсем не казался рассерженным.

– Алас, ты всегда был непредсказуемым ребенком! И как никто другой умел вывести меня из себя. Ну почему ты всегда умудрялся навлечь на себя и тех, кто был рядом, беду?

– Вы сейчас говорите о том случае на реке? Когда утонули Марси с Брайаном?

– Страшно вспомнить, как я тогда тебя выпорол… И все-таки… Все-таки мне не верится, Алас, что из-за этого проступка или какого-то другого, каким бы тяжким он ни был, ты решил не возвращаться домой, в свой клан.

Александер скрипнул зубами. Он медленно встал и принялся вышагивать перед Дунканом, который не спускал с него затуманенных волнением глаз.

– Вы правы, отец.

Он остановился и какое-то время через окно наблюдал за детьми, ловившими в саду бабочек. Мысли его были далеко, когда взгляд переместился и заскользил вдоль полей, похожих на длинные зеленые ленты, которые протянулись до самого леса. Вернувшись наконец к реальности, он приблизился к отцу, вздохнул и сел на кровать.

– Вышло так, что четырнадцатилетний мальчишка, которым я тогда был, напридумывал себе невесть что…

Когда первые слова были произнесены, рассказывать стало легче. Александер избавился от груза сожалений – так корабль сбрасывает балласт, чтобы не затонуть, и на сердце стало легче. Дункан слушал исповедь сына, нервно сминая в пальцах письмо Джона, – жест, ставший для него в последние дни привычным. Когда Александер закончил, он помолчал немного, потом отстраненно, словно эхо, повторил его последние слова:

– Солдата из Палтнийского полка…

– Да, отец! А я все эти годы думал, что это был Джон.

Голос Александера сорвался, и он заплакал. Дункан уставился на свой тартан и стал машинально поглаживать его свободной рукой.

– Я думал… думал, что Джон меня возненавидел и решил отомстить за дедушку Лиама! Он хорошо меня знал! Знал, что в тот день я нарушил ваш запрет и взял мушкет без разрешения… В Каллодене я решил заслужить прощение от деда, ведь я не сомневался в том, что он смотрит на меня с небес, и вопреки вашему приказу ввязался в бой. Одного урока мне оказалось недостаточно! Какой же я был болван! И что получилось в итоге?

– Солдат из Палтнийского полка…

– Отец?

Дункан полностью ушел в себя, и это встревожило Александера. И вдруг старик выпрямился и посмотрел на сына блестящими от слез глазами.

– Это был не солдат из Палтнийского полка.

Он был очень бледен и до крайности взволнован. Одной рукой он комкал письмо, второй – плед.

– Хотите виски, отец? Или вынести вас на воздух?

– Алас, это был не английский солдат…

– Отец, это точно был солдат, теперь я это знаю! В меня стреляли не сзади, это не мог быть Джон!

Дункан вдруг весь сжался и теперь казался еще более старым и слабым, чем прежде. Сильный мужчина, которым Александер его запомнил, крепкий и непоколебимый, как горы Хайленда, этот воин, на чьих рассказах о рейдах на земли Кэмпбеллов он вырос, отец, чьего внимания он всегда добивался и кому старался подражать… пребывал на пороге смерти.

Слезы струились по морщинистым щекам Дункана, стекая по истончившейся коже к жуткому шраму – напоминанию об ударе английского меча. Того самого меча, который лишил жизни его сына Ранальда на поле Шерифмура в 1715. Старик медленно поднял голову и заговорил:

– Неужели после всех этих битв и войн мне суждено умереть от стыда в собственной постели? Да, я сражался храбро и прославил свое имя. Но сегодня… Сын мой, сегодня я скажу так: лучше бы я умер под пение волынки там, на Драммоси-Мур! Господь оставил меня в живых, чтобы я увидел медленную гибель наших традиций, твоей матери и чтобы… Марион так и не простила меня за то, что я тогда увез вас с Джоном с собой. Как она умоляла оставить вас дома, в Гленко! Но я не послушал, я увлек вас за собой на эту проклятую войну! Я хотел, чтобы вы научились во что-то верить… А в итоге… Господи! Алас, сможешь ли ты меня простить? У меня не получалось говорить с тобой так, как это умела моя мать. Хотя нужно было постараться и объяснить тебе, почему в свое время мы отправили тебя в Гленлайон. Болезнь забрала твою сестричку Сару, потом заболели Колл и Джон. Мы опасались за твою жизнь…

Дункан покопался в спорране, взял руку сына и вложил в нее что-то холодное и тяжелое. Александер увидел гербовую брошь, которую оставил ему в наследство дед четверть века назад. Он уставился на нее, не скрывая изумления.

– Я возвращаю ее тебе, Алас! Помнишь, ты попросил сохранить ее, потому что боялся потерять? А потом ты не вернулся, чтобы забрать ее… Я думал, это из-за того… О господи! Алас, это был я! Я, а не солдат Палтнийского полка!

Старик заплакал навзрыд. Слова утешения не шли на ум. Александер просто сидел и смотрел на отца. Неужели у Дункана помутился рассудок? Александер снова вспомнил момент, когда пуля пронзила ему плечо. В это ужасное мгновение, перевернувшее всю его жизнь, он успел увидеть удивленные глаза отца, который находился как раз у вражеского солдата за спиной.

Он накрыл ладонью дрожащую руку старика. С видом приговоренного к смерти, пытающегося вымолить у судей прощение, Дункан схватился за эту руку.

– Алас, я никогда и никому этого не рассказывал! Даже твоей матери! Она и так на меня злилась… Это я ранил тебя на Драммоси-Мур, слышишь? Солдат Палтнийского полка держал тебя на мушке, я хотел убить его, чтобы помешать ему, но, когда я нажал на спусковой крючок, он уже падал. И вышло так, что я ранил тебя, Алас! Выстрелил в собственного сына! Я ведь мог тебя убить!

Он замолчал и упал в объятия ошеломленного признанием сына. Для Александера это стало страшным ударом. Прошло много долгих минут, прежде чем он разобрался в обуревающих его противоречивых чувствах. Потом тяжесть страшной отцовской тайны уравновесилась грузом, который так долго носил на совести он сам. Как можно сердиться на человека, который, как и он, состарился в страданиях, из которого сожаления выпили все жизненные соки, превратив едва ли не в живой скелет? Получается, его отец, как и они с Джоном, строил свою жизнь на фундаменте из заблуждений и угрызений совести? Невероятно! И так глупо… Погладив Дункана по плечу, он прошептал ему на ухо:

– Отец, мне не за что тебя прощать.

Старик отодвинулся, и лицо его словно бы разгладилось, стало светлее. Он вздохнул.

– Я долго искал тебя, Аласдар… Твоя мать верила, что ты жив. Мне тоже хотелось так думать. И я надеялся. И в то же время я боялся увидеть в твоих глазах ненависть. Когда Марион умерла, я перестал тебя разыскивать – ждал, когда ты вернешься. В последующие несколько лет до нас доходили слухи о некоем Аласдаре Ду Макгиннисе, воровавшем крупный рогатый скот, за чью голову было назначено вознаграждение. Мне описали его внешность, а еще я узнал, что он бывает в таверне в Дануне. Я подумал, что это можешь быть ты. Но ничего не предпринял, я все еще продолжал ждать…

– Это был я.

Дункан печально кивнул.

– Господь наказал меня за то, что я даже не попытался проверить. Знаешь, я ведь думал, что раз ты отказался от своей фамилии, раз не хочешь вернуться в клан, значит, тебе известно, что это я в тебя выстрелил! Господи милосердный! Как я теперь жалею… Как я жалею, сын мой! Получается, Аласдар, это я отправил тебя в изгнание!

В изгнание? Скорее, это было бегство. Теперь Александер был в этом уверен. Всю свою жизнь он пытался убежать от себя. Душевные терзания, словно привязанное к ногам ядро, увлекали его в пучину. В поступлении на военную службу он увидел выход. Это было наитие, которое помешало ему окончательно отчаяться. Не забыл он и слова умирающей бабки, которая посоветовала ему уехать: «Не позволяй украсть у тебя душу! Per mare, per terras! No obliviscaris! “По морю, по земле! Не забывай, кто ты есть!” Никогда не забывай, кто ты есть!» Ее слова, звучавшие у него в голове, направили по верному пути.

Вот и теперь, глядя на герб Макдональдов, блестевший у него на ладони, Александер словно наяву слышал голос бабки Кейтлин. И вдруг он показался ему очень тяжелым, вместившим в себя историю целого клана. Старательно начищенный, он сверкал, словно новая монетка. Александер приколол гербовую брошь себе на куртку, уважительно погладил ее и закрыл глаза.

– Отец, изгнанником становится тот, у кого ничего нет. Is mise Alasdair Cailean MacDhòmhnuill[222]. Я – Макдональд из клана Макиайна Абраха! Кровь, которая течет в моих жилах, это кровь повелителей мира! Я – сын Дункана Колла, сына Лиама Дункана, сына Дункана Ога, сына Кайлина Мора, сына Дуннахада Мора! Корни моего рода уходят в глубину веков! Нет, отец, уехав, я не канул в небытие! Я расширил границы нашего клана! Макдональд, как и Кэмпбелл, где бы он ни был – в Шотландии, в Южных колониях или в Канаде, – всегда останется Макдональдом и будет помнить воинский клич, будивший огонь в крови его предков. Стоит мне закрыть глаза, отец, и я возвращаюсь домой…

Александер немного помолчал, потом сделал глубокий вдох, болью отозвавшийся в поврежденной грудной клетке. «Я – Макдональд!» Эти слова, звук собственного голоса укрепили его в уверенности, что он по-прежнему хайлендер, пусть и живет теперь на земле, которая не видела его рождения. Тихо, но уверенно он проговорил:

– Да пребудет мир в вашей душе, отец! Все, что с нами произошло, – это повод для сожалений, не более. Жизнь научила меня одному – ничего не бывает напрасно, у всего есть своя причина. Я ни о чем не сожалею и не оплакиваю того, чему не суждено было сбыться, потому что я сохранил главное – душу!

Со слабым стоном Дункан наклонился вперед и схватил сына за руку. Александер спросил обеспокоенно:

– Отец, может быть, вам нужно отдохнуть? Я могу…

Но старик уже расправил плечи.

– Ничего, уже прошло! Если ты, Господи, решил забрать меня в этот благословенный день, на то твоя воля! Я умру в окружении родных со спокойной душой и буду самым счастливым человеком на земле!

У Александера вдруг стеснилось в груди. Как утопающий за соломинку, он схватился за отцовский тартан, заглянул ему в лицо. Щеки Дункана были мокрыми от слез. Он часто представлял себе их встречу – сердитый взгляд отца, прохладный прием… Но все случилось по-другому. Видеть отца, иметь возможность прикоснуться к его руке – этого хватило, чтобы все страхи рассеялись, а душевные раны, полученные в ранней юности, окончательно закрылись.

– Знаете, отец, в детстве мне так хотелось заслужить ваше уважение! Хотелось стать достойным имени, которое вы мне передали!

Дункан тихо засмеялся.

– Ох и болван же ты, Алас! Тебе не надо было ничего мне доказывать.

– «Право гордиться собой еще надо заслужить!» – так вы мне говорили.

– Право гордиться собой дает храбрость. А она проявляется в бедствиях, а не в счастье. Жизнь дала тебе жестокие уроки, но ты показал себя отличным учеником!

– Не знаю… Думаю, фанфаронства во мне было больше, чем храбрости.

– О, Алас! Можно ли быть таким слепцом? Хотя как могу я упрекать тебя, когда сам таков! Я тоже был слеп… Знаешь, в тот страшный день на Драммоси-Мур, когда я увидел, как ты бежишь к нам с мечом в руке… На лице твоем читалось такое желание драться и победить… Когда я увидел тебя среди летящих пушечных ядер и пуль, среди наших соплеменников, сражающихся с sassannachs… Гром небесный! Как мне тогда хотелось тебя выпороть…

– Знаю! Я это заслужил.

Старик улыбнулся.

– А еще я тобой гордился. Это было не фанфаронство, Александер. Ты был… был как Кухулин на поле битвы! Воинственный дух Макдональдов вел тебя. «И это моя кровь течет в его жилах», – подумал я тогда. Я уже говорил тебе, что из всех моих сыновей, включая Джона, ты больше других похож на моего отца? Я знаю, ты всегда восхищался своим дедом Лиамом… И мне стыдно об этом говорить, но… я даже немного ревновал тебя к нему.

– Отец! Вы ведь знаете, что я всегда искал вашего взгляда, вашего одобрения…

Что ж, желание сбылось: в отцовском взгляде он обрел частичку себя, которой ему так недоставало, и имя ей – самоуважение. Дункан пожал ему руку.

– Теперь я это понимаю, Алас, мой любимый сын! Каким же я был слепцом! Не хотел замечать свои ошибки, отворачивался от правды. Не хотел признать, что не нужно было отправлять тебя в Гленлайон. Марион очень страдала от моего решения, да и ты тоже. Но я не желал ни о чем слышать. Я вбил себе в голову, что своим непослушанием, своей недисциплинированностью и шалостями ты испытываешь мое терпение. Слишком поздно я понял, до чего был слеп и глух. В тот день на поле битвы Каллодена, в миг, когда мой палец спустил курок и пуля тебя ранила, в твоих глазах я впервые узрел не упрямое непослушание, а храбрость, у которой одна цель – завоевать мою любовь. Но почему это случилось именно тогда? Не знаю. Жизнь порой обходится с нами жестоко, чтобы мы поняли что-то важное… А потом несчастья пошли вереницей… Ты прав, сожалеть о прошлом не стоит. Наверное, у всего и вправду есть причина, которая нам не всегда понятна. Но… Это не мешает мне верить, что, уразумей я это раньше, все могло быть по-другому. Не хватило такой малости, чтобы ты узнал, как я тобой горжусь, – всего трех слов! И после Каллодена я не переставал надеяться, что Господь позволит мне их произнести: я люблю тебя, Алас!

После продолжительного молчания Александер ответил срывающимся голосом:

– И я люблю вас, отец!

Старик кивнул и, умиротворенный, закрыл глаза. Тяжелый груз свалился с его плеч.

– Знаешь, было бы хорошо, если бы и твоя мать была сейчас с нами! Как жаль, что она не увидела тебя перед смертью!

– Мне тоже очень жаль. Я скучаю по ней. И по вам, отец, я тоже очень скучал.

– Я ей скажу, когда мы встретимся.

– Не надо торопиться… Тем более что Колл раздобыл бутылку отличного виски!

Положив руку на костлявое плечо отца, Александер попытался за улыбкой скрыть волнение. Дункан как будто бы взбодрился и сказал, улыбаясь:

– Я всегда знал, что для старых костей нет ничего лучше драма usquebaugh! И по внукам я успел соскучиться! Милая Мадди, судя по запаху, уже напекла булочек и скоро позовет всех на кухню. Помоги мне встать, Александер! Я тоже хочу быть там.

* * *

Сидя на отполированном водой бревне, Изабель смотрела на Александера, который шел по прибрежной полоске песка, время от времени заходя по щиколотку в холодную воду. Начался прилив, и спокойные воды реки медленно возвращались в свои владения, вымывая застрявшие в песке камешки. Несколько чаек с криками парили в золотисто-желтом, постепенно принимающем оттенки оранжевого и малинового небе.

Он шел не торопясь, часто останавливаясь, чтобы полюбоваться природой. Бриз раздувал переброшенный через плечо плед, развевал его седеющие волосы. Закинув одну руку за спину, второй он опирался на крепкую дубовую трость, которую уже начал украшать орнаментом в кельтском стиле. Сейчас он был так похож на Макдональда-отца! Узы крови… Наверное, с годами то же самое можно будет сказать и о Габриеле.

Помирившись с отцом, Александер словно бы развязал тяжелый узелок, в котором с ранних лет носил свою израненную душу. Цепочка замкнулась, род продолжился в детях…

Можно ли сказать, что Хайленд постигло проклятие? Если да, оставалось лишь молиться, чтобы с потомками этого не случилось. Александер рассказывал, к каким мерам прибегли англичане после Каллодена, в какую нужду повергли мятежный народ. Солдаты выслеживали и убивали мужчин, словно диких зверей. Оставшись без средств к существованию, женщины и дети умирали от холода и голода. Дункан поведал, что произошло в стране после отъезда сыновей. Его предсказание сбылось: битва при Каллодене стала началом конца клановой системы в Хайленде.

На смену открытому уничтожению пришла более умная и хитрая тактика: истребив мужчин-воинов, власти начали англиканизацию правящей верхушки кланов. Лэрды и их потомки стали охотнее делать карьеру в рядах британской армии, потому что не желали прозябать дома в нужде. Обучать детей гэльскому в школах было запрещено, и в итоге выросло новое поколение безграмотных крестьян, которые не говорили по-английски и ощущали свою изолированность от окружающего мира еще острее, чем прежние поколения.

После войны спрос на говядину упал, вследствие чего снизились цены на крупный рогатый скот, а это был для хайлендеров основной источник доходов. Лэрды, не поступившие на военную службу, оказались на грани разорения. Большинство покинуло промозглые родовые замки, чтобы перенять нравы и манеры британской аристократии и поселиться на юге страны или же перебраться в Англию. Народ научился выращивать картофель и тем кормился, однако эта новая культура не помогала ему наполнить сундуки. Нужно было искать другой источник заработка. Цены на шерсть и морские водоросли (их пережигали для получения поташа), наоборот, повысились, и это заставило многих фермеров забыть о долге перед сюзереном и перебраться поближе к побережью. Те, кто остался в зеленых долинах Хайленда, занялись овцеводством.

Тогда-то и начался массовый исход простого люда из родных краев. Долина Гленко не стала исключением. В надежде улучшить свою жизнь многие хайлендеры переселились в крупные южные города, где уже начиналась индустриализация и можно было найти работу. Другие, как, к примеру, Колл, перебрались в колонии, захватив с собой жалкие пожитки и те крохи надежды, которые у них еще оставались. Ангус переехал в Глазго, поближе к сестре Мэри. Из всей семьи Александера в Гленко осталась только больная вдова его брата Дункана Ога, за которой ухаживала их дочь Беси. Таковы были обстоятельства, заставившие Макдональда-отца решиться переплыть через океан. Он знал, что его прах не упокоится рядом с прахом его жены на Eilean Munde.

Заметив, что Александер на нее смотрит, Изабель, которой уже надоело наблюдать за ним издалека, пошла ему навстречу. Какое-то время они прогуливались рука об руку, слушая отдаленную перекличку рыбаков, возвращающихся на берег, да хлопанье юбки Изабель на ветру. Безмятежный внешне, в душе Александер тяжело переживал недавнюю смерть отца.

Через три недели после их с Изабель свадьбы Колл вошел в спальню утром с чаркой виски и нашел отца бездыханным на кровати. Старик умер во сне. Александер отрезал кусок от отцовского пледа и предложил Габриелю смастерить из него килт. Он объяснил, насколько значимым для хайлендера является этот предмет гардероба, и подчеркнул, что носят его только мужчины.

Но мальчик был категоричен, заявив, что ни за что не наденет «юбку». Несмотря на глубокое разочарование, Александер не стал настаивать. Однако в утро похорон, которые состоялись в приходе Сен-Лоран, Габриель появился в церкви в килте и молитву прочел на гэльском, повторяя слова за отцом и стараясь произносить их правильно, пусть даже и не понимая смысла.

Цепочка замкнулась, образовав круг бесконечного возобновления. Теперь дело было за человеком – научить его быть верным своим корням. Изабель не сомневалась, что Александеру хватит на это сил.

– Алекс, о чем ты думаешь?

Он замедлил шаг, запрокинул голову, подставляя лицо мягким лучам заходящего солнца. Прикрыв веки, он вдохнул запах реки и сказал себе, что, если бы время остановилось в эту вот секунду, он был бы счастлив. Не осталось ни сожалений, ни желаний сверх того, что он уже имел. А чего еще ему хотеть? Чтобы больше не было войны? Конечно, он этого хочет. Но войны будут всегда. Мир – это, к сожалению, только modus vivendi. Люди пишут Историю своей кровью…

– Я думаю… о мире, хотя это утопия.

Глядя вдаль, на реку, Изабель вздохнула. Ее кудри раздувал вечерний бриз, прогоняя заодно надоедливых комаров.

– Вечный мир… Думаешь, такое возможно?

– Если этого захотят все люди, то да, a ghràidh. Но мир обогащает сердце, а не кошелек! Поэтому я понимаю, что это – мечта несбыточная.

– Но ведь так всегда бывает, верно? Только тому, кто верит в мечту, суждено увидеть, как она сбывается!

Он посмотрел на нее яркими, как небесная синева, глазами, и уголки его губ изогнулись в легкой усмешке.

– Это сказал любимый тобой Жан-Жак Руссо?

– Нет. Так говорит некая Изабель Макдональд.

– Что ж, у этой дамы благородный ум и чистые помыслы!

Александер погладил жену по щеке. Но уже в следующий миг лицо его омрачилось и он вздохнул.

– Мне бы очень хотелось в это верить, Изабель! Но жизнь научила меня, что одного лишь желания или стремления к мечте недостаточно. Куда бы ты ни направился, ветер вскоре принесет туда запах войны. В Хайленде, на чьей бы стороне ты ни воевал, простые люди всегда оказывались в проигрыше. Когда трупы начинают вонять слишком сильно, повелители войны, не снимая своих испачканных кровью и грязью сапог, отправляются марать другие земли. А народ остается ждать стервятников, которые всегда следуют за армейским обозом и все подчищают. И в глубине его сердца остаются отчаяние, ненависть и жажда мести – единственная пища для выживших.

– Так было и с тобой после Каллодена?

– Знаешь, отчаяние и ненависть толкают людей на страшные поступки…

Он вдруг умолк, как будто перед ним появилось привидение. Потом тряхнул волосами, посмотрел на Изабель и продолжил:

– Когда я решил не возвращаться больше в Гленко, мы с собакой, моим верным Браннададом, долго скитались по Хайленду. В первый раз я убил, когда мне было пятнадцать. Это был солдат Черной стражи, но ведь он тоже человек! Господи! Это было одновременно пьянящее и жуткое ощущение. Больше часа я сидел рядом с трупом. Дрожал, не мог поверить, что я это сделал. И только когда встал, заметил, что штаны у меня мокрые. Я обмочился! Тогда я обобрал мертвеца и скрылся в горах. На следующий день я отмыл руки от засохшей крови, спустился в деревню и обменял сапоги и пуговицы от его куртки на миску рагу, кусок хлеба и пинту пива. К этому времени я уже два месяца не наедался досыта.

Александер, хмыкнув, поморщился. Изабель слушала молча, не поднимая глаз.

– Ты только представь, Изабель! Я убил человека ради куска хлеба! И, возможно, после этого какая-то женщина стала вдовой, а ее дети – сиротами, которые, чтобы прокормиться, тоже пойдут на преступление. Неумолимое колесо жизни, увлекающее нас за собой в своем вечном движении! Каковы бы ни были твои убеждения, надо приспосабливаться, чтобы выжить. Поэтому для меня мир – всего лишь несбыточная мечта.

– Прости, но я не знала…

Рассказ Александера потряс Изабель, и теперь она задумчиво ворошила ногой песок. Александер поймал ее за подбородок. Красные губы приоткрылись, выпуская возглас удивления. Чтобы не смотреть ему в глаза, она уставилась на роговую пуговицу на его коричневом полотняном жилете.

Какая же она глупая! Что она знает о жизни бедняков? Люди, чье нутро урчит от голода, чьи одежды пропахли запахом животного страха, – хватает ли у них сил, чтобы мечтать, надеяться? Она и вправду знает о жизни очень мало, хотя это и не помешало ей получить свои уроки, пережить несчастья. Но разве можно сравнить то, что доводится переживать беднякам, с ее горестями?!

– Изабель, – нежно произнес Александер. – Look at me![223] Дело не в невежестве, тебе просто повезло! И я рад за тебя. Желаю, чтобы и нашим детям посчастливилось ничего этого не знать и чтобы их жизни никогда не стали строительным материалом для возведения очередной империи!

Он легонько погладил ее по щеке.

– Изабель, к несчастью, в мире, в котором мы живем, империи строятся и развиваются на надгробных плитах. Каждый пушечный выстрел и удар штыка пробивают брешь в чьей-то семье, а иногда и уничтожают ее. Я знаю, что говорю, ибо когда оказался здесь, мне пришлось принимать в этом участие. Чтобы не ощущать вины, я говорил себе, что солдат обязан слепо повиноваться приказам командиров. Я мог бы переложить всю вину на них. Но это были бы глупость и трусость. В итоге я оказался ничем не лучше солдат Камберленда, которые вырезали мирных жителей в Хайленде. Я ничем не лучше всех этих стервятников, продажных торговцев, которые греют на войне руки, превращая людские потери в длинные столбцы цифр в своих учетных книгах! Я ничем не лучше церковников, которые из страха, что земная власть над душами может ускользнуть из их рук, бессовестно благословляют тех, кто попирает побежденных. Француз он или англичанин, немец или испанец, верит ли в Бога или в дьявола, – человек несовершенен и остается пленником своих слабостей. И, боюсь, так будет всегда. Мне стыдно за себя, за то, что я сделал. Проступки будут тяготить мою совесть до самого Судного дня… потому что я часто руководствовался своими слабостями.

Он выдержал паузу. Изабель смотрела на песчаный берег, окрашенный в нежные вечерние оттенки.

– Думаю, из всех войн самая трудная – это война, которую мы ежедневно ведем с совестью, когда стараемся забыть, что нас вынуждают делать обстоятельства, – продолжал Александер. – Однако колесо жизни увлекает нас за собой.

Изабель посмотрела на Александера, который выглядел измученным и печальным. Какое-то время он пристально смотрел ей в глаза. Потом его веки сомкнулись.

– Нам нужно научиться мириться со своими ошибками, Изабель. Если бы я так поступал с самого начала, возможно, моя жизнь была бы…

Он умолк и опустил голову, словно бы в раздумье.

– Но, с другой стороны… Наверное, все так и должно было быть. Моя дорога привела меня к тебе, пусть мне и довелось многое пережить. О, Изабель! Я приехал сюда, чтобы ты меня полюбила! Куда бы я ни направил свои стопы, я всегда иду к тебе. Во время сражений с самим собой, когда я сам не мог понять, кто я есть, воспоминания о тебе давали мне силы выжить. A ghràidh mo chridhe, я цеплялся за эти воспоминания со всей силой отчаяния и теперь, когда я об этом вспоминаю, могу сказать, что было в этом что-то от мечты. Ведь человеку свойственно мечтать, верно?

Кончики его пальцев замерли у ее подбородка, но Изабель так и осталась стоять без движения. Только едва заметно улыбнулась.

– А ты можешь позволить себе помечтать немного?

Александер сделал вид, что размышляет. Глядя на лицо Изабель в ореоле вечернего света, он вспомнил образ Богородицы, которой когда-то любовался в роскошном доме богатого скотовода в Эршире. Они с подельниками проникли в дом с целью грабежа, и тогда он подумал, что за образ можно получить приличные деньги. Но загадочная улыбка Мадонны с золотистой кожей заставила его передумать. Он взял только столовое серебро и украшения жены фермера.

Часто, совершая предосудительные поступки, он представлял себе эту Мадонну, искал прощения в ее исполненной тайны улыбке. Не эту ли цель он преследовал всю жизнь? Искал приятия своей сущности в улыбке женщины, которая в тот момент находилась рядом. И Александер вдруг понял, что это приятие, которое, как ему казалось, он наконец-то обрел в улыбке Изабель, он всегда носил в себе. И суть его – в умении признать, что твои силы имеют предел, признать свои достоинства и недостатки… словом, свою человеческую природу. Errāre humānum est[224].

Неужели так просто? Как и отцу, ему понадобилась едва ли не целая жизнь, чтобы осознать это и примириться с собой. «У Кухулина тоже были свои слабости», – сказал однажды О’Ши. И что он усвоил из уроков старого священника? Счастье – в тебе самом, нужно только уметь его взрастить… Дрянной же из него получился садовник! Уж скорее могильщик. Но разве может постигнуть четырнадцатилетний мальчик всю мудрость речей Аристотеля? На ее постижение у него ушло двадцать лет. Испокон веков люди пытаются постичь Истину, которую таят в себе мистические писания. Его главное открытие заключалось в том, что он искал счастье в глазах других, хотя на самом деле в них можно увидеть лишь собственное отражение, каким ты хочешь предстать, чтобы понравиться и заслужить одобрение. Какая печальная ирония!

Нужно будет поделиться этими размышлениями с сыном…

– Да, думаю, я могу позволить себе немного помечтать, – тихо проговорил Александер, склоняясь над женой.

– Я буду только рада! Ты подашь детям хороший пример.

Он взял ее за руки, поднес ее пальчики к губам и долго целовал, думая о Габриеле, Элизабет и… малышах, которые еще появятся на свет, если будет на то воля Всевышнего. Закрыв глаза, Изабель наслаждалась этим моментом нежности. Александер отпустил ее руки, обнял за талию и прижал к себе.

– Давно ли я говорил вам, мадам, как вы прекрасны? – прошептал он ей на ушко.

– Совсем недавно, мой дорогой супруг! Я могу загордиться, а это, как известно, грех!

– Один из многих…

– Неужели у меня есть и другие?

Обнимая его за шею, она улыбнулась.

– Как насчет чревоугодия и любви к роскоши?

– Ах, это? – протянула она томно. – Разве корнишоны с вареньем – такая уж роскошь?

– Корнишоны – нет, а вот варенье – наверняка!

С этими словами он погладил ее по волосам, отчего по спине Изабель пробежала сладкая дрожь. Их губы соединились, в то время как воды реки Святого Лаврентия плескались у их ног, словно бы желая укоренить их в земле, осуществившей мечты беспечной Франции, которые впоследствии были отняты у нее меркантильной Англией. Этот новый мир, к которому было обращено столько надежд, как бы он ни именовался – Новая Франция, Канада или Квебек, – останется для них двоих краем, где родились их дети, которым суждено вырасти и претворить в жизнь свои мечты.

Подумав об этом, Александер пылко обнял жену. Перед его глазами возникло умиротворенное лицо бабушки Кейтлин, и он услышал ее слова: «Per mare, per terras! No obliviscaris! “По морю, по земле! Не забывай, кто ты есть!” Никогда не забывай, кто ты есть!»

Словно скот на бойню, англичане загнали его соплеменников на корабли и отправили в далекие страны – туда, где не слышно было криков, когда их тела пронзали вражеские штыки. Когда война кончилась, выжившие вернулись на родину. Но какой прием оказала она своим доблестным воинам! Едва приехав в родную долину, они уже покидали ее, потому что им не осталось ничего, кроме нужды и бедности. Во имя прогресса у них отняли национальную гордость, дабы заставить работать на фабриках в Глазго и в морских портах. Наследие целого народа пошло прахом. Тишина воцарилась в знаменитых горах, населенных теперь лишь призраками воинов-фианна и погибших при Каллодене – в последней из битв.

Каллоден… Фолкерк, Престонпанс, Шерифмур, Килликранки, Флодден, Баннокберн, Стерлингский мост… Сколько сражений знала Шотландия за весь период своей истории! Сколько жизней принесено на алтарь независимости! Но когда затихает последняя нота волынки, когда рассеивается дым и открывается поле, усеянное искалеченными, изрешеченными пулями мертвыми телами, что остается в памяти мира? Кто вспомнит имена погибших?

Нет, разгром при Каллодене все-таки не повлек за собой исчезновение народа. У свободы множество обличий. Шотландия – это не только клочок земли, породивший хайлендеров и его, Александера. Прежде всего это душа народа, его язык и традиции. Его дух. «Дух – вот единственная свобода человека. Нет такого закона, такой угрозы, таких цепей, которые возымели бы над ним власть». То же можно сказать и о народе Шотландии.

Кейтлин Данн Макдональд была права, говоря: «Ты носишь в душе наследие своих предков, и тебе предстоит сохранить его и передать, дабы наши традиции сохранились в веках. Можно сказать, это мое тебе поручение, Алас, мой завет. Я поручаю тебе исполнить мою мечту!» Эта маленькая женщина сумела передать ему свое самое сильное оружие – осознание, кто ты есть, и теперь ему надлежало поступить так же.

Изабель чуть отодвинулась и посмотрела на Александера. Взгляд ее зеленых с золотистыми искрами глаз, цветом напоминавших ему родные холмы Шотландии, утонул в его глазах, которые для нее были того же цвета, что и флаг Новой Франции. Мягкий бриз окутывал их своим теплом, играл с их волосами.

– Я люблю тебя, – проговорил он с бесконечной нежностью.

– I love you, – прошептала она в ответ.

Чертополох и лилия переплели свои стебли и превратились в пустынный островок, окруженный величественными водами реки Святого Лаврентия, омывающими их в покое и мире.

Возможно, их дети не увидят ни Шотландию, ни Францию. Но они будут знать, откуда родом кровь, которая течет в их жилах. «Шотландия пустит здесь корни, как это некогда сделала Франция, – подумал Александер. – Родину не покидают. Ее уносят в своем сердце!»

Теперь он знал наверняка: как мать дает ребенку жизнь и отпускает его от себя, так и Родина вкладывает душу в свой народ. И ему, Александеру Макдональду, надлежит оберегать эту Душу, пусть даже и в изгнании.

Во имя любви к своему народу.

Ради сохранения традиций.

Чтобы твоя мечта исполнилась, Кейтлин!

Примечания

1

Старинная французская мера площади, равная 0,34 га. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

«Несколько жалких арпанов снега!» – так охарактеризовал когда-то Канаду великий французский просветитель Вольтер, стремясь отговорить французское правительство от войны с Англией из-за Канады. Канадцы до сих пор цитируют его как пример непонимания европейцами канадской действительности, незнания ими страны.

3

Так в Северной Америке называли мех бобров.

4

Старинный магический ритуал, к которому прибегали покинутые девушки: завязать узел на шнурке со штанов неверного возлюбленного, обрекая его тем самым на мужское бессилие.

5

Мари Кориво была осуждена за преднамеренное убийство супруга и впоследствии стала популярным персонажем квебекского фольклора.

6

Земля по берегам реки Святого Лаврентия была разделена на наделы, называемые поместьями или сеньориями. Все наделы оставались во владении короля Франции, но управлялись помещиками. Получив землю, помещик делил ее дальше среди поселенцев, которые обрабатывали землю, строили дома и другие здания.

7

Образ жизни (лат.).

8

Свод законов, принятый английским парламентом в 1673 году. В соответствии с ними католики фактически лишались возможности занимать какие-либо государственные посты в Англии.

9

Губернатор Мюррей включил видного квебекского негоцианта французского происхождения Франсуа Мунье в свой совет с расчетом, что это может поспособствовать переходу в протестантизм представителей местной буржуазии.

10

В описываемый период – название региона, включавшего озера Гурон, Мичиган и Верхнее с окрестностями.

11

Королевской Декларацией 1763 года французские территории, отошедшие к Великобритании после Семилетней войны и ранее называвшиеся Канадой, были переименованы в «провинцию Квебек».

12

О да! Вы говорите по-английски, мэм? (англ.)

13

Да, немного (скотс).

14

Хайлендский полк Фрейзера (англ.).

15

Чести потанцевать со мной (англ.).

16

Послушайте! (англ.)

17

Чертов ван дер Меер! (англ.)

18

Регион, включающий озеро Верхнее и его окрестности, на территории современного округа Кука, штат Миннесота, США.

19

Чтобы защитить Луизиану от английского вторжения, Франция отдала Испании в 1762 году часть своих территорий на правом берегу Миссисипи. После подписания договора в Париже регион официально перешел под власть испанской Короны, но по ряду причин управлять им продолжали французы.

20

Каменный форт, возведенный на берегу Миссисипи, штаб французского генералитета в Иллинойсе. В 1763 году территория отошла к Британии, и в 1765 году на смену французскому гарнизону пришел 42-й хайлендский королевский полк.

21

Форт был построен французами на северном берегу реки Детройт. Первоначальное название – Поншартрен. Сегодня это город Детройт, штат Мичиган, США.

22

Мадам, вы… (англ.)

23

Пунш, конечно! С огромным удовольствием, мэм! (англ.)

24

В то время «Верхними землями» назывался регион, лежащий в верховьях реки Святого Лаврентия, к западу от земель, которые осваивали переселенцы из Европы.

25

Так на жаргоне канадских вояжеров именовался руководитель группы, которому подчинялись все ее члены.

26

На сленге вояжеров «новичок» – член отряда, который в обмен на закрепленную контрактом плату на лодке доставляет в фактории (т. е. торговые посты) продукты, оружие и боеприпасы, а обратно привозит меха и шкурки.

27

На сленге вояжеров – гребец, сидящий в центральной части лодки.

28

Популярная в XVIII веке конструкция из обтянутых полотном обручей, предназначенная для придания пышности женской юбке (от фр. panier – «корзина»).

29

Граклы – род птиц семейства трупиаловых.

30

Ныне не существующий остров на реке Святого Лаврентия.

31

Черт побери! (скотс)

32

Восклицание изумления и досады (гэльск.).

33

Прощай, моя радость… (гэльск.)

34

Группа коренных народов Северной Америки, родственных по языку и населявших территорию Великих озер и долину реки Св. Лаврентия. Насчитывает несколько десятков племен; в их числе кри, монтанье, микмаки, могикане, оджибве, делавары, отава и др.

35

От фр. voyageur, т. е. «путешественник» – люди, занимавшиеся транспортировкой мехов в каноэ в эпоху расцвета торговли мехами. Термин широко использовался в Канаде и северных штатах Среднего Запада США в середине XVIII – начале XIX веков.

36

Сиденье в виде поперечной доски для гребцов или пассажиров в лодках и мелких беспалубных судах.

37

Деревянный брус или стальная продольная полка по обводу корпуса судна для придания жесткости и прочности и для укрепления такелажа.

38

Готовы? (англ.)

39

Житель Нью-Йорка (англ.).

40

Матрос, обязанностью которого является наблюдение за всем, что происходит впереди.

41

Живопись в серых тонах.

42

Церковь сохранилась и находится на территории города Дорваль.

43

Некоторое количество рома выдавалось членам команды при подписании контракта в качестве дополнительного вознаграждения.

44

Накладные голенища из мягкой кожи или сукна на завязках, предназначенные для защиты ног от холода. Традиционный предмет одежды североамериканских индейцев.

45

Эй, Мунро? Что скажешь? (скотс)

46

Слишком маленький? (гэльск.)

47

Ну, не знаю, Алас… (скотс)

48

Очень маленький (гэльск.).

49

Одно из давних названий озера Гурон.

50

Приток реки Оттава.

51

«Моему любимому брату Килиану. С любовью, Джоанна» (англ.).

52

Здесь – в значении «ограниченность и временность земного бытия вообще».

53

Форт Майами располагался на реке Моми, в месте, где в настоящее время находится Форт-Уэйн (северо-восток современного штата Индиана).

54

Место наибольшего сближения двух судоходных рек, по которому в старину волочили суда и грузы из одной речной системы в другую; переволок.

55

Вергилий, «Энеида», III, 49–57.

56

French river (англ.), т. е. «Французская река», на русских картах – Френч-ривер.

57

«У чистого источника» (фр.).

58

«Нас ведет весло» (фр.).

59

Слово алгонкинского происхождения, обозначающее «волокно из корней туи».

60

Построен французами в 1753 году на берегу озера Эри, возле местечка Мил-Крик. В 1759 французские солдаты сожгли форт, чтобы он не достался англичанам.

61

Проклятые москиты! (англ.)

62

Возвращаясь от хорошенькой Рашели… (фр.)

63

Я повстречал трех хорошеньких девиц… Наше весло ведет нас, ведет нас, ведет прямо в рай! (фр.)

64

Тихо! (алгонк.)

65

Традиционная деталь мужского костюма канадских поселенцев французского происхождения и метисов в эпоху активной торговли пушниной.

66

Он платит.

67

Она молодая! Она беременная!

68

Француз.

69

Англичанин.

70

Метиска.

71

Мокасины.

72

Нет.

73

Да.

74

Он согласен.

75

Французская единица длины, использовавшаяся до введения метрической системы. 1 туаз – 1,949 м.

76

От фр. piquette – плохое вино.

77

Идем! Идем!

78

Пожалуйста! Пожалуйста!

79

Здравствуй.

80

Спасибо.

81

Великий Маниту.

82

Это вода!

83

Земля утренней зари; восток.

84

Самоназвание алгонкинов. Переводится как «настоящие люди».

85

На языке ирокезов «Большая гора» – прозвище, данное первому губернатору Новой Франции Шарлю Юо де Монманьи (фамилия «Монманьи» происходит от лат. Mons Magnus – Большая гора).

86

Пояса из нанизанных раковин или стеклянных бусин. Использовались в дипломатических целях. Индейские племена обменивались ими во время торжественных церемоний, скрепляя таким образом союзы, или же передавали их друг другу в знак приглашения. Суть послания передавалась посредством рисунка и цвета.

87

Племя, проживавшее в южной части региона Великих озер.

88

После сражения 30 июля 1763 г. река стала называться «Bloody Run», что в переводе с английского означает «Кровавая река», – так красны были ее воды от крови британских солдат.

89

Свод норм гражданского права, действие которого распространялось на Парижский регион («Иль де Франс») с 1510 г., впоследствии не раз модифицировавшийся. С 1627 г. применялся на территории Новой Франции, лег в основу современного Канадского права.

90

Так называемый «Акт о присяге» был принят британским парламентом в 1673 г. Согласно этому документу католикам запрещалось занимать должности в администрации и армии. Чтобы получить такую должность, католик был обязан принести присягу в том, что он не признает пресуществление, мессу и отказывается от почитания святых, т. е., по сути, отрекается от своей веры. В Канаде действие этого Акта было прекращено введением в действие «Акта о Квебеке» в 1774 г. Окончательно «Акт о присяге» утратил силу в 1829 г.

91

Королевский высший суд – высшая судебная инстанция в провинции Квебек того времени.

92

Суд общегражданских исков.

93

Привет, дедушка! (англ.)

94

Наименование, данное французами племени сенека – одному из пяти участников Лиги ирокезов. Остальные четыре участника – это племена кайюга, онондага, онейда и могавки.

95

Музыкальный инструмент, представляющий собой наполненный камешками черепаший панцирь.

96

Песнь смерти.

97

Потерпите! (на языке гуронов-виандотов).

98

Ты – красивый мужчина (на языке гуронов-виандотов).

99

Путь душ, который ведет в Страну умерших.

100

Волк (на языке сенека).

101

Мужчины этой группы племен должны были искать себе жену только в племенах другой группы.

102

Индейское блюдо – густой суп с кусочками мяса, заправленный маисовой мукой.

103

В мифологии ирокезов демоны, имеющие вид огромных голов без тела, со страшными лицами и длинными волосами. Они летают по воздуху, преследуют и пожирают людей.

104

Ирокезы верили, что у всего сущего есть душа или бессмертный дух. Оки – это дух, который может оказывать влияние на человека.

105

Спутница (на языке гуронов-виандотов).

106

Садитесь в лодку! (на языке гуронов-виандотов).

107

Я – Александер Колин Макдональд.

108

Изначально часть доспехов, стальной воротник для защиты шеи и горла. Позднее горжет стал знаком отличия офицера. До конца XVIII века погоны и эполеты, как правило, не обозначали звание. Эту функцию частично выполнял покрой формы, а частично – горжет. По его расцветке и форме можно было определить звание, а иногда и полк, где служил офицер.

109

Отражаясь от снега, солнечные лучи обжигают конъюнктиву и роговую оболочку глаза. Ожог сопровождается воспалением и острой болью.

110

Каждый домовладелец в те времена должен был установить перед входом в дом такой помост и содержать его в чистоте.

111

Мой мальчик (гэльск.).

112

Грубое выражение на гэльском, которое можно перевести как «Поцелуй меня в задницу!».

113

Не уходи, Изабель. Я тебя не обижу (скотс).

114

Отвечай, черт побери! (англ.)

115

Женщина легкого поведения; кокотка (устар.).

116

Ох! Мне очень жаль, Изабель (англ.).

117

Здесь: Черт бы все это побрал! (англ.)

118

Великий Боже! (гэльск.)

119

Свод законов, действовавших с XVI по XVIII века на территории Парижского региона, а также во всех заморских владениях Франции, включая Новую Францию.

120

Традиционный шотландский клетчатый рисунок из перекрещивающихся узких и широких разноцветных полос; каждый клан имеет свой тартан.

121

Американские индейцы традиционно коптили кожи в дыму костров. Это очень древний метод. Европейцы предпочитали ему метод дубления – когда кожи вымачивали в отваре древесной стружки, коры или листьев.

122

Дни ежемесячного очищения индианки традиционно проводили в удаленных от деревни хижинах, поскольку считалось, что в этот период женщина «нечиста» и может навлечь на соплеменников беду.

123

Лучший сорт пергамента из телячьей кожи. Применялся, кроме прочего, для составления ценных документов.

124

В популярной французской детской песенке «Славный король Дагобер» есть строки о том, как король однажды надел штаны наизнанку.

125

В описываемое время в Квебеке все еще существовала сеньориальная система землепользования, привнесенная на эти территории французами-переселенцами.

126

В XVIII веке казакином во Франции называлась распашная женская кофта с широкой баской.

127

Эй, Александер! Твоя жена ругается хуже любого сапожника! (скотс)

128

Меня это не беспокоит, Мунро, до тех пор, пока она ласкова со мной, а ругает других! (скотс)

129

Гонт – кровельный материал в виде пластин из древесины.

130

Мальчик (гэльск.).

131

Не говори ничего, Изабель. Не надо… (скотс).

132

Мне так жаль (скотс).

133

Держи себя в руках! (гэльск.)

134

Перестань! (англ.)

135

Разговорное название гриба-дождевика во Франции.

136

Что это такое? (гэльск.)

137

Что? (англ.)

138

Изабель, не надо! (скотс)

139

О господи! Мальчик мой! (гэльск.)

140

Не надо беспокоиться (скотс).

141

Что случилось? Открой дверь! (гэльск.)

142

Я ненадолго (гэльск.).

143

Услышал крик (англ.).

144

Я не понимаю… (гэльск.)

145

Мой дом… Мой дом… (гэльск.)

146

Я выпью… из рук моей любимой… (гэльск.)

147

Проклятый дождливый день… (скотс).

148

Улитка, черт бы ее побрал (англ.).

149

Ох! Моя голова! (скотс)

150

Не будь такой грубой, женщина (скотс).

151

Игра слов: в дождливую погоду улитки активно выбираются из своих укрытий, поэтому такой день можно назвать «днем улиток».

152

Автор, вероятно, подразумевает кулинарный «Праздник улиток», проводимый ежегодно 24 мая в США и Канаде. В этот день рестораны и кафе предлагают особенно широкий ассортимент блюд из моллюсков и улиток.

153

Дорогая, я люблю тебя, сейчас и навсегда (гэльск.).

154

Представители знатных семейств, видные политические деятели Квебека тех времен.

155

Искаженное Вивальди.

156

Фея-соблазнительница (гэльск.).

157

Что? (англ.)

158

Чертова дочка! (гэльск.)

159

Перестань! (гэльск.)

160

Я не сплю с Миква… (скотс).

161

Богом клянусь (англ.).

162

Чш! Любовь моя, ничего не говори! (смешанн. гэльск. и скотс)

163

Гэльская пословица.

164

Здесь: Не говори больше ничего (англ.).

165

Самоназвание группы алгонкинских народов. Переводится как «настоящие люди».

166

Создатель всего сущего в мифологии алгонкинов. Сын божественного духа (Кейе-Маниту) и земной женщины.

167

Маленькая белая мускусная крыска.

168

Волокно из корней хвойных деревьев. Использовалось многими индейскими племенами для шитья.

169

Книга, кратко и ясно излагающая христианское вероучение, обычно в форме вопросов и ответов.

170

Енот (англ.).

171

Глаз с него не спущу (скотс).

172

Сидеть, Капитан! (гэльск.)

173

Red River Hill – «Холм возле Красной реки» (англ.).

174

Все прошло. Не бойся, все прошло (скотс).

175

Простите, мэм, засмотрелся… Могу я вам помочь? (англ.)

176

Нет, сэр. Спасибо! (англ.)

177

Да! Я вернулся… (скотс).

178

Может, Финли Гордон? (скотс)

179

Сапожник (англ.).

180

Ох, не помню, как его зовут! (скотс)

181

Ее зовут… (англ.)

182

Пока еще нет (англ.).

183

Возглас, выражающий сожаление (скотс, ирландск.).

184

У меня нет выбора (скотс).

185

Но… Ребенка нужно кормить грудью! (скотс)

186

Мадам Мадлен, не надо щадить мои чувства (скотс).

187

Это случалось много раз! Очень много раз! (скотс)

188

Шотландское блюдо – бараний рубец, начиненный потрохами.

189

Популярные в Шотландии и на севере Англии маленькие круглые булочки из пресного дрожжевого теста.

190

Сынок, ты в порядке? (гэльск.)

191

Это Анна (скотс).

192

Я знаю, я услышал песню волынки. Теперь дело за тобой! (гэльск.)

193

Проклятье! Я не собираюсь делать женскую работу! (скотс)

194

Об этом не беспокойся (скотс).

195

Дочка (гэльск.).

196

Я не такой слепой, как вол в тумане, мой сын. Это хорошая женщина. Она будет хорошей женой (гэльск.).

197

Хорошо! Я понял (гэльск.).

198

Я вернусь поздно. Удачи тебе! (гэльск.)

199

Я тоже, мадам Мадлен (скотс).

200

«Крест деревянный, крест оловянный! Чтоб мне в ад провалиться, если совру!» – французская детская клятва.

201

Уменьшительное от Элизабет.

202

Золотая монета, стоимость которой равнялась 21 шиллингу (то есть фунту стерлингов плюс еще одному шиллингу).

203

Всегда пустая! (англ.)

204

Английская монета стоимостью в 1/4 пенни (1/960 фунта стерлингов).

205

Уходите отсюда! (англ.)

206

Я люблю тебя, Изабель. Никогда в этом не сомневайся (скотс).

207

Не плачь, родная! (скотс, гэльск.)

208

Небольшая круглая лепешка, испеченная из пресного пшеничного теста, употребляемая по католическому и протестантскому обряду для причащения.

209

«Маленькое счастье» (фр.).

210

Поторопитесь! (гэльск.)

211

Женщины, не стойте столбами! Ведите сюда детей! (скотс)

212

«Мошенница» (фр.).

213

День летнего солнцестояния, у славян – праздник Ивана Купала.

214

Английский истеблишмент, правящие круги (англ.).

215

Фрустрация – психическое состояние, возникающее в ситуации реальной или предполагаемой невозможности удовлетворения тех или иных потребностей, или, проще говоря, в ситуации несоответствия желаний имеющимся возможностям. (Примеч. ред.)

216

Португальская золотая монета, которая имела широкое хождение в Новом Свете в XVIII в. Слово происходит от словосочетания moeda de ouro, что означает «золотая монета».

217

Здесь: речь идет о французских денежных единицах.

218

Мари-Мадлен де Вершер знаменита своим подвигом, совершенным в 1692 году. Благодаря находчивости и отваге четырнадцатилетняя Мари в одиночку предотвратила нападение ирокезов на форт Вершер близ Монреаля.

219

Великий Боже! Изабель, это не сон… (гэльск., скотс).

220

Я люблю тебя, моя радость (гэльск.).

221

Хочешь, я пристрелю этого мерзавца, как собаку? (гэльск.)

222

«Я – Александер Колин Макдональд». Приставка «Мак» означает «сын такого-то», значение имени Дональд – «властелин мира» (гэльск.).

223

Посмотри на меня! (англ.)

224

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

Content

Соня Мармен
Река надежды

Слова признательности

Краткое содержание книги «Ветер разлуки»

Часть первая. 1764–1767. Пути забвения

Глава 1. И снова расставание…

Глава 2. Контракт

Глава 3. Путешествие

Глава 4. Одиночество

Глава 5. Сердечные порывы

Глава 6. Дорога в ад

Глава 7. Тот, кто говорит взглядом

Глава 8. Череда случайностей

Глава 9. Резкий поворот в судьбе

Глава 10. Иди туда, куда зовет сердце

Часть вторая. 1767–1768. Под переменчивым небом

Глава 11. Размышления об одном и том же

Глава 12. Не все еще решено

Глава 13. Скажи мне, кто ты, и я скажу тебе, нравишься ли ты мне

Глава 14. Праздник маиса

Глава 15. Повод для тревоги

Глава 16. Неожиданное возвращение

Глава 17. Крест деревянный, крест оловянный…

Глава 18. Беда не приходит одна

Часть третья. 1768–1769. Отдых воина

Глава 19. Возвращение к истокам

Глава 20. Хранитель золота

Глава 21. Жертвенность

Глава 22. Во имя отца, и сына, и мечты

Примечания