Соня Мармен

Ветер разлуки

© Les éditions JCL inc., 2005

© Shutterstock.com / Oleg Gekman, обложка, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

Слова признательности

Хочу поблагодарить…

моих родных и друзей – за поддержку и содействие. Мистера Ангуса Маклеода – за помощь в оформлении диалогов на гэльском. Моего издателя Жан-Клода Ларуша и его коллектив – за их прекрасную работу. Беренжер Рудиль – за конструктивные комментарии и старательную корректуру.

…от всей души,

С. М.

Памяти моего предка Сэмюэла Мармена, солдата десятого королевского батальона ветеранов, который ступил на канадскую землю в декабре 1811 года под знаменами короля Георга III. Когда война закончилась, он сочетался браком с Кристин Ганье и обосновался в местечке Кап-Сен-Игнас, в нескольких километрах от города Монманьи. Ему посчастливилось начать все сначала. Иногда мне нравится думать, что описываемые мною события могли случиться и с ним…

Изгнание – это не когда ты оказываешься в чужой стране, это когда ты вдруг понимаешь, что оказался в теле человека, который тебе совершенно незнаком.

Часть первая. 1745. No man’s land[1]

Мало кто из них вернется.

Уильям Питт, британский военный министр

Всевышний, открой предо мной врата ночи… дабы я мог в ней скрыться.

Виктор Гюго, Veni, vidi, vixi, «Созерцания», 1856 г.

Историческая справка о Семилетней войне

Мирный договор, заключенный в 1748 году в городе Экс-ла-Шапель, положил конец войне за австрийское наследство. Восемь лет Европа наслаждалась относительным спокойствием, но недовольных распределением сил на политической арене осталось немало. Союз, заключенный Францией и Австрией, двумя извечными врагами, послужил причиной новых столкновений с Великобританией. Изменение внешнеполитической ориентации сильнейших держав Европы, так называемое «переворачивание альянсов», стало отправной точкой Семилетней войны, которая развернулась на нескольких континентах и быстро приобрела масштабы мировой. Великобритания в союзе с Пруссией и Ганновером выступила против коалиции, состоящей из Франции, Австрии, России, Саксонии, Швеции и Испании.

В Северной Америке запахло порохом задолго до официального начала конфликта. Весной 1754 года отряд под командованием двадцатидвухлетнего уроженца Виргинии Джорджа Вашингтона напал на французскую дипломатическую миссию. Осада и взятие британскими войсками французского форта Босежур в июне 1755 года послужили началом наступления английских войск на Северо-Американском континенте. В том же году англичане приступили к принудительному выселению из Акадии французских поселенцев, впоследствии нашедших приют на территории Луизианы. Эти события получили название «Великой депортации».

В феврале 1755 года барон Жан-Арман Дискау с военным конвоем покидает порт Брест: французское правительство направляет на защиту Новой Франции шесть батальонов солдат (порядка 3300 человек). Британия, в свою очередь, отправляет за океан несколько полков, набранных в основном в Ирландии и Шотландии.

Начало войны на Северо-Американском континенте ознаменовалось битвой при Мононгахеле. На первых порах французы активно теснили противника, но скоро перевес оказался на стороне англичан. Закончился конфликт капитуляцией Квебека в 1759 году и Монреаля – в 1760 году.

Десятого февраля 1763 года Парижский мирный договор официально положил конец войне, победителем из которой вышла Великобритания. Отныне в Северной Америке предстояло уживаться двум разным культурам, и их сосуществование нельзя было назвать спокойным и мирным. Однако оно продолжается и по сей день.

В декабре 1763 года шотландский хайлендский полк Фрейзера, принимавший участие в сражении на Полях Авраама, был распущен. Многочисленные Фрейзеры, Россы, Маккензи, Рейды и Блекберны предпочли остаться в Канаде и взять в супруги женщин из семей французских поселенцев. Их потомки до сих пор живут в долине реки Святого Лаврентия и родным языком считают французский.

Глава 1. In memoriam[2]

Гленко, 1745 год

Этот день мог бы быть первым днем Творения, а мог бы – днем Светопреставления. Совершенно обычный день и в то же самое время – единственный в своем роде, какого никогда не было и не будет. Время… Вечное возвращение к истокам, непреклонное движение к концу, ведь у всего есть свой конец. Но я верю, что конец одного явления всегда становится началом другого, потому что во всем сущем дремлет Вечность.

То было прекрасное утро, прохладное и солнечное, какие нам часто дарит ранняя осень. Полупрозрачный туман ласково обнимал каменистые вершины гор, окружавших ложе речушки Ко, которая спокойно катила свои воды к озеру Ливен. Слушая хрустальное пение воды, разносившееся по долине, я вспоминала свою жизнь, жизнь моих детей и внуков. В жилах моих потомков текла кровь моего народа – живая вода, передающая историю отцов поколению их сыновей и внуков, неистощимый источник, питающий наши корни, чернила, которыми запечатлен факт нашего пребывания в этом мире. Мои дети – вот залог моего бессмертия. Благодаря им мой народ уцелеет в изгнании…

* * *

Даже солнце уже не могло согреть мои старые кости… Я сидела на лавке под вишней и слушала шепот листьев, которые так чувственно перебирал ветер, любовалась окрестностями, старалась запомнить яркую голубизну бескрайнего неба. Счастливые и горестные картины прошлого сменяли друг друга перед моим мысленным взором, мягко баюкали меня. Летняя жара сделала свое дело – холмы укрылись великолепным, согревающим взгляд осенним ковром оттенка охры. И пускай я не улыбалась, но в душе моей царила безмятежность. «Ждать осталось недолго…» – повторяла я себе снова и снова. Я не испытывала ни страха, ни сожалений. Небо словно бы опускалось над моей долиной, приглашая меня отдохнуть в своих бесконечных просторах. Загробный мир наконец открыл передо мной свои двери. Там я снова увижусь с Лиамом, любовью всей моей жизни… Я была готова к своему последнему пути.

Детский смех отвлек меня от размышлений. Младшие сыновья моего сына Дункана, близнецы Джон и Александер, размахивая деревянными мечами, играли с товарищами. Их худые голые, испачканные в грязи ноги под выцветшими килтами так и мелькали в пожелтевшей траве. Они были похожи на маленьких жеребят, скачущих на своих еще некрепких ножках, и я невольно улыбнулась.

– Какие они славные! – с умилением пробормотала я, не сводя глаз с детей. – А когда вырастут, станут отважными воинами… если будет на то Господня воля.

Дункан, который сидел рядом со мной, промолчал. Взгляд его блуждал по долине. В свои пятьдесят он был по-прежнему здоров и крепок, невзирая на множество ран, которые ему довелось получить. Две недели назад все мужчины, способные держать в руках оружие, покинули Гленко. Марион, жена Дункана, слегла с сильной горячкой, поэтому он отложил отъезд до той поры, пока недуг не отступит. Последние два дня она чувствовала себя лучше, так что пришло время и ему присоединиться к армии якобитов. Вдохновившись недавним прибытием в страну молодого принца Уэльского, сына Старого Претендента, армия двигалась к Эдинбургу, попутно принимая в свои ряды всех, кто желал раз и навсегда посадить Стюартов на трон Шотландии.

Я поплотнее закуталась в плед. Мои скрюченные от тяжелой работы пальцы дрожали, суставы с каждым днем болели все сильней.

– Как себя чувствует Марион?

– Сегодня ей лучше, и если бы не эта сырость, она бы поправилась быстрее.

– Да, это так… А ты, наверное, уже думаешь об отъезде?

– Наши наверняка догнали армию принца… – прошептал Дункан, обводя взглядом раскинувшуюся перед нами долину.

В стране снова вспыхнуло восстание…

Нельзя сказать, что мятеж охватил все земли к северу от реки Твид, как это было перед битвами при Килликранки в 1689 и при Шерифмуре в 1715. И все же он воспламенил сердца якобитов, разбудил в них страстное желание сбросить ненавистный гнет англичан. Этот огонь пылал в крови у Дункана, как в свое время – в жилах моего мужа Лиама, и, я знала это наверняка, уже зажегся в крови моих внуков…

Со времен последнего восстания прошло тридцать лет, поэтому новое поколение клана знало о нем лишь понаслышке. Старики рассказывали о давних событиях с упоением. Казалось, забылись и горечь поражения, и последствия мятежа, которые тяготели над кланом еще много лет. Нельзя сказать, чтобы репрессии со стороны англичан были особенно жестокими, однако они породили желание отомстить. Ну а время сделало остальное.

Было предпринято несколько попыток довершить начатое. Так, в 1719 году в Гленшиле мятежники объединились вокруг когорты испанцев в надежде преуспеть там, где граф Мар потерпел поражение. Два представителя семейства Китов, граф Маршалл с братом и Уильям Мюррей, граф Туллибардин, стали главными организаторами бунта. Но в сражении силы якобитов снова были разбиты, и предводителям кланов пришлось бежать в Европу. На несколько лет идея реставрации Стюартов была предана забвению. Все погрузились в повседневную жизнь с ее трудностями, которые ненадолго отвлекли мятежные умы.

Джордж Кит, граф Маршалл, нашел приют в Швейцарии и некоторое время служил пруссакам в должности губернатора кантона Невшатель. Мой брат, лорд Патрик Данн, с супругой Сарой последовали за ним. Я болезненно переживала это расставание: мы с Патриком всегда были очень близки, а Сару, сестру Лиама, я всегда любила как родную сестру. Пару лет мы регулярно переписывались. И вот в один грустный день 1722 года я получила послание от Сары, в котором она дрожащей рукой уведомляла меня о смерти моего брата. Его сердце перестало биться в начале весны.

Через год моя невестка вернулась в Гленко. К сожалению, смерть Патрика и длительное путешествие на родину, к любимым горам и долинам, подкосили ее здоровье, и зимой 1724 Сара скончалась. Детей у них с Патриком не было.

Мой брат Мэтью до сих пор жив. Он уже десять лет вдовец и живет у дочери Фионы в Стратклайде, на землях своего зятя лорда Сэмюэла Криктона. Расстояние и преклонные лета обоих не оставляли надежды свидеться, и мне было очень грустно думать об этом. Счастье, что мы обменивались письмами не реже двух раз в год.

Шотландия переживала трудные годы. Активное развитие промышленного производства обогатило Англию, но никак не сказалось на благополучии шотландцев. Экономика страны пребывала в стагнации, люди в своем большинстве жили очень скромно, если не сказать бедно. Акт об унии, подписанный в 1707 году, не принес обещанных выгод, и в сердцах шотландцев зрело недовольство. Контрабанда, ставшая едва ли не единственным источником достатка в стране, процветала. Англичане, которые из-за незаконного трафика недосчитывались значительной доли прибыли, вводили все новые налоги на производство и продажу виски и пива. Последствия не заставили себя долго ждать – начались мятежи, забастовки на пивных заводиках. Словом, создавалось впечатление, что наши соседи делают все, дабы разбудить наконец чудовище, дремлющее в сердце каждого якобита…

Нарастающее волнение в стране встревожило британский парламент. Непокорных шотландцев надлежало усмирить и подчинить прежде, чем недовольство выльется в новое восстание. С этой целью правительство разместило на территории Хайленда несколько военных отрядов, которым было вменено в обязанность умерить пыл горцев. По приказу генерала Уэйда, командующего силами королевской армии в Шотландии, особые отряды солдат вгрызались в гранит Хайленда, прокладывая дороги, которые должны были облегчить военным доступ во все уголки страны. Он же инициировал восстановление всех существующих фортов и приказал построить форт Август на северном берегу озера Лох-Несс. В довершение всего в кланах Хайленда, верных ганноверскому дому, Уэйд набрал полк, который получил название «Черная стража».

Большинство горцев враждебно встречало любые перемены. Предводители некоторых кланов пытались усовершенствовать традиционные приемы земледелия, однако население упорно противилось всему «английскому». Наш клан не стал исключением. Контрабанда и кража скотины у соседей оставались главными источниками наших доходов. Благодаря им мы выживали, от них шли и наши самые большие беды.

С годами Лиам расширил свою сеть незаконной торговли спиртным и табаком. Одним из его постоянных пособников стал житель Глазго по имени Нейл Кэддел – человек, не обремененный высокими моральными устоями. У Кэддела было несколько факторий в американских колониях, он сам устанавливал цены и не платил англичанам пошлин, которые считал мошенническими. «Эти их законы обогащают правительство деспотов!» – часто повторял он.

Несколько раз Кэддела арестовывали за неуплату налогов, однако ему всегда удавалось выкрутиться. Дело ограничивалось уплатой штрафов. Что ж, даже чиновнику на таможне и судье трудно отказаться от туго набитого кошелька… В общем, наш делец довольно-таки быстро возвращался к старому. Но однажды везению его пришел конец. В 1736 Кэддел снова попал под арест, однако на этот раз Lord Advocate[3], который рассматривал дело, не согласился обменять оправдательный приговор на звонкую монету, и Кэддела приговорили к смерти. После казни пособника Лиам стал намного осторожнее. Он снова стал заниматься торговлей скотом и постепенно забросил контрабанду спиртного.

Дункан, который все эти годы воровал скот по всему Хайленду, с радостью отправился с отцом в Леннокс. Там они вступили в сговор с неким Бухананом Макэром и сыновьями покойного Роб Роя Макгрегора. Дункан особенно обрадовался встрече с Джеймсом Мором, с которым они всегда были хорошими товарищами. Макэр и Макгрегоры промышляли вымогательством, которое англичане называли black mailing[4]. Этот новый способ добывать деньги представлялся мне не менее опасным, чем обычное воровство. Но что я могла поделать? Это доставляло Лиаму удовольствие, и он без конца повторял: «Нужно же на что-то жить!» В общем, еще один пример прагматизма по-шотландски…

– И правда, нужно же на что-то жить… – прошептала я задумчиво.

Прикосновение теплой ладони к моему плечу вернуло меня к реальности. Я повернулась к Дункану и прочла во взгляде его синих глаз тоску. Он быстро отвел глаза. Теперь он смотрел на близнецов, которые играли в войну.

– Я забираю их с собой.

– Дункан, им всего тринадцать! Марион их ни за что не отпустит…

– Я так решил. Ей нужно больше отдыхать. Я очень беспокоюсь о Марион, мама. Ее больше не лихорадит, но она все равно очень слаба. А впереди зима… Со мной им будет лучше. Я и их братья Дункан Ог, Ангус, Джеймс и Колл присмотрим за ними. Да они и сами почти взрослые…

Услышав это, я невольно нахмурилась. Последние слова сына напомнили мне обещание, которое он дал мне одним мрачным утром и не смог сдержать. Тогда мужчины клана уходили, дабы пополнить ряды армии якобитов под предводительством графа Мара. То было в 1715 году, – как мне теперь казалось, очень-очень давно. Однако воспоминания о том дне были так свежи, словно это случилось вчера. К несчастью, Ранальд так и не вернулся из битвы при Шерифмуре. Я знала, что Дункан считает, что в этом есть доля его вины. Но я ни разу его не упрекнула. Таковы правила войны: человеческая жизнь – это всего лишь разменная монета в борьбе за «высокую цель».

Мы оба надолго замолчали. Вихрь времени взметнул пыль, которой за долгие годы успели покрыться воспоминания. Неумолимая память… Временами она к нам благосклонна, а временами – жестока. Какое это все-таки чудо, когда вдруг поднимается вуаль прожитых лет и снова оживают картины и запахи, которые копились в нашем сознании всю жизнь, когда просыпаются эмоции, которые нам довелось испытать!

Три с лишним тысячи членов западных кланов Хайленда, этой исконной вотчины якобитов, собрались под знаменами молодого принца Карла Эдуарда Стюарта. Его отца, Якова Фрэнсиса Эдуарда, когда-то называли Претендентом, однако после поражения при Шерифмуре он окончательно отказался от притязаний на шотландский престол и погряз в неврастении. Наследие предков перешло, таким образом, к Карлу Эдуарду. Англия между тем в очередной раз ввязалась в войну со своим заклятым врагом, Францией. Правительство Георга перебросило основные силы на континент, оставив на собственной территории лишь малую часть армии. Момент для переворота представлялся идеальным. Быть может, при некотором везении якобитам удастся наконец добиться своей цели?

Приятной наружности, веселый и обаятельный, Карл Эдуард Стюарт, которого в простонародье ласково называли Bonnie Prince Charlie[5], имел все задатки вождя и был решительно настроен еще раз повести своих подданных в сражение после тридцати лет мирной жизни. Решающим событием стала смерть австрийского императора Карла VI, породившая новый конфликт между Францией и Англией, который вылился в войну за австрийское наследство.

Предводители якобитов, а именно вероломный лорд Ловат и юный Дональд, сын досточтимого Эуэна Кэмерона, сочли, что время, когда на территории Австрии, Германии и Фландрии идут бои, является идеальным для новой попытки возвести Стюартов на шотландский трон.

Пылкий Красавчик Чарли, движимый желанием вернуть трон, который был отнят у его деда в 1688, обратился за помощью к французскому королю. Однако Людовик XIV не пожелал вникать в проблемы шотландцев – он упивался славой, которую принесла ему победа французской армии при Фонтенуа. Однако помощь пришла с неожиданной стороны. Благодаря поддержке двух соотечественников – парижского банкира Энеаса Макдональда и ирландского арматора Энтони Уолша, проживавших во Франции, – Карлу Эдуарду удалось организовать свою безумную экспедицию.

О планах принца нам ничего не было известно. Мы знали только, что в середине июля он высадился вблизи западного побережья Шотландии, на острове Эрискей. Знамя Стюартов было поднято спустя месяц в Гленфиннане. С тех пор многие присягнули новому монарху на верность и по всей стране стало раздаваться бряцание оружия. Начиналась кампания 1745 года. Что будет дальше, я и так знала.

– Я позабочусь о том, чтобы они оказались подальше от поля сражений, – хриплым голосом пообещал Дункан.

Я накрыла ладонь сына своею ладонью. На сердце у меня было тяжело. С годами он стал очень похож на своего отца. Как и я, Дункан очень скучал по Лиаму. Я знала, что его мучит. Как и его отец много лет назад, Дункан увлекал своих сыновей вслед за очередным представителем дома Стюартов, заранее зная, что смерть станет их спутником до самого дня победы или поражения. Но здесь, в Хайленде, свобода имела свою цену…

Миру никак не удавалось воцариться на наших землях. По преданиям, эту суровую горную страну до сих пор населяли души великих воинов-фианна[6] и даже сам ее воздух был напоен их дыханием, так что запах sassannach[7] никогда здесь не задерживался. Бывают вещи, которые не меняются никогда. Так, убеждение, что выживание народа зависит от незыблемости его корней, шотландцы впитывали с молоком матери. Англичане же методично пытались нас подчинить, терзая нашу землю и обнажая наши корни, дабы было проще их вырвать. Что ж, пришло время воинственной душе нашего народа проснуться, пришло время Пылающего креста…

– Вот и хорошо, – отозвалась я, прекрасно зная, что больше ничего говорить не следует.

Я перевела взгляд на холмы и несколько минут наблюдала за играющими внуками. Александер догонял Джона. Он всегда следовал за своим братом, словно тень, повторял за ним его слова и поступки в надежде, что это поможет ему стать полноправным членом клана. Поразительно, что природа, сделав мальчиков похожими друг на друга как две капли воды, наделила их столь разными характерами.

Я не сомневалась в том, что они очень привязаны друг к другу. И все же было что-то мистическое в этом феномене, когда два разных существа оказываются так похожи и в то же время так отличаются друг от друга. Одна кровь, одна плоть, но разные умы, взращенные в разном окружении, в разных семьях… Джон отличался рассудительностью и спокойным нравом, и ему не раз приходилось усмирять воинственную и порывистую натуру брата. Он всегда вставал на защиту Александера, когда тот совершал очередную глупость, а это случалось очень часто. И все-таки я чувствовала, что с некоторых пор братья стали ладить друг с другом хуже, чем прежде. Может, этого бы не произошло, если бы их не разлучили в раннем детстве? Одно было ясно: эта разлука была ужасной ошибкой.

Начало этой истории положила преждевременная смерть маленькой Сары. Она была всего на два года старше близнецов и умерла от дифтерии. Скоро выяснилось, что заболел также и Колл, который был на год младше Сары, а следом за ним и Джон. Испугавшись за Александера, Дункан с Марион решили отправить его в Гленлайон, в семью деда по материнской линии. Мальчик должен был вернуться домой, как только его братья выздоровеют… если, конечно, Господь над ними смилостивится. Прошло несколько долгих месяцев, прежде чем случилось чудо и оба мальчика поправились. Разумеется, болезнь не прошла без последствий, однако со временем они забылись. И все же измученная тревогами Марион опасалась, что Александер, который был слабее Джона, может заразиться, и его еще на какое-то время оставили в Гленлайоне.

Жизнь в Гленко не становилась легче, и месяцы растянулись на годы. По прошествии трех лет к Марион наконец вернулись силы и мальчик стал жить на два дома – летом у родителей, а зимой у деда. Только три года назад Александер окончательно вернулся в долину и с тех пор пытался завоевать себе место в клане. Его считали чужаком, и это ужасно его ранило.

Была ли тому причиной ревность или непонимание, но он часто оказывался в одиночестве. В доме деда по материнской линии его воспитывали как сына лэрда, и он жил в комфорте, которого иначе ему бы никогда не довелось узнать. Все это делало Александера чужаком в глазах его братьев и сестер. В довершение всего дед, лэрд Джон Кэмпбелл по прозвищу Желтоволосый, относился к мальчику с особой любовью, и это вызывало зависть у других его внуков.

Внезапно между мальчишками, только что мирно игравшими в догонялки, вспыхнула ссора. Как обычно, Джон встал между Малькольмом Хендерсоном и Александером, который никак не хотел уступать.

– Не понимаю, почему он так себя ведет, – пробормотал Дункан, который тоже наблюдал за детьми. – Всегда и со всеми он ищет ссоры… Почему? Иногда мне кажется, что лучше было бы оставить его дома…

– Дункан, мальчику очень тяжело. Здесь для всех он – Кэмпбелл, а в Гленлайоне – какой-то там жалкий Макдональд. Неужели не ясно? Он ищет себя, и твоя обязанность – помочь ему понять, кто он есть. Фамилия остается пустым звуком, если у человека, который ее носит, нет души.

Тряхнув в знак согласия волосами цвета воронова крыла с проблесками седины, Дункан посмотрел на наши соединенные руки, лежащие на моем поношенном арисэде[8]. Они с Марион давно поняли, что отсылать сына надолго в Гленлайон было ошибкой, и теперь терзались угрызениями совести, я это знала. Однако воинственный нрав сына часто выводил Дункана из себя. Это по его почину к мальчику приклеилось обидное прозвище Ала́с[9]. Дункан знал, что ему предстоит наладить отношения с этим ребенком, который без конца пытался своими шалостями привлечь к себе внимание. И он поклялся, что впредь ничто не разлучит его с сыновьями. Ему нужно было научиться принимать сына таким, каков он есть, с его мятежным нравом.

– Вот отец, он мог с ним договориться… Не понимаю, почему у меня не получается. Я так хочу, чтобы он понял – мы с Марион давно осознали, что поступили неправильно, разлучив их с Джоном, этого нельзя было делать! Если бы только отец сейчас был с нами…

От волнения у него пересохло в горле, и он крепко стиснул мои дрожащие пальцы. Если бы Лиам был сейчас с нами! Я закрыла глаза, вспоминая тот ужасный день, когда Лиам поцеловал меня в последний раз. Тогда, как и сегодня, тоже было прохладно и ясно. Кузнечики весело стрекотали в выгоревшей траве. Тонкие кружевные листья папоротника рыжели под лучами яркого солнца. Лето 1743 подходило к концу. Не прошло и недели после похорон Маргарет, старшей дочери Дункана, которая умерла в родовых муках вместе со своей новорожденной малышкой Эйблин, как Лиам с Дунканом и еще пятью мужчинами клана снова отправились в Лоуленд. Там их поджидала банда Буханана и Макгрегоры.

Минуло пару недель. Слухи о том, что назревает новый мятеж, всполошили представителей власти, и «Черная стража» стала чаще наведываться в Хайленд. Разминуться с ней на новых дорогах становилось все труднее. Спеша домой с добычей, Лиам и Дункан рискнули поехать по военной дороге, которая соединяла форт Уильям с озером Лох-Ломонд и проходила мимо восточного входа в долину Гленко. К несчастью, случилось так, что отряд «Черной стражи» как раз спустился по обрывистой тропе, которую в наших краях называют Тропой дьявола, и наткнулся на наших.

Позже Дункан рассказывал, что Лиам и командир патруля обменялись парой фраз – без особого радушия, но вполне спокойно. И вот, когда отряды уже готовы были разъехаться каждый в свою сторону, грянул выстрел. Этот звук, усиленный эхом, заставил всех на мгновение замереть, но уже в следующий миг Лиам с товарищами, решив, что солдаты стреляют в них, открыли ответную пальбу. После ожесточенной перестрелки двое солдат были убиты, трое наших – ранены. Отряду Лиама удалось уйти от погони. Они укрылись в горах, избежав тем самым поголовного истребления.

Я распустила косы, вышла из дома. Среди берез, одетых в золото и окутанных вуалью тумана, простершейся над всей долиной, мелодично звенел водопад. Вода была прохладной. Я умылась, плеснула водой себе на шею, села на берегу и опустила ноги в воду.

Настойчивое карканье ворон, разбудившее меня на рассвете, все никак не смолкало. Я отыскала этих предвестников несчастья взглядом. Одна сидела на самой верхушке старого дуба, в тени которого стоял наш дом, и, казалось, смотрела прямо на меня. Я нашла в траве камешек и швырнула его в птицу, однако она даже не шелохнулась.

– Прочь! – сердито сказала я. – Немедленно лети прочь, мерзкая…

Я не закончила фразу. Вдалеке показалась кавалькада. Морщась и охая, я встала – много дней я провела за ткацким станком, и спина немилосердно болела. На мгновение мне подумалось, что это уехавшие с рассветом охотники, которые теперь возвращаются с добычей. Прищурившись, я узнала черную развевающуюся шевелюру Дункана. Не помня себя от радости, я стала искать глазами седые волосы мужа, но так и не увидела их. Сердце замерло у меня в груди, пальцы судорожно сжались. Ужасное предчувствие зародилось в душе.

– Лиам… – с трудом выговорила я. – Где Лиам?

Подхватив подол юбки, я побежала к всадникам, которые уже были у нашего порога. Дункан спешился и вместе с двумя товарищами возился с одной из лошадей… С лошадью Лиама!

Я споткнулась и упала. Слезы отчаяния застилали глаза. Мое бедное сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот разлетится на тысячу осколков, а вместе с ним и моя жизнь.

– Лиам! – крикнула я, пытаясь подняться.

Юбка путалась у меня в ногах, и я снова упала. Наконец-то меня услышали! Дуглас Макфейл, мой зять, подбежал и помог мне подняться, в то время как Дункан с товарищами вносили в дом неподвижное тело. Красивые снежно-белые волосы развевались на ветру…

– Лиам! Лиам! – вскричала я, не помня себя от горя.

Я вбежала в дом. Мужчины расступились, открывая мне путь к любимому. Дункан, который сидел на кровати, при моем появлении встал. Лицо у него было бледное, в грязных разводах. Он посмотрел на меня красными от слез глазами, протянул мне руку… С нее капала кровь. С моих губ сорвался стон.

– Только не это!

Чьи-то руки подхватили меня, не дав упасть. К кровати быстро подставили лавку и помогли мне на нее присесть.

– Мама! – услышала я словно бы сквозь сон, в то время как глаза мои видели только одну жуткую картину.

Рубашка Лиама была красная от крови. От ЕГО крови… Грудь его вздымалась рывками, со странным свистом. Он был тяжело ранен.

– Лиам! – нежно позвала я, склоняясь над мужем.

Его веки дрогнули и медленно открылись, однако взгляд был пустой, страшный. Я понимала, что вопреки всему должна сохранять хладнокровие. Лиам нуждается в моем присутствии, нельзя поддаваться слабости!

– Кейт…лин, a ghràidh! – с трудом выговорил он, ища мою руку.

Наши пальцы соединились, переплелись. Он вздохнул, и его губы изогнулись в гримасе боли, заставившей меня заскрипеть зубами от отчаяния.

– По пути мы встретили отряд из форта Уильям, и началась перестрелка, – шепнул мне на ухо Дункан. – Мы так и не поняли, что произошло… Кто-то один выстрелил, а дальше…

– Когда это случилось? – спросила я, принимаясь осторожно ощупывать пыльную рубашку Лиама, который тут же застонал от боли.

– Три часа назад.

– Три часа? Твоего отца ранили три часа назад, и вы тянули с возвращением?

Повисла тяжелая тишина. Я понимала, что его мучит совесть, однако упрек казался мне вполне заслуженным. Дункан шевельнулся. Я услышала шорох ткани, шум шагов – мужчины выходили из хижины. Но Дункан остался на месте. Он стоял у меня за спиной – пристыженный, раздавленный горем. Я слышала его прерывистое дыхание. Я закрыла глаза и сделала над собой усилие, чтобы не сказать лишнего. Пальцы мои по-прежнему сжимали окровавленную ткань рубашки.

– У нас не было другого выхода, мама, – хриплым голосом начал он. – За нами гнались. Тогда отец еще мог держаться в седле. Он запретил нам подводить солдат к долине, иначе они бы выместили зло на вас. Нам пришлось выждать какое-то время…

Я кивнула, что понимаю, и прикусила губу, стараясь не разрыдаться. Лиам пытался защитить свою семью. И заплатил за это собственной жизнью… и моей, ведь бо́льшую ее часть он сейчас уносил с собой.

– Господи, не надо! – взмолилась я, зарываясь лицом в волосы Лиама.

Мои слезы размыли кровь у него на рубашке. Чья-то рука погладила меня по волосам. Голос Дункана доносился будто бы издалека, но слов я разобрать не могла. Потом я оказалась наедине с Лиамом, который смотрел мне в глаза. Его дрожащие пальцы погладили меня по щеке, и рука снова тяжело упала на грудь.

– Не плачь, a ghràidh.

– Лиам, не бросай меня!

– Наверное… в этот раз… не получится… Слишком тяжелая… рана.

Он закашлялся и судорожно сжал мою руку в попытке превозмочь боль.

– Я тебя люблю.

– И я тебя люблю, я очень тебя люблю. Господи, помоги! Лиам, только не умирай!

– Господь… так решил, a ghràidh. С тобой я был счастлив. Я… я ухожу счастливый… без сожалений. Не грусти… не надо.

Я подавила истеричный смешок. Только теперь я осознала, что его жизнь утекает у меня сквозь пальцы и я ничего не могу с этим поделать.

Он попытался улыбнуться, потом глубоко вздохнул. Послышался странный свистящий звук, не суливший ничего хорошего.

– Ты скоро… придешь ко мне. Мы снова встретимся, Кейтлин. Скоро…

– Скоро… – повторила я, рыдая. – Да, мы скоро встретимся, mo rùin!

Он провел рукой по моим волосам, в которых блестели серебряные нити, потом его рука опустилась ниже, к шее. «Надо наслаждаться каждым мгновением, оно может стать последним!» Теплой ладонью он накрыл и сжал мою грудь, потом приподнял мне подбородок, заставив посмотреть ему в глаза. Своей яркой голубизной они могли поспорить с самыми прекрасными озерами Шотландии…

– Ты все такая же… красивая. Ты всегда была… самая красивая.

– Только теперь я стала похожа на печеное яблоко!

Я снова прикусила губу, чтобы не закричать от тоски. Веки Лиама дрогнули, он поморщился, слегка приподнялся и снова тяжело упал на постель. Конец был близок. Мной овладела паника.

– Лиам, поговори со мной! Не оставляй меня! Поговори со мной!

– Почти… пятьдесят лет… счастья, a ghràidh. Вот что ты мне… дала. Благодаря тебе… мой род… будет жить, я буду жить…

Он издал тихий стон, от которого у меня перевернулось сердце, и закрыл глаза, пережидая, пока боль не стихнет. Потом он улыбнулся.

– Тебе больно… Побереги силы, Лиам, тебе нужно поговорить с семьей.

– Я уже говорил… с Дунканом, – продолжал он. – Иайну[10] ты отдашь мой рог для пороха. Аласдару[11] – мою родовую эмблему… Он должен знать… кто он есть. Нельзя, чтобы он забыл… откуда он родом. Он… он растерялся… запутался…

Голос Лиама слабел с каждой секундой, но я ловила каждое его слово.

– Я все передам, – пообещала я, ласково поглаживая мужа по волосам. – Я поговорю с ним, обещаю.

Он вздохнул и кивнул в знак согласия.

– Теперь… поцелуй меня, a ghràidh mo chridhe!

Закрыв глаза, я склонилась над ним. Его пахнущее виски дыхание согрело мое лицо. Подавив рыдание, я осторожно прижалась губами к его губам. Они были такие нежные, такие теплые… Вместе с этим поцелуем я приняла и его последний вздох.

То был наш прощальный поцелуй…

Острая боль пронзила мне грудь. Ладонь Дункана на моей руке чуть напряглась. Мой сын смотрел на меня с тревогой.

– Мама? Мама!

Он попытался ослабить шнуровку у меня на корсаже. Я хотела было заговорить, но вместо слов с губ моих сорвался жуткий хрип. Его голос доносился до меня словно бы издалека. Он поднял меня на руки, крепко прижал к себе и крикнул Джону и Александеру, чтобы те поскорее привели мать и сестру Мэри. Я почувствовала, что солнце больше не согревает мне лицо. Запах торфа ударил в нос, а устоявшаяся в доме сырость заставила вздрогнуть. Дункан положил меня на кровать и накрыл одеялом.

– Мама, вы меня слышите?

– Да, Дункан.

– Мама, мамочка, не надо! Тебе рано умирать!

Губы мои изогнулись в ласковой улыбке вопреки боли, которая сжимала мне грудь. «Мамочка…» Наверное, лет сто он не называл меня так… А если быть точной, то с того дня, когда он решил, что стал мужчиной.

– Аласдар… Приведи ко мне Аласдара, Дункан! – попросила я, стискивая ему руку. – Мне нужно успеть поговорить с ним!

– Мама, не думайте о плохом!

– Аласдар… Скорее приведи его!

– Не тревожься, он уже идет! Я послал его за Мэри с Марион!

– Хорошо…

– Бабушка Китти, вы же не умрете? – послышался голос Джона.

Мальчик стоял в дверном проеме и смотрел на меня.

Дункан обернулся и знаком попросил сына подойти.

Близнецы переполошили всю родню. Один за другим в мой дом входили мои внуки, правнуки… В полумраке комнаты я могла различить их силуэты. Их присутствие согрело мне душу. Когда придет время уйти, рядом со мной будут все, кого я так люблю…

А с теми, кто успел нас покинуть, мы скоро встретимся. С моими детьми – Франсес и Ранальдом. С Маргарет и Эйблин. С Марси и Брайаном, детьми Дункана Ога, утонувшими во время лодочной прогулки по озеру Лох-Ливен. Я чувствовала, что все они со мной рядом. Они протягивали ко мне руки, утешали и вели в неизведанный мир, когда-то так меня страшивший. Туда, где меня ждал Лиам.

Я с гордостью смотрела на своих потомков. «Смотри, mo rùin, кого мы оставляем после себя! Они – наша кровь, плод нашей любви! Они – новый виток колеса вечной жизни!»

Боль потихоньку стихала, уступая место странному оцепенению. У меня оставалось так мало времени, чтобы сказать, как сильно я их люблю! Каждому я могла уделить по паре секунд – силы оставляли меня. Красавица Мэри плакала. Она поспешно вышла замуж месяц назад, как только стало известно, что принц ступил на шотландскую землю. Так же, как в свое время Франсес со своим несчастным Тревором… Милая моя Мэри! Готова отдать все тем, кого любит, и так строга с незнакомыми…

После смерти Лиама она преданно ухаживала за мной. Крепыш Колл, ее младший брат, ласково обнимал ее и бормотал слова утешения. Ему было всего четырнадцать, но статью и ростом он мог померяться с любым взрослым мужчиной клана. Колла нельзя было назвать дамским угодником, однако девушки слетались к нему, словно пчелы к цветку-медоносу.

Дункан Ог, старший сын моего Дункана, с супругой Колин и тремя детьми тоже был тут. Недоставало только Ангуса, оставившего двоих детей на попечение своей заботливой супруге Молли, и Джеймса, холостяка и неисправимого волокиты. Оба они уже присоединились к армии принца.

Прибежал и двоюродный брат моих внуков, единственный сын Франсес по имени Мунро. Мальчик так и не понял, почему его мать не попрощалась с ним и не поцеловала его перед смертью. За несколько лет до своей кончины, когда Мунро был еще маленький, Франсес жестоко изнасиловали. После этого она долго болела. Мало-помалу недуг источил ее душу, и, когда от нее ничего не осталось, Франсес умерла. Иногда я спрашивала себя, не лучше ли было оставить ей дитя, рожденное через девять месяцев после того ужасного события? Но теперь жалеть о содеянном было поздно. Девочка, которая родилась после того отвратительного злодеяния, жила теперь вдали от Гленко в любви, которой заслуживала. Я об этом позаботилась.

Но где же Александер? Мне обязательно нужно успеть его увидеть…

Глава 2. Per mare, per terras! No obliviscaris![12]

Расстроенный Александер сидел на дереве. Он не сразу заметил брата. Но когда Джон подошел к сосне, иголки захрустели у него под ногами и Александер встрепенулся.

– Алас, слезай! – приказал Джон. – Бабушка тебя зовет!

– Не могу.

– Алас, тебе нужно идти! – Джон сердито ударил по стволу, но сосна даже не шелохнулась. – Бабушка ждет! Она умирает, дурья твоя башка! Слезай!

Шмыгнув носом, Александер смахнул рукавом слезы и покинул свое укрытие. Смерив его укоризненным взглядом, брат повернулся и направился к дому. Блеск металла привлек внимание Александера. Мальчик узнал предмет, который его брат нес, закинув за спину. Догнав брата, он схватил его за рукав и развернул к себе лицом.

– Ты где это взял? – спросил он, указывая на предмет пальцем. – Это же дедушкин рог для пороха!

– Бабушка сегодня мне подарила. Не переживай, у нее и для тебя кое-что есть! Лучше идем скорее! Ты один еще с ней не попрощался.

Замерев в темном углу, юный Александер смотрел на маленькую старушку с лицом, словно вылепленным из воска, которую семья окружала заботой и любовью. Когда-то ее называли «ирландской воительницей», но сегодняшнюю битву, последнюю, Кейтлин выиграть, судя по всему, было не дано. Внезапно сердце мальчика сжалось от ужаса – его бабушка умирает! Из глаз хлынули слезы. Он торопливо смахнул их рукавом и оглянулся по сторонам, не увидел ли кто. Однако остальные не обращали на него ни малейшего внимания. Так повелось с того самого дня, когда он вернулся в Проклятую долину. Исключением была только бабушка Кейтлин. Но сегодня и она покидала его навсегда, оставляла один на один со всеми его горестями…

Братья по очереди приближались к ложу умирающей и, постояв немного, неслышным шагом выходили из дома. Вслед за ними вышла и сестра Мэри. Оставались только Дункан и Марион, которая влажной тряпочкой обтирала лоб свекрови. Кейтлин с трудом переводила дух, кожа ее приобрела страшный сероватый оттенок, однако она оставалась в сознании. Угадав в сумраке присутствие своего младшего внука, она посмотрела на него и ласково улыбнулась.

– Алас! – едва слышно позвала Кейтлин, протягивая мальчику руку. – Мой славный Аласдар, иди сюда! Ближе!

Мальчик не смел шевельнуться. Бабушка смотрела на него все так же ласково, однако близость конца исказила ее черты, и ему стало страшно. Он ощущал присутствие смерти, которая уже предвкушала момент, когда сможет прибрать к рукам тело Кейтлин. Тело женщины, бывшей для него воплощением нежности, тепла и безопасности… Уютным гнездышком для ребенка, для его израненной души. Все женщины – мать, бабушка, сестра – представлялись ему приютом, в котором забываются жизненные невзгоды и тревоги. В ласковых женских объятиях, в сладковатом аромате тела, в музыке голоса находил он свое последнее прибежище.

Когда ему случалось бывать в церкви, он подолгу вопрошающе всматривался в лицо Девы Марии – женщины, подарившей жизнь Христу. Божий сын, человек, которого все почитают, а любил ли он Марию сыновней любовью? Хотя в детстве ему наверняка нравилось, когда она его обнимала… И наверняка ему хотелось ощутить тепло этих объятий, когда его распяли и боль стала совсем уж невыносимой для тела, которое, увы, оставалось телом человека… Да, по-другому и быть не могло.

– Алас! – позвал отец, и в его голосе мальчик уловил нотки раздражения и нетерпения.

– Иду, отец, – шепотом ответил он и медленно приблизился к постели.

– Подойди, Алас, не бойся! Я как была твоей старой любящей бабкой, так ею и осталась!

Александер преклонил колени и взял в руки дрожащую ладонь Кейтлин. Сдерживать слезы больше не было сил. Дункан встал и знаком предложил Марион выйти, чтобы Александер с бабушкой могли поговорить наедине.

Мальчик уткнулся лицом себе в рукав, не осмеливаясь смотреть Кейтлин в лицо. Он не хотел, чтобы она видела, как он плачет, и только крепко сжимал тонкие пальцы, которые столько раз, утешая, гладили его по волосам.

– Не надо, мой мальчик, – с легкой укоризной в голосе сказала Кейтлин и положила руку ему на голову. – Со мной можно не скрывать, что тебя гложет. Ну, посмотри на меня! Я хочу видеть твои красивые глаза!

Подавляя рыдания, Александер вытер щеки и поднял голову. Бабушка Кейтлин отвела от его лица черные растрепавшиеся пряди.

– Так-то лучше… А теперь расскажи, что случилось. Из-за чего вы с братом снова поссорились?

Вспомнив о размолвке с товарищами, случившейся незадолго до того, как бабушке стало плохо, Александер нахмурился. Ему не хотелось об этом рассказывать. Однако бабушка настаивала, и, как обычно, он сдался.

– Мы играли в войну, и Малькольм хотел, чтобы я был «подлым Кэмпбеллом». Но ведь я тоже Макдональд, как они, только этот болван Малькольм уперся, и все тут!

– А Джон? Он тебя защищал?

– Да, но только… Я хотел как следует проучить Малькольма, он заслужил, а Джон мне не дал.

– Ясно. Знаешь, я думаю, он поступил правильно. Или ты надеялся, что Малькольм передумает, если ты его поколотишь?

Кейтлин смотрела на внука, который понурил голову и кусал губы, чтобы не заплакать. С такой легкоранимой душой и острой потребностью в любви ему придется нелегко…

– Знаешь, ты очень похож на своего дедушку Лиама, – сказала она ласково.

Мальчик поднял на нее глаза. Ее слова обрадовали и взволновали его.

– Правда?

– Правда.

Лиам был таким же ранимым. Она угадала в нем эту черту во время их первой встречи – острую потребность быть рядом с тем, кто сумеет успокоить и утешить, что бы ни случилось. То, что многим мужчинам представлялось постыдной слабостью, Кейтлин считала признаком духовной зрелости, ведь только тот силен духом, кто умеет признавать свои слабости…

Как и остальным творениям Господа, Александеру придется научиться принимать свои слабости и жить с ними. Наступит день, и он наконец обретет душевное равновесие, а вместе с ним и способность быть счастливым. Сейчас же юность и злость заслонили собой весь мир. В отличие от деда, он еще не умел справляться с эмоциями, которые вырывались на волю вспышками гнева. Броня безразличия, за которой он пытался укрыться от недоброжелательности окружающих, грозила стать для него источником вечной муки.

Кейтлин достала из-под простыни какой-то предмет и протянула его внуку.

– Это тебе! – просто сказала она, разжимая пальцы.

Глаза Александера широко распахнулись от изумления. Как зачарованный, смотрел он на брошь, поблескивавшую на морщинистой ладони, которую пересекал длинный шрам. Гербовая брошь деда… Прикоснуться к подарку он не решался.

– Лиам хотел, чтобы она перешла к тебе, Алас. Он попросил меня отдать тебе ее давно, еще в день своей смерти. Но я решила подождать подходящего момента, понимаешь?

– Бабушка, я не могу это взять! – едва слышно прошептал мальчик, с трудом сдерживая слезы.

– Не говори глупости! Лиам хотел, чтобы она была твоя.

На лице мальчика читалась глубокая грусть. Ну как объяснить бабушке, что он не может взять эту брошь, что он ее не заслуживает? И что дедушка никогда бы не сделал ему такого подарка, знай он, что именно Александер натворил в тот день, в тот ужасный день… Нет, он не может рассказать ей о том, что гложет его последние два года! И не может признаться, что в ночь Самайна, когда души умерших возвращаются назад и бродят среди живых, он прячется, потому что боится: дедушка Лиам обязательно придет и накажет его…

– Мой хороший, я за тебя беспокоюсь! – проговорила она слабым голосом. – Я смогу уйти с миром, только если буду знать, что и у тебя на душе тоже легко и спокойно. Но, боюсь, мне этого не дождаться… Ты все время сражаешься с самим собой. Почему, Алас? Почему? Что ты хочешь доказать себе и нам?

Мальчик опустил глаза, чтобы она не смогла разгадать тайну, которую он прятал в самом потаенном местечке своей души.

– Ничего… Бабушка, я не…

– Ни на кого не обращай внимания и делай то, что считаешь нужным. Ты никому ничего не обязан доказывать, Аласдар Макдональд. Если кто-то пытается тебя обидеть, то он это делает из зависти. Ты ведь это понимаешь, правда?

– Ну…

– Tuch![13] Посмотри на меня, Алас!

Мальчик поднял лицо. Щеки его были мокрыми от слез. Он посмотрел в глаза, которые никогда не осуждали его, никогда не заставляли его чувствовать себя чужаком. Долю секунды он колебался, не открыть ли бабушке свой ужасный секрет, но так и не решился. Она единственная из всей семьи никогда его не ругала, что бы он ни натворил, но этого проступка не простила бы. Наверняка бы не простила, потому что он сам себя простить не мог.

– Алас, я тебя люблю. И твои отец с матерью тебя любят, что бы ты там ни думал. Я знаю, такие вещи трудно понять, когда ты еще ребенок, но я хочу, чтобы ты знал – твои родители любили тебя, когда… Словом… прошу тебя, не вини их за это решение. Они думали только о твоем благе. Со временем ты это поймешь. Скоро ты вырастешь и тоже станешь мужчиной, таким же высоким и сильным, как твои отец и дед. Как и они, ты будешь совершать поступки хорошие и… не очень, но мы все ошибаемся, поэтому надо научиться принимать наши ошибки и учиться на них. Если бы Господь хотел, чтобы было по-другому, он бы сотворил нас совершенными. Однако мы далеки от совершенства… пойми, только благодаря нашим ошибкам мы становимся мудрее…

Она с трудом проглотила комок в горле и немного помолчала. Видит Бог, ей так хотелось указать этому ребенку, которого она очень любила, правильный путь, цель в жизни… То было единственное наследство, которое она могла оставить тому, кто станет ее продолжением в этом мире…

– Алас, ты еще очень юн, но думаю, ты знаешь, что скоро произойдет…

– Вы говорите о восстании?

Кейтлин медленно кивнула, не сводя с внука глаз. Господи, какой же он красивый! Близнецы не походили на своих старших братьев, которые все как один были коренастые и рыжеволосые. От отца Александер с Джоном унаследовали черные волосы, а от матери – стройную фигуру и неправильные черты лица. Длинные черные ресницы мальчика затрепетали на загоревших щеках. Он поднял на бабушку взгляд своих сапфирово-синих глаз, которые вдруг напомнили ей глаза Лиама. Но глаза близнецов своим оттенком скорее напоминали стремительный поток, цвет которого каждое мгновение менялся. Лицо мальчика посветлело.

– Красавчик принц Чарли станет королем, бабушка! И Шотландия будет свободной!

Кейтлин нахмурилась, ее пальцы конвульсивно стиснули его руку.

– Это только Богу известно, мой мальчик. Дважды мы пытались посадить на трон Стюарта, и оба раза ничего из этого не вышло. Но мечта о свободе… она может исполниться и по-другому…

– В этот раз все получится, точно получится! – пылко заверил ее Александер.

– А если нет? Алас, что тогда будет с нашим народом? Англичане будут рады стереть нас с лица земли! Что станет с нашими традициями, с нашим наречием? Поработители давно завладели территориями, на которых некогда жили наши предки. Уже сейчас англо-нормандское большинство почти подмяло под себя население с кельтскими корнями, наши обычаи и традиции стараются искоренить, заменив их своими собственными, – медленно, но верно. И если мы будем сидеть сложа руки, придет день, когда мы перестанем быть теми, кто мы есть. Аласдар, обещай мне, что сделаешь все, что в твоих силах, ради спасения того, что твои предки завещали тебе! И если придет день, когда ты почувствуешь, что этому наследию грозит опасность, уезжай! Не позволяй им восторжествовать! Не позволяй украсть у тебя душу! Поезжай за океан, в Америку! Я слышала, что просторы там огромные и там все свободны.

– Бабушка, я не хочу уезжать из Шотландии! Я – шотландец, и поэтому…

– Шотландия – это только земля, на которой ты родился. Но самое важное – это душа твоего народа, неужели ты не понимаешь? Его язык, его традиции – вот что запечатлено в наших сердцах. Дух шотландцев, Аласдар, – это самое важное, ибо он спасет тебя! Однажды мой друг доктор сказал так: «Дух – вот единственная свобода человека. Нет такого закона, такой угрозы, таких цепей, которые возымели бы над ним власть». И он был прав. Ты – единственный, кто может распоряжаться своей свободой. Если мы будем об этом помнить, англичанам не удастся своим злобным дыханием погасить пламя, горящее в сердце нашего народа. Шотландия слабеет, и все же она не исчезнет. Она выживет – не здесь, так на далеких землях, если так будет нужно. Нашу гэльскую кровь так легко не разбавить! Конечно, она смешается с кровью других народов, это неизбежно и необходимо для нашего же выживания. Но она сильная и должна такой оставаться. Силой нашего духа, осознанием того, кто мы есть, нам удастся спасти наш народ. Ты ведь знаешь девизы кланов, передавших тебе свое драгоценное наследие? Per mare, per terras! No obliviscaris! «По морю, по земле! Не забудь!» Понимаешь? Никогда не забывай, кто ты есть! Я знаю, ты еще слишком юн, чтобы уразуметь все это. Но ты уже носишь в душе наследие своих предков, и тебе предстоит сохранить его и передать, дабы наши традиции остались в веках. Можно сказать, это мое тебе поручение, Алас, мой завет. У твоих старших братьев уже есть семьи и дети. Коллу и Джону ты передашь все, что я тебе сказала, хорошо? Но знай, что только тебе я поручаю исполнить мою мечту. Если нынешнее восстание закончится поражением, кланам Хайленда придет конец. Но так быть не должно…

– Почему вы так говорите? Бабушка, мы победим! Победим и прогоним врагов из нашей страны!

– Не знаю, мой хороший, не знаю… Мне придется открыть тебе один секрет: у твоей матери снова было видение: наши долины опустели, от домов остались руины, и никто там больше не живет. Но мир широк, мой Аласдар! Нужно сделать все ради спасения нашего наследия. Оно не должно исчезнуть. Если нам удастся спасти его, это и будет наша настоящая победа над этими sassannachs! Они не могут отнять у тебя твою душу и память! Обещай мне, Аласдар…

– Я… я обещаю. Бабушка, вы говорите страшные вещи… – пробормотал мальчик.

– Ты отважный и сильный, я это знаю. И у тебя все получится.

* * *

Взволнованный до глубины души, Дункан стоял на коленях возле кровати и нежно смотрел на мать. Целая жизнь читалась на лице Кейтлин. Черты лица заострились, на висках, под кожей, ставшей прозрачной, просматривались тонкие венки. Закрытые глаза окружены темными тенями… И все-таки, несмотря ни на что, она казалась ему очень красивой. Длинная, посеребренная сединой коса лежала у нее на груди – она всегда предпочитала эту простую прическу строгим узлам и пучкам. Мудрость придала еще больше прелести ее глазам цвета моря. Кейтлин Фиона Данн-Макдональд прожила насыщенную событиями жизнь и в свои шестьдесят девять наконец обрела заслуженный покой.

Сумерки медленно наполняли собой комнату, но Дункан не спешил зажигать свечу. Он просто стоял и смотрел на профиль матери, который постепенно поглощала темнота, и плакал. Рука, которую он держал в своей, была еще теплой, но ей больше не суждено было шевельнуться. Лицо Кейтлин было спокойным, умиротворенным. Казалось, бремя прожитых лет перестало тяготить ее, и она выглядела почти счастливой.

Смерть мужа стала для нее страшным ударом, от которого она так и не смогла оправиться. Что ж, теперь они встретятся там, за невидимой чертой… Внезапно Дункан почувствовал себя очень одиноким и уязвимым в преддверии того, что ему предстояло.

– Мама, спасибо, – прошептал он, утирая слезы. – Спасибо, что сказала Аласдару все, что у меня не получалось сказать… Господи, если бы знать…

Желая защитить своего ребенка, он услал его из родного дома. В итоге Александер стал чужим в собственной семье. Ну почему у него не выходит сказать сыну, что он его любит, что жалеет о том решении? И что он ни за что не сделал бы этого, если бы можно было вернуть все назад… А все эта дьявольская гордыня!

Ему всегда было трудно говорить о чувствах, таким уж он уродился. Дункан вспомнил день, когда Лиам открыл перед ним свою душу и как он тогда был этим горд. А еще это стало для него огромной радостью. Но почему же тогда сам он не может поговорить по душам со своим сыном? С Марион можно было обойтись и без слов – она угадывала его тревоги, она всегда знала, что он чувствует. С остальными сыновьями у них были прекрасные отношения. И только при мысли об Александере он испытывал муки совести и не знал, что ему со всем этим делать. До сегодняшнего дня Кейтлин была между ними буфером – одного успокаивала, другому объясняла. Но теперь ее не стало, и как он будет объясняться с мальчиком?

Принимая решение забрать сына с собой в расположение армии повстанцев, Дункан надеялся, что это поможет им сблизиться. Марион попыталась воспротивиться, однако он не уступил. Пришло время для Александера занять свое место в клане. У мальчика было сердце воина, свойственное его предкам стремление к победе и их граничащее с одержимостью неистовство, заставлявшее человека превзойти самого себя.

Александер как вкопанный стоял в глубине комнаты и смотрел в спину отцу, чтобы не видеть лица умершей бабушки. Плечи Дункана сотрясались от рыданий. Он впервые видел отца плачущим. Ему вдруг захотелось прикоснуться к понурившемуся от горя отцу, погладить его по крепкому плечу. Захотелось разделить с отцом его горе… Однако он сдержался из страха, что Дункан оттолкнет его.

Марион посмотрела на сына. Догадываясь о том, как глубоко его горе, она со вздохом встала со своего места у изголовья кровати, подошла к мальчику, положила руку ему на плечо и предложила выйти на улицу.

– Давай выйдем! Отцу нужно побыть одному.

Они вышли. Марион склонилась к Александеру и поцеловала его в лоб – проявление нежности, безусловной любви, какую испытывает мать к своему ребенку… Этот поцелуй его успокоил. И все же одна только материнская любовь не может восполнить все потребности ребенка. Мальчик остро нуждался в отцовской любви, в признании сверстников. Ему хотелось, чтобы им гордились. Бабушка Кейтлин наказала ему сохранить свой род, свою душу, и он это сделает. Он обещал ей это, когда она была на смертном одре.

– Ей очень хорошо там, где она теперь, – услышал он шепот матери, которая ласково поглаживала его по волосам. – Она долго болела, и Господь призвал ее к себе…

– Я понимаю.

Опустив глаза, Александер заметил, что брат-близнец внимательно смотрит на него. Губы Джона были сжаты в нитку, на лице читалась горечь. Он быстро отвернулся и пошел прочь от деревни, в горы.

Со склона горы Мил-Мор Александер смотрел на свою зеленую долину. На сердце у него было тяжело. Внезапно он услышал чьи-то шаги. Отец подошел, присел рядом с ним на траву и положил ему на колени какой-то предмет.

– Ты забыл бабушкин подарок.

Александер не мог оторвать глаз от броши, однако по-прежнему не решался взять ее в руки.

– Пусть она пока побудет у вас, отец.

– Почему?

– Боюсь потерять, – соврал он и отвернулся.

Дункан помолчал немного, потом кашлянул.

– Ладно, Алас, я буду бережно хранить ее до того дня, когда ты ее у меня попросишь.

– Спасибо.

– Знаешь ли ты, что это – залог доверия со стороны твоего деда? Брошь с эмблемой клана… Он получил ее от своего отца и очень ею дорожил.

– От того, который погиб в той страшной резне?

– Гм… Да.

Дункан с задумчивым видом вертел в пальцах брошь, мягко поблескивающую в лунном свете. Внезапно ему вспомнился день смерти Лиама, и уже в следующее мгновение он спрятал украшение в свой спорран[14]. Как удар молнии низвергается с небес неожиданно и без предупреждений, так и воспоминания о том роковом дне временами возвращались к нему, навевая глубокую тоску. Он украдкой посмотрел на Александера, который упорно не сводил глаз с неба. Дункан знал, что в тот страшный день сын нарушил его приказ. Когда-то он пообещал Марион, что не поднимет руку на свое дитя, а потому даже не стал спрашивать у Александера, что именно он тогда сделал. Было очевидно, что мальчика и без того жестоко мучит совесть.

– Мы уезжаем через два дня, – объявил он после непродолжительного молчания. – Сразу после… после бабушкиных похорон.

Александер кивнул, не сводя глаз с Полярной звезды. Мать называла ее Душой неба, и ему казалось, что в этот вечер она горит особенно ярко.

– В общем, я решил, что вы с Джоном поедете со мной.

– Мы с Джоном? Это значит… Значит, вы возьмете нас собой в лагерь и мы сможем увидеть принца?

– Да, вы с братом едете со мной, – повторил Дункан. Ему было приятно видеть на лице сына улыбку. После смерти своего деда Лиама мальчик очень редко улыбался.

Александер горделиво расправил плечи. Он едет в лагерь шотландской армии! Едет сражаться за своего короля! Подумать только!

– Но у меня одно условие, Алас: обещай, что ноги твоей не будет на поле битвы.

– Но почему?

– Ты меня слышал?

Взгляд Дункана потемнел, и мальчик понял, что спорить бесполезно.

– Хорошо, – ответил он шепотом. – Но что тогда я там буду делать?

– Поможешь со стиркой или станешь переносить оружие – дело для тебя обязательно найдется, об этом не тревожься. А сейчас нужно возвращаться! – И Дункан взъерошил волосы сына. – Тебе давно пора спать. Завтра у нас у всех будет очень грустный день.

Он встал и подал мальчику руку, чтобы помочь подняться.

– Отец, как вы думаете, мертвые могут нас слышать оттуда, где они теперь? – спросил Александер, вскакивая на ноги. – И могут ли они нас видеть?

– Не знаю, мой мальчик. Но мне нравится думать, что могут. А твой дедушка был в этом уверен.

– А они могут читать наши мысли?

– Думаю, да. Они ведь как воздух – могут перелетать с места на место и бывать там, где захочется. Наверняка иногда они заглядывают и к нам в душу. На охоте тебе никогда не казалось, что дедушка рядом, как в прежние времена? Что он словно бы направляет тебя туда, где затаился славный заяц? Не случалось во сне слышать его голос, рассказывающий тебе истории о твоих предках и твоем роде?

Александер нахмурился, стиснул губы и пожал плечами. Нет, дедушка Лиам никогда не окажет ему такой чести! Да и бабушка Кейтлин теперь наверняка все знает и сильно на него сердится. Все-таки жаль, что он не рассказал ей о том, что на самом деле произошло в тот день. Так и не смог собраться с силами и сделать это… А теперь уже поздно. Хотя, если бы он это сделал, его бы уже изгнали из клана. Впрочем, он и без того для них чужой…

– Отец, можно я погуляю еще немного?

– Ладно, только недолго.

Как только отец скрылся из виду, Александер вынул свой меч и вскинул его к небу. Клинок сверкнул в лунном свете. Отец подарил ему меч в тот день, когда он, Александер, окончательно вернулся в долину. Меч, конечно, был для него тяжеловат, но если тренироваться усерднее, то скоро он научится владеть им не хуже любого воина. Сжав рукоять обеими руками, он взмахнул мечом перед собой, словно бы сражаясь с невидимым врагом. Скоро, очень скоро он окрасится кровью проклятых sassannachs!

Выбившись из сил, мальчик положил меч на траву у своих ног, потом преклонил колени и поцеловал его. На днях они с братом и отцом покинут Гленко, чтобы отправиться в лагерь якобитов. Уважение завоевывается силой оружия! Может, ему удастся искупить свою вину, пролив вражескую кровь? Может, дедушка Лиам простит ему проступок, если он отомстит за его смерть? Этот ужасный проступок, совершенный… по глупости? Да, он отомстит за своего деда, и отец станет им гордиться! Sassannachs не похитят его душу, он не даст им это сделать!

– Is mise Alasdair Cailean MacDhòmhnuill[15], – торжественно провозгласил он, подняв меч к небу. – Я – Макдональд из клана Макиайна Абраха! Кровь, которая течет в моих жилах, – это кровь повелителей этого мира! Я – сын Дункана Колла, сына Лиама Дункана, сына Дункана Ога, сына Кайлина Мора, сына Дуннахада Мора! Корни моего рода уходят во тьму веков! Я сдержу слово, и меня станут прославлять так же, как моих предков!

Александер поклялся себе в этом со всей наивностью, свойственной тринадцатилетнему подростку.

Спустя три дня они тронулись в путь. Александер в последний раз оглянулся на родную долину. Он очень гордился тем, что ему предстоит приложить руку к освобождению Шотландии, однако расставание с матерью оказалось для него очень болезненным. Фигурки Марион и Мэри казались такими маленькими на фоне грандиозного горного пейзажа… Стиснув зубы, он отвернулся. Скоро ли они увидятся вновь? Ощущая на себе взгляд брата, Александер закрыл глаза, которые щипало от слез.

Нет, он не станет плакать! Это удел детей. Отныне каждый шаг приближает его, Александера, к миру взрослых…

Глава 3. Проклятый край

Август 1746 года, Хайленд, Шотландия

Земля ходила ходуном, и на мгновение он уверовал, что сам Христос-Воитель спустился с небес со своим небесным воинством, чтобы его защитить… Привстав на локтях, он вынырнул из колышущегося моря колосьев. В нескольких футах от них, топча спелую пшеницу, ехал отряд драгун. Направлялись они к хижине, в которой беглецы рассчитывали укрыться и, если повезет, найти хоть какую-то пищу. Старик, лежавший с ним рядом, выругался и сплюнул на землю.

– Сколько их? – спросил Фергюссон.

Растянувшийся было на земле Александер снова поднял голову и посмотрел туда, где остановился отряд. У него от голода сводило живот, рана на плече не спешила заживать и сильно болела. Он прищурился на ярком солнце. Драгуны что-то обсуждали. Один солдат вошел в хижину, откуда тянулась струйка серого дыма.

– Я насчитал шестерых.

– Проклятье! Нужно уходить! Придется поискать другое место.

Уже третьи сутки их мучил голод, однако, сколько ни бродили они по полям и лесам, ничего съестного найти не удалось. Состоящая из трав и кореньев еда, которой им приходилось довольствоваться, разумеется, куда лучше подошла бы копытным. Хотя, надо признать, в настоящее время они больше походили на животных, чем на людей. Все мучились жестоким расстройством желудка, и это увеличивало общую слабость. На прошлой неделе силы окончательно оставили юного Кита Росса, и он испустил дух. Все знали, что смерть подстерегает каждого из них. Дома́, которые попадались им по дороге, были пусты, либо от них остался лишь пепел. И повсюду их преследовал этот неистребимый запах гари – вестник уготованного Хайленду жестокого конца.

Из маленькой каменной лачуги послышались крики. Прижимая к себе младенца, на улицу выскочила женщина. Пара драгун бросилась за ней вдогонку. От первого удара мечом она сумела увернуться. Еще двое солдат вскочили на коней и присоединились к погоне. Один из них вырвал ребенка у несчастной из рук. Отчаянные вопли матери эхом отдавались в голове у Александера, который с ужасом наблюдал за происходящим.

Драгун поднял худенького младенца над головой, и в следующую секунду второй всадник проткнул его мечом. Женщина зашлась криком, и тогда первый солдат набросился на нее. Жуткая тишина повисла над пшеничным полем. Старик, который, как и Александер, наблюдал эту сцену от начала и до конца, стал шепотом читать молитву о невинно убиенных.

Густой черный дым поднялся над хижиной, и треск пламени перекрыл голоса солдат в красных мундирах, которые, пересмеиваясь, готовились к отъезду. Александер забыл о голоде. С тех пор как он пустился в бега, ему не раз доводилось видеть подобное. Однако привыкнуть к этому было невозможно. Солдаты Мясника[16], герцога Камберлендского, третьего отпрыска короля Георга II, не щадили никого. Они преследовали, насиловали и убивали, грабили и жгли. Пробил час сведения счетов между Англией и Хайлендом…

Два дня назад Александер и его товарищи наблюдали за другим отрядом драгун. Солдаты загнали мужчин, женщин и детей в зернохранилище и подожгли его, а потом вытащили еще дымящиеся, ужасным образом скрюченные останки на улицу – в назидание тем, кому посчастливилось уцелеть. В придорожных канавах беглецы часто находили трупы хайлендеров, гнившие там не один день. Невыносимая вонь намертво въедалась в ноздри, в одежду и сопровождала их повсюду. И это продолжалось уже четыре месяца, с того самого дня, когда состоялось кровавое сражение при Каллодене, на Драммоси-Мур.

Александер повернулся посмотреть на старого О’Ши, который как раз осенял себя крестным знамением, как вдруг его внимание привлекло какое-то движение на склоне холма. Сперва ему почудилось, что это еще одна группа беглых хайлендеров. Однако уже в следующее мгновение глаза его расширились от страха – то были те же самые драгуны, почему-то решившие вернуться.

– Mac an diabhail![17] – вскричал Макгиннис, вскакивая на ноги.

Солдаты увидели его и пришпорили лошадей. Беглецам тоже пришлось встать и спасаться бегством. Увы, спрятаться им было негде. Вокруг, сколько хватало глаз, тянулись луга и обнесенные невысокими каменными оградками поля. Рассекая волнистую золотисто-желтую массу колосьев, четырнадцатилетний Александер бежал так быстро, как ему позволяли его худые и слабые ноги. Обезумев от страха, он следовал за старым священником О’Ши. Однако измученные голодом беглецы не могли соперничать с резвыми лошадьми англичан.

«Не оглядывайся, только не оглядывайся!» – повторял про себя мальчик, каждую секунду ожидая ощутить меж лопаток укол стали. За спиной слышались крики, стучали копыта. Вот закричал от боли Макгиннис, а следом за ним кто-то еще. В висках яростно стучала кровь. Они все умрут… «Только бы добежать до той опушки! Только бы добежать…»

Послышался сухой щелчок выстрела, а следом за ним – крик и глухой стук упавшего тела. Александер повернул голову вправо, чтобы посмотреть, где О’Ши. Никого… Продолжая бежать, он боролся с желанием вернуться и помочь пожилому священнику.

– Не-е-ет! – вырвался крик из его измученной груди.

Он замедлил бег и услышал, как сзади приближается всадник. О’Ши пытался встать. Пуля попала ему в ногу. Александер повернул назад. Так подло оставить друга в беде? Ни за что!

– Беги! Спасайся! – крикнул ему священник. – Помолись за мою душу, Аласдар, и спасай свою! Ты ничем мне не поможешь!

Мальчик замер на месте. Лицо его было белым как полотно. Драгун был уже близко. Вот он занес меч над головой друга… Нет, он не может его бросить! Он не оставит его вот так умирать, пусть даже придется заплатить за это собственной жизнью!

– Держитесь, святой отец!

Он успел добежать к нему первым. Когда драгун поравнялся с ними, Александер выпрямился во весь рост, заслоняя собой старого О’Ши.

– Это божий человек! Не убивайте его! Меня убейте, а его оставьте в живых!

Дерзкие слова мальчишки заставили солдата замереть на месте. Рука с занесенным для удара мечом повисла в воздухе. Окинув брезгливым взглядом их изодранные в лохмотья килты, он наклонился было, чтобы добить раненого, однако в последнюю секунду передумал и опустил клинок. Он вполне мог позволить себе оставить старика и мальчишку в живых. К тому же они выглядели настолько истощенными, что все равно долго не протянули бы. А вдруг старик и вправду священник? Поднять руку на служителя Церкви ему не позволяли принципы.

– Божий человек, говоришь? Католик?

– Католик, – подтвердил О’Ши. – Я – капеллан.

Драгун посмотрел на товарищей, которые травой оттирали с клинков кровь хайлендеров.

– Моя мать была католичка, – тихо проговорил драгун, поворачиваясь к старику и мальчику, словно речь шла о постыдной болезни. – Так и быть, я оставлю вас в живых. Не в моих привычках убивать священников. Поедете в Инвернесс пленниками!

Сердце Александера стучало так, словно хотело выскочить из груди. Он склонился над другом. Их не убьют! Однако речь не шла о спасении, а лишь об отсрочке. Если они с О’Ши не умрут в тюрьме, их неминуемо ждет виселица, в этом он не сомневался ни минуты. Что ж, пусть так! Они умрут героями.

* * *

Дни тянулись за днями. Александер жалел о времени, потерянном в ожидании смерти, священник же неустанно повторял, что время никогда не бывает потеряно зря. Каждая минута, каждая секунда жизни зачем-то дана человеку. Пусть даже для того, чтобы послушать пение птиц, которое временами до них доносилось с улицы.

Вместе с другими участниками мятежа они попали в инвернесский толбут. Помимо шотландцев здесь было множество уроженцев Ирландии, французов и даже англичан, присоединившихся к повстанцам по политическим или религиозным убеждениям. Одних поймали при попытке дезертировать с поля боя, других – за то, что вели предательские речи, третьих – за то, что пили за здоровье изгнанного из страны принца Стюарта.

С каждым днем солнце все раньше начинало катиться к закату: осень постепенно уступала место зиме. Дни стали серыми, ночи – безлунными. Если в камеру и проникал свет, он казался бледным, бесцветным, блеклым, как изможденные лица находившихся в ней мужчин и женщин.

Все это время О’Ши говорил, а Александер внимал ему и удивлялся глубине его познаний. Об ирландце ему было известно немного – только то, что он аббат-расстрига и вынужден скрываться от светских властей из-за какой-то любовной истории. В свое время он отправился на Гибриды, очутился в конце концов на острове Скай и обосновался в крошечной рыбацкой деревне у озера Лох-Эйнорт. Местные жители очень обрадовались, что нашелся божий человек, который был готов жить с ними. Тот факт, что формально О’Ши не имел статуса священника, никого не интересовал.

«Само Провидение послало его мне, – думал Александер. – Если бы не он, меня, вероятнее всего, уже не было бы на свете!» Он прекрасно помнил тот миг, когда открыл глаза и увидел новую реальность, в которой ему теперь предстояло жить. Он пришел в себя после ранения, полученного на поле битвы. Сквозь крону деревьев виднелось небо. Александер попытался приподняться, но сильная боль буквально пригвоздила его к месту. Ему было холодно, хотелось пить. Рядом разговаривали какие-то люди. И только по прошествии нескольких секунд он осознал, что пушки умолкли.

– Отец! – позвал он слабым голосом.

Голоса на мгновение смолкли, а потом снова послышался шепот. Чья-то рука потрогала его лоб, затем приподняла на нем рубашку.

– Тебе очень повезло, малыш! Господь направляет наши шаги… Если бы не он, ты бы сейчас уже лежал мертвый в грязи на поле. Отступающие попросту затоптали бы тебя!

Александер повернул голову в ту сторону, откуда доносился голос. Пожилой мужчина грустно смотрел на него. Лицо его было испачкано кровью и грязью, белоснежные волосы прилипли к черепу. Он был так худ, что сквозь бледную кожу явственно проступали кости. И только ясный взгляд его блекло-голубых глаз давал понять, что в его изможденном теле еще теплится жизнь. Александер попытался проглотить комок в горле.

– Отступающие?

– А ты что думал? Что мы выстоим с мечами и кинжалами против пушек, заряженных картечью? Увы… Бой только начался, а в наших рядах уже было полно павших… Все потеряно, малыш. Принц скрылся, да поможет ему Господь…

– А мой отец? Где он?

– Где твой отец? Этого я не знаю. Больше половины наших полегло на равнине Драммоси-Мур. Как его зовут?

– Дункан Колл Макдональд, я из Гленко.

– Гленко, ты говоришь… Погоди-ка, я пойду спрошу…

Он вернулся через несколько минут.

– Жаль, но среди нас нет никого из Гленко, никто даже не слышал о таком месте. А тебя как звать?

– Аласдар.

– А меня – Дэниел О’Ши, я с острова Скай. Я… В общем, я был капелланом в полку Макиннона.

Священник помог Александеру подняться.

– На ногах держишься? Только на них и надежда, Аласдар! Нам нужно уходить. Скоро сюда явятся солдаты-англичане. Они прочесывают поле и стреляют в любого, на ком увидят тартан. Идем!

Мальчик попробовал шевельнуть левой рукой и поморщился. Заметив это, священник сделал из шарфа некое подобие перевязи, чтобы обездвижить его руку и не дать ране снова открыться.

– Пуля угодила тебе в плечо, малыш, и прошла насквозь. Счастье, что она не задела кость или, что еще хуже, не раздробила ее. Тебе было бы очень больно, а мы ничем бы не смогли помочь. В таких случаях предпочтительнее, чтобы стрелявший не промахнулся!

«Я бы и сам был рад, если бы Джон не промахнулся! Мне правда очень больно, и вы ничем не поможете!» – подумал Александер.

Прежде чем стать монахом и теологом, Дэниел О’Ши посещал лекции в Дублинском университете и, судя по манерам, происходил из зажиточной семьи, занимавшей высокое положение в обществе. Он владел французским, итальянским и латынью и свободно говорил на разных диалектах своей страны. Однако Александера больше всего интересовали его познания в области кельтского декоративного искусства и символики, нашедшей свое отображение в сложных, но прекрасных орнаментах.

– …Смотри, вот эти спирали символизируют эволюцию. Мы часто находим их на старинных камнях и крестах. Кельты подчиняли свои нравы и обычаи природным циклам, жили в согласии со стихиями – водой, землей, небом… Эта триада составляет круг, который вращается непрерывно и бесконечно. Все элементы нашего мира пребывают в совершенной гармонии друг с другом и с нами, людьми. У воды, у каждого камня, животного и дерева есть душа, и эти души связаны друг с другом теснейшими узами. Но мы, люди, – единственные, кто способен это понять. Поэтому наш долг – применить это знание на практике и сохранить связи, которые образуют цикл. Раньше этим знанием обладали мудрецы-друиды и барды, а сегодня… Теперь, мой мальчик, настали другие времена. Каждый идет к мудрости своим путем, и каждому из нас приходится отстаивать свое право на жизнь. Сегодня все руководствуются правилом «Каждый – за себя!», поэтому наши древние традиции умирают.

Он нахмурился, помолчал немного и, смахнув с лица жидкие седые пряди, продолжил:

– Знаешь, почему древние воины были такими отважными? Они верили в вечную жизнь. Существует несколько миров – наш мир, подземный мир (его еще называют миром фей) и потусторонний мир. В процессе нашего развития мы переходим из одного мира в другой. Воин-кельт не страшился смерти. Впрочем, ты наверняка уже знаешь об этом, да? – спросил О’Ши и подмигнул. – Смерть – это всего лишь ритуал, посредством которого душа переходит на другой, более высокий уровень. Искусство наших предков основывается на очень сложной философии, Аласдар Ду[18]. А философия – это совокупность знаний, которые человек накопил и которыми пользуется. Очень важно ее сохранить… Бытует мнение, что мы, кельты, – примитивный народ, воинственный и кровожадный. Люди ничего не смыслят в кельтской философии, они привыкли смотреть на нас сквозь призму упрощенного представления, которое составили о кельтах в свое время римские и греческие мыслители.

– Но ведь кельты были язычниками?

– И что это меняет? У них было свое ви́дение мира, на основе которого они строили свою цивилизацию. Неужели ты полагаешь, что «добрые христиане», убивавшие неверных во время крестовых походов, больше заслуживают оправдания, чем воины-кельты, только потому, что они совершали свои преступления во славу нашего бога?

– Из-за этого вам пришлось уехать из Ирландии, да? Я хотел сказать… потому что вы – францисканец и интересуетесь кельтами и языческими верованиями?

Ирландец усмехнулся. Очевидно, слова мальчика его позабавили.

– Отчасти. Но главная причина в том, что я неисправимый последователь Эпикура. «Carpe diem!»[19] – как писал Гораций. Я, мой мальчик, подвержен всем человеческим слабостям. Конечно, искусство Латены[20] увлекало и увлекает меня, и, думаю, именно это увлечение подтолкнуло меня к принятию монашества. Но я такой же, как остальные люди… Я ем, пью и… у меня есть другие потребности. Та, что меня погубила, звалась Брендой.

Погрузившись в воспоминания, старик с особой нежностью повторил это имя.

– Jam dulcis amica venito quam sicut cor meum diligo. Intra in cubiculum meum ornementis cuntis onustum…[21] Какие чудесные стихи! Я читал их ей во время нашей последней встречи… Словом, Бренда была для меня божественным виде́нием, источником вдохновения. Все ангелы, которых я рисовал, походили на нее. Ах, мой мальчик, женщина – это источник жизни, она замыкает круг вечного цикла. Она – плодородие, любовь и красота. Она – муза и храм, алтарь, на который мы возлагаем свои жертвоприношения! Всегда помни это, Аласдар! Женщина – это рука, исцеляющая сердце, но она может стать и ножом, который заставит его кровоточить.

– Вы говорите так, как если бы вы… Но ведь вы же… – промямлил удивленный Александер.

– Аббат, да? Что ж, я священник, это верно. Но посмотри, я же не слепой, верно? – спросил он, указывая на свои глаза. – И я сделан не из камня, – продолжил старик, ущипнув себя за здоровую ногу. – Родители Бренды узнали о нашей связи и услали ее к родственникам в Килдар. Во избежание скандала мне пришлось тайком покинуть братство. Свою любимую я больше не видел…

Крики, доносившиеся, казалось, из самых недр земли, вдруг заполнили собой коридоры тюрьмы. Александер поморщился и инстинктивно втянул голову в плечи. Этот кошмар продолжался два последних дня. Один из вновь прибывших узников рассказал, что в пыточную, скорее всего, попал некий Эван Макки, якобитский шпион, которого схватили с письмами на французском языке. Несчастный оказался крепким орешком. «Уж этот точно попадет в рай!» – шептались в камере. О’Ши прочитал короткую молитву. Жалость в данном случае была ни к чему. Лучшее, что сейчас могли послать небеса Макки, – это быстрая смерть.

– Что ж, Аласдар Ду, продолжим урок?

Словно зачарованный, Александер, которого священник прозвал Черным из-за его волос цвета воронова крыла, долго наблюдал, как старик водил рукой с недостающими на ней двумя пальцами (оторвало картечью), чертя на земле великолепные витые узоры. Похожие мотивы, хорошо знакомые ему, были в ходу и у жителей Хайленда. У каждого мужчины клана имелся кинжал, украшенный почти таким же узором. Но только теперь Александер узнал значение этих символов, а потому смотрел на них новыми глазами.

Когда О’Ши одолевала дремота, мальчик пытался воспроизвести рисунки, которые наставник показал ему во время последнего урока. В один из дней, проснувшись, священник похвалил его работу и сказал:

– «Душа подобна руке», – написал однажды Аристотель. Тот, кто ничего не чувствует, ничему не учится. Ты очень способный, Аласдар. Думаю, у тебя настоящий талант.

Александер хмуро посмотрел на наставника.

– Ты еще очень молод, но придет день, и ты поймешь. Дело в том, что человек не рождается талантливым, он таковым становится. Чтобы приблизиться к идеалу, нужно сначала постичь суть того, к чему у тебя склонность, а потом беспрестанно совершенствоваться. Разумеется, для успеха необходимо иметь способности к выбранному делу и накапливать знания. Иными словами, у тебя хорошие задатки, Аласдар, и у тебя есть качества, которыми нужно научиться пользоваться. Как и у любого, у тебя имеются недостатки. О своих изъянах и несовершенстве, которые ограничивают наши возможности, мы обычно стараемся забыть, но это неверно. Следует принять их, смириться с ними. Совершенство свойственно лишь богам. Мы же приближаемся к этому состоянию и получаем возможность созерцать его только благодаря нашим способностям. Созерцание совершенной красоты приводит наш разум в состояние блаженства, заставляет забыть обо всем. Поэтому в ожидании Dies irae, dies illa[22], то есть дня божественного гнева, Страшного суда, когда пустой живот причиняет тебе мучение, когда твой последний фартинг[23] выскользнул из пальцев и провалился в щель в полу как раз в тот момент, когда ты собирался купить себе последний драм виски, когда страх будет сжимать твое сердце на каждом повороте неизведанной тропы, сосредоточь свое внимание на прекрасном и наслаждайся им. Источник его – в твоей душе. «Carpe diem!» — не забывай. Это – ключ к счастью, настоящему счастью, глубочайшей потребности, которая управляет всеми другими нашими потребностями.

Видя, что столь абстрактные наставления привели юного ученика в замешательство, старик избрал более доступный метод, чтобы объяснить то, что он хотел до него донести.

– Скажи, Аласдар, что ты чувствуешь, когда у тебя получается повторить рисунок, который я только что тебе показал?

– Ну… Наверное, я доволен, что у меня вышло!

О’Ши окинул камеру взглядом своих светлых глаз.

– Странное ощущение для такого места, как это, верно? Было бы естественнее, если бы ты, находясь в тюрьме, думал о мести, изнывал от желания наброситься на первого же английского солдата, который войдет в камеру. Но происходит совсем другое! Пусть на несколько секунд, но тебе удается почувствовать себя счастливым. Разве это не доказывает, что богатство, любовь, свобода и слава не являются подлинными источниками счастья? Мы скорее черпаем в них удовольствие. Нет человека, который бы к ним не стремился. Однако истинного счастья они дать не могут, потому что его источник – в нас самих. Маленькие радости жизни дарят нам большое счастье, в то время как значительные свершения приносят лишь счастье эфемерное. Поэтому помни: «Carpe diem!»

* * *

Шли дни, и выживать в жутких условиях тюрьмы становилось все труднее. В камере ютилось, прижимаясь к стенам, четыре десятка мужчин и женщин, и из-за тесноты постоянно возникали ситуации, с которыми было тяжело мириться тем, у кого оставалось хоть немного чувства собственного достоинства и стеснительности.

Они спали вповалку, и чья-то рука или нога часто вторгалась в личное пространство Александера. Мальчик даже не пытался возражать. Он теснее прижимался к О’Ши и, если сон не шел к нему, подолгу слушал ночные звуки и вглядывался в темноту, представляя себе луну и звезды, в созерцании которых заключенным было отказано. Окружавшее его отчаяние проявлялось в приглушенных рыданиях и вскриках. Временами, однако, эти звуки сменялись стонами и вздохами.

Александер был не маленький и прекрасно понимал, что там происходит. Тело против его воли отвечало на эти шумы, а перед глазами возникали нескромные видения. Даже в невыносимых условиях существования и в безнадежности человек не мог отказать себе в одном – он хотел любить. Этими мимолетными объятиями пленники пытались убедить себя, что они все еще остаются людьми.

Тюремщики отняли у них пледы, поэтому мужчины ходили в одних рубашках, день ото дня ветшавших. Истощенные силуэты в лохмотьях больше походили на живых привидений в приемном покое чистилища, чем на людей. Раз в три дня узникам приносили маленькую жаровню и пять брикетов торфа для обогрева. Воды им давали мало, и использовалась она только для питья. В итоге немытые тела становились желанным приютом для любой заразы.

Состояние здоровья священника постоянно ухудшалось. Рана, которую никто не удосужился перевязать, загноилась. Его ляжка раздулась, стала черной, как уголь, и причиняла ему ужасную боль. Однако несчастный никогда не жаловался и стоически переносил страдания, продолжал наставлять своего юного друга. Александеру удалось уговорить тюремщика, приносившего им пищу, отдавать ему порцию священника, поэтому теперь он ловил в подставленную полу рубашки двойную норму сваренной на воде овсяной каши, чтобы потом поделиться ею с О’Ши.

Покормив старика, Александер просил его рассказать ему что-нибудь из кельтской мифологии, в которой реальность переплеталась с волшебством. О’Ши снедал жар, однако рассудок его оставался ясным, и он выполнял просьбу: видеть горящие любопытством глаза мальчика было для него огромным удовольствием. Иногда к ним подсаживались и другие пленники. Пусть на час или два, но сказочные повествования отвлекали их от страшных реалий, согревали сердца. Особенно Александеру нравились истории о воинах, чьи имена он знал с раннего детства. Культура народа, от которого произошли его собственные предки, живо интересовала его, и он с жадностью впитывал любые знания, передаваемые ему другом. Рассказы же о легендарном ирландском воине Кухулине он слушал как зачарованный.

– Знаешь ли ты, почему его так назвали? – спросил у него аббат.

– Наверное, потому что он был беспощадным в битве?

– Беспощадным? Что ж, пожалуй, таким он и был. Но именем своим он обязан не этому. В древние времена знаменитый кузнец Кулин позвал в гости короля, которого звали Конхобар, сын Несс[24]. Тот, в свою очередь, позвал на празднество юношу по имени Сетанта, который привлек внимание монарха благодаря своей исключительной ловкости в игре в мяч. Когда король прибыл на праздник, Кулин спросил у него, всех ли своих приближенных он с собой привез. Король забыл, что пригласил Сетанту, и ответил хозяину дома, что никто больше не придет. «Я спрашиваю, потому что хочу спустить с привязи пса, который охраняет мои стада. Только тремя цепями, каждую из которых держат три могучих воина, можно его удержать. Что ж, закроем ворота замка, а пес пускай погуляет!» Сказано – сделано. И надо же, чтобы как раз в это время юный Сетанта подошел к за́мку! Пес набросился на него, оскалив пасть, но припозднившийся гость схватил его и с такой силой швырнул о каменную колонну, что чудище тут же испустило дух. На шум прибежали люди короля Конхобара. Все стали дивиться небывалой силе юноши, и только кузнец был недоволен – ведь его стада остались без охраны. И тогда Сетанта сказал, что послужит ему сторожевым псом, пока он не найдет себе нового. Великий друид и советник короля Катбад дал молодому силачу новое имя – Ку Кулин, что значит «пес Кулина».

– И сколько сражений Кухулин выиграл? Он долго прожил?

– Он победил многих воинов, я даже не могу сказать сколько! Он был самым сильным воителем в Ирландии, никто не мог перед ним устоять. Но не только благодаря телесной силе побеждал этот человек – он обладал мудростью. Это очень важное качество для хорошего воина. Мудрость позволяет избежать ошибок, которые могут стать роковыми.

Старик замолчал, заметив недовольную мину Александера.

– Я уже говорил тебе, что при желании можно научиться почти всему в этом мире. А еще хорошо бы помнить, что у всех есть слабые стороны, даже у таких героев, как Кухулин. Он погиб, пронзенный копьем, в битве с армией королевы Меб. Так захотела фея Морриган, любовь которой Кухулин в свое время отверг. В момент смерти она села ему на плечо, и враги Кухулина отрубили ему голову и выпили его кровь. В то время был такой обычай – пить кровь поверженного противника, чтобы его силы перешли к тебе. Долго Ольстер[25] оплакивал его…

– Моя бабушка была родом из Ольстера! – с гордостью заявил Александер.

– Неужели? Я знал, мой мальчик, знал, что в твоих жилах течет и ирландская кровь! Откуда она была родом?

– Из Белфаста.

– Bе́al Feist…[26]

– Дед рассказывал, что в молодости ее называли Badb Dubh.

– Черная ворона? В кельтской мифологии это один из ликов богини войны Морриган, которая в сражении внушает воинам мужество или страх. Выходит, ты, Аласдар Ду, у нас внук ирландской богини?

И оба рассмеялись. Усталый О’Ши прилег на землю. Белобородый старец, он куда больше походил на друида, чем на католического монаха-расстригу. Подумав, что его друг уснул, Александер устроился рядом, чтобы поделиться с ним теплом своего тела. Осипшим от боли голосом священник проговорил:

– Знаешь, малыш, в каждом мифе есть частичка правды. Сотни поколений рассказчиков из уст в уста передают историю своего народа, добавляя к ней детали, которые, на их взгляд, могут ее приукрасить и помочь ей запечатлеться в умах слушателей. Чудовища, боги – существовали ли они в реальности? Конечно же, да! И у тебя, Аласдар, есть свои чудища – то, чего ты боишься. И ты почитаешь своих собственных богов, то есть свои идеалы. О таких вещах легче рассказывать, если облечь их в форму, которая передает те чувства, которые они нам внушают, правда же? Вспомни, как бард рассказывает о деяниях героев своего клана. Кухулин был человек из плоти и крови, смертный, как мы с тобой. Но легенды говорят, что в бою он превращался в страшное чудище, жаждущее крови. Его волосы вставали дыбом, рот становился таким широким, что в него могла поместиться голова человека, один глаз уходил в череп, а второй, наоборот, вылезал из орбиты и становился красным. Выразительная картинка, правда? Это не что иное, как аллегорическое изображение воинственной ярости. Тебе самому довелось испытать это чувство там, на Драммоси-Мур.

Александер озадаченно воззрился на старшего товарища.

– Но я ничего особенного там не сделал, – пробормотал он, краснея.

– Это неправда. Ты сделал намного больше, чем думаешь. Ты бросил вызов своим страхам – этим чудовищам, которые пожирали тебя изнутри. Так же, как Кухулин, ты бросился на помощь своим богам – своему отцу, клану, родине. Согласен, результат получился не тот, на который ты рассчитывал. Но к намеченной цели можно идти разными путями, и однажды ты найдешь свой. Не забывай только, что все мы люди, а значит, несовершенны. И не всесильны. Каждый из нас должен научиться извлекать как можно больше пользы из своих достоинств и недостатков. Тебе, Александер, тоже придется принять свои слабости. Для кельтов это было в порядке вещей. Настоящими недостатками они считали трусость, безволие и плохие поступки. Но в этом тебя невозможно обвинить, мой мальчик.

– Но я нарушил… Из-за меня отец…

– И у Кухулина были слабости. Он был, как и мы, человеком… Сказал ведь великий Сенека: «Errare humanum est»[27]. Воинственная ярость заставляла его совершать поступки, за которые ему потом дорого приходилось платить. Ты же помнишь, что однажды в кровавой схватке он убил своего сына Конлайха, приняв его за врага? А убийство Фердиада, друга детства, с которым они вместе учились владеть оружием? Язвительные речи королевы Медб, с которой они были врагами, заставили его сразиться с Фердиадом (тот в это время служил Медб) и, к своему горю, убить его. Люди же, несмотря ни на что, превозносили Кухулина до небес. Нельзя сворачивать с пути добра, Аласдар, только, к несчастью, он часто бывает извилистым и тернистым. Кухулин был хранителем своего народа – почетный удел, и он по мере сил старался быть достойным его. Мой мальчик, скоро ты отсюда выйдешь и вернешься домой, к родне. Они все поймут и простят проступок, который ты сам себе простить не можешь!

Его проступок? Но который? То, что он ослушался приказа на поле битвы? Или тот, что не дает ему спать спокойно на протяжении вот уже трех лет? И Джон все знает… наверняка знает его ужасную тайну! Иначе зачем бы ему делать то, что он сделал там, на Драммоси-Мур? А теперь наверняка он всем рассказал… Родные не захотят его, Аласдара, видеть. Они от него отрекутся. Дважды он не подчинился отцу, дважды по его вине погибли родные люди… А может, все повторилось и в третий раз, на Драммоси-Мур?

– Джон, мой брат, никогда меня не простит, – едва слышно пробормотал Александер, устремив взгляд на крошечный клочок неба, который было видно в окно. – Остальные – тоже, когда узнают, что я нарушил приказ отца. Братья пытались меня удержать, чтобы я не лез в бой, но я никого не послушал. И Джон… Джон в меня выстрелил!

Старик молча смотрел на него. Александер никогда не рассказывал ему, что произошло в тот ужасный день, но О’Ши знал, что воспоминания о нем терзают мальчика. Он не раз замечал, как меркнет взгляд лучистых глаз его юного друга. По ночам Александеру снились плохие сны, и он просыпался дрожащий и испуганный. Однако О’Ши этому не удивлялся: битва на Драммоси-Мур стала для четырнадцатилетнего юноши огромным испытанием, изменила его мировосприятие.

Он и сам предпочел бы не видеть во сне изрубленные, расчлененные, плавающие в крови человеческие тела, не слышать стонов и призывов тяжелораненых бойцов. Лучше бы он тоже умер в тот день… Но Господь распорядился иначе. И только наткнувшись на Александера, лежавшего среди умирающих на усыпанной инеем болотистой равнине, О’Ши понял почему. Душа у мальчика была чистая, ее стоило спасти, и эту обязанность Провидение возложило на него.

Невзирая на окружающую их грязь, рана Александера заживала хорошо. Лечение, которое мальчик получил в те несколько недель, которые прошли после сражения, сделали свое дело. Ему очень повезло: О’Ши отлично разбирался в травах, и это позволило мальчику избежать ужасных страданий, которые сейчас терпел его пожилой наставник. «Счастье, – думал О’Ши, – что дни мои сочтены. Жить мне осталось несколько дней, не больше». И пускай нового 1746 года ему не дано было увидеть, свою миссию он исполнил.

* * *

Холод пробирал до костей. Заключенные сбились в кучу, пытаясь хоть как-то согреться в зловонной тесноте тюремной камеры. Смрад здесь стоял невероятный, однако он перестал раздражать Александера – мальчик к нему попросту привык. Стоны и крики, лязг цепей, скрежет ключей в замочной скважине – все эти звуки давно стали обыденными. Они, словно заунывный напев, сопровождали его от рассвета до заката.

Однако в этот вечер атмосфера в камере была иной – голоса звучали веселее обычного, временами раздавался смех. «Они празднуют день рождения принца, мой мальчик, – объяснил О’Ши. – Сейчас у нас декабрь, значит, скоро будет Nollaig[28], а следом за ним наступит Hogmanay[29] – последний день Bliadhna Thearlaich[30]».

Свистящее дыхание пожилого священника порождало облачка белого пара, инеем оседавшего у него на усах и бороде. У старика был сильный жар, крупная дрожь сотрясала его исхудавшее тело, источавшее сильный запах гниения. Вот уже три дня О’Ши отказывался от пищи и заставлял мальчика съедать свою порцию. «Тебе понадобятся силы, Александер Ду…» Он так ослабел, что даже не мог рассказывать. Александер знал, что очень скоро смерть придет за его другом. На сердце у мальчика было тяжело, особенно от осознания того, что он ничем не может помочь старику.

Луч дневного света проникал сквозь дыру в толстой каменной стене, служившую окошком, и падал на гору смрадной плоти, которая высилась посреди помещения. Как обычно, возле трупов копошились крысы. Кто-то из мужчин нашел в себе силы встать и отшвырнуть грызуна ногой. Эти маленькие твари настолько обнаглели, что временами стали вонзать свои зубы в еще теплую живую плоть. В таких условиях крысиный укус мог привести к смерти. Хотя, если подумать, то же самое можно было сказать и о наполнявшем камеру воздухе…

Все четыре месяца, которые Александер со священником провели в тюрьме, за трупами приходили только после того, как их накапливалось не меньше дюжины. Иногда на это уходило несколько дней. Потом в камеру приводили новых узников, кто-то умирал, и цикл повторялся заново. Публичные казни через повешение происходили все реже – люди не получали от зрелища прежнего удовольствия. Казалось, о пленниках, томящихся в темноте холодных камер, которые посещала только смерть, попросту забыли. Хотя временами кого-то забирали, чтобы перевести в другую тюрьму или переправить на корабль, отбывавший в южные колонии. В этих случаях мужчин и женщин ждал рабский труд на плантациях.

Условия существования были ужасные, однако у Александера душа страдала сильнее, чем тело. Невзирая на полученные от О’Ши уроки морали, он пришел к выводу, что за свою недолгую жизнь не сделал ничего, о чем бард мог бы сложить песню. Он не исполнил данного бабке обещания спасти свой род. Ввязавшись в бой, чтобы заслужить себе и своему клану славу, он навлек позор и смерть на своих родичей… на отца… Братья никогда не простят ему этого, он прочел это в глазах Джона. Отныне долина Гленко для него закрыта. Может, было бы лучше, если бы и его тоже продали в рабство в колонии?

Худые пальцы друга стиснули ему руку, отвлекая от мрачных размышлений. Александер посмотрел на старика.

– Алас…дар, послушай, – прошептал священник, – ты должен выйти… выйти из этой тюрьмы. Ты должен жить…

– Но…

– Не перебивай, дай мне договорить… Мне совсем недолго… осталось. Скоро я умру. Я уже чувствую, как стынет кровь в жилах… Мысли путаются… Я… Я кое-что придумал. Способ не из приятных, но это… единственное, что может сработать. Когда услышишь… что идут за трупами… спрячься в куче мертвых тел!

Глаза Александера расширились от ужаса, сердце тоскливо сжалось, но О’Ши не отпускал его руку, словно желая подбодрить и успокоить.

– Я буду рядом, Аласдар! Я не дам твоей душе пропасть! Я наблюдал за ними. Эти люди даже не удосуживаются проверить, живых выносят или мертвых. Солдаты подталкивают бедолаг… штыками в спину, да они и сами спешат покончить со своей… поганой работой… Немного везения, и ты окажешься… на свободе!

– Я не смогу! Не смогу залезть в кучу гнилых трупов!

– Omen nominis…[31] Ты носишь имя великого воина, Аласдар! Александр Великий не раз… бросал вызов судьбе и никогда… не отступал перед трудностями. А MacDhomhnuill по-гэльски означает «повелитель мира», верно? Это твой единственный… шанс. Зима только началась. Здесь ты умрешь, как жалкий пес. Беги! Вдохни снова… воздух свободы… ради меня… Если Господь… решит тебя забрать, пусть лучше это случится… под звездами…

– Под звездами… – шепотом повторил Александер.

Он так давно их не видел…

– Libera me, Domine, de morte aeterna, in die illa tremend![32] – едва слышно прошептал Дэниел О’Ши.

Он произнес эти слова на рассвете, а потом скончался у Александера на руках. Мальчик тихо заплакал. Друг и наставник, человек, благодаря которому он снова стал хоть немного себя уважать, покинул его навсегда. Неужели он, Александер, его подведет? Он посмотрел на гору трупов, на которой лежал священник. Соседи по камере уже успели снять с умершего грязную рубашку, так что теперь его обнаженное, ужасающе худое тело было выставлено на всеобщее обозрение. Но на нового покойника никто, кроме Александера, не обращал внимания – это зрелище давно стало привычным.

Мальчик долго размышлял о том, что ему предстояло совершить. День медленно клонился к вечеру. При малейшем шуме за дверью у него начинало сильнее стучать сердце и он прижимал руку к груди, чтобы успокоиться. В тюрьме его ожидает верная смерть, но в куче трупов так противно ползают черви! И если хитрость не удастся, он точно попадет в руки палача или его забьют насмерть, как беднягу Макки!

С наступлением вечера в камере сгустилась темнота, но Александеру она не принесла облегчения. Это была его первая ночь в одиночестве. Сон не шел к нему, в голове звучали прощальные слова друга. Господи, как бы ему хотелось, чтобы О’Ши вдруг появился рядом, прижал его к своему теплому телу и сказал, что ему просто приснился дурной сон! Но ничего подобного не случилось. Отныне ему предстояло сражаться со своими страхами в одиночку.

Могильщики пришли на следующий день, едва только рассвело. Гул голосов и топот солдат, которые их сопровождали, наполнили коридор. Металлический лязг ключей… Сердце Александера, казалось, было готово выпрыгнуть из груди. Он посмотрел на бледное окоченевшее тело О’Ши и с трудом проглотил комок в горле. Его захлестнула паника, но решение следовало принять мгновенно.

«Смелость – это когда ты преодолеваешь свой страх, Алас», – всплыли в памяти слова отца. Мальчик встал на дрожащих ногах и пошатнулся. Его одолевали сомнения. Шаги между тем приближались. «Воздух свободы… Ради меня…» – подбадривал его голос святого отца. Александер встряхнулся, на четвереньках подобрался к тошнотворной куче мертвой плоти и стал искать место, куда бы втиснуться. Прижаться к мертвому другу показалось ему лучшей идеей. Какая-то женщина наблюдала за ним расширенными от изумления глазами, но она промолчала, даже когда он лег на промерзшую землю. В камере зашептались, кто-то даже сплюнул от отвращения, но женщина одним окриком заставила всех замолчать. Нужно ли ему снять рубашку? Что, если солдаты заподозрят неладное? Однако времени на это не осталось.

В замке заскрежетал ключ, и в камеру, волоча ноги, вошли могильщики. Это произошло в тот самый момент, когда Александер упал на пол ничком и прижался к холодному телу О’Ши. Душа священника уж точно не причинит ему вреда!

– Эй, вы, поторапливайтесь! – крикнул солдат. – В других камерах их тоже горы! Черт побери, ну и вонь!

Холод пробирал Александера до костей. Сердце его билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, руки и ноги бессильно обмякли. О’Ши оказался прав – могильщики выносили тела из камеры, не давая себе труда проверить, живые они или мертвые. Присутствующий тут же чиновник осведомлялся о имени усопшего, делал пометку в тюремной книге и переходил к следующему. И все же могильщик, схвативший было Александера за щиколотки и почувствовавший, что они еще теплые, издал удивленный возглас. Женщина, которая наблюдала за мальчиком минуту назад, поспешила объяснить, что он отдал Богу душу меньше часа тому назад.

Страх парализовал его тело, мышцы сами собой расслабились, и он сделал под себя. Солдат это заметил и решил для верности проткнуть тело штыком. Все та же женщина возмутилась, что негоже издеваться над телом усопшего, что это богохульство. Эта гневная отповедь заставила солдата вздрогнуть, и он, целясь в поясницу, угодил штыком в мягкое место. Александер не шелохнулся. Он так замерз, что едва почувствовал удар.

– Вы знаете, как его звали?

– Я знаю, его звали Аласдар! Аласдар Ду Макдональд, из Гленко.

– Из Гленко? Гм… Ясно!

Чиновник записал имя «покойника».

Мальчик с трудом сдерживал дрожь, порожденную холодом и страхом. Солдат от души пнул его в бок, сделал могильщикам знак выносить и занялся следующим трупом.

Александер оказался на двухколесной повозке, на куче зловонных гниющих останков. К горлу подкатила тошнота. Ужасный запах разлагающейся плоти, страшные звуки, вырывающиеся изо рта покойников, когда их колыхало на повозке, – от всего этого ему было жутко и мерзко и хотелось кричать. Так вот она какая, смерть… Он начал проклинать О’Ши и его идею. Он проклинал себя за то, что не умер вместе с другом. И только стук собственного сердца, напоминавший, что он все еще жив, помог мальчику успокоиться и сосредоточиться на мысли об освобождении.

Под повозкой поскрипывали колеса, возница напевал себе под нос какую-то балладу. В темном переулке Александеру наконец удалось высвободиться из ледяных объятий какой-то женщины, в которых он едва не задохнулся. Рука, на которой недоставало двух пальцев, покоилась у него на животе. О’Ши… Во рту вдруг стало нестерпимо горько. Александер с трудом вытащил ногу из-под трупа, перевернулся на бок и на очередном повороте мягко скатился с повозки на землю. Чтобы не выдать себя, он несколько секунд лежал неподвижно, потом открыл один глаз. Повозка, покачиваясь, ехала своей дорогой. Он подождал еще немного, чтобы она и вовсе скрылась из виду, с трудом встал на ноги и сплюнул желчью. Он снова свободен!

Получилось! Ему самому не верилось – он свободен! Подняв глаза к небу, Александер поблагодарил Всевышнего и О’Ши. Чтобы не упасть, истощенный страхом и недоеданием мальчик прислонился к стене и посмотрел по сторонам. В такой ранний час улица была пуста, от озера Лох-Несс наползал густой туман. Что ж, он поможет Александеру скрыться…

Он сделал шаг и почувствовал, как покрытая изморозью земля забивается между пальцев ног. Из одежды на нем была только грязная рваная рубашка, поэтому в первую очередь нужно было найти, чем прикрыть наготу. Без одежды до утра ему не дожить – он уже замерз так, что зубы щелкают… А потом можно будет поискать и чего-нибудь съестного.

Он медленно побрел вдоль домов, заглядывая в окна и переулки в поисках двери или лаза, через который можно было бы проникнуть в какой-нибудь двор. И вот, когда из тумана вдруг вынырнула карета, он отыскал желаемое: в одном месте ограда прохудилась, и ее можно было без труда перелезть. Мгновение – и Александер оказался в пустом дворе. У двери, которая вела в дом, высилась куча ожидавших рубки поленьев. Двери конюшни были заперты. Александер различил во мраке пристройку с проваленной крышей (вероятнее всего, отхожее место) и вторую, поаккуратнее, которую он определил про себя как кладовую для продуктов. Вот туда-то он и направился.

В кладовой было темно и вкусно пахло мясом. Господи, как же хочется есть!.. Дверь, соединявшая помещение с домом, внезапно распахнулась, и на пороге возник неясный силуэт. По его очертаниям Александер понял, что это женщина. Сам он застыл на месте, не решаясь ни шевельнуться, ни заговорить. Заметит ли она его? Приглушенный ладошкой крик стал ему ответом.

В отчаянии, думая только о том, как убедить ее не кричать, он бросился к ногам женщины. Она наклонилась, принюхалась… и резко оттолкнула его от себя. Зажав нос пальцами, она попятилась обратно к дому.

– Фу! Откуда ты такой взялся?

– Из… из тюрьмы! – наивно ответил Александер.

Женщина в изумлении уставилась на мальчика.

– Что? Из толбута?

Она окинула его взглядом, и удивление ее возросло.

– Но ведь ты совсем мальчик! Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

Она отошла в сторону, чтобы на Александера упал свет, и стала пристально его рассматривать.

– Ммм… Что тебе нужно и как тебя зовут?

– Я Аласдар… Аласдар Ду. Мне нужна одежда… ну, чтобы согреться. И кусок хлеба тоже, если можно. Но сверх этого – ничего, клянусь вам!

– Ты один?

– Да.

Она обшарила глазами каждый угол кладовой, желая убедиться, что он не обманывает. Потом устремила взгляд своих черных глаз на него и довольно-таки долго раздумывала. Решив, что она колеблется, Александер мысленно приготовился к тому, что она закричит и он снова окажется в тюрьме. Нет! Только не это! Добром он не дастся. Лучше пусть его забьют до смерти, чем возвращаться туда!

– Ты и правда синий от холода! Для начала надо тебя хорошенько отмыть в теплой воде, потом получишь чистые вещи. Думаю, у меня найдется что-нибудь из одежды. И только потом я тебя покормлю!

Александер пошатнулся. От волнения у него перехватило дыхание и по щеке скатилась слеза радости, оставив соленый привкус на его потрескавшихся губах.

В очаге ярко горел огонь. Тени танцевали на исхудалом лице Александера, но он упрямо не открывал глаз. Прижав руку к животу, он ждал, пока спазм пройдет. Наверное, не надо было набрасываться с такой жадностью на мясо после бульона с хлебом, только вот он так давно не ел мяса… Он даже не смог вспомнить, когда именно.

За окном кружились мириады снежинок. Крыши домов покрылись тонким слоем снега. Теперь, когда он наконец-то смыл с себя всю грязь, почувствовал себя в безопасности и в тепле, от которого успел отвыкнуть, Александера стал одолевать сон. Внезапно хлопнула дверь. Он поспешно спрятался под столом и стал ждать. В кухню вошла девушка в коричневой юбке, и Александер вздохнул с облегчением: то была служанка, которая спасла его. Она заверила парнишку, что хозяйка не вернется домой, пока идет снег, но Александеру столько пришлось пережить, что он ощущал себя загнанным зверем.

Девушка заглянула под стол и улыбнулась. Ей было лет шестнадцать или семнадцать, не больше. Ее трудно было назвать хорошенькой: близко посаженные глаза, чуть искривленный нос… Зато улыбка ее согревала сердце, и этого было достаточно, чтобы Александеру она показалась красавицей.

– Вылезай, я тебя не съем! – со смехом сказала она. – Не хватало только, чтобы твоя рана открылась и ты закапал кровью пол, который я с утра так старательно отмывала!

Смущенный, он выбрался из своего укрытия, присел на лавку и виновато улыбнулся. Девушка склонила головку набок, окинула его оценивающим взглядом, а потом указала на миску с горячей водой, кусок мыла и бритву. Александер в замешательстве уставился на бритвенные принадлежности.

– Я приготовила все для бритья! – Она пожала плечами. – Надо же привести тебя в божеский вид!

– Мне – бриться?

Он потрогал щеки и подбородок. Растительности было еще очень мало: короткие волоски кололи пальцы, а те, что были подлиннее, начали виться. Без лишних слов она повязала ему на шею полотенце, смочила мыло водой и покрыла густой пеной еще розовое от тщательного умывания лицо. Александер испытывал неловкость, однако позволил нежить себя этой заботливой незнакомке, которая вертела им, как тряпичной куклой, с того самого момента, как он переступил порог дома. Блестящая бритва промелькнула у него перед глазами и замерла под подбородком.

– Меня зовут Конни, – ласково сказала девушка, проводя лезвием по горлу Александера. – Откуда ты родом?

– С запада.

– Маккензи? Макдональд? Кэмерон? А может, Кэмпбелл? Ты из якобитского клана, верно?

Он вздрогнул, и бритва легонько порезала кожу.

– Извини, пожалуйста! Больно?

Он помотал головой. Взгляд его невольно остановился на лезвии. Девушка вытерла кровь уголком полотенца и вернулась к работе.

– Если не хочешь называть свой клан, Аласдар Ду, не надо. И не беспокойся, пока ты тут, тебе нечего бояться. Мою хозяйку зовут Аннабель Фрейзер. Ее муж служил полковником в полку Ловата. Он не вернулся с битвы при Каллодене. Думаю, она разрешит тебе какое-то время пожить с нами. Слуга мистера Фрейзера ушел на войну с хозяином и тоже погиб, поэтому еще одна пара рабочих рук в доме не помешает. Соседи нам, конечно, помогают, но мне все равно приходится все в доме делать самой. С прошлой весны наступили трудные времена. Сколько осталось вдов, сколько сирот…

Вздохнув, она стерла с его щек и шеи остатки мыльной пены и улыбнулась.

– Я управилась! На стене, у двери, есть зеркало.

При виде своего отражения он испытал шок. Из зеркала на него смотрел незнакомый юноша с черными волосами и глубоко запавшими блеклыми глазами. Широкие скулы сильно выступали на лице, своеобразного рисунка губы показались ему более крупными, чем он привык их видеть. Куда девался мальчуган, покинувший долину Гленко год назад? «Умер в той ужасной тюрьме!» – мысленно ответил он себе.

Словно желая удостовериться, что это не сон, Александер провел рукой, на которой непривычно четко вырисовывались вены, по подбородку и шее. Адамово яблоко увеличилось в размере и походило на спрятанное на худой шее под кожей яйцо. Вырос… Он вырос и стал мужчиной!

– Что скажешь?

Александер повернулся к девушке, которая смотрела на него с нескрываемым удовольствием. Чувствуя, что краснеет до корней волос, он опустил глаза. Штаны и рубашка были ему велики, и из широких штанин и рукавов комично торчали его худые ноги и руки. Девушка сказала, что это одежда слуги. «Вряд ли он, бедняжка, вернется когда-нибудь за своими вещами…»

– Так намного лучше! – с довольным видом заключила она.

Вооружившись щеткой, она отделила от спутанной шевелюры прядь и стала ее расправлять.

– Остается только тебя причесать, и ты станешь красавчиком не хуже самого принца!

– Ай!

Выбора у него не было – оставалось только подставить голову и позволить девице делать все, что ей заблагорассудится. И все же прикосновения ее пальцев, перебиравших волосы и легонько массировавших кожу, были очень приятны. Закрыв глаза и позволив ей ласкать себя, он впервые за много-много месяцев ощутил настоящее удовольствие.

* * *

Зима в Хайленде выдалась морозная, но Александер даже не думал жаловаться. В горах он бы наверняка умер от холода и голода. Миссис Фрейзер согласилась приютить его при условии, что он станет зарабатывать себе пропитание работой, которую раньше выполнял погибший слуга. Еды в городе было мало, и стоила она очень дорого, поэтому мало кто думал о благотворительности, когда самому не всегда удавалось наесться досыта. Хозяйка производила впечатление женщины резкой и несговорчивой, но Александер был уверен, что сердце у нее доброе. Он ни разу не дал ей повода пожалеть о своем милосердии, хотя временами уставал до полусмерти.

Пришла весна. Теплый воздух с моря растопил остатки снега, скотина вернулась на пастбища и лакомилась свежей зеленой травой. Песни Конни вплетались в пение птиц. Она работала и пела все дни напролет. Александеру нравилось ее слушать – голос у девушки был очень красивый. Пение отвлекало его от мрачных мыслей, которые одолевали его во время работы.

О’Ши советовал ему вернуться в Гленко, и эта мысль преследовала его неотступно. Он надеялся, что отец все-таки не погиб, но встречаться с братьями было по-прежнему страшно. Ему ведь придется оправдывать свое непростительное поведение… И его непременно осудят, возможно, даже прогонят из клана. А что касается Джона…

О том ужасном дне у него сохранились лишь обрывки воспоминаний. Восстановить хронологию событий никак не удавалось. Похоже, его сознание не желало выстраивать факты в надлежащем порядке.

Сидя на перевернутой тачке, он думал о своем и механически обстругивал кусок дерева перочинным ножом, который подарила ему миссис Фрейзер. Когда пришло время оценить работу, он окинул взглядом грубо вырезанные завитки и поморщился. Узору недоставало гармонии, голова цапли выглядела слишком грубой. Но времени доделать рисунок не было, поэтому Александер сунул деревяшку вместе с ножиком в карман и спрыгнул с тачки. Приземлился он точно в свежую кучу лошадиного навоза, поскользнулся и едва не упал – чудом удалось ухватиться за висящую на стене перед пустым стойлом уздечку.

– Тысяча чертей! – выругался он сквозь зубы и принялся вытирать подметки о солому.

– Лучше и не скажешь!

В конюшне прозвучал хрустальный смех, и он повернулся на звук. Конни смотрела на него и улыбалась своей солнечной улыбкой. Он до того увлекся работой, что даже не заметил, как она перестала петь. Интересно, и долго она за ним подсматривала?

– Не слишком ты себя утруждаешь сегодня, да, Аласдар?

– Как раз собирался заняться делом, – краснея, буркнул он в ответ.

Она медленно подошла и положила руку ему на плечо. Прикосновение было ласковым, приятным.

– Что ты мастерил? Покажи!

– Ничего особенного… Просто обстругивал деревяшку.

– Вижу… Проголодался? Я кое-что тебе принесла.

Она вынула из кармана сверток. В нем оказался большой кусок сладкого овсяного пирога.

– Спасибо!

Она пощупала его мускулы, потом подняла голову, чтобы видеть его лицо, и кокетливо улыбнулась. Оказывается, он уже на целую голову выше девушки… странно, но заметил это только сегодня.

– Работа идет тебе на пользу. Ты стал крепкий и сильный!

Смутившись, Александер отстранился. Прикосновения девичьих пальцев породили волнение, которому, как ему самому казалось, надлежало как можно скорее погаснуть. Конни угадала, что с ним происходит, и сладко улыбнулась.

– Мне пора на кухню, еще обед готовить… Увидимся, Аласдар!

И вдруг без особых церемоний она прижалась губами к его губам, а потом, взмахнув юбками, напевая, вышла из конюшни. Александер остался стоять как громом пораженный. Сердце в груди стучало часто-часто, а рука невольно опустилась к промежности, которая открыто выражала его мужское желание.

* * *

Шли дни, и Конни постоянно находила возможность остаться с ним наедине, нарочно прикоснуться, чтобы распалить в нем желание. Александер привык относиться к ней как к старшей сестре, поэтому все эти маневры заставляли его испытывать неловкость. Эта внезапная перемена в поведении девушки породила в нем чувства, которые казались ему неуместными, неправильными. По ночам, лежа на узкой кровати в комнате, которую прежде занимал погибший слуга, он подолгу не мог уснуть. Чувственный шелест листвы напоминал ему шорох юбок плутовки Конни, он представлял, как ветерок их приподнимает, и этого было достаточно, чтобы в нем проснулось желание. Когда он слышал крики котов, предававшихся любви на крышах соседних домов, ему казалось, что это кричат женщины в момент наивысшего наслаждения. Иногда даже ему удавалось различить в этой какофонии ангельский голосок Конни…

Конни, сирена, чье пение завораживало, увлекала его в водоворот зарождающейся чувственности, пробуждала в нем новые неосознанные стремления, утолить которые он мог, только мечтая о ней. Она являлась к нему во сне, сводя с ума от желания, очаровывая своим телом, которое он спешил раздеть, чтобы обнаружить наконец изысканное различие, которое делало ее его дополнением.

Он открывал для себя новую грань женственности. Он знал материнскую ласку, знал, что такое любовь той, которая произвела нас на свет. Теперь он узнал, что любимая женщина становится для мужчины смыслом жизни и ради нее, вне всякого сомнения, стоит умереть. Женщина, ради которой он пришел в этот мир.

Александеру не хотелось влюбляться в Конни, потому что он собирался уйти. Он уже все для себя решил. Однажды он вернется в Гленко, так надо. И в то же время он чувствовал, что нуждается в ней, жаждет ее. Но ему было страшно. Он боялся, что в обмен на удовольствие женщина отнимет у него часть его души, узнает о его слабостях и сможет играть на них, как ей заблагорассудится.

Ребенок, все еще живший в нем, желал утешения, которое, казалось, могло подарить это соблазнительное тело, но пробуждающийся мужчина стремился оградить себя от опасности, закрыться щитом от неведомого завоевателя – любви. «Любовь ранит, – говорил О’Ши. – Она может убить вернее, чем закаленный стальной клинок!» Позволить девушке околдовать душу означало обречь себя на бесконечное страдание, а этого ему не хотелось. Оставалось одно – как можно скорее объясниться с Конни…

Когда он вошел, Конни как раз склонилась над кастрюлей, пробуя рагу. Она покачивала округлыми бедрами в такт своей веселой песенке. От этого фривольного зрелища у него спутались мысли, а сердце забилось быстрее. Кровь пульсировала в висках и… между ног.

Ему захотелось поцеловать ее, прикоснуться к ее пышному телу, такому теплому и уютному… Зачем говорить ей, что он скоро уедет, если он так ее хочет? Это желание заставляло забыть обо всем на свете, и Александер ужасно разозлился на себя. Охваченный паникой, он повернулся, чтобы уйти, но Конни вдруг прогнулась в спине и запрокинула голову, расслабляя затекшие мышцы. Этой картины оказалось достаточно, чтобы когти вожделения глубоко вонзились ему в живот.

Густая завеса дождя за окном заглушала доносившиеся с улицы звуки. Молния белой вспышкой зигзагообразно прорезала небо. Гром, этот крик неба, словно бы предупреждал Александера об опасности. Снова стало тихо, но в голове у него все еще звучал гул неба: «Спасайся! Спасайся!» Однако он ничего не мог с собой поделать. Эта чаровница окончательно покорила его своими прелестями.

Девушка грациозно повернулась, сделала несколько танцевальных па, округлила губки и поднесла к ним палец. Потом протянула руку, взяла коробку с солью, бросила щепотку в кастрюлю и зачерпнула ложку пахучей подливы.

– Ай, горячо! – воскликнула она, пробуя жидкость. – По-моему, чабреца маловато…

Встав на табурет, она потянулась за пряной травой. Взгляд Александера скользнул по девичьей груди. Юноша с трудом проглотил комок в горле. У Конни между тем никак не получалось достать до свисавшего с крючка букета сушеного чабреца. Она встала на цыпочки и оперлась рукой на подвесную полочку. Полка съехала в сторону, девушка потеряла равновесие и стала беспорядочно хвататься за висевшие на стене сковородки и противни. Еще мгновение – и под оглушительный грохот посуды она рухнула вниз, однако крепкие руки успели ее подхватить.

– Ой, какая же я все-таки растяпа! – выдохнула она, расстроенная своей неловкостью.

– Ты в порядке? Не ушиблась?

– Нет, по-моему… Ты ведь меня поймал.

Ее взгляд тонул в сапфировой синеве его глаз, смотревших на нее с непривычной настойчивостью. Ощущать прикосновение ее крепких грудей было так приятно… Александер не спешил разжимать объятия. Но что делать дальше, он не знал. Два или три раза ему случалось поцеловать подружку по играм, но то были невинные поцелуи, продиктованные любопытством. Они оставляли после себя неловкое чувство, и желание повторить эксперимент не возникало. Охота и уроки владения мечом интересовали его тогда намного больше. Сейчас ему пятнадцать, а он по-прежнему не знает, как обходиться с девушкой, хотя близость Конни так его возбуждает! Она же, судя по всему, особого стеснения не испытывала. Он почувствовал запах ее тела и в первый раз в жизни отметил про себя его особую нотку, которой раньше не замечал. Интересно, так пахнут все женщины или только Конни?

– Спасибо! – шепнула она, придвигаясь еще ближе.

Ее лицо остановилось в нескольких дюймах от его лица. Она обняла его за плечи, не сводя глаз с его рта. Ее смелые розовые губы коснулись его губ. Это прикосновение породило приятную дрожь, которая прошла по его телу от затылка до поясницы. Ее губы оказались еще нежнее, чем он представлял…

– Миссис Фрейзер уехала на целый день к своему деверю в Боли, – протянула она, сладко глядя на него из-под полуопущенных век. – А с этой грозой раньше ужина она точно не вернется!

Не найдя в себе сил произнести хотя бы слово, Александер помотал головой и набрал в грудь воздуха, чтобы успокоиться и собраться с мыслями.

– Мы с тобой, Аласдар Ду, сегодня одни до самого вечера…

Руки Конни, которая даже не догадывалась, в каком смятении находится сейчас юноша, скользнули по рубашке к нему на спину, потом переместились на талию. За последний год тело неуклюжего подростка неузнаваемо переменилось, мускулы окрепли от тяжелой работы, сделав его мужественным. Пальцы Конни пробежались по его бокам и замерли на ягодицах, которые он тут же сжал. Несколькими касаниями ей удалось сломать стену, которую он так отчаянно возводил между ними…

– Аласдар, я тебе нравлюсь? Ты ведь уже мужчина, а мужчинам иногда… хочется побыть с женщиной. Ты хочешь меня, Аласдар?

Она выдохнула эти слова ему в губы и тут же снова накрыла их своими, завоевывая его своими лукавыми речами змеи-искусительницы. Юноша не нашел в себе сил возразить. Участь его была решена. Хочет ли он ее? О да!

Возбужденный до предела, Александер со стоном прижался к ее телу, которое напряглось под его руками. Пальцы Конни ловко массировали ему ягодицы. Александер закрыл глаза. Влажными ладонями он провел по девичьей груди – вожделенному объекту своих фантазий. Он ласкал и мял их, как сотни раз делал это в мечтах и во сне. Так берут желанный спелый плод – деликатно, получая удовольствие от прикосновения. В голове проносились возбуждающие картины, и он постепенно погружался в состояние полузабытья, в котором никакие страхи и угрызения совести больше не имели над ним власти.

– О Конни! О-о-о! Да! Да-а-а!..

Еще одна молния прочертила небо. Руки Конни вступали во владение его телом, его ощущениями. Гортанный крик сорвался с губ Александера, в то время как адское пламя обожгло низ живота. Снова блеснула молния. Земля словно бы разверзлась у него под ногами, и он провалился в бездонную пропасть. Он уцепился за нее, вонзил пальцы в ее плоть через несколько слоев юбок. Несколько минут спустя, совершенно потерявший связь с реальностью, Александер понемногу ослабил хватку и прислушался к стуку дождя и биению своего сердца. Они простояли так довольно долго. Он пытался отдышаться, она покусывала губы, чтобы не расхохотаться.

– Прости, я… – наконец пробормотал он униженно и отодвинулся.

Только теперь до него дошло, что он испачкал себе штаны. Он попытался прикрыть пятно рукой.

– Ты еще девственник, но ты всему научишься.

Она встала на цыпочки и нежно поцеловала его в губы.

– Если хочешь, я тебя научу. Ты хорошо целуешься, это отличное начало!

Александер не сомневался, что Конни не была новичком в делах плотской любви. Ее ярко-красные припухшие губки изогнулись в милой улыбке, ресницы затрепетали. Он со вздохом закрыл глаза. Низ живота по-прежнему жестоко терзало желание. «Carpe diem!» – подумал он. Вот только как теперь уехать?

* * *

Прошел еще год. Лето 1748 года окрасило горы в оттенки аметиста, долины приобрели изумрудный цвет. Поспели пшеница и рожь, ягнята весело скакали за отарами, которые белыми пятнами выделялись на фоне зеленых холмов. Но вместе с новым жизненным циклом в Хайленде начался новый виток репрессий. На рейде стояло множество кораблей, постепенно наполнявшихся изрыгаемыми тюрьмой мятежниками. Заключенных переправляли в Ньюкасл, а там их, как скотину, грузили на суда и отвозили в колонии, где им предстояло работать на плантациях.

Несколько раз Александер пробирался в порт и наблюдал за погрузкой несчастных, чьи лохмотья уже не могли скрыть наготу. Он всматривался в лица в надежде увидеть кого-нибудь из знакомых. И такое иногда случалось, отчего у него по телу пробегала дрожь. Потом он возвращался в дом госпожи Фрейзер, где его ждала повседневная работа. Он был очень признателен вдове за ее доброту. А благодаря Конни к нему снова вернулась радость жизни… Однако временами ветер доносил до него призыв гор, и мысли о том, сколько горя довелось пережить родному краю, брала его за живое. Юноша очень скучал по долине Гленко, мечтал снова увидеть ее, послушать, как мелодично поет река, рассказывая свою историю. Ему хотелось растянуться на густой траве пастбища Раннох-Мур, оставить на ней свой след…

Александер провел рукой по полированной деревянной поверхности, смахнув песок. Он взял у Конни карманное зеркальце, вставил его в резную деревянную оправу, закрепил и теперь любовался результатом. Что ж, не зря потрачено столько сил! О’Ши был бы им доволен. Переплетения, текучие и гармоничные, образовывали совершенных пропорций голову цапли – символ логического мышления и терпения. Именно такой, по его мнению, и была Конни. Он надеялся, что подарок ей понравится.

Александер погасил свечу, и в конюшне сразу стало темно. Лунный свет плясал на лошадином крупе, до блеска начищенном скребницей. Юноша управился с работой позже обычного, потому что Аннабель Фрейзер только что вернулась из Боли. Конни подозревала, что у хозяйки с деверем роман. Тот был холост, так что никто не посчитал бы их отношения предосудительными. «Но сегодня влюбленные, похоже, поссорились!» – подумалось Александеру. Миссис Фрейзер вернулась в скверном расположении духа. Бросив ему поводья своей загнанной лошади, она выругалась, без лишних слов убежала в дом и хлопнула дверью.

Убедившись, что все лампы погашены, он вышел из конюшни. Ему не терпелось оказаться в постели, рядом с теплым телом Конни, которая, наверное, не дождалась его и уснула. Они ночевали в смежных комнатах, поэтому для него не составляло труда пробраться к ней ночью. В очаге на кухне медленно догорали угли. Из той части дома, где находился кабинет мистера Фрейзера, доносились приглушенные рыдания и звук шагов. Эта комната после смерти хозяина стояла закрытой, и им с Конни было запрещено туда входить под страхом увольнения. Но сегодня из-под двери пробивалась полоска света. Похоже, гнев хозяйки дома еще не улегся. Может, стоит рассказать об этом Конни?

В комнате служанки, расположенной под самой крышей, было тепло. Через открытое окно врывался ветерок, и от его легкого дуновения чувственно трепетали занавески. Александер замер, сжимая в руке свой подарок. Эта комната помнила их с Конни смех и вздохи… Он дал себе клятву, что не влюбится в нее. И все же невозможно было отрицать, что она стала ему очень дорога. Она многому его научила и столько проявила терпения… Временами он ловил себя на мысли, что боится внезапного возвращения лакея Фрейзеров, который в свое время тоже делил ложе с этим очаровательным созданием. Она сказала ему об этом открыто, без ложного стыда, чтобы объяснить свою опытность и чтобы он не строил страшных догадок, где и с кем она могла его приобрести. Она очень любила Уоллеса, и он ее тоже любил.

Конни ждала его, но заснула – свеча почти полностью сгорела. Александер положил зеркальце на маленький столик и подошел к кровати. Конни, если она знала, что он придет к ней ночью, обычно ложилась в постель нагой. Вот и сейчас ее белое тело неясным пятном вырисовывалось в сумерках. Каждый его изгиб, каждое секретное местечко было ему до боли знакомо…

При воспоминании об их с Конни любовных схватках в нем проснулось желание. Он сел на краешек кровати и легонько провел пальцем по спине, которая тут же сладострастно выгнулась. Девушка издала тихий стон и перевернулась на спину, открывая его взгляду полную грудь и еще больше распаляя тем самым его вожделение. Она вздрогнула, когда ветерок коснулся ее кожи, в лунном свете отливавшей перламутром.

Александер погладил ее по животу, потом обхватил ладонями два молочно-белых полукружия с уже призывно торчащими сосками – крепкие и мягкие подушечки, на которые ему так нравилось прилечь после любовных утех… Конни, щедрая душой и телом, раскрылась перед ним, поделилась своим ласковым теплом, научила испытывать и дарить наслаждение. Ресницы ее задрожали, она проснулась и потянулась томно, как кошка. Да, теперь он понимал, почему мужчина способен потерять голову из-за женщины…

– О-о-о… – прошептала она и вздохнула.

Губы ее изогнулись в улыбке, рука погладила Александера по ляжкам, которые тут же напряглись.

– Наверное, уже очень поздно? Где ты был?

– Хозяйка вернулась из Боли, когда я выходил из конюшни. Мне пришлось привести в порядок ее лошадь.

– Она собиралась там переночевать, – сонно проговорила девушка. – Странно, почему же она решила вернуться? На дорогах сейчас опасно, особенно если женщина едет одна.

– Думаю, они поссорились. Она приехала очень сердитая.

– У Аннабель вспыльчивый нрав, а Алан может нагрубить… Хотя какое нам с тобой дело до их размолвки? Иди ко мне! Ты и так заставил меня ждать, Аласдар…

Она засмеялась, схватила его за ворот рубашки и потянула, силясь повалить на кровать. Потом на комнату опустилась завеса тишины. Конни обхватила Александера за плечи и потянула на себя. Ну кто тут устоит?

– Аласдар, я… я люблю тебя.

Он прикрыл ей рот рукой, чтобы помешать произнести слова, которые во все времена были самым сильным женским оружием.

– Tuch! Ничего не говори!

– Нет! Я хочу, чтобы ты знал. Мне бы не хотелось, чтобы ты думал, что я… ну, что я беспутная. Мне очень нравится заниматься с тобой любовью. Но это только потому, что с тобой мне так хорошо, и потому, что…

– Tuch!

Она крепко обняла его и спрятала лицо у него на груди.

– Аласдар, знаешь, временами мне кажется, что ты возьмешь и исчезнешь. Я знаю, ты мечтаешь вернуться домой, ты часто говоришь это во сне.

– Конни!

– Возьмешь меня с собой?

Он поцеловал ее, чтобы не отвечать. Нет, никогда он не сможет взять ее с собой! В свои пятнадцать он не вправе обременять себя ответственностью за женщину, а тем более за ребенка. При одной мысли, что однажды Конни может объявить, что ждет от него дитя, у Александера по спине начинали бегать мурашки. Перед глазами снова возникали страшные картины: то нанизанное на меч солдата-англичанина крошечное тельце младенца, то отрубленная голова, то истерзанные тела, плавающие в лужах собственной крови, раздувшиеся на летней жаре. Такое не забывается… Он не мог сказать даже, хочет ли вообще иметь детей. Нет, только не в этом мире!

Впрочем, опасения, что Конни забеременеет, посещали его все реже. Уже год они спали вместе, и ничего не произошло. Александер пришел к выводу, что кто-то из них двоих бесплоден, и совершенно не расстроился. Так даже лучше…

Теплый и влажный язычок Конни путешествовал по его шее, порождая сладкую дрожь. Скоро она отыскала путь к его языку и некоторое время играла с ним. Отдышавшись, девушка заговорила снова, но, к облегчению Александера, теперь она просто пересказывала ему свежие сплетни, услышанные на рыночной площади. Он слушал ее вполуха, пытаясь различить звуки, доносившиеся с первого этажа. Миссис Фрейзер, похоже, никак не могла успокоиться и теперь колотила посуду в кухне. Конни этому совсем не удивилась.

В устремленном на него взгляде ее черных глаз мелькнула искорка смеха.

– За четыре года, что я у нее в прислугах, она расколотила три столовых сервиза из прекрасного голландского фарфора! Не обращай внимания, я, признаться, уже привыкла. Алан приедет просить прощения и подарит ей еще кучу посуды!

Александер покосился на дверь и пожал плечами. Однако тревога не покидала его. Конни раздвинула бедра и прижалась к нему, чтобы завладеть его вниманием. Ее уловка удалась: животный инстинкт проснулся и он принялся ласкать гибкое округлое тело руками и ненасытным ртом. Жара стала невыносимой. Их тела блестели от пота, липли друг к другу. Сжав ладонями девичью плоть, он ритмично задвигался под аккомпанемент глубоких вздохов Конни. Удовольствие настигло его под разъяренные вопли миссис Фрейзер, которые иногда прорывались сквозь их с Конни крики наслаждения.

Через некоторое время, когда его возлюбленная мирно спала у него в объятиях, а гнев Аннабель Фрейзер утих, Александер почувствовал запах дыма. Юноша приподнял голову и прислушался – тишина. Однако запах никуда не делся, он даже усилился, что обеспокоило Александера. Осторожно, чтобы не разбудить Конни, он встал и натянул штаны. Потом спустился на первый этаж.

Хозяйка стояла перед очагом, в котором горело яркое пламя, спиной к двери. Бормоча сквозь зубы, она бросала в огонь книги и какие-то предметы. Он кашлянул, сообщая о своем присутствии. Аннабель Фрейзер оглянулась, прижав книгу к груди. Лицо ее было перекошено, взгляд – как у безумной. Она нахмурилась.

– Аласдар?

– Да, это я, мэм. Я подумал… может, вам нужна помощь?

Комната была в ужасном беспорядке: пол усыпан осколками фарфора, повсюду белели вырванные из книг страницы, один-единственный стул стоял на месте, остальные были перевернуты в порыве неумолимой ярости, которая сеет разор на своем пути. Александер спросил себя, всегда ли хозяйка вот так переворачивает дом вверх дном, когда гневается.

Миссис Фрейзер смотрела на него расширенными глазами и молчала. Книга выпала у нее из рук и со стуком упала на пол. Этот звук вывел женщину из оцепенения. Она наклонилась, осторожно подняла томик и погладила переплет.

– Идите спать, Аласдар. Сегодня ночью ваши услуги мне не понадобятся.

Александер не спешил уходить. Было во всем этом что-то тревожное… Может, разбудить Конни, пускай она побудет с хозяйкой?

– Хотя нет, подождите! – вдруг воскликнула она и подошла к нему. – Скажите мне одну вещь… Вы – симпатичный юноша, и я знаю, что вы неравнодушны к женскому полу…

С грустной усмешкой она погладила его по щеке, поросшей юношеским пушком. Аннабель знала об их связи, но никогда не обмолвилась об этом и словом.

– Посмотрите на меня, Аласдар, и будьте со мной честны! Я не хороша собой? Может, я слишком стара, чтобы вызвать у мужчины желание?

Застигнутый врасплох, Александер, покраснев, отступил на шаг и что-то бессвязно пробормотал – таков был его ответ Аннабель Фрейзер. От хозяйки сильно пахло спиртным, она стояла, пошатываясь. Ее роскошные каштановые волосы с золотистым отливом свободно спадали ей на грудь, которую она подсунула ему едва ли не под нос.

– Ну?

– Вы… вы еще очень хорошенькая, миссис Фрейзер, но…

Она усмехнулась, склонила голову набок и посмотрела на него своими блестящими от слез светло-карими глазами.

– Но…

– Я хотел сказать… Вы очень привлекательная для мужчины…

Ну как объяснить ей, что он искренне считает ее красивой, но ведь она годится ему в матери, а потому он никогда не думал о ней как о женщине?

– Вы ляжете со мной в постель?

Он едва не задохнулся от неожиданности и поспешно оттолкнул вцепившиеся в него руки. Миссис Фрейзер пошатнулась и всхлипнула.

– Простите, мэм!

– Не обращайте на меня внимания. Это я должна просить у вас прощения, Аласдар. Вы ничем передо мной не провинились.

Бормоча извинения, он схватил стул, пододвинул к женщине и помог ей сесть. Хозяйка плакала навзрыд, и он не знал, что ему делать с ней.

– Мерзавец! Какой мерзавец! – раскачиваясь из стороны в сторону, бормотала она. – Все это время я думала… A Thighearna mhо́r![33]

Заметив у нее на щеке кровоподтек, Александер нахмурился.

– Мистер Фрейзер поднял на вас руку?

Саркастический смех наполнил кухню. Совершенно сбитый с толку, Александер уже готов был бежать за Конни, когда Аннабель заговорила глухим голосом:

– О котором мистере Фрейзере вы говорите?

– Ну, о том, что живет в Боли…

Она перестала смеяться и теперь смотрела пустыми глазами на пламя, пожиравшее страницы принадлежавших ее покойному супругу ценных фолиантов.

– Уильям не умер, – сказала она. – Он скрывается на одной ферме в Килмораке. Он дезертировал с поля битвы при Каллодене. Мерзавец! Уже два года я считаю его мертвым, а он даже не счел нужным подать о себе весточку! Так пусть подохнет в куче навоза вместе со своей… со своей любовницей! Пусть только попробует явиться в этот дом!

Огонь в очаге освещал искаженное ненавистью лицо несчастной. Она умолкла и сидела не шевелясь. Книга так и осталась лежать у нее на коленях. Александер решил, что лучше оставить ее в покое. К этой грустной истории он не имел никакого отношения. Он медленно отступил в темноту и, в последний раз оглянувшись на Аннабель Фрейзер, прошел по коридору и поднялся по лестнице в комнату Конни.

Он был слишком взволнован, чтобы заснуть, и долго, пока не забрезжил рассвет, обдумывал собственное положение. Только теперь он осознал, сколько горя доставило матери известие о его гибели. И матери, и сестре Мэри… Как он мог оставить их в неведении? Чем он лучше Уильяма Фрейзера, которого еще недавно безутешная супруга оплакивала, а теперь называет мерзавцем? Александеру было очень стыдно. Думая только о тяготах своей жизни, он забыл о тех, кто его любил.

Пришло время принять решение. Александер знал, что нужно делать, но как быть с Конни? Он съездит в Гленко и вернется – вот что он сделает! С этой мыслью юноша уснул. Разбудил его несколько часов спустя чей-то крик. Сначала Александеру показалось, что это было во сне.

Крик прозвучал снова. Он сел в постели и закашлялся – в комнате было полно дыма. Пожар! Дом горит!

– Конни! – Александер принялся тормошить спящую девушку.

Та пробормотала что-то и медленно открыла глаза.

Дым проник ей в легкие, и Конни закашлялась. Испуганными слезящимися глазами она посмотрела на дверь, за которой слышалось глухое потрескивание, не оставлявшее сомнений в том, что происходило в доме.

– Миссис Фрейзер! Пожар! Она там, внизу! Аласдар!

– Скорее, Конни, одевайся!

Он выбрался в черный от дыма коридор и спустился на первый этаж. Здесь жар был настолько сильным, что у него начали тлеть ресницы и волоски на руках. Пробраться в кухню не представлялось возможным, но с того места, где он стоял, была видна часть помещения. Страшное зрелище предстало его глазам: Аннабель Фрейзер, а вернее то, что от нее осталось, висела на веревке, словно огромный окорок, предназначенный для копчения. Огонь, понемногу пожиравший лестницу, уже подобрался и к бедняжке. Было ясно, что хозяйке уже ничем не поможешь, но и спастись через первый этаж им с Конни не удастся.

Зарывшись носом в рубашку, Александер вернулся в спальню, где его ждала Конни. Дым лез в нос и рот, обжигал глаза. Юноша остановился, чтобы перевести дух и откашляться. Воздуха не хватало, перед глазами стояла пелена. Передвигаясь на ощупь в задымленном коридоре, он сумел в конце концов найти дверь спальни. Он задыхался.

– Сюда, Конни! – крикнул он, распахнув дверь.

В тот момент, когда девушка подбежала к двери, дом покачнулся от взрыва, разрушившего лестницу и частично – коридор. Оглушенный, он открыл глаза, пытаясь понять, что произошло. Куски тлеющего дерева падали вокруг, раскаленный воздух обжигал ему лицо.

– Конни! Конни!

Александер на корточках проник в комнату и стал осматриваться. Совсем рядом послышался стон. Она лежала на полу на расстоянии вытянутой руки.

– Конни! Я с тобой, я тут!

Он принялся ощупывать девушку. Она дышала, но на голове у нее была глубокая рана.

– Аласдар… Это мне?..

– Конни, надо выбираться отсюда! Попробуем через окно! Ты можешь встать?

– Я не знаю… Аласдар, это мне?

О чем она говорит? Он принялся ощупывать ее ноги и руки, когда пальцы наткнулись на предмет, который Конни сжимала в руке. Зеркальце!

– Конечно, тебе! Только сейчас нам надо спешить!

– Мне никто не дарил таких чудесных подарков… – прошептала она со вздохом.

Сильный жар и нехватка воздуха отнимали последние силы. Но страх потерять Конни придал ему энергии. Александер подтащил девушку к окну, взял на руки и, опираясь о стену, выбрался на подоконник. Во дворе с криками сновали соседи, солдаты передавали по цепочке ведра с водой. Дом было не спасти, теперь все думали только о том, чтобы огонь не перекинулся на соседние постройки.

Одна из женщин увидела их и стала звать на помощь. Под окно подвезли повозку с сеном, и Александер понял, что надо прыгать. Оценив высоту, он крепко обнял Конни и с молитвой на устах сделал шаг в пустоту. Вихрем взметнулось сено, и он увидел кусок фиолетового неба. Подбежали какие-то люди, схватили и принялись стаскивать их с повозки, потому что сено могло загореться от первого же уголька. Кто-то попытался разжать ему руки, но Александер не хотел отпускать Конни. Только когда мужчины взялись за дело втроем, он сдался.

– Конни…

Кто-то склонился над ним и посмотрел на него глазами небесной голубизны.

– О’Ши, это вы?

– Нет, юноша, меня зовут Фаркер.

– Где Конни?

Мужчина грустно покачал головой.

– Мне очень жаль, но она умерла.

* * *

Военные дороги генерала Уэйда расчертили, избороздили страну. По этим дорогам обычаи Лоуленда и Англии проникли в горный край и стали разъедать его древние традиции. Однако корни кланов уходили в глубокое прошлое и крепко держались в земле, жители которой до сих пор говорили на грубоватом наречии своих предков. Члены клана, мужчины и женщины, отождествляли себя с ним и не умели жить по-другому. Поэтому, когда их существование оказалось под угрозой, сталь мечей стала для них единственным законом.

Во время столкновений с отрядами Камберленда горные кланы понесли тяжелые потери. Некоторые из них, к примеру клан Кэмеронов, почти полностью лишились своих мужчин из-за восстания и последующей высылки пленников в колонии. То было начало конца клановой системы в Хайленде. И никто не сомневался, что английские власти доведут дело до конца.

Несколько долгих недель Александер скитался по непривычно опустевшим долинам и горам. Все свое время и силы он тратил на поиск пропитания. Так было даже лучше, потому что отвлекало от мыслей о Конни. Девушка стала счастливым лучом, осветившим беспросветную тьму, в которой он так долго жил. С ее уходом Александер понял, что любовь, как и война, действительно причиняет страдания. С осиротевшим сердцем он ночи напролет искал среди звезд лица родных, которые уже покинули эту бренную землю. Временами в рисунке созвездий он различал черты Лиама и Кейтлин, временами – аббата О’Ши и Конни. Но никогда ему не являлось лицо отца, и это вселяло надежду.

В тишине гор он размышлял о том, что может дать ему жизнь в будущем. «Наверняка немного!» – думал юноша. Но это «немного» и было той тонкой и хрупкой золотой нитью, которая удерживала его в этом мире. Неужели каждый миг радости и счастья придется выстрадать? Что ж, так тому и быть! Но только пусть радость и счастье будут равны его страданиям. В противном случае золотая нить оборвется и ничего больше не сможет удержать его здесь.

Время утекало, безвозвратно теряясь в ином измерении. Александер сторонился дорог, переходил от озера к озеру, бродил вдоль рек. Его ожоги, чудом оказавшиеся поверхностными, медленно заживали. Не имея снаряжения для охоты, парень смастерил силки из корней. На поимку зайца уходило пару дней, но оно того стоило: мяса хватало на три дня, а из костей получался прекрасный бульон. Еще он ел ягоды и желуди, а несколько раз ему удалось выловить великолепную форель.

Последствия рейдов английской армии после якобитского мятежа поражали своей жестокостью. Многие поселения были разграблены и сожжены. Стада словно бы исчезли с лица земли. Временами ему доводилось встретить старуху или исхудавшего ребенка, которые тут же начинали просить еду. Однажды издалека он видел мужчину, который точно так же, как и он сам, прятался среди холмов. Несколько раз Александер вынужден был скрываться от отряда драгун – солдаты стреляли во все, что шевелилось. Имея при себе лишь перочинный нож, юноша наблюдал, как проезжают мимо повозки, груженные снедью, однако не выходил из укрытия, пока стук копыт и звяканье конской сбруи не затихали вдали.

На дорогу до Гленко ушло около двух месяцев. Вершина Боухал-Этив-Мор – горы, охранявшей вход в долину, – вырисовывалась на фоне неба, как и всегда. Вот уже три дня он бродил по окрестностям, не зная, на что решиться. Растянувшись на густой траве, юноша набрал полную грудь воздуха и закрыл глаза. Над долиной Раннох-Мур кружил орел, неутомимо стрекотали на июльской жаре кузнечики, орлиный крик эхом отражался от гор. Сердце Александера учащенно билось в груди, кровь стучала в висках. Что найдет он в своей долине, освещенной раскаленным солнцем?

Наконец он встал и нерешительным шагом пошел по знакомой тропинке. В голове теснилось бессчетное множество мыслей, а властвовавший над ним страх порождал неуверенность. Пару раз он останавливался, чтобы повернуть назад, но подавлял возникший было порыв и убеждал себя, что поступает правильно. Снова и снова Александер вспоминал о матери и думал о том, что не успокоится, пока не узнает, что случилось на равнине Драммоси-Мур.

Речушка Ко привела его к узкому ущелью. То был вход в долину. Отсюда юноша поднялся в горы, чтобы быть подальше от чужих взглядов. Сомнения не покидали его, и все же он продолжал идти. Наконец его взору предстало маленькое озеро Лох-Ахтриохтан, спокойное и безмолвное, словно бы зажатое между уступами гор Эн-Ду и Сгор-нам-Фионнах. Дома стояли без крыш, стены почернели от копоти. И ни единой живой души… Sassannach не пощадили клан Иайна Абраха. Зрелище глубоко взволновало Александера. Что сталось с матерью, сестрой, братьями и с… его отцом? Неужели их, как многих других, пленили и выслали в колонии? Или же им все-таки удалось укрыться в горах и спастись?

Отцовский дом у холма сохранился лучше остальных. Невыразимое волнение охватило Александера – он почувствовал, как сдавило грудь и стало трудно дышать. Ему снова захотелось сбежать. Сделав над собой усилие, Александер спустился по склону и скоро оказался в нескольких шагах от дома. Услышав внутри голоса, он замер. На мгновение ему почудилось, что сердце в груди перестало биться. Спрятаться было негде, поэтому он преодолел несколько футов, отделявших его от дома, и прижался спиной к стене.

Голоса звучали тихо, и все же ему удалось различить голос Колла, пусть он и показался ему более низким, чем раньше. Сколько теперь брату? Он на год старше, значит, шестнадцать. Вот пройдоха! Вот соблазнитель! Александер усмехнулся: в доме явно была женщина. Прошло много минут, прежде чем парочка заговорила снова. Потом показалась яркая шевелюра Колла. Господи, как же он вырос!

Девушка, которая шла за ним следом, ласково поглаживала его по спине. Обернувшись к ней, Колл замер. Он смотрел на то место, где спрятался Александер. Пришлось вжаться в стену, затаить дыхание. Благие намерения испарились вместе с храбростью, которую он бережно копил все то время, пока добирался домой. Внезапно Александер понял, что у него не хватит сил встретиться с семьей. Как же наивно было думать, что все станет, как прежде! Сейчас он даже не был уверен, что хочет этого. Он навсегда останется для них чужаком…

Смахнув слезы, Колл продолжал смотреть в ту сторону, где мгновением раньше заметил какое-то движение. «Наверное, мышь или заяц», – подумал он и отвернулся. Потом взял подружку за руку и они быстро пошли прочь. На прошлой неделе недалеко от сожженной деревни трое бандитов изнасиловали Мэри Арчибольд, поэтому оставаться тут было небезопасно. Если эти люди до сих пор здесь и вооружены, он не сможет дать им отпор.

* * *

Разрываясь между желанием бежать и стремлением выяснить, что стало с его родными, Александер еще два дня бродил по окрестностям. Он побывал в деревнях Карнох и в Инверко, куда, как выяснилось, переселились члены клана, которым посчастливилось уцелеть. Укрывшись в зарослях ольхи, юноша выжидал, когда наконец мелькнет родное лицо. Он уже видел Дункана Ога, Ангуса и сестру Мэри, которая баюкала младенца. «Значит, я снова стал дядей», – подумал он с горечью. И ни разу ему не довелось увидеть отца, братьев Джеймса и Джона… Подтвердились его самые мрачные предположения.

Все казались очень грустными. Он понял почему, когда четверо мужчин вынесли из дома гроб. Клан снова посетила смерть… Провожая глазами кортеж, Александер спрашивал себя, кто же лежит в ящике из светлой сосны? Показаться он все равно не решился. Представив шок, в которое повергнет всех его внезапное появление, он сказал себе, что лучше подождать еще несколько дней, чтобы родные успели оправиться от горя. Любой предлог был хорош, лишь бы отсрочить встречу…

* * *

Крик неба, дрожь земли… Дыхание смерти касалось каждого. Александер больше не мог сидеть на месте. Их же всех перебьют! И вот, невзирая на строжайший запрет отца, он схватил свой меч, вскочил и побежал к полю боя. Колл и Джон бежали за ним по пятам, умоляя вернуться.

– Не будь идиотом, Алас! Отец не простит тебя до конца своих дней, если ты погибнешь! – крикнул Джон.

Александер обернулся:

– Их там убивают, а мы будем сидеть и смотреть?

– Каким же ты бываешь болваном! Думаешь своим жалким ржавым мечом остановить армию Камберленда?

– Он ржавый, потому что слишком долго лежал в мокрой траве и ждал, когда я подниму его на врага! И время пришло, Джон! Со мной вы или нет, но я иду к нашим!

– Алас, не надо! Отец приказал, чтобы ноги нашей не было на поле битвы, пока нам не исполнится пятнадцать!

– В пятнадцать будет поздно!

Он, как всегда, поступил по-своему, послушав зов своего сердца и наплевав на мнение остальных. Пули свистели вокруг, но ни одна его не задела. При виде жутко изуродованного тела, через которое пришлось перепрыгнуть, он едва смог подавить приступ тошноты. Ядро зарылось в землю в нескольких шагах от мальчика. Александера отбросило на землю. Облепленный грязью, оглушенный, он на ощупь стал искать упавший меч. Но его не было. Да какая разница! Он найдет себе другой.

Поднявшись на ноги, Александер вытер лицо рукавом и посмотрел по сторонам. На поле по-прежнему лился дождь из пуль. Уцелевшие воины бежали, время от времени склоняясь над ранеными и помогая тем, для которых еще не все было потеряно. Но где же отец? Сердце бешено стучало в груди и замирало от каждого выстрела пушки. Узнав цвета Макдональдов, он вырвал из рук мертвеца меч и побежал к своим.

– Алас! Алас! Вернись! – звал его затихающий голос Колла, но он, охваченный желанием убивать и одержать победу, не слушал брата.

Наконец он увидел отца, за которым шли братья Дункан Ог и Ангус. Он пытался найти глазами брата Джеймса, когда рядом, но чуть впереди раздался взрыв. Несколько мужчин упали. Тогда-то он и увидел Джеймса среди раненых и закричал. Отец уже подбежал к сыну и пытался оттащить его. Несколько товарищей бросились ему помогать.

Вокруг один за другим падали воины, искромсанные картечью и пулями. Голова одного лопнула на глазах у подростка, и Александера обдало кровью и мозговой жидкостью. Другой солдат, которому только что оторвало ногу, упал и невольно сбил его с ног. Выбравшись из-под искалеченного тела и не слыша ничего, кроме криков боли, Александер снова побежал вперед, со всей наивностью молодости бросая вызов смерти.

«Месть! Месть!» – стучало его сердце, пока ноги увязали в кровавом месиве павших хайлендеров.

Длинная красная лента солдат в ганноверских мундирах окружала поле брани. Значит, надо прорваться через окружение! Ему хотелось получить свою часть славы, заслужить свою песню. Подняв меч, он бросился навстречу батальону англичан, наступавшему на противника с примкнутыми штыками. Обрывки тумана и дым частично скрывали силы врага. Однако он знал – они там.

– Fraoch Eilean! – крикнул он что было сил.

Он бежал и орал как умалишенный, в то время как братья по оружию отступали. Отец расширенными от ужаса глазами следил за ним сквозь завесу несущихся в противоположном направлении лошадей и бегущих перепуганных людей. Его толкали, кто-то пытался заставить повернуть обратно. За спиной кричал отчаявшийся отец.

– Смотрите на меня, отец, смотрите!

В груди болело от порохового дыма, голос осип.

Призывы Джона заставили его обернуться.

– Алас! Алас! Болван, вернись! Это безумие – бежать на врага!

– Я не трус!

– Алас, отец приказал…

– Плевать, что он там приказал! Я должен помочь своим!

– Чертов упрямец! Отец из-за тебя погибнет! Он никогда тебе этого не простит, и я тоже! Как ты не понимаешь, мы проиграли! Все кончено, мы отступаем!

Но Александер уже отвернулся и снова побежал навстречу батальону sassannach. Отец кричал, чтобы он повернул к холмам, но Александер его не слушал. Грянул новый залп, и начался настоящий кошмар. У него на глазах люди стали падать дюжинами. Он оглянулся – отец пропал из виду. Он закричал. Однако Джон оказался рядом. Лицо брата было перекошено от ненависти, когда он наставил на него мушкет.

Александер замер на месте, не веря своим глазам. Что он такое делает? Зачем целится в него? Онемев от изумления, он снова припустил вперед. Внезапно какая-то внешняя сила швырнула его на землю, а плечо пронзила адская боль. Брат выстрелил в него… Брат Джон… Его вторая половинка… Почему? Все расплылось перед глазами. Джон склонился над ним и стал что-то говорить. Но из-за громкого рокота в голове Александер не смог разобрать ни слова. Потом Джон исчез. Боль становилась все сильнее с каждым пушечным залпом, отдававшимся в каждой косточке тела. Вокруг отступали, через него то и дело кто-то перепрыгивал. Один из бойцов, сам того не желая, наступил ему на запястье. Неужели ему суждено умереть затоптанным своими? Нет, он не хочет умирать! Не раньше чем найдет отца, который погиб из-за него, из-за его упрямства… Джон хотел его остановить. Может, поэтому он в него выстрелил? Нет, брат знает его ужасную тайну и решил отомстить за деда. Это он, а не Джон обесчестил свой клан, свое имя и теперь умрет как трус!

Смерть вонзила в него свои когти и тянула, тянула в ад… Нет, он не хочет умирать! Он стал цепляться за землю, сопротивляться… и вдруг сквозь сернистый дым увидел светлые глаза – лицо Дэниела О’Ши склонилось над ним. Аббат что-то говорил, но он мог слышать только биение своего сердца. Все в голове перемешалось.

Конни… Она была рядом и протягивала к нему руки сквозь дым. Нужно добежать до нее, спасти ее! Но он не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Яркая вспышка – и все вокруг взорвалось, оставив после себя небытие.

– Нет! Конни! Нет!

– Аласдар!

Голос, звавший его, был знакомым, хотя совсем не походил на певучий голос Конни. Перед глазами возник неясный силуэт, окруженный ослепительным сиянием.

– Аласдар, ты вернулся! Наконец-то!

– Мама?

Он внезапно проснулся – дыхание сбилось, все тело в поту… Александер открыл глаза. Глядя на белое небо, он прижал испачканные в земле руки к груди и сделал глубокий вдох. Кошмар… Ему снова приснился кошмар. Он смежил веки и подождал, пока дыхание вернется к нормальному ритму, а потом перевернулся на бок.

– А-а-а!

Он резко сел на траве. Прямо перед ним, высунув язык, сидела собака.

– Браннадад?

Услышав голос хозяина, пес замахал хвостом.

– Браннадад, это ты, дружище? Что ты тут делаешь? И как ты меня узнал, мы же так давно не виделись! Целых два года! Славный мой пес!

Он стал чесать ему лоб, а собака – лизать ему лицо, когда послышался крик, от которого Александер застыл, как каменный. Пес насторожился и повернул морду в ту сторону, откуда слышался призыв.

– Браннадад! Ко мне!

Александер растерянно огляделся, пытаясь понять, где находится. Он лег спать после наступления темноты, усталый и голодный, не особо выбирая место. Прямо перед собой он видел вершину Эн-Ду, которую невозможно было перепутать ни с какой другой. Значит, до устья Ко, где расположились Карнох и Инверко, несколько миль. Кто же мог прийти сюда? Собаку окликнули снова… Пес, похоже, не знал, кого слушаться – вновь обретенного хозяина или того, кто его звал. Поскуливая, он заметался на месте.

– Кто тебя зовет, дружище? Кто-то из моих братьев? Но кто? Может, Колл? Он всегда тебя любил.

– Браннадад! Куда ты подевался, беспутный пес? Я не собираюсь весь день играть с тобой в прятки!

У Александера замерло сердце. Джон! Если он найдет его здесь… Александер запаниковал. В поисках укрытия он на корточках добрался до густого кустарника и распластался на земле. Джон был не один, он с кем-то разговаривал. Колл? Наверное. Браннадад последовал за ним в укрытие и тихонько лег рядом. Он всегда так делал, когда братья играли.

– Как вижу, ты все такой же, a charaid[34]! Лежи смирно, а потом, если захочешь, пойдешь со мной, – прошептал он собаке, ласково поглаживая ее по шее и не сводя глаз с тропинки.

Голоса между тем приближались. Наконец он смог разглядеть собеседников. У Александера перехватило дыхание, к горлу подступили рыдания. Отец! Живой! На глаза навернулись слезы. Он сам себе не верил. Отец жив! Он шел, опираясь на палку, но руки и ноги у него были целы. «Господи, спасибо! Спасибо!»

– Джон, пусть себе гуляет, – устало произнес Дункан. – Со дня похорон твоей матери пес ведет себя странно… Побегает и вернется…

Пораженный тем, что ему довелось услышать, Александер следил за отцом и братом глазами, пока они не скрылись. Пес так и остался лежать с ним рядом – воплощение преданности, которая присуща только собакам. Когда они ушли, юноша закрыл лицо руками и заплакал. Теперь, когда матери не стало, он никогда не найдет в себе мужества предстать перед отцом.

И Александер принял решение, болезненно отозвавшееся в его душе, – он не станет показываться на глаза родным, которые уверены, что он погиб на поле битвы. Вот и ладно! Для всех так даже лучше. Душа его останется здесь и вместе с душой матери будет бродить по родным местам. Аласдар Колин Макдональд из Гленко погиб в страшной битве при Каллодене, сгнил в тошнотворной инвернесской тюрьме, сгорел при пожаре в доме Фрейзеров… Он умрет еще раз, сегодня, в долине, где появился на свет. По спине его пробежал холодок, и он согнулся под тяжестью своей печали. Сколько раз в жизни человек может умирать?

Много долгих минут он изливал свое горе, а потом собрался с силами и двинулся на восток, к Раннох-Мур, навсегда оставив позади часть своей жизни.

Глава 4. Завтра солнце встанет на западе

Июль 1757 года

Тонкая извилистая линия ирландского берега наконец скрылась из виду. Александер смежил веки и отвернулся, оставляя позади свое прошлое и глядя навстречу неизвестному, которое открывалось перед ним, обещая новую жизнь. Он вдохнул насыщенный парами йода морской воздух, от которого щекотало ноздри. Крики круживших над судном чаек сливались со скрипом такелажа. Над головой хлопали паруса. Штормило, поэтому приходилось прикладывать усилия, чтобы сохранить равновесие. Скоро он почувствовал, как его пальцы, вцепившиеся в килт, расслабились. Еще пару раз глубоко вдохнуть, и он будет готов открыть глаза и увидеть то, с чем осмелился связать свое будущее – серые неспокойные, лишенные ориентиров воды́ океана. Неизведанное…

– Видишь, бабушка, я уезжаю!

Фрегат «Мартелло», как и множество других транспортных кораблей, покинул порт Корк и взял курс на Северо-Американский континент. Но куда именно они направляются, никто не знал – известить об этом солдат не сочли нужным. Кровавые столкновения теперь происходили не только в Европе. Сначала предметом спора стала Индия, а потом и Америка, которую разоренная Франция уже не могла эффективно защищать. Империалистическая Англия стремилась к абсолютному владычеству и не собиралась отдавать без боя ни единого клочка своей территории. И пускай адмиралу Уильяму Фипсу в свое время не удалось захватить Квебек, новая флотилия, которая направлялась к берегам Америки, должна добиться успеха. Новая армия сумеет покорить обитателей крошечного клочка Франции, затерявшегося на просторах огромного материка, именуемого Новым Светом…

Для солдата-хайлендера храбрость – наивысшая добродетель, а трусость и слабость – качества самые постыдные. Хайлендеры почитают своего предводителя и повинуются ему слепо, они душой и телом преданы своему клану и родине. Бесчестие, которое он может навлечь на родичей, – вот самое жестокое из наказаний, в то время как для любого другого солдата это – порка. Хайлендера в бой ведет гордость, а любого другого солдата в первую очередь – страх перед наказанием.

Новоназначенный военный министр и государственный секретарь Уильям Питт учел эти особенности национального характера и, прислушавшись к совету Джеймса Вольфа, приказал навербовать в Хайленде несколько полков, которые должны были прийти на смену германским наемникам. Расчет был прост: хайлендеры, при всей своей мятежности и воинственности, под командованием человека, которому они доверяют, станут грозной силой. К тому же, оставаясь в Шотландии, все эти паписты и якобиты представляли собой угрозу для Англии. Прекрасный способ окончательно их подчинить – это создать иллюзию «возвращения к корням», то есть разрешить им носить традиционную одежду и идти в бой под звуки волынки.

Два шотландских дворянина, главы кланов Саймон Фрейзер из Ловата и Арчибальд Монтгомери, получили офицерские патенты. Фрейзеру, сыну знаменитого предводителя якобитов лорда Ловата, обезглавленного в не менее известном лондонском Тауэре, при содействии друзей удалось в течение нескольких недель собрать более полутора тысяч солдат, из которых в начале 1757 года был сформирован 78-й Королевский хайлендский пехотный полк.

Большинство офицеров этого полка были якобитами, защищавшими интересы принца Стюарта во время восстания 1745 года. Многие из них в свое время покинули страну, но теперь вернулись, и обладание патентом давало им право сражаться под Union Jack – государственным флагом Великобритании. Какая ирония! Ведь когда-то за голову каждого из них была назначена награда тем самым правительством, которому они теперь намеревались служить. Но так уж сложилась жизнь – и для них, и для Александера.

После десяти лет блужданий, мелких краж, шатаний от одной женщины к другой и двух бутылок виски на ночь, выпиваемых в надежде усыпить демонов и заглушить недовольство жизнью, все это ему наконец надоело. Не случайно Аласдара Ду Макгинниса прозвали Александером Черным: поговаривали, что душа у него такая же темная, как и шевелюра, и что он любит пить кровь своих невинных жертв.

Его разыскивали по всему Хайленду и всей Шотландии по обвинению в гнусном убийстве трех мужчин и девушки. Прекрасно понимая, что может угодить за решетку, когда явится подписывать армейский контракт, он долго размышлял, прежде чем принять решение. Потом во сне, в затуманенном парами алкоголя сознании, всплыли слова бабушки Кейтлин: «Не позволяй украсть у тебя душу! Поезжай за океан, в Америку!» Вспомнилось и обещание, данное много лет назад.

Свою душу он давно считал потерянной. Это случилось в тот день, когда он решил никогда не возвращаться в дорогую сердцу долину. И если теперь он собрался уехать, то только затем, чтобы убежать от всего этого – от запаха влажного торфа по утрам, дикой красоты первых октябрьских дней, тишины зеленых долин… А еще – от страха, безумия и кошмарных снов. Уехать на другой конец света, чтобы сражаться, – вот это и станет для него последней попыткой побороть преследовавших его с Каллодена монстров, которые не желали засыпать даже после нескольких литров спиртного. Служба в хайлендском полку даст ему шанс искупить свою вину перед Всевышним, перед родным кланом и… перед отцом. С такими мыслями Аласдар Ду Макгиннис в конце февраля явился в форт Уильям.

В гарнизоне графа Аргайла царило непривычное оживление. Мужчины в страшном отрепье (у многих за неимением обуви ноги были обмотаны кусками кожи) стояли в длинной очереди на холодном ветру во дворе командного пункта. Все они пришли поставить крест вместо подписи на контракте, которым правительство гарантировало им пропитание и одежду на несколько лет вперед. Александер стоял, понурив голову и стараясь ни на кого не смотреть. Он ждал своей очереди не меньше часа и очень замерз. Борода и одежда его покрылись инеем. Силен был соблазн наплевать на все и вернуться назад, в горы. Здесь его запросто могли узнать и арестовать за убийство. Однако желание освободиться наконец от бремени одиночества и покинуть этот злосчастный край заставили его остаться.

Офицер прочел ему контракт (большинство хайлендеров не умело читать) и удостоверился, что новобранец правильно понял все условия, – так он поступал со всеми наемниками.

– Вам позволено носить одежду ваших предков, – сообщил сержант, как если бы хотел его подбодрить. – Килт – часть военной формы, обязательной к ношению в нашем полку. На волынке играете?

Александер посмотрел на него с подозрением. Волынки в Хайленде были запрещены с 1747, наравне с килтами и тартанами.

– Нет.

– Жаль, потому что нам нужен тот, кто умеет играть. Ваше имя, молодой человек?

– Александер.

Он задумался. Какой фамилией назваться? Офицер ждал. Его перо замерло над формуляром.

– Александер Колин Макдональд.

– Макдональд… – пробормотал сержант, записывая фамилию. – Из Кеппоха?

– …

– Из Гленко! – ответил кто-то из-за спины Александера.

Он обернулся. Прислонившись к стене, там стоял еще один офицер и внимательно смотрел на него. Ярко-рыжие волосы собраны в косичку на затылке, светлые глаза, тонкие и энергичные черты лица…

– Вы его знаете, лейтенант? – спросил сержант.

– Да, Росс. Прошу вас, распределите его в роту капитана Макдональда.

– Дело в том, что я сейчас набираю людей в роту капитана из Кеппоха…

– Не тревожьтесь, я улажу эту проблему.

– Хорошо, лейтенант.

К своему огромному удивлению, в этом лейтенанте Александер узнал своего дядю Арчибальда Кэмпбелла из Гленлайона, с которым они дружили в детстве. Сводный брат матери был на несколько лет старше его самого, и вот теперь он взял его под свою опеку.

– Арчи Рой?

– Рекомендую вам подписать контракт, Алекс, – сказал ему Арчи с улыбкой. – Другие ждут своей очереди.

Еще не успев оправиться от удивления, Александер взял у сержанта Росса перо.

– Здесь! – ткнув пальцем в документ, буркнул офицер.

Дрожащей рукой Александер подписал контракт, связавший его с наемной армией хайлендеров до самого момента ее роспуска. Отдать соответствующее распоряжение мог лишь король Георг II. Однако, как показала жизнь, это событие произойдет только по окончании войны, которая получила название Семилетней.

Двадцатого апреля, при поступлении под командование к капитану Дональду Макдональду, Александера ожидало еще одно открытие. Возле пункта раздачи оружия он столкнулся с Мунро Макфейлом, сыном Франсес. Поразительно, но они оказались в одной роте. Мысль, что братья тоже могли записаться в солдаты, несколько ночей не давала ему спокойно спать. Со временем, ни разу не встретив их на плацу и на территории лагеря, он успокоился.

В конце апреля полк Фрейзера выступил в Глазго. Оттуда их переместили в порт Патрик, а позже на кораблях переправили через Ирландское море в город Ларн, располагавшийся в нескольких милях к северу от Белфаста. Им предстояло обогнуть Изумрудный остров вдоль его восточного побережья. Все эти перемещения позволили Александеру лучше узнать Мунро и восстановить былую дружбу.

На первых порах оба испытывали неловкость, причиной которой была долгая разлука. Мунро, будучи на пару лет младше Александера, остался дома, когда мужчины клана уходили отстаивать права принца Чарли. О битве ему рассказывали очевидцы, однако он понятия не имел, что заставило его двоюродного брата исчезнуть. Он подтвердил, что в Гленко считают, что Александер умер. Но где он был все это время? Почему не вернулся к родным? Почему?.. Александер дал ему понять, что не хочет об этом говорить. Мунро немного расстроился, но решил не настаивать, потому что был очень рад этой встрече. С этого момента их дружба крепла с каждым днем.

В Корке хайлендеров уже ждали корабли, которые должны были доставить полк Фрейзера в место назначения, которое перед солдатами не спешили раскрывать. Глядя в неизвестное будущее, Александер осознавал, что ему предстоит открыть новую главу своей жизни.

Он окинул взглядом отдыхавших солдат. Братья, кузены, друзья и враги – все они связали судьбу с этим судном, желая дать себе последний шанс победить или погибнуть ради славы своего клана, за Шотландию и Великобританию. В большинстве своем эти люди были ему незнакомы, ибо являлись представителями кланов графа Аргайла, в основном Кэмпбеллы и Кэмероны. Те, с кем, как ему казалось, довелось встречаться, наверняка сиживали с ним за выпивкой или за игорным столом. А с некоторыми он, возможно, даже какое-то время скитался в горах.

Он знал, что жизнь на корабле будет нелегкой. Теснота, в которой мужчинам придется существовать два или три месяца, пока они будут плыть к месту назначения, и распри, которые не забываются с годами, неизбежно повлекут за собой ссоры. Что ж, он постарается держаться от них подальше. Более половины солдат на родине были в розыске, и ему самому не хотелось, чтобы кто-то узнал, что его обвиняют в убийстве юной Кирсти и его собственных товарищей. Воспоминания о той ночи до сих пор преследовали его…

– Убрать грот! Убрать брамселя! Пошевеливайтесь! Нужно убрать все паруса! – кричал боцман.

Несколько десятков матросов стали карабкаться по вантам к реям, чтобы выполнить приказ. Ветер усиливался, и это обещало беспокойную ночь. Матросы пели, перекрикивая скрип шкивов и фалов, и эта песня задавала ритм их движениям. На глазах у изумленного Александера все паруса в одно мгновение свернулись.

– Рота, стройся!

Увлеченный зрелищем, Александер не сразу услышал приказ командира. Стоящий рядом Мунро толкнул его локтем, привлекая внимание. Солдатам, чтобы они не мешали команде на палубе, было приказано спуститься в твиндек[35], где располагались их гамаки. Сержант Родерик Кэмпбелл прошел мимо Александера, окинув его настороженным взглядом. Он уже некоторое время приглядывался к солдату Макдональду. Он был родом из Непдейла, где за последние четыре года Александер часто бывал и где познакомился с Кирсти, однако не мог вспомнить, чтобы до этой встречи в полку им раньше приходилось видеться. Может, он один из обманутых заимодавцев? Дело в том, что у Александера в местных трактирах накопились огромные долги…

Ночь была непроглядно черной. Разыгравшаяся буря швыряла судно по темной водной массе, словно щепку. Многие в трюме стонали, некоторые то и дело склонялись над уже полными ведрами – их отчаянно тошнило. Губы шевелились, читая молитвы, которые заглушал жуткий скрип бимсов, – люди молили Бога сохранить им жизнь хотя бы для того, чтобы иметь возможность умереть на суше. Александер окинул помещение взглядом, стараясь не задерживаться на жалких лицах тех, кто при обычных обстоятельствах привык смело преодолевать опасность.

Некоторые из них сражались при Каллодене, в том числе и Эван Кэмерон, поддерживающий сейчас юного солдата Маккалума. Тот, бледный как смерть, с трудом сдерживал позывы к рвоте и отчаянно цеплялся за свой гамак. Александер спросил себя, не заберет ли этот шторм жизни всех обитателей судна? «Хороши вояки! А ведь мы собираемся покорить Канаду, населенную кровожадными дикарями и переселенцами, привыкшими выживать в том суровом краю», – думал он, глядя на несчастных товарищей, корчившихся от морской болезни. Корабль снова качнуло, и в лампах, освещавших твиндек жутким тусклым светом, заплясали огоньки. Александер быстро закрыл глаза и набрал в грудь побольше воздуха. Он проглотил глоток смрада, который источала грязная вода, откачанная «королевскими насосами»[36]. Для «Мартелло» это был первый рейс, и сквозь обшивку корпуса вода внутрь не поступала, но волны перехлестывали через фальшборт, и ледяные струйки то и дело просачивались через люки, решетчатый настил и окошки, поливая находящихся в твиндеке тошнотворным желтоватым бульоном.

Несколько человек застонали вместе с корпусом корабля, чрево которого вот-вот грозило разорваться и извергнуть в пучину все свое содержимое. Александер ощутил острую потребность в свежем воздухе. Поскальзываясь на покрытом рвотными массами полу и отпихивая ногами трупы крыс, которых насос поднял из трюма вместе с водой, он схватился за пиллерс, а потом с трудом пробрался к лестнице и уцепился за нее изо всех сил, чтобы его не отбросило в вонючую воду или на хайлендеров, не перестававших блевать. Стоило ему оттолкнуть чехол для парусов, накрывший собой люк, как в лицо ему плеснула струя ледяной воды. Он выругался, прочел короткую молитву и преодолел несколько последних ступеней.

Взбешенная пенная Атлантика кусала корабль за палубу, и рангоут[37] опасно качало из стороны в сторону. Ветер хлестал по лицу главного плотника, который, крепко привязав себя за пояс к лееру и стиснув в руке штормовую лампу, проверял состояние швов по борту. Пока поводов для беспокойства не было. Буря бушевала уже два часа, и сквозь ее вой время от времени прорывалось пение горстки священников, пресвитерианцев и католиков. Звучными голосами они выводили:

– «…Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах, посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля и горы двинулись в сердце морей. Пусть шумят, вздымаются воды их, трясутся горы от волнения их…»[38]

Придерживаясь за опору лебедки, промокший Александер какое-то время наблюдал за матросами. Казалось, они беспорядочно сновали по снастям и выбленкам[39], но это была лишь иллюзия – каждое движение имело свой смысл. Стойко сносили они жестокие пощечины, которые раздавала им буря, причем каждый из ударов мог запросто сбросить их за борт, в беснующееся море. Мимо, жалуясь друг другу на погоду, прошли в гальюны[40] два офицера. Александер усмехнулся: один – командир, другой – простой солдат, но потребности одни и те же…

– Макдональд! – послышался гневный окрик посреди оглушительного шума.

Александер вытянулся по струнке перед незнакомым лейтенантом в мокром парике, который таращил на него выпуклые, как у рыбы, глаза.

– Что вы здесь делаете, солдат Макдональд? Немедленно спуститесь и отчитайтесь перед сержантом Уотсоном. А я спрошу с него…

– Перед сержантом Уотсоном?

Единственный сержант, которому он обязан повиноваться, это Родерик Кэмпбелл, если только… И тут лейтенант с размаху ударил его по лицу. Несколько мгновений ошарашенный Александер стоял неподвижно, не сводя глаз со шпицрутена, который офицер сжимал в руке.

– Наглец! Приказ вышестоящего исполняется беспрекословно! И не сметь смотреть в глаза офицеру, когда он к вам обращается! Я заставлю вас заплатить за вашу дерзость, я…

– Что происходит, лейтенант Фрейзер?

Красный от гнева офицер вперил гневный взгляд в неожиданного собеседника. Море в очередной раз лизнуло палубу, запенилось вокруг их ног, словно бы пытаясь утащить всех троих на дно. Александер снова схватился за лебедку.

– Лейтенант Кэмпбелл, – начал первый офицер тоном, в котором угадывалось презрение, – прошу вас не вмешиваться, тем более что это вас не касается. Этот солдат под моим командованием, так что…

– Под вашим командованием? – резко переспросил Арчибальд Кэмпбелл, хмурясь. – Дело в том, что он в моей роте, и мои люди, насколько мне известно, не обязаны вам подчиняться.

Он посмотрел на Александера.

– Солдат, назовите ваше имя и роту.

– Солдат Александер Макдональд из роты Дональда Макдональда, сэр!

– Он лжет! – возмутился Фрейзер. – Этот солдат из моей роты!

– Фрейзер, прошу вас, проверьте, не находится ли тот человек, о котором вы говорите, на своем месте, и позвольте мне распоряжаться моими солдатами.

– Но я…

– Макдональд, возвращайтесь в твиндек и ждите меня, – продолжал Арчибальд, не обращая внимания на попытки Фрейзера возразить.

– Слушаюсь, сэр! – пробормотал Александер.

На душе у него было скверно.

Лежа в гамаке, Александер час с лишним слушал душераздирающие крики несчастного матроса: его придавило пушкой, которая из-за качки сдвинулась с места. Наконец все смолкло. Оставалось надеяться, что бедолага отдал Богу душу.

В темноте слышались лишь стоны и жалобы солдат да поскрипывание деревянной обшивки. Шторм понемногу утихал, но Александер лежал, крепко стиснув кулаки в попытке обуздать страх, который теперь не отпускал его ни на мгновение.

Однако ему не давало заснуть не буйство стихии. Плевать, что корабль в любую секунду может дать течь и изрыгнуть свое содержимое в ревущее море. Нет, другие заботы одолевали его после той стычки между лейтенантами Фрейзером и Кэмпбеллом, свидетелем которой он стал. Страхи Александера подтвердились, когда Арчи объяснил ему причину происшедшего: его братья Джон и Колл на борту, под началом капитана Монтгомери.

Это не укладывалось у него в голове. Как такое возможно? Он бы узнал, почувствовал! Как вышло, что во время пребывания полка в Ирландии он с братьями ни разу не встретился? Как? Как?.. Вопросов было множество, вот только ответов на них не находилось.

Кто-то тронул его за плечо. Он покосился на соседний гамак: Мунро пытался улечься на подвижное ложе так, чтобы оно не перевернулось. Свет болтающихся под бимсами[41] ламп отбрасывал танцующие тени на покрытую капельками влаги внутреннюю обшивку, создавая иллюзию, будто это не люди в гамаках, а связки колбасок. Запах в твиндеке стоял ужасный, но Александер, который жил и в худших условиях, уже к нему привык.

– Мунро!

– Что? – сонным голосом отозвался кузен.

– Тебе было известно, что мои братья плывут с нами?

Молчание кузена было красноречивее всяких слов. И все же Мунро, который знал, что рано или поздно этот разговор состоится, решил его не откладывать.

– Старик, я понятия не имею, что там между вами произошло, но мне не хотелось говорить тебе, что они здесь… Я просто боялся, как бы ты не сиганул за борт и не поплыл к берегу. Я собирался рассказать тебе на днях, когда тебе уже точно некуда было бы деваться!

– Сомневаюсь, что ты оказал мне добрую услугу, – пробурчал Александер, следя глазами за ползущим по балке пятном света.

– Клянусь, Алас, я собирался тебе сказать!

– И давно тебе известно, что они поступили в полк? Может, ты все знал с самого начала?

Они долго молчали. С палубы доносились крики матросов, которые занимались починкой такелажа.

– Мы пришли в Форт-Уильям вместе, – наконец вымолвил Мунро.

– А они про меня знают?

– Что ты тут? Нет, не думаю. Я с ними не виделся с самого Инвернесса.

– И это не случайность, что мы с тобой оказались в одной роте, верно?

– Понимаешь, твой дядя…

– Ладно, Мунро, забудем! – оборвал кузена Александер и закрыл глаза. – Он мне все рассказал. Мне только хотелось выяснить, вы с ним заодно или нет, и теперь я знаю ответ.

Разговор с Арчибальдом, состоявшийся после той сцены на палубе, потряс Александера. Новость, что два его брата плывут на этом самом корабле, уже сама по себе давала повод для волнения, но осознавать, что от тебя это нарочно скрывали, – совсем другое дело! Встреча была неизбежна, не сегодня, так завтра. Двенадцать лет молчания, и вдруг… Стоило ему только подумать об этом, как внутри все переворачивалось.

– Алас, ты на меня злишься? – нерешительно спросил Мунро.

Александер стиснул зубы и задумался. Для него было огромной радостью снова встретиться с другом детства, возможно, единственным в клане, кто никогда не относился к нему как к чужаку. И вот теперь разорвать эту последнюю ниточку, связывающую его с прошлым?.. Нет!

– Мунро, я злюсь, но и… понимаю, почему ты так поступил, – ответил Александер после довольно продолжительной паузы.

– Спасибо, Алас! Вот только… Мне хотелось бы знать, почему ты так и не вернулся?

– Может, когда-нибудь я тебе расскажу, – ответил Александер со вздохом. – Но сейчас мне не хочется про это говорить.

– Ладно!

* * *

Разбросанным штормом английским судам понадобилась неделя, чтобы найти друг друга и выстроиться в кортеж, который медленно направился на юго-запад. Солдаты успели привыкнуть к условиям на борту, и только Александер по-прежнему жил в тревожном ожидании.

По твиндеку клубами плавал табачный дым. Устроившись в темном уголке, Александер перочинным ножиком вырезал из дерева рог для пороха и прислушивался к разговорам товарищей, благо в такой тесноте все слышали друг друга. Двое мужчин, раздевшись до пояса и сидя на старых деревянных ящиках, состязались в перетягивании каната в окружении подбадривающей толпы. Чуть дальше солдаты Маклеод и Макникол постигали искусство сращивания канатов под присмотром старого моряка. Невзирая на то, что азартные игры были под запретом, на пол то и дело падали кости и карты, а следом раздавались радостные или огорченные возгласы.

И всюду смех, громкий говор…

– А поверите, что я отправил на небеса целую дюжину людей Камберленда одной мушкетной пулей?

– Куда там! Скорее я поверю, что они задохнулись, когда ты пукнул в их сторону! – возразил тщедушный юнец с ямочкой на подбородке. – С тобой рядом мухи дохнут, не то что люди!

Несколько человек, сидевшие поближе, вели неспешную беседу. Патрик Грант с гордостью рассказывал о своих подвигах и клялся, что встречал самого Красавчика, принца Чарли, и даже помогал ему спастись бегством, когда шотландское воинство было разбито на Драммоси-Мур.

– Их было семеро, нас тоже. Мы напали на них стремительно, как молния. Братья Чисхолмы остались на холме, они открыли огонь, и двое sassannach были убиты. Остальные, и я в том числе, побежали по склону холма с мечами наголо. Видели бы вы лица этих болванов! Побелели, как снег, клянусь своей головой! Не придумали ничего лучше, как побросать мушкеты и пуститься наутек! Поджали хвосты и сбежали, оставив все вещи и лошадей. Мы побросали трупы в торфяник и забрали с собой провизию, потом поехали в Кэрридога, где нас дожидался принц. Клянусь, той ночью мы развели из красных мундиров славный костер!

– Ты и не такое придумаешь, Грант, лишь бы тебя слушали! Ну чем ты докажешь, что это правда? Если ты прятал Чарли в пещере, то я ночевал между ног у славной полковницы Энн[42], ха-ха-ха!

Многие засмеялись, и к разговору начали прислушиваться остальные солдаты.

– Точно! Мы хотим доказательств!

– Где остальные шестеро из той прославленной Гленмористонской семерки[43]? Пусть подтвердят, что это не очередная легенда про бегство Красавчика Чарли!

– Я не знаю, где мои товарищи сейчас. Может, кто-то из них погиб, кого-то отправили в колонии. Да помилует их Господь! Но я головой принца клянусь, что говорю правду, клянусь так же торжественно, как в тот день, когда приносил клятву верности в июле 1746: «Пусть спины наши будут обращены к Богу, а лица – к дьяволу, пусть обрушатся на нас и наших потомков все кары, упомянутые в Святом Писании, если мы отречемся от принца, сколь страшной бы ни была опасность!»

В помещении вдруг стало очень тихо. Волна шепота и кивки стали красноречивым подтверждением смелости Гранта. Заявить в открытую о преданности принцу-изгнаннику, да еще на английском корабле, могло стоить человеку жизни. Доказательство, которого все ждали, было предоставлено. Отовсюду послышались приветственные возгласы, а Гранту преподнесли кувшинчик с суррогатом виски.

Под чьим-то смычком громко запели струны скрипки. После мастерски исполненного глиссандо[44] скрипач поднялся от низких нот к самым высоким, чтобы потом перейти к звукам средней тональности. Переливы мелодии, словно взрыв ярких красок, увлекали ностальгирующие сердца к дорогам Хайленда, его прекрасным долинам, возможно навсегда утраченным. Александер тоже отвлекся от работы. Каскад звуков вызвал в его памяти вереницу давно забытых воспоминаний.

Взволнованный, погруженный в свои мысли, он не заметил, как подошел Маккалум. Юный солдат присел рядом с ним на моток каната. Музыка, заставлявшая плакать тех, кто из-за тягот жизни давно разучился это делать, взволновала и его. Рог выскользнул у Александера из рук и упал, вынудив его вернуться к реальности. Наклонившись, чтобы поднять его, он ударился лбом о плечо Маккалума, который тоже потянулся за вещицей. Выпрямившись, оба смутились и рассыпались в извинениях. Когда Александер посмотрел Маккалуму в глаза, тот отвернулся.

Все в роте знали, что Уильям Маккалум и Эван Кэмерон – братья то ли по отцу, то ли по матери и что старший опекает младшего. Но о них рассказывали и другое, и эти слухи были Александеру неприятны. Он замечал, что взгляд юноши часто останавливается на нем, но притворялся, будто ничего не видит. Мысль, что Маккалум может испытывать к нему… как бы это сказать… противоестественное влечение, была ему противна. Хотя в поведении Кэмерона, которого за глаза многие величали содомитом, не было ничего странного, если не считать его явной привязанности к этому юнцу Маккалуму… Но ведь они и вправду могут быть братьями, верно? Или Маккалум из породы неженок, и Кэмерон чувствует себя обязанным о нем заботиться? Если его предположение верно, то юноше нечего делать в полку. Солдатская жизнь подвергает жесточайшим испытаниям самые закаленные сердца. Если во время первых стычек его не убьют, Маккалуму не избежать безумия.

– Очень красивый, – тихо произнес Маккалум, указав на кинжал на поясе Александера. – Можно посмотреть?

Оглянувшись по сторонам, Александер вынул нож из ножен и протянул юноше так, чтобы их пальцы не соприкоснулись. Пальцы Маккалума побежали по украшавшим рукоять узорам, задерживаясь на каждом переплетении.

– Ты сам вырезал?

– Да.

– А этот рог? Ты его делаешь для себя?

Взглянув на рожок для пороха, который он все еще сжимал в руке, Александер кивнул.

– А для других ты работаешь? Я имел в виду за плату…

Александер насторожился. Меньше всего ему хотелось услышать непристойное предложение. Глаза, внимательно смотревшие на него, были серые, с вкраплением зелени – он таких никогда прежде не видел. Маккалум смотрел на него настойчиво, и Александер почувствовал себя не в своей тарелке.

– Ты хочешь мне заплатить?

– Деньгами, Макдональд, – уточнил Маккалум с понимающей улыбкой. – А ты что подумал?

Александер, смутившись, что-то бессвязно пробормотал.

– Значит, договорились! – прозвучал звонкий голосок. – Может, у тебя получится сделать что-то вот с этим?

Из маленьких кожаных ножен юноша извлек sgian dhu с почерневшей рукояткой, такой же гладкой, как и его щеки. Взяв ножичек в руки, Александер сделал вид, что рассматривает его. Он сомневался, стоит ли браться за этот заказ, который мог привлечь к нему ненужное внимание.

Кинжал был прекрасной работы, с клинком из вороненой стали, а не просто нож, перекованный из сломанного меча…

– Оружейник не успел закончить работу до моего отъезда, – пояснил Маккалум, протягивая руку, чтобы забрать кинжал. – Но если ты занят…

– Я сделаю, – резко ответил Александер, сжав рукоять пальцами.

Юноша несколько секунд смотрел на него растерянно, а потом улыбнулся. Эта улыбка придала его лицу, обрамленному шелковистыми каштановыми волосами, которые были стянуты кожаным шнурком, женственное выражение. Ухоженный, среднего роста, он имел сложение подростка, а на щеках не было даже намека на юношеский пушок. «Он повзрослеет и станет более мужественным, – подумал Александер. – И чем скорее это случится, тем лучше».

– Сколько тебе лет?

Маккалум недовольно поджал губы.

– Шестнадцать.

– Ясно, – отозвался Александер, не сводя глаз с sgian dhu. – Рановато ты подался в солдаты…

– Я умею сражаться! И не надо так на меня смотреть, Макдональд! Я знаю, что ты обо мне думаешь! У меня есть глаза и уши, если ты до сих пор не заметил! А я еще думал, что ты не такой, как они… Я думал… Ладно, забудем!

И Маккалум протянул руку, чтобы забрать свой нож. Его уязвленный тон удивил Александера. Что, если он ошибся? Внешне Маккалум, конечно, похож на девчонку, но при этом он расторопный, ловкий… И Александер оттолкнул руку, которая намеревалась завладеть кинжальчиком.

– Верни мне нож!

– Я же сказал, что все сделаю, если ты, конечно, не передумал.

Раскрасневшийся от возмущения Маккалум посмотрел по сторонам. Похоже, товарищи на них не обращали ни малейшего внимания.

– Ну, тогда ладно.

– Вот и договорились! И что ты мне дашь за работу?

– Что дам? Ну…

– Я имел в виду… сколько?

Юноша уставился на своего собеседника с такой яростью, словно надеялся прогнать даже мысль о том, что он может позволить проделывать с собой такие вещи. В этом взгляде Александер разглядел обиду, но также решительность и незаурядную волю. «Чудной паренек», – подумал он.

– У меня есть три пенса.

– Три? Мне хватит и одного.

– Ты станешь работать за один пенни?

– За один. Соглашайся или забирай свой нож.

Смех вырвался из груди Маккалума – сладкий и воркующий. Александер вздрогнул от неожиданности. Юноша же поспешил натянуть соскользнувшую было личину мужественности.

– Договорились. Спасибо!

И он подтвердил свое согласие улыбкой, которая на безбородом лице выглядела… волнующе. Странное очарование, которое было присуще этому юноше, вселяло в сердце Александера тревогу. Он вдруг поймал себя на том, что невольно ищет взглядом его глаза. Смутившись, он уставился на кинжал, который по-прежнему держал в руке. Проклятье, Маккалум просто еще очень молод, почти мальчишка, поэтому и похож так на представителя противоположного пола…

– Можешь называть меня Уильям.

– Уильям? Хорошо. Тогда ты зови меня Александер.

– Приятно познакомиться, Александер.

Юноша протянул руку и крепко пожал ладонь Александера, скрепляя этим жестом зарождающуюся дружбу. Они улыбнулись друг другу.

* * *

Прошло две недели. Ветер был попутный, и эскадра грациозно скользила по спокойному морю. Погода стояла прекрасная. Солдаты и моряки научились сосуществовать на этих деревянных островках посреди бескрайних водных просторов, которые являли собой корабли. Работы хватало всем, и это не позволяло предаваться мрачным мыслям.

Немногие минуты отдыха Александер посвящал сну или же резьбе по дереву. Временами, убедившись, что рота Монтгомери отдыхает в своей части твиндека, он выбирался на палубу. Там, опершись локтями о леер, он наблюдал за разбивающимися о корпус волнами и старался вовремя уворачиваться, если мимо пробегали матросы. Иногда корабль какое-то время сопровождали дельфины. Случалось, Эван с Уильямом составляли ему компанию. Александер решил больше не думать о том, какие отношения связывали этих двоих, и они стали для него хорошими товарищами. В любом случае, что бы там между ними ни происходило, его это не касалось… лишь бы только соблазнительный юнец держался от него подальше!

Из разговоров он узнал, что Эвану тридцать пять, он вдовец и родом из долины Глен-Пин, что в Лохабере. Уильяма мать родила во втором браке, и его отец жил в окрестностях озера Лох-Шил. Поэтому они с Эваном встретились только пять лет назад. Уильям потерял родных в тяжелые времена, наставшие после битвы при Каллодене, и тогда старший брат, которого он никогда не видел, но о котором слышал, приехал и забрал его с собой.

Наблюдая за ними, Александер говорил себе, что привязанность, существовавшая между ними, что бы там ни болтали злые языки, – не что иное, как узы крепкой братской любви, каких ему самому познать было не дано. Пищу для сплетен давала нежная, волнующая красота Уильяма. В целом юноша был не из тихонь и за словом в карман не лез. Однажды Александер стал свидетелем комичной сцены, которая заставила его посмотреть на юношу другими глазами.

Они с Эваном и Уильямом пришли на ют, чтобы поглазеть на состязания, ставшие на судне воскресной традицией. Матросы выстраивались в шеренгу возле фок-мачты и по очереди соревновались с макакой по имени Босуэл – кто скорее взберется по шесту. Зрелище было занятное и привлекало солдат, которые делали ставки на победителя.

Теплый ветерок раздувал килты, но Уильям старательно зажимал полы своего между ногами. Почувствовав, что на него смотрят, он обернулся и увидел, что моряк отвлекся от штопки паруса и уставился на него с ухмылкой. Вежливо улыбнувшись в ответ, юноша отвернулся и снова стал смотреть на соревнующихся, подбадриваемых громкими возгласами и смехом толпы.

– Эй, малыш! – послышался голос у них за спинами. – У тебя ляжки такие же гладкие, как у девчонки! Если дашь погладить, я заплачу… Уф!

Он подошел к нему вплотную и даже осмелился сунуть руку под килт. Уильям с негодующим возгласом обернулся и, ударив матроса коленом в пах, тут же с виноватым видом извинился:

– О, простите! Вы что-то хотели мне сказать?

Свист вырвался из горла моряка, который согнулся пополам и держался за полуют, чтобы не упасть. Все, кто это видел, уяснили себе: Маккалум не позволит, чтобы его хватали за ляжки!

Александер осмотрел острие клинка sgian dhu, который оставил ему Уильям. Ни единого изъяна… Он взвесил кинжальчик на ладони. И по весу в самый раз! Оставалось только проверить, будет ли соответствовать вес лезвия весу рукояти.

Между двух бочек он заметил движение. Из тени вышла большая крыса и принялась что-то вынюхивать. Несколько мгновений он наблюдал за зверьком, потом медленно взял нож за лезвие, поднял на уровень глаз и метнул. Вж-ж-ж! Крыса не успела пискнуть – дернулась и обмякла. Нет, есть ее он, пожалуй, не станет. И не потому, что вкус крысятины так уж ему опротивел (когда живот сводит от голода, не слишком-то перебираешь!), просто решил, что не стоит тратить время на обдирание тушки ради нескольких кусочков мяса. Уж лучше поесть подпорченной говядины и прелых лепешек, составлявших их обычный рацион.

– Сбалансирован отлично! – пробормотал Александер и подобрал нож.

Отшвырнув ногой убитую крысу, он обтер лезвие о мешок у себя за спиной. Сквозь решетчатый настил доносились крики матросов – на судне приказы передавались от человека к человеку, с одной палубы на другую. Искать тишины на «Мартелло» было бесполезно.

Александер протер усталые глаза: слишком долго он рассматривал свою работу в полумраке трюма. Он пристроился в нише возле стены, отделявшей помещение, в котором находился, от порохового погреба, куда попадал слабый свет от двух ламп.

Сегодня прилюдно наказывали матроса, совершившего кражу. Нарушителя проводили сквозь две шеренги солдат, которые били его кусками каната. Ради собственного удовольствия и чтобы другим было неповадно, кто-то из офицеров добавлял к этому удар плоской стороной клинка или же укол штыком. На верхней палубе наверняка уже собралась толпа – развлечений на судне было немного. Из опасения столкнуться с братьями, чего ему до сих пор удавалось избегнуть, Александер решил провести это время в уголке, ставшем для него своего рода убежищем.

Подушечкой большого пальца он провел по рельефной голове куницы, которой украсил рукоятку sgian dhu. Этот зверь символизировал стойкость и смелость, поэтому-то Александер его и выбрал. Юный Уильям получит талисман, который наделит его настойчивостью и выносливостью перед лицом опасностей. Сунув кинжал за пояс, Александер встал и выглянул из-за нагромождения бочек. Никого… Александер прекрасно знал, что если его здесь застанут, то как минимум заподозрят в попытке что-то украсть, а то и обвинят, не разобравшись. Было самое время вернуться к товарищам.

В коридоре, ведущем к складским помещениям с запасными парусами, было темно. Сильно пахло сыростью и гниением – смрад поднимался сюда от льял[45] ]. Скорее, скорее на воздух! Скользя вдоль стенки, он пошел на слабый огонек света в конце коридора. Наконец-то показалась лестница.

И тут неожиданно послышался мужской голос. Александер застыл на месте. Приглушенный расстоянием, то был скорее не разговор, а стон. Раненый? Но ведь санитарный блок находится довольно далеко отсюда, по правому борту, на второй палубе!

Сгорая от любопытства, Александер прислушался. Сделав пару шагов, он снова уловил звуки, на этот раз более явственные – характерный стон, хрипы… Такие обычно издает мужчина незадолго до кульминации. Вжавшись в стену, он с растущим интересом слушал этот эротический концерт. Кто же осмелился уединиться здесь ради удовлетворения своих сексуальных потребностей?

Последовала продолжительная тишина. Александер представил себе лежащие на полу или на тюках с парусиной сплетенные тела мужчины и женщины, которые ждали, когда их сердцебиение вернется к обычному ритму. На корабле было несколько женщин – солдатских жен, которые время от времени за мелкую монетку обслуживали и других мужчин. Такого вида коммерция в армии процветала, ведь на роту приходилось шесть женщин, не более. Правда, мужчины тоже временами удовлетворяли потребности друг друга… Заинтригованный, Александер прислушался.

На верхней палубе прогрохотали торопливые шаги – судя по всему, там менялись вахтенные. Из-за спины послышался шепот, но разобрать слова было невозможно. Голос у говорившего был низкий, что не оставляло сомнений в его половой принадлежности. Прошло еще несколько мгновений. Шорох, скрип подошв по полу, бряцание металлической пряжки – мужчина одевался. Понимая, что любовники вот-вот покинут убежище, Александер окинул коридор взглядом и увидел в нескольких шагах дверь. На его счастье, она оказалась не заперта. Едва он прикрыл ее за собой, как другая дверь с едва слышным скрипом отворилась. Мужчина сперва выглянул в коридор, потом вышел, прикрыл за собой дверь и направился к лестнице.

– Неужели это… – пробормотал Александер, когда на лицо мужчины упал луч света.

Эван Кэмерон взбежал вверх по лестнице и исчез из виду. Догадываясь, кто остался в каморке, Александер вышел из своего укрытия и, крадучись, подошел к двери. Ему хотелось убедиться в своей правоте.

Дверь скрипнула, и свет фонаря проник в комнатушку. В нос ударил отвратительный запах сырости, к которому примешивался запах разгоряченного тела, пота и еще чего-то сладкого, отчего в его уме моментально возникли картины страстных объятий. По телу Александера пробежала дрожь. На полу кто-то сидел. Обернувшись на звук, он спросил:

– Эван? Почему ты вернулся?.. Боже милосердный!

Подхватив свою одежду, Уильям – Александер по голосу понял, что это он, – метнулся в тень. Там он замер, не решаясь заговорить. Александер открыл дверь нараспашку, впуская в каморку свет. Его оказалось достаточно, чтобы он смог увидеть перепуганное лицо забившегося в угол юноши. Внезапно Александеру стало его жалко, и он подумал, что зря подверг беднягу такому унижению. Ну и что, если они с Эваном и вправду любовники? Хотя, с другой стороны, он не мог отрицать, что этот факт оставляет его равнодушным. Почему у него сжимается сердце теперь, когда выяснилось, что его подозрения подтвердились? И все-таки даже мысль о том, что другой мужчина прикоснется к его пенису, была ему отвратительна.

Перепуганный юноша по-прежнему не шевелился. Осознав, что он стоит против света и Уильям не может различить его лица, Александер отступил на шаг и повернулся. Это возымело эффект: Уильям вскрикнул и принялся подбирать с пола те вещи, которые там еще оставались. Дрожащий свет фонаря упал на его гладкую ляжку. Александер не мог оторвать от нее глаз. Обескураженный эффектом, которое произвело на него это зрелище, и собственным поведением, он повернулся, чтобы выйти, когда Уильям позвал его тоненьким голоском:

– Александер!

Стиснув пальцами наличник, он остановился, но оглядываться не стал из опасения, что вид обнаженного тела приведет его в еще большее волнение. Шорох платья дал знать, что юноша торопливо одевается.

– Прошу, не уходи! Нам нужно поговорить.

Вместе с одеждой к Уильяму, по-видимому, вернулась и уверенность. Александер покосился в его сторону. И только когда в поле зрения мелькнула красная форменная куртка, он обернулся.

– Уильям, мне не нужно было… Я…

– Было ясно, что рано или поздно нас застанут вдвоем и правда откроется. Мне просто хотелось, чтобы это случилось не так скоро.

И он расправил плед, складками ниспадавший из-под ремня. Ворот рубашки был приоткрыт, и оттуда виднелись костлявые ключицы. Волосы разметались по лицу, скрывая взгляд его удивительных серо-зеленых глаз. В следующую секунду он уже смотрел Александеру прямо в глаза, и на лице его застыло странное выражение.

Александер, волнение которого усилилось под этим взглядом, закрыл глаза, чтобы не видеть хрупкого тела Уильяма, но не в его силах было запретить себе представлять, как он ласкает его и какие ощущения при этом испытывает. Нравится ли ему это? Ему случалось брать женщин, скажем так, «сзади». Отверстие – оно и есть отверстие… Стиснув зубы, он подавил желание в яростном крике, чтобы выплеснуть отвращение, которое испытывал сейчас к самому себе.

– Ты должен кое-что знать, Александер.

– Тебе не в чем оправдываться, – сухо возразил он. – Я… Я никому не расскажу, не бойся.

– Я знаю. Я это понял в тот самый первый день, когда увидел тебя, еще в Инвернессе. Ты не такой, как остальные. Ты…

– Ты ошибаешься! – резко оборвал его Александер, как если бы хотел убедить в этом себя самого. – Мужчины меня совершенно не интересуют!

Ответом на его возражения стал воркующий смех, и от этого он почувствовал себя еще более униженным. Он и представить не мог, что окажется в такой ситуации. Сладковатый аромат тела Уильяма ощущался теперь сильнее, он коварно опутывал его, обострял чувства, хотел того Александер или нет…

Легкое поглаживающее прикосновение к щеке… Александер вздрогнул, как от ожога, отшатнулся и открыл глаза. Уильям стоял напротив и внимательно смотрел на него. Ему вдруг до боли захотелось повалить его, закинуть его ноги себе на плечи… Черт, лучше бы провалиться сейчас между досками пола, затеряться в чреве корабля, да хоть в море свалиться! Но он так и остался стоять – с напряженным членом, совершенно растерянный. Он не был уверен, что сможет оттолкнуть Уильяма, если тот снова к нему прикоснется.

– Не трогай меня! – прошипел он, отступая еще на шаг.

– Не буду.

Сначала ему пришло в голову, что, как и других солдат, в объятия к мужчине его толкает затянувшееся воздержание. И вообще, у этого юнца такая нежная кожа и такая фигурка, что его легко принять за женщину. В общем, он готов был придумать какие угодно оправдания этому странному влечению, от которого ему самому становилось тошно.

С трудом переведя дух, он заставил себя посмотреть Уильяму в лицо – хотя бы потому, чтобы взгляд не опускался ниже. И тогда… Юноша дрожащими руками распахнул на груди рубашку, обнажая влажную белую кожу, которая, казалось, притягивала к себе свет. При виде округлой груди Александер остолбенел. У него вырвался хрип, и путы, не дававшие свободно дышать, ослабли. Он протянул руку, словно желая убедиться, что глаза не обманывают его.

На смену стыду и чувству облегчения моментально пришел гнев. Уильям… И как же теперь его называть? Маккалум попросту посмеялся над ним! Александер стиснул кулаки, сжал зубы.

Перемена в настроении не укрылась от молодой женщины, и она поспешно стала застегивать рубашку. По шумному дыханию Александера она догадалась, насколько сильна ярость, с которой он пытается совладать.

– Да кто ты на самом деле? Как тебя по-настоящему зовут? Откуда ты? Выходит, все, что ты о себе рассказывал… рассказывала, это ложь? Ты издевалась надо мной!

– Нет, Александер, как ты можешь говорить такое? Ты прекрасно знаешь, что я бы не стала тебя обманывать, если бы… У меня не было выбора! Никто не должен знать!

– И как же мне теперь к тебе обращаться?

– Зови меня Летиция.

«Летиция… Летиция…» Имя пульсировало у него в сознании, в сердце, в пенисе. Летиция-Уильям или Уильям-Летиция? Женщина или юноша? Он не знал, что ему думать. Тонкая шея, широкие плечи, узкие запястья… Взгляд его медленно переместился на холмик груди под курткой, к которой он осмелился прикоснуться, а оттуда скользнул вниз, к видневшимся из-под килта ногам – длинным, гладким, мускулистым. Кто бы она ни была, эта стоявшая перед ним женщина, ему до боли хотелось овладеть ею прямо тут, на полу, услышать, как она стонет под ним, а самому излить в нее всю свою фрустрацию и доказать всем и вся, что Уильям никогда не вызывал в нем вожделения.

– Летиция… Ладно, пусть будет Летиция. А Эван тогда кто? Твой муж?

– Да.

Будучи не в силах сдержаться, он снова посмотрел сначала на ее ноги, потом на грудь. Теперь все странности Уильяма нашли свое объяснение – его молчание, когда мужчины развлекали друг друга скабрезными историями, отказ мыться в присутствии остальных. Теперь было понятно, почему Эван то и дело удрученно посматривал в ее сторону, когда другие мужчины разгуливали перед ними голышом, чуть ли не размахивая у нее под носом гениталиями… Тут Александера осенило, что и его «мужское оружие» она наверняка не раз видела, и он почувствовал, что краснеет.

– Одевайся быстрее! – грубо приказал он, чтобы спрятать собственное замешательство. – Тебе надо поскорее подняться на палубу, чтобы не…

– Чтобы наше отсутствие не заметили? – с обидой в голосе спросила она.

Наклонившись за беретом, она выругалась, потом всхлипнула. Теперь пришел ее черед злиться. Александер не имел права ее осуждать, ведь он ничего о ней не знает. Он мог думать что угодно об Уильяме, однако у него нет права дурно относиться к Летиции! Повернувшись к нему спиной, она одернула мундир. В каморке снова стало тихо. Она решила, что он ушел, и уже подошла к двери, когда увидела, что Александер все еще стоит у стены, скрестив руки на груди, и смотрит на нее. Будучи не в силах скрыть волнение, Александер заставил себя отвести глаза, ища облегчения в созерцании бочонка, заполненного сине-зеленой гнилой водой, которую давно нужно было вылить.

– Алекс, теперь ты знаешь правду. Все, что я и Эван о себе рассказывали, правда. Мы решили, что так будет лучше. Лгать опасно, потому что слишком быстро забываешь, кому и что ты говорил. Вот только моя мать приходится Эвану двоюродной сестрой, а не матерью. Когда мои родители умерли, Эван как раз заехал к нам в долину. Он три месяца как похоронил жену, а их пятилетняя дочка Мэри-Хелен умерла двумя годами раньше. Мне тогда было двенадцать. Ни у меня, ни у него больше никого на свете не осталось, он взял меня под опеку и увез с собой. Я в какой-то мере заменила ему дочку.

– А теперь заменяешь жену?

– Я и есть его жена, Александер! Знай, я люблю Эвана и храню ему верность. Просто… я хотела, чтобы ты знал. Я понимаю, что нужно было тебе все рассказать намного раньше. И что ты узнал обо всем вот так… Мне стыдно, что все так вышло. Но я не могла, у меня не получалось…

Барабанная дробь заставила ее замолчать. Александер смотрел на эту женщину-мальчика и думал, что, возможно, для него было бы лучше, если бы она оставалась Уильямом. Отношения между ними никогда не будут прежними. Как забыть, что под униформой Уильяма прячется тело Летиции?

– Идем, солдат Маккалум! Сигнал к построению!

* * *

Песок неумолимо перетекал из одной емкости песочных часов в другую, отмеряя на судне время. Сигнальщик звонил в колокол каждые полчаса с момента их отплытия из Корка, то есть уже в течение месяца. Переносить скуку будней и ограниченность пространства и солдатам, и в особенности рекрутам становилось все труднее. Одни страдали морской болезнью и ходили с землистого цвета лицами, другие по нескольку раз в день наведывались в гальюн, потому что никак не могли привыкнуть к особенностям моряцкого рациона. Члены команды смотрели на тех и других, посмеиваясь.

К середине тридцать восьмого дня пути небо было по-прежнему затянуто густым туманом, поэтому в твиндеке царил едва ли не ночной мрак. Через бортовые люки, открытые в целях проветривания, в помещение проникал ветерок. Неожиданный его порыв заставлял многих вздрагивать – буря на море обычно поднималась внезапно. Фонари сонно покачивались, отбрасывая на пол колышущиеся тени.

Бортовая качка, словно материнские руки, баюкала отдыхающих в гамаках солдат. Те, что мучились желудком, сидели на полу возле ведер, опасаясь, что в случае нужды просто не успеют до них добраться. И только бывалые матросы, казалось, обладали иммунитетом к этому бедствию, превращавшему человеческое существо в кучу хворой плоти.

Устав наблюдать за клопами, перескакивающими с одного гамака на другой, Александер с трудом перевернулся на своем шатком ложе. Заснуть у него не получалось. Недалеко от него храпел Эван. Летиция находилась еще ближе, она предпочла устроиться прямо на полу. Взгляд ее задумчиво скользил по потолочным перегородкам, и она помахивала ногой в такт песне, которую напевала себе под нос. Некоторое время он смотрел на нее, стараясь сохранять невозмутимость, однако удавалось это плохо. «Она уважает тебя, Макдональд, уж не знаю, за какие заслуги. А я тебе доверяю, – заявил ему Эван через несколько дней после того инцидента в кладовой, когда Александеру открылась правда о Летиции. – Только никогда не забывай, что она – моя жена, дружище!» Эван наверняка убьет его, если он осмелится прикоснуться к Летиции…

Она свернулась калачиком, и их взгляды встретились. Александер смущенно ей улыбнулся и отвернулся к порту[46], через который можно было наблюдать за серыми, как сталь, волнами.

С верхней палубы доносились крики и смех. Наверняка там веселились матросы, к которым присоединился и Мунро. Волнение никак не хотело покидать Александера. Он не мог думать ни о чем, кроме покачивающейся ножки Летиции. Черт бы побрал эти мужские потребности!

Вдруг он заметил лицо женщины без возраста со светлыми волосами, убранными под серый от грязи чепец, которая смотрела прямо на него. Судя по ухмылке, она догадывалась о его желаниях. Женщина встала, посмотрела ему в глаза, погладила себя по груди и заискивающе улыбнулась. Потом, еще раз состроив гримаску, которая, по ее расчетам, должна была разжечь в нем вожделение, направилась в сторону коридора, но в дверях оглянулась и послала ему обольстительный многообещающий взгляд. Александер, чье сердце забилось скорее от предвкушения удовольствия, которого он так давно не имел, спрыгнул с гамака и, пригибаясь, чтобы не зацепить головой потолочные балки, последовал за ней в темноту коридора.

По мычанию коровы и кудахтанью кур он догадался, что они оказались недалеко от загона для скота. Заходить туда, не получив предварительно распоряжения от баталера[47], было запрещено. Если бы их там застали, у обоих были бы серьезные неприятности. Схватив женщину за руку, он повел ее вглубь, стараясь ступать как можно тише и постоянно прислушиваясь. Сдерживать желание, терзавшее его вот уже несколько недель, становилось все труднее.

Он поискал взглядом уголок, где можно было бы устроиться. Помещение было заставлено клетками с птицей, тут же, в загонах, ворочались свиньи и овцы, лежали прикованные цепями коровы. Пол устилала грязная солома вперемешку с навозом, от которого нестерпимо воняло. Спеша получить желаемое, он втолкнул женщину в коридор, который вел к отсеку, где хранился такелаж.

Как только они оказались в достаточно темном углу, он резким движением уложил ее животом вниз на большую бочку. Она не стала противиться, когда Александер торопливо задрал юбки и обветренными пальцами грубо раздвинул ей ляжки. Ее нельзя было назвать хорошенькой, и давно немытое тело источало ужасный смрад, но его это не смутило. Она была здесь только для того, чтобы принять в себя избыток его семени и получить за это звонкую монету. Он приподнял подол килта, стиснул пальцами рыхлую плоть ее ягодиц и протяжно застонал от удовольствия.

Он что-то бормотал, дыхание его участилось… Как бы он ни назвал ее – Мэри, Джейн или Маргарет, – ей было наплевать. Мужчины, которым она себя продавала, всегда звали ее по-разному. Соитие получилось грубым и стремительным – на удовлетворение плотской потребности хватило нескольких секунд.

Женщина, с самого начала не проронившая ни слова, одернула грязную юбку и протянула руку. Александер стоял, прижавшись лбом к стене и тяжело дыша. Выловив из споррана монету, он бросил ее на пол и закрыл глаза. Довольная, женщина подняла денежку, повернулась, крутанув юбками, горделиво подняла голову и направилась к лестнице.

– Чертов извращенец!

Чувствуя, что щеки все еще горят огнем, Александер поднял голову и увидел силуэт солдата, вырисовывавшийся на фоне слабо освещенного коридора. У него замерло сердце: скрестив руки на груди, на него зло смотрела Летиция. Выходит, она пошла за ним следом? Однако он не видел смысла оправдываться: что сделано, то сделано.

– Зачем ты пришла? – сухо спросил он, испытывая стыд и раздражение.

– Я подумала… Мне показалось, тебе хочется поговорить… Но теперь я вижу, что тебе было нужно совсем другое!

Последние слова прозвучали как обвинение, но Александер и глазом не моргнул.

– Ну что, теперь тебе хорошо? – желчно поинтересовалась молодая женщина.

– А тебе? – ответил он вопросом на вопрос.

Да кто она такая, чтобы он перед ней отчитывался?

– Или ты думаешь, я стану спрашивать у тебя разрешения, чтобы взять то, что другие мне предлагают?

Намек попал в цель, и Александер тут же пожалел о своем злом выпаде. Он повернулся и с ругательством на устах ударил кулаком о стену. Ну почему у него вошло в привычку влюбляться в первую же женщину, которая посмотрит на него благосклонно? Слова его друга О’Ши всплыли в памяти, словно эхо чувства, сейчас им владевшего: «Аласдар, запомни раз и навсегда: женщина – это рука, исцеляющая сердце, однако она может стать и кинжалом, наносящим кровавые раны!» Никогда ему не суждено любить Летицию в открытую!

Он был поглощен своими мыслями, когда из темноты коридора донесся шепот. Недолго думая, Александер схватил Летицию за руку и потащил за собой к отсеку для скота, где они и спрятались за клетками с птицей. Он прижал палец к губам, призывая молодую женщину к молчанию. Полные слез серые глаза смотрели на него так печально, что ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы перенаправить свое внимание на нежданных гостей, которые только что протопали мимо.

Судя по гетрам, это были солдаты из хайлендского полка, их было двое. Они переговаривались приглушенными голосами, и из-за кудахтанья кур Александер никак не мог разобрать, что именно они говорят. Один из них вернулся назад и остановился перед горой клеток, за которыми они с Летицией прятались. Куры в страхе забили крыльями, перья полетели во все стороны.

– Я возьму парочку!

– А я – три! Все, сматываемся!

И они, посмеиваясь, ушли. Александер с Летицией выждали несколько минут, чтобы убедиться, что они не вернутся, потом он выбрался из укрытия. Молодая женщина, чихая, последовала за ним.

– Фу, гадость какая! – Она выплюнула куриное перо. – Александер, я думала…

Отряхивая килт от соломы и сухого помета, Александер не сразу заметил силуэт, появившийся из полумрака в нескольких шагах от него. Звук упавшего на пол предмета заставил его поднять голову. Он застыл как громом пораженный. Если бы день перестал сменяться ночью, если бы небо упало на голову, он бы не испытал такого потрясения. Глядя в сапфирово-синие глаза, так похожие на его собственные, он выдохнул с такой силой, будто получил удар в живот. Грудь пронзила острая боль, и ему пришлось схватиться за клетку, чтобы не упасть.

Они не обменялись и словом. Джон, бледный как смерть, стоял и смотрел на своего брата-близнеца, которого уже много лет считал умершим. Не веря своим глазам, он заморгал. Второе яйцо, которое он держал в руке, упало на пол вслед за первым. Волнение затуманило его мысли. Привидение? Галлюцинация?

Словно желая убедиться, что перед ним живой человек, Джон протянул к Александеру руку, и тот моментально отшатнулся. Сколько времени они так стояли? Ни тот, ни другой не смог бы сказать, но достаточно долго, чтобы сообщник Джона заволновался и окликнул его с лестницы. Воспользовавшись моментом, Александер скрылся в сумраке коридора. К его величайшему удивлению, Джон не стал его преследовать. Скрывшись от чужих глаз, он упал на пол и заплакал, как ребенок.

Обезумев от горя, он все бежал и бежал. Глаза застилала пелена слез, и он спотыкался о препятствия, возникавшие у него на пути, пока не растянулся в грязи во весь рост. Нащупав отлетевший в сторону мушкет, он поднялся и побежал дальше. Он спустился по тропинке, которая вела к реке, а в голове все не смолкали выстрелы, и мысль о том, что дедушка упал с коня, пронзенный пулей, по-прежнему терзала его… Дед Лиам ранен, и это все по его вине. ПО ЕГО ВИНЕ!

– Нет! – закричал он, снова рухнув на землю.

Кто-то крикнул в ответ, и он на мгновение замер. Джон! Неужели он пошел за ним следом? А если да, что он видел?

– Алас! Да где же ты? Они стали стрелять по нашим! Они стали стрелять! Алас!

Джон выскочил на тропинку – взбудораженный, запыхавшийся, такой же бледный, как и сам Александер. Он все видел…

– Черная стража! Солдаты напали на отца с дедом! И среди наших есть раненые.

– Как это случилось? – осторожно спросил Александер.

– По-моему, кто-то из наших выстрелил в солдат, и те открыли стрельбу, – принялся объяснять Джон, глядя на брата со странным выражением. – Дедушка ранен. Идем скорее!

Увидев на траве мушкет, он схватил его за дуло и тут же выронил.

– Ай! Какой горячий! Ты же знаешь, что нам не разрешают…

– Я его нашел! – соврал Александер.

– Но он же горячий от выстрела! Алас, это ты стрелял?

– Нет! Может, это тот бродяга? Я видел, как какой-то тип бросился наутек, ну и побежал следом. А потом нашел этот мушкет. Наверное, это он стрелял в солдат. Может, из тюрьмы сбежал или еще что…

И он отвернулся, чтобы не видеть глаз брата. Джон знал, что он врет. Они оба сразу чувствовали, если брат-близнец начинал лгать.

– Бежим, пока нас не увидели!

– А дедушка? Джон, мы должны ему помочь!

– О нем есть кому позаботиться, Алас. Он ранен, да и солдаты бродят по холмам… Если попадемся, нам конец.

Шло время, но воспоминания не отпускали. Прикосновение руки к волосам отвлекло Александера от кошмарных видений. На равнине Драммоси-Мур среди испуганных лиц соплеменников, которые шли умирать во славу очередного принца, он видел лицо Джона, смотревшего на него через прицел. Брат всегда знал правду…

Поглаживающие прикосновения были так приятны, что Александер еще долго сидел не шевелясь. Запах Летиции окутывал его, словно кокон. Прошло еще несколько минут, прежде чем он сделал глубокий вдох и встал.

– Он ушел, – тихонько проговорила она в надежде вывести его из оцепенения. – Знаешь, он тоже сразу убежал… А я не знала, что у тебя есть брат-близнец.

– Он тебе что-нибудь сказал? – спросил Александер едва слышно.

– Нет. Посмотрел на меня и сразу ушел.

Внезапно разозлившись на себя за слабость, Александер выругался и направился к люку. Молодая женщина последовала за ним. Смятение в мыслях и волнение совершенно вымотали его. Стоило ему увидеть своего брата-близнеца, как у него сразу возникла мысль о том, что Джон сейчас набросится на него, чтобы завершить начатое. Но Джон даже не шевельнулся… Как только первый шок прошел, Александер прочел на лице брата страх. Неужели Джон испытывает угрызения совести? Неужели понял, что он, Александер, знает, что он сделал двенадцать лет назад? Неужели теперь он об этом сожалеет?

Качаясь на ватных ногах, он шел по коридору к лучу проникавшего через люк света так, словно готовился предстать перед Страшным судом: дыхание было прерывистым, перед глазами стояла пелена, в голове перемешались воспоминания… От страха, что в люке в любой момент может появиться лицо брата, по спине бегали мурашки. Наконец он остановился, прижал ладони к стенке и набрал в грудь побольше воздуха. В такой позе, глядя на собственную тень, он и простоял несколько долгих минут.

– Хочешь мне рассказать?

Александер повернулся и посмотрел на молодую женщину с такой злостью, что она вздрогнула.

– Рассказать тебе? Но что ты хочешь услышать? Какое тебе дело до моей жизни, Маккалум?

Зачем рассказывать ей о своей преступной жизни? Он не нуждается в еще одном судье. Может, она хочет услышать, почему он не вернулся к своим и вот уже двенадцать лет скитается? Или о его любви к незабвенной Конни и печальном конце той истории? Или желает, чтобы он перечислил и описал ей своих товарищей по скитаниям – Дональда Макрея, Ронни Макдоннела и Стюарта Макинтоша, с которыми они погуляли на славу? А может, ей хочется послушать о том, как они нападали на небольшие военные отряды? Или как он продавал украденный в Лоуленде скот в Англии? И на что тратил заработанное? На женщин и выпивку, а все, что оставалось, просаживал за игорным столом!

Может, рассказать ей и об обольстительной Кирсти Кэмпбелл, с которой он познакомился после той пьяной драки в Непдейле, чуть было не ставшей для него последней? Кирсти… В ту ночь она спрятала его в своем сарае и перевязала ему раны. Потом еще два года они время от времени виделись, когда он приезжал в те места по торговым делам. Он никогда ей ничего не обещал и ничего от нее не требовал. После Конни он избегал привязанностей…

Нет, он не смог бы рассказать Летиции о том ужасном убийстве – как нож вонзается в шею, такую нежную, как кровь брызжет на кожу, такую белую, и на шелковистые волосы… И как жизнь Кирсти утекает из тела, которое ему так нравилось ласкать…

Он посмотрел на свои руки. В скольких смертях они повинны? Сколько жизней они отобрали, только бы сохранить его собственную, пусть и презренную, пусть жалкую?.. Он никогда не получал удовольствия, если приходилось убивать, но никогда и не сожалел о содеянном. Он делал это, когда другого выхода не было. Нет, ему нечего рассказать Летиции! И незачем.

– Александер, я беспокоюсь о тебе… больше, чем ты думаешь!

– Лучше не надо, Летиция! – отозвался он грустно. – Во мне нет ничего доброго. Я всем приношу несчастье и горе.

Она обхватила его лицо руками и приблизила к своему лицу.

– Прошу тебя, Александер, не будь таким циничным! Не зло живет в тебе, а страдание! Разреши мне помочь!

– Ты ничем мне помочь не сможешь.

«Хотя нет… Но то, чего я хочу, ты мне дать не сможешь». Легкое дыхание Летиции, рот которой находился как раз на уровне его подбородка, приятно согревало ему щеки. Глядя на нее сейчас, он спрашивал себя, как «Уильяму» удалось провести его. Да, высокая! Да, необычно сильная для женщины! Да, не такая миловидная, как Кирсти, и не такая кокетливая, как Конни… Красота Летиции была иного толка, более утонченная, которую невозможно заметить глазом, – она была красива душой. Еще она была наделена силой и способностью понять другого, которой обладают только женщины с большим сердцем. И в глубине души он, пожалуй, всегда знал о ней правду.

Некоторые вещи тело распознает раньше, чем затуманенный предубеждениями рассудок, верно? Особенно если речь идет о чем-то, что отличается от «нормы»… Она с самого начала вызывала у него желание, однако он подавлял его, даже не пытаясь разобраться в происходящем. А теперь, когда все выяснилось, между ними встал Эван…

Ожидая, что он попытается сбежать, молодая женщина прижала его к стене своим телом и схватила за ворот куртки.

– Не смей убегать!

Он закрыл глаза. Ему безумно хотелось овладеть ею, сделать ее своей, несмотря на недавние объятия с той потаскушкой… Он устыдился себя самого.

– Зачем ты это делаешь? – спросил он шепотом.

Руки потихоньку поднялись к его щекам. Он чуть повернул голову и почувствовал, как ее пальцы касаются его губ.

– Летиция! Мне так хочется…

Но есть слова, есть прикосновения, которые для них навсегда запретны! Словно колючки, которые пронзают кожу изнутри, он их вырвет из самого сердца! Летиция еще теснее прильнула к нему, и боль усилилась. Грубая шерсть ее куртки заскользила под пальцами Александера. Обхватив ладонями ее талию, которая тут же выгнулась, он прижал женщину к себе.

Она прекрасно осознавала, что он испытывает при одном прикосновении к ней, даже если с ее стороны нет никаких поощрений. И «Уильям» это всегда знал. Потребности плоти были присущи Александеру в той же мере, как и душевные искания, и одно не могло существовать без другого. Она знала это на уровне подсознания, и внезапно ей захотелось утолить его жажду. Она не разлюбила Эвана, конечно же нет! Но с ним все было по-другому. Он был для нее отцом, а теперь стал мужем, и все-таки временами их объятия навевали ей мысли об инцесте.

Ласковый и заботливый, Эван подарил ей спокойствие ума и безопасность. Еще он научил ее любить спокойной, нежной любовью. В Александере же она угадала ту разновидность мизантропии, которая толкает человека на поиски спасения в плотских наслаждениях. И эта дремлющая жестокость привлекала ее. Когда он останавливал на ней свой взгляд, в котором читалась жажда любви, перед ней открывалась новая грань его характера, внушавшая страх.

Можно ли хотеть того, чего не имеешь? Можно любить двух мужчин по-разному? Несколько минут назад она застала его беснующимся, словно дикий зверь, на шлюшке, и испытала обжигающее вожделение. Можно ли желать, чтобы тобой обладали с таким безудержным неистовством? Ей захотелось, чтобы он и ее взял вот так же, по-звериному, чтобы почувствовать себя живой в этом урагане наслаждения…

Губы Александера скользнули по ее лбу, говоря о своем желании. Она ответила вздохом, и тогда он стал осыпать ее лицо поцелуями. Она не попыталась высвободиться. Приободренный такой покорностью, он овладел ее ртом, требуя бо́льшего, жадно исследуя его…

Закрыв ей рот поцелуем, он попытался войти в нее. В женском теле таится убежище, которое примет ребенка, каким он когда-то был и который до сих пор живет в нем. Там он позабудет все свои кошмары и обретет мир. Так было всегда…

Летиция почувствовала, как рука Александера проскальзывает меж ее бедер. Боже, как же ей этого хочется! Но есть Эван, и она поклялась ему в верности. Резко оттолкнув от себя задыхающегося Александера, она оставила между их телами, которые были глухи к любым клятвам, дистанцию.

– Алекс, я не могу! Мне правда жаль… Прости меня! Не надо было тебе позволять, я…

Слезы стыда и неутоленного желания застилали глаза. Летиция вырвалась и побежала к свету, чудом не натолкнувшись на высокого мужчину, которого в своем смятении даже не заметила. Оставшись в одиночестве, разъяренный, мучимый чувством неудовлетворенности, Александер с воплем ударил кулаком о стену. И хотя искать в физической боли спасения от боли душевной было бесполезно, обычно это подавляло желание уничтожить первого, кто попадется под руку.

– Аласдар?

Александер вздрогнул, обернулся и оказался лицом к лицу с нерешительно приближавшимся к нему солдатом. Проклятье! Даже на минуту на этом корабле тебя не оставят в покое!

– Ты кто? – поинтересовался он сухо, хотя то, что он перед собой видел, вселило в него тревогу.

– Колл Макдональд, сын Дункана Колла из Гленко.

Рука, которой Александер потирал ноющее колено, замерла. Он перестал дышать и даже думать. Его собеседник заговорил снова, однако подходить ближе не спешил.

– Джон сказал, что видел твой призрак. Я не поверил ему…

Ну и денек! Мысли Александера путались, он никак не мог вспомнить дату. Наверняка она и будет выгравирована на его надгробии! Эта мысль заставила его улыбнуться, и с губ слетел саркастический смешок. Наверное, все это ему просто снится!

– Не верь ему, Колл. Джон тебя обманул. Ха-ха-ха! Разве я похож на привидение?

Колл склонил голову набок, силясь рассмотреть в полумраке лицо Александера. Джон сказал, что их брат сильно разволновался. Но Колл счел это нормальным: любой на его месте разволновался бы, увидев своего брата-близнеца после долгой разлуки. И все же мужчина, стоявший перед ним в эту минуту, и вправду выглядел до крайности взвинченным, и в голову Колла закрались сомнения относительно его душевного здоровья.

– Ты не заболел, а, Аласдар?

Брат ответил нервным смешком, и между молодыми людьми, продолжавшими в упор смотреть друг на друга, надолго повисло молчание.

Когда Колл подошел чуть ближе, их взгляды наконец пересеклись. С Александером все было в порядке, но глаза он по-прежнему прятал. И тут Колла накрыло яростью: он схватил брата за плечи и прижал к стене, которая задрожала от удара. Оглушенный, тот не стал сопротивляться. Колл, здоровяк, каких мало, был выше Александера на целую голову, так что не стоило даже трепыхаться, – толку из этого не вышло бы никакого.

– Двенадцать лет! Двенадцать лет мы не получали от тебя весточки! Аласдар, почему? Мы все думали, что ты умер. Ну почему?..

– Ты не поймешь… Все слишком сложно.

– Сложно, говоришь? А ты попробуй! Ты задолжал нам правду – мне, Джону, отцу…

Колл умолк под наплывом эмоций. Он убрал руки, и Александер едва не упал, взволнованный, задыхающийся. Последние слова брата, будто нож, полоснули по сердцу. Ну как объяснить? Как сказать, что Джон выстрелил в него, что пытался убить его, Александера, в тот день? Как объяснить, что он умер еще там, на равнине Драммоси-Мур, что тот, кого они привыкли звать Аласдаром, уже не живет в этой утомленной жизнью оболочке?

– Или то, что я сейчас видел, было причиной? – спросил Колл, и в его тоне Александер уловил нотку презрения.

– Что?

Александер совсем забыл о Летиции.

– Джон сказал, что застал тебя с каким-то солдатом… ну, в двусмысленной ситуации. Тебе это помешало вернуться домой? Тебе было стыдно?

Только теперь Александер понял, насколько красноречивыми были их с Летицией объятия. Абсурдность ситуации заставила его рассмеяться в голос, хоть он и пытался сдержаться. Истерически хохоча, он сложился пополам и схватился за живот. Колл нахмурился, но терпеливо ждал, пока брат успокоится.

Наконец Александер смахнул слезы и привел мысли в порядок. Колл за это время не шевельнулся и по-прежнему не сводил с него глаз. Судя по всему, он решил не отпускать брата, чтобы услышать всю историю до конца.

– Жаль, что Летиция так быстро убежала, – сказал он. – Я бы вас познакомил. Ну ничего, подождет до следующего раза.

– Летиция?

Колл в изумлении поднял брови. Он узнал «юношу», который так быстро сбежал от Александера. Поговаривали, что он водит с товарищами по роте дружбу, да только совсем не мужскую… Когда Колл увидел, что они с Александером обнимаются, как любовники, и целуются в губы, он испытал глубочайшее отвращение и невыразимую тоску. Неужели Александер предпочитает мужчин? Но точно ли то был мужчина?

– Летиция – женщина душой и телом, уж можешь мне поверить, Колл! Но у нее, видишь ли, есть муж.

– Женщина, да еще и замужняя?

– Ее супруга зовут Эван Кэмерон, он из моей роты.

– Вот как? Понятно.

С этим, похоже, выяснили, но оставалось самое трудное. Напряжение между братьями росло, и Александер решил, что лучше покончить с этой мукой поскорее.

– Колл, Джон рассказал вам, что произошло в день битвы при Каллодене?

– Джон? Он не рассказал ничего сверх того, что мы и сами видели.

– Значит, он не сказал вам, что сделал? Ну конечно, зачем о таком рассказывать! А о смерти дедушки он вам рассказывал? О том, что случилось в тот день? Нет! Вот уж кто наверняка радовался, когда я сгинул!

– Что ты такое несешь? Наш дед умер задолго до Каллодена, Алас. Не вижу никакой связи… И не говори глупости, Джон очень переживал, когда ты пропал. Они с отцом искали тебя на поле битвы несколько дней, хотя опасность еще не миновала и люди герцога камберлендского убивали тех, кого находили живыми! Они вернулись на то место, где ты упал, но тебя уже не было. Карательные отряды там еще не проходили, и у нас была надежда, что ты спасся и в конце концов вернешься домой. Но шли дни, а ты все не появлялся. Потом мы подумали, что тебя упекли в тюрьму, и Джон, нарушив отцовский запрет, поехал в Инвернесс, где содержали пленных, тех, кого было решено оставить в живых. Он разыскивал тебя три недели и вернулся ни с чем!

Насмешливый смех застрял у Александера в горле, равно как и дюжина язвительных замечаний. Он размышлял о том, что услышал от Колла. Судя по всему, Джон так и не раскрыл родичам его, Александера, тайну. И отправился на поиски брата, невзирая на риск самому угодить в застенки? Но почему? Чтобы доставить Александера в долину, откуда его потом с позором изгнали бы? А может, Джон просто хотел узнать, жив его брат-близнец или мертв? Конечно же, Коллу об этом ничего не известно. Только Джон может подтвердить или опровергнуть его подозрения. Однако для себя Александер решил, что пока не станет об этом думать.

– Я и правда попал в тюрьму, – медленно произнес он. – Но только через четыре месяца после сражения.

– Через четыре месяца? – удивился Колл, и брови его поползли вверх. – Где же ты был все это время?

– Когда наши стали отступать, меня подобрал один старый священник. У меня была рана, он меня выходил, а потом мы скитались… В конце концов драгуны нас поймали и отвели в инвернесский толбут. Там О’Ши умер.

– И тебя отпустили?

– Нет. Я сбежал.

Перед глазами замелькали картины из прошлого – разрозненные, без намека на хронологический порядок. Они внушали Александеру ужас и грусть.

– Алас, мне бы хотелось знать, что тогда случилось, – проговорил Колл после продолжительного молчания. – Черт побери, ты пропал на двенадцать лет! Почему ты не вернулся домой? Отец места себе не находил, а уж мать…

– Я знаю про маму, – отозвался Александер, и голос его дрогнул. – Она умерла в конце лета 1748 года. Я был в долине в день ее похорон.

– Ты… ты был там? И ты не показался нам? Алас!

– Я не смог. Это было бы слишком больно.

Колл шагнул вперед. Теперь их разделяло расстояние, равное вытянутой руке. Сердце Александера забилось в груди как сумасшедшее, будто маленький зверек, который ищет спасения от затаившегося в темноте хищника. Вдоль позвоночника скатилась капелька пота.

– Как отец?

– Могло бы быть и хуже. Наш отъезд стал для него ударом. Ты же знаешь, как он относится к тем, кто берет подачки у sassannach! Но он понимает, что заставило нас пойти в солдаты. Хайленд больше не может дать нам ничего, кроме отчаяния. Дункан Ог с Ангусом остались жить в долине, они о нем позаботятся. После Каллодена им пришлось нелегко. Ты же знаешь, что наш брат Джеймс погиб в том бою? И Рори тоже. А через четыре года солдаты Черной стражи повесили Томаса, сына Ангуса. Он в них стрелял, и они его казнили! Наша сестра Мэри вместе с мужем Дональдом уехала жить в Глазго, он там работает на крупного торговца табаком. У них двое детей, и живут они очень бедно в квартале, пользующемся дурной славой. Но ты же знаешь Мэри, она ко всему относится философски…

– А ты, Колл? Ты еще не женился? – с горькой усмешкой спросил Александер, понимая, что навсегда останется для этой семьи чужаком.

– Нет. Я оставил в долине невесту, Пегги Стюарт, но ей всего четырнадцать.

Александер присвистнул.

– Четырнадцать лет?

– Она влюбилась в меня, как кошка. Чтобы ее порадовать, я сказал, что мы с ней помолвлены. Но с родителями я еще не говорил. Понимаешь, Пегги девушка очень хорошая, но она еще слишком молоденькая, чтобы выходить замуж. Когда эта война закончится, она как раз повзрослеет, и если все еще будет любить меня, мы поженимся. Может, даже привезу ее в Америку. Говорят, там хорошие земли и знатные урожаи.

– Наверняка она очень хорошенькая, раз ты хочешь к ней вернуться после войны, а, Колл?

Брат на мгновение задумался. Потом со вздохом кивнул.

– А ты? Тебя кто-то ждет?

«В загробном мире – наверняка!» – ответил он брату мысленно.

– Нет.

Соблюдая негласное соглашение, они старались не говорить о Джоне, когда этого можно было избежать. И все же брат словно бы стоял между ними. Меньше всего на свете Коллу хотелось досаждать Александеру вопросами о том, что заставило его избегать родичей. Он был слишком рад снова обрести брата после стольких лет разлуки.

– Разрешишь написать отцу, что ты жив и здоров?

Вопрос не обрадовал Александера, и ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не сказать резкость.

– Если ты думаешь, что это хоть немного обрадует отца, пиши, я не могу тебе запретить.

Эти слова и притворное равнодушие, с каким они были произнесены, заинтриговали Колла. Завеса тайны, окружавшей длительное отсутствие Александера, внезапно приподнялась. Его брат постоянно искал внимания отца, не понимая, что тот в одинаковой степени любит всех своих детей. Что-то гложет Александера, не дает ему вернуться к своим, и это «что-то» связано с отцом и Джоном. Ревность? Угрызения совести? Между близнецами наверняка что-то произошло, и со временем он обязательно узнает правду… Пока же у него было одно-единственное желание – возобновить отношения с Александером.

Он протянул руку, предлагая брату заключить перемирие и положить тем самым конец отчужденности, причины которой были ему неизвестны. Александер посмотрел на протянутую руку, потом пожал ее. Это прикосновение разбудило в обоих братские чувства, взбудоражило кровь, которая их объединяла. Братья энергично, уже не подавляя эмоций, обнялись и пролили слезы радости по поводу встречи и того, что, как они оба знали, было безвозвратно потеряно.

* * *

Ближе к концу восьмой недели плавания из тумана появились очертания скалистого берега, отражавшего атаки моря столь же упорно, как и его жители давали отпор завоевателям. То была Акадия[48]. Солдатам сообщили о том, куда плывет корабль, только после того, как они провели в море полтора месяца.

Флотилия остановилась в нескольких милях от порта Галифакс. Основанный в 1749 году генералом Эдвардом Корнуоллисом, город служил британским войскам морской базой на полуострове, где было весьма ощутимо французское присутствие. Прошло совсем немного времени, и на территории крепости стали селиться гражданские. Привлеченные растущей промышленностью и богатым рыбным промыслом, сюда устремились переселенцы из Новой Англии[49], Шотландии, Ирландии и даже Германии.

На момент повествования в городе собралось порядка двенадцати тысяч солдат Георга II. Их целью был захват крепости Луисбург, располагавшейся к востоку на территории французского анклава на острове, который сами французы после смерти Людовика XIV стали называть Руайяль, то есть Королевский остров, а англичане – Кейп-Бретон. Крепость, возникшая на нем по капризу коронованной особы, превратилась в бездонную бочку, в которой бесследно исчезали луидоры, предназначенные для обеспечения провизией и вооружения столицы Новой Франции[50] – Квебека.

После нескольких недель интенсивной военной подготовки полк снова погрузили на корабли, и флотилия направилась к Луисбургу. Однако французы откуда-то узнали о приближении противника, и командиры английских частей, чья тактика основывалась на эффекте неожиданности, приняли решение отложить военные действия до следующего года. Это решение вызвало разочарование в солдатской среде: многие уже представляли эту битву первым этапом на пути к победе.

В начале октября хайлендский полк Фрейзера вышел в море и направился к Нью-Йорку, где ему предстояло провести зиму.

* * *

Бостон, апрель 1758 года. Солдаты выстроились на отдраенных до блеска палубах под пристальным взглядом адмирала Эдварда Боскауена. Генерал Джеффри Эмхерст, командовавший экспедицией в Луисбург, отдал приказ собрать все силы в Галифаксе для масштабных учений. Молодой бригадный генерал Джеймс Вольф командовал дивизионом, в который входил хайлендский полк Фрейзера. К концу мая солдат снова погрузили на суда, взявшие курс на остров Кейп-Бретон, близ которого второго июня и были брошены якоря.

Окруженный туманом и болотами Луисбург, неприступное логово французских пиратов, долгое время державших в страхе капитанов английских кораблей, высился на скале. Расположенная в стратегическом месте (на южной стороне при входе в залив Святого Лаврентия), крепость стала для англичан и французов яблоком раздора. В первый раз англичанам удалось отнять ее в 1745 году в ходе войны за австрийское наследство. Однако после подписания мирного договора в Экс-ла-Шапель в 1748, к величайшему разочарованию завоевателей, форт пришлось вернуть Франции. Но все течет, все меняется…

Шесть дней в густом тумане, на сильном ветру… Погода, похоже, вступила в сговор с французским гарнизоном, насчитывавшим три с половиной тысячи солдат, бойцов местной самообороны и дикарей, изо всех сил стараясь рассеять шестьдесят кораблей английского флота по бухте Габарус. Однако англичане держались стойко и за свои якоря, и за убеждение, что «Америка вздохнет свободнее без этих французов, чьи душонки такие же черные, как и у дикарей-индейцев, с которыми они вступили в сговор».

Была глубокая ночь, когда Александер спустился на баржу. Осознание того, что близится первое сражение, привело его товарищей в состояние лихорадочного возбуждения. Южный ветер прогнал холод, мужчины очнулись от зимней спячки, воспылали жаждой побед и теперь спешили вдохнуть запах пороха. Изрезанная береговая линия не отличалась гостеприимством, поэтому найти безопасное место для высадки оказалось непросто. Создавалось впечатление, что только бухта Корморандьер, над которой нависала скалистая гряда, была готова их принять.

В Галифаксе солдаты много времени уделяли тренировкам, поэтому прекрасно знали, как вести себя на небольших легких лодках, которые беспощадно трепали прибрежные волны. С собой у Александера было заряженное ружье, боеприпасы, шпага, кинжал, а также состоящий из хлеба и сыра провиант, рассчитанный на пару дней. Было решено, что запас продовольствия им пополнят, когда армия отвоюет достаточно большой участок территории, чтобы разбить лагерь.

Ночь была безлунной. Земля лишилась своего лица, и только черная масса впереди по курсу напоминала им, где берег. Море дышало йодом, плевалось соленой водяной пылью. Александер на мгновение смежил веки. Он чувствовал, что Летиция смотрит ему в спину. Он за нее боялся. Удастся ли ей уцелеть? И как только Эван мог разрешить ей последовать за собой в сражение? Она ведь женщина!

Нежная Летиция… Со временем он научился сдерживать свои порывы, однако влечение плоти, которое он к ней испытывал, никуда не делось. После того разговора в недрах «Мартелло» они некоторое время держали дистанцию, но потом мало-помалу снова сблизились. Александер понятия не имел, известно ли ее мужу, что между ними произошло. Впрочем, Эван вел себя как обычно, и дружба между ними окрепла.

Александер был этому рад, потому что Эван ему очень нравился, и они вместе пережили много приятных моментов в ту зиму, которую полк провел в Новой Англии. Поэтому-то он и не искал способа увлечь Летицию на стезю неверности. Она любила мужа, Александер был в этом уверен. Однако он понимал, что ее оборона слаба и ему не пришлось бы слишком долго настаивать, чтобы она уступила. Хотя наверняка они оба пожалели бы об этом…

Глядя на волны, он поглаживал свой спорран, в котором лежали теперь часы его деда Джона Кэмпбелла. Колл отдал ему их накануне.

С волнением касаясь гладкого корпуса, он закрыл глаза, чтобы внезапно набежавшие слезы не покатились по щекам. Дед по материнской линии подарил ему эти часы, когда Александеру исполнилось пять.

Колл рассказал, что старый лэрд Гленлайона умер вскоре после битвы при Каллодене в горах, где он скрывался от англичан. Известие огорчило Александера. Дед Кэмпбелл всегда был очень добр к нему, хотя терпеть не мог все, что было связано с Проклятой долиной. И уже одно это свидетельствовало о силе его привязанности к внуку. Как часы попали к Коллу? Перед отъездом Александер зарыл их в тайном месте из опасения, что юный Иайн Маккендрик, который давно на них зарился и который оставался в долине с матерью, может их украсть. Механизм по-прежнему работал безукоризненно.

Этим поступком Колл хотел продемонстрировать Александеру, что его место – в семье, что они никогда не забывали о нем, что бы он там ни думал. Это Джон отдал ему часы пару дней назад. Он хранил их при себе с того самого дня, как вернулся в родную долину после разгрома шотландской армии при Каллодене. Колл предложил ему самому вернуть часы Александеру, ему хотелось, чтобы братья помирились. Но, судя по всему, время перемирия еще не наступило.

Колл попытался расспросить Джона о том, что же произошло в тот день на Драммоси-Мур такого, чтобы между братьями на много лет установилась такая враждебность. Но и Джон отказался что-либо объяснять. «Бессмыслица какая-то! – сердито воскликнул Колл. – Вы с братом оба упрямцы, каких мало!» «Ты разве забыл, что мы близнецы?» – ответил ему на это Джон с горькой усмешкой. И Колл оставил свои расспросы в надежде, что все выяснится со временем.

Судя по всему, в это утро бухта Габарус не собиралась покоряться новым хозяевам. Над водой стоял густой туман, скрывая из виду сотни таких же маленьких, груженных солдатами барок. Волны бились о борт с такой силой, словно хотели оттолкнуть суда от берега. Дивизия бригадного генерала Вольфа, прикладывая значительные усилия, направлялась к темной прибрежной линии, медленно выплывавшей из молочно-белой дымки, которую ветер рвал на мелкие клочки. Вдалеке английские пушки переговаривались со своими французскими сестрами, и отзвуки этой «беседы» были похожи на раскаты грома. Стиснув зубы, Александер пытался прогнать жуткие картины битвы, то и дело встающие перед глазами. Сжав крестообразную рукоять кинжала, он шепотом прочитал короткую молитву. И вдруг, словно Господь решил ему ответить, канонада смолкла.

Наступившая тишина показалась ему куда ужаснее адской пальбы. Плеск воды, глухие удары весел – все напоминало о том, насколько уязвима их позиция. Впереди, на фоне начавшего светлеть неба, проступили очертания берега. Ни намека на движение, которое указывало бы на присутствие поблизости хозяев этих мест… И все же ощущение, что тысячи пар глаз смотрят на них через прицел ружей, которые вот-вот начнут палить, не покидало Александера.

Скрипучее пение весел поднималось к небу, освещенному белесым рассветным солнцем. Над кронами деревьев, укрывавших мыс Кап-Руж, закричала чайка. Александер перевел взгляд на кучу валежника у подножия высокой, футов в пятнадцать-двадцать, скалы, когда где-то близко громыхнул гром. Небо разорвалось, и на них посыпался дождь из свинца и стали – французы начали обстреливать их из артиллерийских орудий.

Волна паники прокатилась по флотилии барок, каждая из которых могла легко перевернуться или же столкнуться с другой лодкой при попытке экипажа повернуть назад. Свинцовый ливень не стихал, скашивая солдат противника одного за другим. Офицеры отдавали приказы с поразительным хладнокровием: тот, кто сознательно жертвует своей жизнью, не станет щадить остальных.

Вопреки всем ожиданиям, Вольф дал приказ отступать, что большая часть суденышек уже попыталась сделать, сея вокруг неописуемый хаос. Потом он изменил решение и распорядился направляться к крошечной бухте, где нашли пристанище три английские лодки.

Не спуская глаз с берега, Александер постарался освободить сознание от мыслей, чтобы лучше контролировать пожиравший его изнутри страх. Невозмутимый с виду Мунро заткнул уголком своего пледа дырку, которую пробила в борту лодки шальная пуля, и принялся насвистывать веселую мелодию. И все же побелевшие костяшки пальцев, сжимавших ружье, выдавали его. Послышался ужасающий свист, потом что-то ударилось о лодку и она опасно закачалась. Рядом кто-то издал душераздирающий крик. Александер в страхе обернулся. Вокруг все было в крови. Два выпученных глаза смотрели на него из кучи чего-то черного и вязкого.

Раненый беспорядочно махал руками, рискуя перевернуть лодку со всеми солдатами. Жуткое бульканье вырывалось из зияющей раны на месте рта. Только теперь Александер рассмотрел, что несчастному снесло челюсть вместе с частью плеча, отчего рука повисла под нелепым углом. Не зная, что делать, остальные солдаты суетились и кричали. Соседу раненого, как бы страшно это ни звучало, повезло больше – ядро угодило в него и утащило с собой на дно. По крайней мере ему не пришлось мучиться.

Те, кто сидел ближе, подхватили раненого, чтобы не дать ему погубить весь экипаж. Летиция, которая находилась прямо перед ним, наблюдала за суетой с поразительным хладнокровием. Она вынула нож и посмотрела на сержанта Кэмпбелла, который правил лодкой.

– Нужно что-то предпринять! Нельзя оставлять его в таком состоянии!

Сержант посмотрел на нож, потом поискал взглядом офицера повыше рангом, который мог бы отдать соответствующее распоряжение. Такового не нашлось. Из командиров рядом оказался только капрал Уотсон. Летиция выжидательно смотрела на него.

– Сделайте это, Маккалум, только быстро!

Направленный на удивление точной рукой, кинжал вонзился несчастному чуть пониже грудины. Негромкое шипение – и тело перестало двигаться. Вокруг зашептали молитвы. Летиция закрыла покойнику глаза, и его столкнули в воду. Без дальнейших церемоний Кэмпбелл приказал гребцам браться за весла.

Летиция не спеша заняла свое место. Молодая женщина была бледна, взгляд застыл, как если бы она утратила способность видеть что-либо, кроме своего ужасающего поступка. Эван что-то шепнул ей, и она посмотрела на свою руку с окровавленным кинжалом – тем самым, рукоять которого ей вырезал Александер. Эван осторожно отобрал у нее клинок, вытер о свой килт и сунул в болтавшиеся у нее на поясе ножны. Летиция повернулась к Александеру, и их взгляды ненадолго встретились. Он едва заметно улыбнулся, чтобы ее подбодрить.

Провидению было угодно, чтобы их баржа не перевернулась от ударов пуль, угодивших в обшивку. Они приближались к суше, которой многие суденышки уже достигли. Когда до берега оставалось несколько футов, солдаты начали прыгать в воду, подняв порох и оружие над головой, и добирались до песчаного берега под шквальным огнем противника. Свист пуль не замолкал ни на мгновение. Они ранили, однако не наносили серьезных потерь.

Александер посмотрел вверх, на вершину Кап-Руж. Там стояла сторожевая башня. За лентой белого дыма мелькали фигуры вражеских солдат. Одним из стрелявших оказался индеец громадного роста. Александер не забыл приказ: с борта лодки не стрелять. Но соблазн был слишком велик. Он вскинул ружье и снял его с предохранителя.

– Что ты делаешь? – крикнул ему Мунро.

– Алас! – окликнул его также и Эван.

Александер сделал вид, что не слышит. Он уже прицелился в рослого дикаря, который даже с такого расстояния представлял собой отличную мишень.

– Макдональд, опустить оружие! – крикнул ему в спину Кэмпбелл.

Баржа равномерно покачивалась на волнах. Александер не сводил глаз с индейца. Палец его не дрогнул на спусковом крючке. Прогремел выстрел. Великан стал медленно клониться вперед, а потом рухнул прямо на кучу валежника. После выстрела в лодке стало тихо, потом Мунро в восхищении присвистнул, и многие сделали то же самое.

– Mac an diabhail![51] – пробормотал кто-то совсем рядом.

– Если еще кто-то ослушается приказа, отдам под трибунал! – предупредил сержант угрожающим тоном.

Высадка прошла без происшествий. Перед солдатами высилась скала, и в окружавшей ее растительности не было и намека на тропинку. На ее вершине французы наверняка выставили свой пост. Мунро с двумя товарищами отправили на разведку. Они вернулись позже, чем ожидалось, и подтвердили общие подозрения. Сержант оценил ситуацию.

– Эй, Соколиный Глаз! – крикнул он Александеру. – Сбейте мне тех мерзавцев, и я забуду про вашу выходку. Ясно?

– Да, сэр!

«Соколиный Глаз»… В ушах снова зазвучал вернувшийся из глубин памяти голос деда Лиама. Александер вспомнил, как лежал в зарослях вереска, поджидая куропатку, которую выслеживал почти целый час…

– Не своди глаз с цели, мой мальчик! Если чувствуешь, что дрожит рука, найди, на что можно опереться. У вас с Джоном глаз острый, как у орла. Вы очень способные и стреляете исключительно метко. Из вас получатся отличные солдаты…

Французы расположились в двух линиях окопов, защищенных частоколом и кучами валежника. Английские командиры разместили своих солдат вдоль всей линии обороны с приказом стрелять по очереди: пока половина заряжает ружья после выстрела, остальные по команде открывают огонь. Благодаря такой тактике создавалось впечатление, что атакующих в несколько раз больше их реального количества.

Не прошло и десяти минут, как солдаты противника стали покидать окопы, перемещаясь к крепости. У Александера из трех выстрелов два попадали в цель, и товарищи громко восхищались его меткостью. Что ж, теперь его непременно отметит капитан, а возможно, даже переведет в отряд элитных стрелков! Гордые достигнутыми успехами, хайлендеры поздравляли друг друга.

– Можно даже через ад пройти ради такой победы, верно? – размахивая ружьем, воскликнул высокий крепыш по имени Гиббон.

Послышался сухой щелчок, и Гиббон со стоном повалился на кучу сухих веток. Александер посмотрел в ту сторону, откуда донесся выстрел. Кусты шевельнулись, и последовало еще два выстрела. Его словно бы опалило огнем, и Александер с криком упал на колени. Не веря глазам, он смотрел на свой окровавленный рукав. Его товарищу повезло меньше – пуля угодила ему в лоб.

С яростным воплем Мунро обнажил шпагу. Другие хайлендеры последовали его примеру, и несколько человек бросилось в погоню за стрелками. Гиббона стащили с кучи валежника и положили на землю. Он был ранен в бедро, которое раздувалось на глазах. Бедолага извивался и кричал как умалишенный. Летиция первой догадалась, что пули отравлены. Бледная как смерть, она склонилась над Александером, сняла с него куртку и разорвала рукав рубашки до самого плеча, чтобы осмотреть рану.

– Царапина! – прошептала она с чувством облегчения.

Однако какое-то количество яда все же проникло в организм Александера: рука горела огнем, что доставляло ему ужасные страдания. Кожа вокруг ранки воспалилась. Эван перенес друга под дерево. Между тем крики Гиббона становились все громче и скоро переросли в нечеловеческие вопли, от которых у всех по спине бегали мурашки. Ни один не решился положить конец страданиям бедолаги, и он умер через несколько минут с искаженным лицом, на котором отражались невыносимые мучения.

– Да, ради такого в ад соваться точно не стоит, – пробормотал кто-то с сочувствием.

Летиция между тем пыталась успокоить кричащего от боли Александера. Эван наблюдал за ними, стоя в сторонке. Вернувшись из погони за дикарями, заставшими их врасплох, выбившийся из сил Мунро подошел справиться о здоровье своего кузена. Узнав, что Гиббон уже умер от яда, он встревожился. Александер же стонал не переставая: раненая рука раздулась почти вдвое.

– Отрежьте! Отрежьте мне руку! – умолял он срывающимся голосом.

– Держись, Александер! – уговаривала его Летиция, раз за разом осматривая царапину.

– Отрава может распространиться по всему телу, – сказал Мунро, у которого на лбу блестели капельки пота. – Может, лучше сделать, как он просит?

– Нет! – отрезала Летиция безапелляционно. – Нужно ждать. Гиббон умер за двадцать минут. Они с Алексом получили пулю с промежутком в несколько секунд, а он до сих пор жив. Скорее всего, яда слишком мало, чтобы убить, поэтому надо ждать. Смотри, опухоль начинает спадать!

Мунро, все еще сжимавший в дрожащей руке клинок, посмотрел на стенающего Александера и кивнул.

– Ладно, подождем.

Солнце еще не встало в зенит, когда французская армия достигла стен крепости. Отступая, она подожгла жилища, оказавшиеся у нее на пути. Запершись в городских стенах, французы удерживали армию противника на расстоянии посредством артиллерийских обстрелов, поэтому англичанам пришлось разбивать лагерь там, куда снаряды не попадали.

В течение двух дней сильные ветры препятствовали доставке на берег тяжелых орудий. Однако французы не воспользовались этим драгоценным временем, чтобы освободить остров от захватчиков, позиции которых были все еще очень уязвимы. Англичане, в два раза превосходившие противника по численности, быстро взяли остров под контроль и как следует его исследовали. Установив наконец артиллерию на спешно возведенных огневых позициях, они уже были уверены в своей победе. То был вопрос времени: рано или поздно Луисбург падет!

* * *

Его ночи снова были полны кошмаров. Как-то ему привиделось лицо несчастного солдата, в которого угодило ядро, отчего его сердце учащенно забилось. А потом вдруг вместо него появилось лицо Джона. Александер открыл глаза и посмотрел на окруженное туманным ореолом ночное светило. Чтобы успокоиться, он стал считать удары сердца. Тишина накрыла его, словно гроб, в котором он оказался заточенным вместе со своими монстрами.

Крик козодоя заставил его внутренне сжаться, а затем он медленно выдохнул. Это мучение началось, когда он встретился с братьями. Ему было страшно. Хотя сказать, что именно пугает его, Александер не смог бы. Джон не пытался наладить с ним контакт, – наоборот, он избегал общества брата так же старательно, как и сам Александер. Если бы он решил устроить ему смертельную западню, у него были все шансы преуспеть, благо зимой возможностей предостаточно. Но тогда что же его страшит?

Половину жизни он скрывался от чего-то, чему сейчас не мог дать определения. Этот иррациональный подростковый страх рос вместе с ним и, возможно, потерялся так же, как и он сам… Александер словно бы завис между своим прошлым и будущим. Пришла пора определиться. Однако, как и всегда, страх мешал ему принять решение.

Он перевернулся, стараясь не наваливаться на руку. Опухоль спала еще неделю назад, и жар, приковавший его к постели на четыре дня, прошел. От воздействия яда не осталось никаких следов, кроме легкой болезненности в области ранки. Поэтому он вернулся к активной жизни и участвовал в возведении укреплений.

Порывы ветра заставляли танцевать пламя костра, вокруг которого собралась небольшая компания. Искры спиралями взмывали вверх и таяли в ночи. До Александера доносился голос Мунро, сильный и звучный. Кузен пел. Александер не раз говорил, что он станет прекрасным бардом, но Мунро только посмеивался. Ну какой из него бард? Увалень Мунро, бесцеремонный как в поступках, так и в речах, – бард? Он и вправду имел простоватый вид, и никто не ждал от него особого таланта. Но поэтический дар Мунро вызывал удивление, а великолепный голос многих трогал до слез.

В этот вечер, устав от физического труда, Александер прилег в сторонке от остальных, чтобы отдохнуть и послушать, как кузен рассказывает свои истории. Очень скоро его сморил сон, а проснулся он внезапно, что случалось с ним в последнее время чаще, чем хотелось бы.

Он посмотрел на Летицию, которая сидела у огня и курила трубку. Почувствовав на себе взгляд, она обернулась и улыбнулась ему. Ему вдруг захотелось устроиться рядом с ней и просто посидеть, чтобы чувствовать ее запах… Но рядом с ней уже сидел Эван. Его друг наклонился к Летиции и что-то шепнул ей на ухо. Заметив, что мысли жены далеко, он проследил за ее взглядом и встретился глазами с Александером. Тот поспешно отвернулся, словно пристыженный ребенок.

– Говорят, ты снова ходишь на учения? – спросил Эван несколько минут спустя.

Друг подошел к нему, предложил ему свою флягу с ромом и спросил, как он себя чувствует.

– Думаю, еще несколько дней – и я буду как новенький, – заверил его Александер, возвращая кожаную флягу.

– Правда? Маккалум обрадуется, – спокойно произнес Эван. – Она очень за тебя переживала.

Александер заерзал на месте, что не укрылось от Эвана, который не сводил с лица приятеля глаз, пока говорил о Летиции. Видя, что Александер в замешательстве, он предпочел сменить тему. К ней он вернется позже…

– Твой кузен Мунро успел прославиться! Занятный он парень…

У Александера отлегло от сердца. Он кивнул и улыбнулся.

– Своей последней выходкой он привлек внимание самого генерала Вольфа!

– Неужели? Он мне не рассказывал, – отозвался заинтригованный Александер.

Честно говоря, Мунро не переставал его удивлять. Выяснилось, что за маской наивного добряка скрывался изворотливый и предусмотрительный ум. По-английски Мунро изъяснялся очень плохо, но, как ни странно, именно ему удавалось собирать поразительное количество информации, хотя он просто прислушивался к разговорам офицеров-англичан. Они держали его за простака и, не стесняясь, вели при нем разговоры, не предназначенные для солдатских ушей. По вечерам у костра Мунро пересказывал товарищам последние военные новости. Простак, говорите? Черта с два!

– Сегодня он стоял на посту и здорово нас всех повеселил. Ему выпало стоять на песчаном берегу. Как раз начался прилив, и скоро он оказался по колено в воде. Его напарник Флетчер выбрался на сухое место и предложил Мунро сделать то же самое. Мунро совершенно серьезно спросил у него зачем. Флетчер, сбитый с толку таким глупым вопросом, ответил, что не хочет промочить ноги. И что, по-твоему, ответил ему твой кузен? Он посоветовал Флетчеру внимательнее прочитать устав, особенно раздел, где говорится, что часовому, который покинул свой пост, грозит наказание – смертная казнь. Представляешь? Флетчер раскрыл от удивления рот. Ведь никого еще не отдавали под трибунал за то, что, будучи на посту, он пытался укрыться от непогоды, верно? Но дело на этом не кончилось. Джонстон проверил, и оказалось, что Мунро-то прав! Флетчер остался стоять на сухом месте, а когда пришла смена, твой непреклонный кузен уже был по плечи в воде! Сам понимаешь, скоро в лагере только об этом и говорили. А когда историю рассказали Вольфу, он отправился посмотреть на Мунро.

– Сам Вольф?

– Представь себе! – кивнул с улыбкой Эван. – Он похвалил твоего кузена за выдержку и отличное знание устава, хотя никто не ожидал такого от безграмотного солдата.

Александер усмехнулся, представив беседу своего огромного чудаковатого кузена с худеньким и чопорным Вольфом.

– Готов поспорить, что Мунро сказал бригадному генералу всего-то два-три слова! Интересно, о чем они вообще могли говорить? Разве что Вольф знает гэльский[52] или диалект скоттов[53], хотя я в этом сомневаюсь.

Они еще какое-то время говорили о том о сем просто ради поддержания приятной беседы. И все-таки Александер чувствовал, что Эвану не по себе. Он знал, что другу есть что ему сказать, и даже догадывался, о чем может пойти разговор. Когда, казалось бы, все темы были исчерпаны, они какое-то время сидели молча, прислушиваясь к ночным песням сверчков. В конце концов Эван, вздохнув, приступил к тому, что его тревожило.

– Хочу поговорить с тобой о моей жене, Александер. Ты знаешь, что я люблю ее и готов многое отдать ради ее счастья. Не знаю, что она тебе рассказывала о нас и о наших планах, я не требую от нее отчета о ваших разговорах. Я ей доверяю… как и тебе.

– Я отношусь к Летиции с уважением, Эван, и не сделаю ничего, что может ее обидеть.

– Я знаю.

Эван нервно посмотрел по сторонам. В лагере было тихо. Мунро, похоже, задремал, артиллерийский обстрел начнется не раньше рассвета. Многие ушли спать. Наверняка скоро дадут сигнал к тушению огней… Его взгляд снова остановился на лице Александера, и он продолжил очень серьезным тоном:

– Мы собираемся дезертировать.

Александер решил, что ослышался.

– Что?

Он с удивлением смотрел на друга. Смысл сказанного дошел до него не сразу. Это было совершенно неожиданно.

– И когда?

– Как только представится случай. Чем раньше, тем лучше. Я знаю, что многие сомневаются в половой принадлежности Маккалума, хотя пока и молчат. Это хороший солдат, он никому не доставляет хлопот. Но придет день, кто-то выскажет свои подозрения вслух, и тогда ей придется покинуть армию.

– Если так, зачем ты разрешил ей завербоваться? – наконец озвучил Александер вопрос, терзавший его уже долгое время.

Эван пожал плечами.

– Скажем так: она не оставила мне выбора. Знаю, неумно позволять женщине идти за тобой на войну, тем более на другой конец света. Но мы любой ценой хотели уехать из Шотландии. Денег у нас не было, и я решил, что завербоваться в армию – единственный вариант. Я тогда думал, что она сможет отправиться со мной в качестве супруги, но выяснилось, что роту может сопровождать ограниченное количество женщин и все они уже зачислены. Она не захотела оставаться одна и ждать, когда я за ней приеду. Летиция – хитрюга, каких мало: она завербовалась, не сказав мне ни слова, и поставила меня перед фактом за неделю до отправки из Инвернесса. Сначала я разозлился, а потом она предложила план: мы вместе с английской армией переплываем океан и в подходящий момент сбегаем.

– Значит, это она придумала?

Губы Эвана дрогнули в горькой улыбке. Задумчиво глядя в темноту, он ответил:

– Да. Я бы никогда не предложил ей пойти на такой риск. Ты не хуже меня знаешь, что ждет и меня, и Летицию, если нас поймают, – петля. Это совсем не то, что я для нее хочу. По-хорошему, ей бы сидеть теперь дома с ребенком или даже двумя, заботиться о них и ждать меня…

– Но зачем вам было уезжать из Шотландии?

Александер совсем запутался в этой истории.

– Я в розыске, – признался Эван, не сводя глаз с осажденного города, очертания которого вырисовывались на фоне светлого неба, на котором светилась огромная круглая луна. – Иногда бывает так, что человек оказывается не в том месте и не в то время. Это мой случай.

Он помолчал немного и посмотрел на Александера.

– Мне известно то, что многие хотели бы узнать. И эти «многие» хотят меня разговорить.

– Другими словами, тебя хотят убить.

– Можно сказать и так.

– А Летиция знает?

Эван кивнул.

– Знает, но не все. Не хочу впутывать ее в эту историю. Это слишком опасно. Эти люди шутить не любят.

– Кто они?

Эван ответил не сразу.

– Помнишь дело об убийстве в Аппине в 1752?

– Смутно.

Александер слышал что-то о гнусном убийстве, потрясшем круги якобитов не только в Хайленде, но и во Франции. Однако в то время он был слишком озабочен собственным выживанием, чтобы им интересоваться.

– Стюарт из Ардшилда был одним из лидеров якобитского движения в Аппине, и после 1746 года Корона отняла у него все владения. Назначенный правительством сборщиком налогов с ленников, Колин Кэмпбелл из Гленура, прозванный Красным Лисом, был убит при попытке выселить из дома каких-то мелких должников, просрочивших свой платеж. Дело было темное, и в убийстве обвинили Алана Брека Стюарта, но тот успел сбежать во Францию. Вместо него повесили его брата по отцу, и никто не знает, что стало с самим Аланом. Я как раз был в тех местах, когда произошло убийство. И я знал Алана… Того самого, которого обвинили в преступлении.

– Ясно, – коротко сказал Александер.

Эван посмотрел на него внимательно, словно желая понять, каково истинное отношение Александера к этому делу. Но того совершенно не волновали злоключения предводителей якобитского движения, а потому он спокойно ждал продолжения. Эван, решив, что рассказал достаточно, чтобы друг понял, что он знает, где скрывается Стюарт, посчитал тему закрытой.

– Александер… Я хочу задать тебе вопрос, но прошу ответить на него честно. Для меня это очень важно. Ты наверняка догадываешься, что речь пойдет о Маккалуме.

– Что ты хочешь узнать, Эван? – нервно спросил Александер.

– Ты ее любишь? Я хотел сказать… Я знаю, что ты очень привязался к моей жене. Но я хочу знать, любишь ли ты ее по-настоящему, как я.

Глаза Александера расширились от изумления, и он с трудом сглотнул.

– Я не понимаю… Я…

– Я хочу услышать честный ответ.

– Но ведь…

Вопрос застал Александера врасплох. Он смотрел на друга, пытаясь понять, почему Эван спрашивает о том, что может причинить ему боль. Эван, судя по всему, был настроен решительно, однако во взгляде его читалось снисхождение, и Александер решился сказать правду.

– Да, Эван, я ее люблю. Но при этом я уважаю вас – Летицию и тебя, – добавил он, желая дать другу понять, что ничего не станет предпринимать, чтобы их разлучить.

– Это я знаю. Ладно, забудем об этом. Просто я хотел уточнить, как ты к ней относишься.

Александер кивнул, хотя чувствовал себя прескверно. Он облегченно вздохнул, когда барабанщик подал сигнал к тушению огней. Эван встал и потянулся.

– Доброй ночи, дружище!

– Доброй ночи, Эван.

* * *

Через два дня три французских судна – «Селебр», «Антрепренан» и «Каприсьё» – горели в порту Луисбурга. Артобстрел усилился, нанося городским укреплениям все больше повреждений. Двадцать шестого июля изнуренный осадой французский гарнизон выбросил белый флаг. Луисбург был готов сдаться.

Часть вторая. 1759. Annus mirabilis[54]

Хайлендеры отважны, неустрашимы, привыкли к тяжелым условиям жизни, и нет ничего плохого в том, если часть их погибнет.

Наилучший способ избавиться от тайного врага – сделать так, чтобы его гибель послужила благому делу.

Генерал Джеймс Вольф

Глава 5. Англичане!

На улицах Квебека было грязно и мокро: недавно прошел дождь, который смыл следы ушедшей зимы. Воздух был прохладный, но дувший с океана бриз обещал скорую и теплую весну. Усталые лица горожан светились радостью: наконец-то можно выйти погулять! Зима 1758—59 года выдалась трудной. Город впервые ощутил нехватку продовольствия, да и английское присутствие давало о себе знать. Ситуация сложилась катастрофическая, и губернатору Водрейю пришлось отправить двух посланцев ко двору французского монарха с просьбой о содействии.

Одиннадцатого ноября 1758 года корабли «Утард» и «Виктуар» покинули прибрежные воды Квебека, увозя на борту господ Андре Дореля и Луи Антуана де Бугенвиля. Однако надежды у жителей почти не осталось. У военного министра империалистической Британии Уильяма Пита была лишь одна цель – любой ценой захватить Новую Францию. Все чаще звучало мнение, что Франция разорена. Если это правда, то чем же она сможет помочь своей колонии размером с целый континент? Ответ на этот вопрос должны были привезти Дорель и де Бугенвиль.

Река Святого Лаврентия освободилась ото льда несколько недель назад, и на горизонте появились первые корабли. Однако новостей об «Утарде» и «Виктуаре» не было никаких. Изабель запахнула поплотнее полы своей серой суконной накидки и поспешила за желтой бабочкой, перепрыгивая через лужи и старательно обходя рытвины. У любой повозки сломается колесо, если угодит в такую… Дорога была в жалком состоянии: у дорожного смотрителя в ближайшие недели будет много работы.

В такую погоду пройти по улицам пешком было легче, чем проехать в карете. Изабель была этому только рада – она любила пешие прогулки и ничуть не расстраивалась, когда возвращалась домой в грязных сабо и чулках. Зато как это здорово – гулять по улицам и заходить в лавки за покупками! Сегодня рынок был закрыт, но девушка знала, где раздобыть все необходимое для праздничной трапезы. Ведь сегодня праздник! Приплясывая, она спустилась по улице Сен-Жан до Фабричной дороги, которая была больше похожа на ручей.

Ребятишки в сабо, измазанные чуть ли не по пояс, прыгали через потоки воды, попутно обрызгивая грязью прохожих, а иной раз и падая прямо на них. Фабричная дорога была единственной в городе мощеной дорогой. Причиной отсутствия городских дорог была эрозия почвы; землю за многие годы сильно размыло осадками. А еще на этой дороге всегда было очень грязно – после сильных дождей ручьи сносили сюда мусор со всего города.

– Здравствуйте, мадемуазель Лакруа! Славный денек для прогулки!

Изабель посмотрела вверх. Из окна ей улыбался и махал рукой старик со снежно-белыми волосами.

– Добрый день, мсье Гарно́! День и вправду чудесный! Как себя чувствует Катрин?

– Ей лучше! Она уже не кашляет и быстро поправляется!

– Это замечательно! Передайте, что на будущей неделе я зайду к ней и принесу травяного чаю и пирожных от мамы Донни́!

– Спасибо, мадемуазель Лакруа! Обязательно передам! Огромное вам спасибо!

Изабель помахала старику и пробежала мимо двух подвыпивших солдат, как раз выходивших из трактира «Синий пес». В последние несколько лет Квебек был больше похож на военный лагерь, чем на город. Начиная с 1748 года около четырех тысяч военнослужащих прошли по его улицам. Основная часть их сейчас несла вахту на заставах, разбросанных по территории страны. Гарнизон Квебека насчитывал тринадцать рот, и почти все солдаты, на радость бедным горожанам, чьи дома́ никогда не отличались роскошью и большими размерами, были расквартированы в недавно построенных в районе Верхнего города казармах. Лишь немногие военные получили на руки документ за подписью мэра, дававший им право поселиться на квартире у горожан.

Пропустив мимо ушей скабрезные шуточки солдат, Изабель поправила накидку и чуть приподняла юбку, чтобы не слишком сильно ее испачкать (и не задавать Перрене лишней работы!), и направилась к коллежу иезуитов, где учился ее брат Гийом.

– Бедный Гийом! В такой чудный день сидеть взаперти, уткнувшись носом в учебник риторики или латыни! Какая жалость!

Она подумала о монастыре урсулинок, о котором совсем не скучала. Хотя нет, со своей кузиной Клотильдой, в миру Маргаритой Биссон, она с удовольствием виделась бы чаще. И все же стоило только подумать о свободе, которую ей вернули нынешней весной, как у Изабель за спиной вырастали крылья…

Распространявшийся от монастырской пекарни приятный запах, который она вдохнула полной грудью, напомнил Изабель, что нужно зайти к брату Луи за сладкими булочками-бриошами – любимой сдобой отца. Часы на стене церкви, примыкавшей к зданию коллежа, показывали почти одиннадцать. Стоит поторопиться! Энергичным шагом девушка пересекла городскую площадь и, проходя мимо прекрасного собора Пресвятой Богородицы, перекрестилась. На улице Бюад ей пришлось обойти кучу поленьев, которые кто-то вывалил посреди дороги, и ускорить шаг, минуя позолоченное изваяние собаки, охранявшее вход в импозантный четырехэтажный дом, принадлежавший покойному торговцу Николя Жакену по прозвищу Филибер. Существует поверье, что золотой пес сумеет сохранить дом своего хозяина от любого зла. Несмотря на это, в 1748 году Филибер умер насильственной смертью, а убийца так и не был найден, так что у горожан появился серьезный повод подвергнуть легенду сомнению.

Изабель ненадолго остановилась, чтобы отдышаться и полюбоваться открывающимся перед нею видом. С вершины лестницы, ведущей в Нижний город, меж столбиков дыма, которые поднимались над островерхими крышами, крытыми кедровым гонтом и оснащенными лесенками, виднелась величественная река. Ее неторопливые воды сверкали на солнце. Несколько плотов и рыбачьих плоскодонных лодок плыли по своим делам, выше по течению виднелась флотилия каноэ – вне всякого сомнения, то были индейцы. Две бригантины и шхуна с голыми мачтами, теряющимися в путанице рей и вантов, тихо покачивались на якорях близ входа в порт.

Вскоре перед Квебеком выстроится армада торговых и военных кораблей и по лесу из мачт станут с криками летать чайки… Изабель любовалась родным городом, испытывая при этом чувство гордости. «Квебек, ты – король Новой Франции! Храни тебя Господь как можно дольше от посягательств этих англичан!» Закрыв глаза, она постаралась запечатлеть этот пейзаж в памяти, потом вздохнула, подхватила юбки и, напевая, начала нелегкий спуск в нижнюю часть города.

Когда дорога наконец стала ровной, из тени выскочил и заковылял ей навстречу персонаж, одним своим видом вселявший беспокойство.

– Добгый день, мамзель[55] Лакгуа!

Звук этого гнусавого голоса заставил Изабель вздрогнуть. Девушка крутнулась на каблуках и увидела некрасивое лицо под копной спутанных, коротко остриженных темных волос. «Ужасная ошибка природы!» – подумала она, когда увидела его впервые. Существо улыбнулось, показывая кривые зубы, половина из которых уже превратилась в почерневшие пеньки.

– Здравствуй, мой милый Тупине́! Хочешь помочь мне нести покупки?

Создание без возраста кивнуло в знак согласия, заранее представляя вкусности, которыми девушка отблагодарит его за помощь. Изабель отдала ему пустую корзинку и направилась к Рыночной площади, где находилась пекарня Лакруа. На прилавках сегодня было пусто, зато завтра, в пятницу, здесь будет на что посмотреть! Соберется толпа горожан, и торговцы, которые часто пускают свой товар с молотка, поднимут невообразимый шум…

Повернув за угол улицы Нотр-Дам, Изабель увидела трех офицеров. Они явно спешили, раскланиваясь по дороге со знакомыми горожанами. У одного под мышкой был зажат дорожный сундук. У входа в постоялый двор «Золотое яблоко» двое индейцев, кутаясь в одеяла, спокойно курили трубку. Тут и там спешили по своим делам мужчины и женщины. Молодые рекруты под ленивыми взглядами солдат в увольнении перетаскивали ведра с водой и вязанки дров и счищали грязь, скопившуюся у домов: стекающие из Верхнего города к реке талые воды тащили с собой весь накопившийся за зиму мусор.

Девушка вошла в булочную, оставив за дверью тихий гул утреннего города. Ее встретил запах свежей сдобы, от которого сразу заурчало в животе. Взглядом сладкоежки она обвела прилавок с булочками – еще горячими, присыпанными толченым сахаром. Тупине замер перед корзиной со сладкими булками, словно пес, ожидающий своей доли угощения. Двое постоянных покупателей покинули лавку, держа под мышкой по полуфунтовой булке пшеничного хлеба. Франсуаза белыми от муки руками поправила фартук, сдула с лица надоедливую прядку волос, посмотрела на Тупине, который стоял как зачарованный, и наконец улыбнулась Изабель.

– А вот и моя прекрасная Изабель! Сегодня у тебя знаменательный день! Странно, что тебя отправили за покупками в твой собственный день рождения! Ты наверняка бы нашла себе лучшее занятие, чем бегать по грязи через весь город. Иди, я тебя поцелую!

Разрумянившись от удовольствия, Изабель перегнулась через прилавок. Невестка шумно чмокнула ее в щеку и ласково потрепала по другой, оставив на ней отпечаток измазанного мукой пальца.

– Двадцать лет нашей красавице, подумать только! Держи, это специально для тебя! Он еще горячий!

С этими словами она вынула из-под прилавка что-то завернутое в льняную салфетку. Положив сверток перед Изабель, она развернула его. На салфетке красовался большой сдобный пирог с сухофруктами и яблочным повидлом.

– Спасибо, милая Франсуаза! – воскликнула Изабель, вдохнув аромат пирога с золотистой корочкой. – Придется спрятать его под кровать, чтобы Ти-Поль[56] не стащил!

– Под кровать? Но тогда он достанется Мюзо́[57]!

Изабель засмеялась. И правда! Этот хитрец Мюзо – такая же сладкоежка, как и она сама! Но Франсуазе не стоит волноваться: пока она дойдет до дома, от пирога не останется ни крошки! Луи на несколько минут отошел от печи, чтобы поздравить сестренку с днем рождения и пообещать, что придет в отцовский дом к ужину.

Болтая с невесткой, Изабель наполнила корзинку, которую стоявший столбиком Тупине по-прежнему держал в руках перед собой. Перед уходом она попросила пару сладких булочек, и Франсуаза уложила их в рожок из бумаги.

Следующая остановка – кабачок семейства Говен на улице де Мёль[58]. Он занимал первый этаж в здании, смежном с магазином отца. Каждый раз, когда она проходила мимо этого дома, Изабель вспоминала детство. Здесь она родилась и провела первые годы жизни, прежде чем отец, чье состояние из года в год увеличивалось, приобрел участок на улице Сен-Жан.

Первоначально там планировалось построить склад для хранения товара, которого становилось все больше, и магазин на улице де Мёль просто перестал вмещать все необходимое. Но, став членом Королевского совета, Шарль-Юбер Лакруа изменил свои планы. Это назначение неизбежно влекло за собой приятные перемены в общественном положении семьи, и, по его мнению, нужно было соответствовать новому статусу. К тому же теперь ему предстояло регулярно посещать еженедельные собрания Совета во дворце интенданта, а подъем и последующий спуск по дороге Монтань и улице де Повр был делом нелегким, особенно в зимнюю пору. Поэтому на новом участке построили большой красивый дом со всеми современными удобствами, а здание на улице де Мёль, в нескольких шагах от набережной, стало служить складом. Отличное решение, верно?

Изабель задержалась перед каменным фасадом дома, в котором выросла. Для любопытного и активного ребенка, каким она была, магазин казался настоящей пещерой с сокровищами. Запахи и вид продовольственных товаров, разложенных на полках магазина или же в просторных погребах, – все это было живо в ее воспоминаниях и сегодня! Она и тогда была большой лакомкой. Изабель прекрасно помнила ароматы пряностей: сладковатые и пикантные – корицы, гвоздики, мускатного ореха и черного перца; острый запах мяса, сала и смальца, который использовался у них дома для кулинарных целей; кисловатый – уксуса и соленой рыбы. И скольким еще ароматам она не могла дать названия! Все они соединились в один, очень характерный, который она называла «запах папиного магазина».

Девушка улыбнулась, вспоминая времена, когда они с Мадлен играли в этой «пещере Али-Бабы», полной заморских сокровищ. Кузина звала ее тогда Изабеллой Кастильской. Девочки целыми днями играли, превращая магазин в настоящий дворец, что частенько вызывало досаду отца Изабель. Куски бархата и тончайшего лионского сукна, блестящая медная посуда, серебряные столовые приборы заменяли шаловливым игруньям сокровища. Временами в их распоряжении оказывался даже обтянутый камчатной тканью диван или письменный стол с бронзовой фурнитурой. Какие приятные воспоминания!

– Мамзель Лакгуа? Туда, нам надо туда!

Тупине тянул ее за полу, указывая пальцем на вход в кабачок «Де Говен». Девушка кивнула и толкнула дверь заведения. Посетители – несколько праздношатающихся грузчиков, торговцы, обсуждающие сделку, и пассажиры с кораблей, временно остановившихся в порту, – были заняты своими делами и не обратили на нее внимания. Изабель направилась к стойке, за которой юная девушка вытирала оловянные чарки и расставляла их на полках у себя за спиной. Девушка подняла голову и, увидев, кто пришел, улыбнулась.

– Здравствуй, милая моя Иза! Ты, конечно же, зашла за вином для мадам Пертюи?

– За вином и еще кое за чем, Марселина! Если у тебя осталась бутылочка сливянки, я возьму и ее.

Девушка вскинула брови.

– У вашего отца она закончилась? Обычно мы у него покупаем.

– В доме осталась одна бутылка, но этого мало, потому что сегодня на ужин придут мои братья.

– И мсье Этьен тоже?

Изабель лукаво улыбнулась.

– И Этьен, конечно. Уж не надумала ли ты, Марселина, прибрать к рукам моего брата? Ему этим летом исполняется тридцать шесть, а тебе – всего четырнадцать! Он же в отцы тебе годится!

Девушка с легким раздражением передернула плечами и надула пухлые губки.

– Присядьте, я принесу вино!

И она исчезла в кладовой. У Изабель вошло в привычку раз в неделю заходить к мадам Пертюи с пинтой вина – просто чтобы немного поболтать. Мари-Мадлен Пертюи была супругой Игнаса Пертюи, королевского прокурора. Младший сын Шарля Пертюи, с которым дедушка Изабель Шарль Лакруа некогда были компаньонами, приходился отцу девушки крестником.

В былые времена прокурорская чета и родители Изабель тесно общались, и Мари-Мадлен (дети семьи Лакруа звали ее тетя Мари) относилась к Изабель с особым вниманием. Она часто дарила девочке красивые вещи, привезенные из Франции, которые, как она говорила, ей были уже не нужны. Особенно запомнился Изабель день, когда на свой пятый день рождения она получила от тети Мари очень красивую восковую куклу. Повзрослев, она поняла, что игрушка была выписана из-за океана специально для нее.

Через пару минут Марселина вернулась с кувшином. Она была очень похожа на мать, от которой унаследовала глаза цвета обсидиана, смуглую кожу и черные волосы, волной спадавшие ей на спину из-под кокетливо повязанной косынки. К несчастью, красавица гуронка Мари-Эжени, которая служила в семье Гиллемен, умерла во время родов, и ее ребенка удочерили Матье и Мари Говен. Мадам Говен умерла зимой 1757. Никто так и не узнал имя отца Марселины, однако, судя по тому, что у девочки была довольно светлая для индианки кожа, вероятнее всего, он был европейцем.

Девушка со стуком поставила кувшин на стойку и проверила, плотно ли сидит пробка. Изабель тем временем смотрела в окно, выходившее на бухту Кюль-де-сак.

– Марселина, ты, случайно, не слышала, в ближайшие дни в порту не ждут кораблей?

– Говорят, по реке поднимаются целых три! Скоро они обогнут остров и войдут в порт.

С тех пор как река снова стала судоходной, Изабель часто вглядывалась в горизонт в надежде увидеть двухмачтовое судно. И не она одна с нетерпением дожидалась возвращения посланцев от правительства.

– А что это за корабли?

Марселина качнула красивой головкой.

– Не знаю!

Изабель подумала о том, как было бы славно, если бы эти суда привезли хорошие новости. Тупине начал топтаться на месте. Ему хотелось идти дальше, потому что вознаграждение он получит, только когда все покупки будут сделаны. Изабель поцеловала Марселину в щеку и вышла.

– А ты что слышал об этих кораблях, а, Тупине?

– Ничего не слышал, мамзель!

Они подошли к перекрестку улиц де Мёль и Су-ле-Фор. Изабель посмотрела в сторону береговой батареи, располагавшейся в самом конце улицы. В просматривающейся отсюда части залива не было ни единого судна. Перед дверью ближайшего дома целовались влюбленные. Изабель подумала о красавце Николя де Мелуазе, и ее сердечко забилось чаще.

Вдруг Тупине смешно закудахтал и принялся махать руками, словно крыльями, а потом чмокнул воздух, имитируя звук поцелуя. Изабель рассмеялась. «Бедный Тупине, природа во многом тебя обделила, – подумала она. – Но ты очень добрый, даже мухи не обидишь!»

Лишенного родительской ласки Жана Тупена, которого все в городе ласково звали Тупине[59], воспитали сестры-августинки, опекавшие местный приют для неимущих. Мальчик отставал в умственном развитии, но был очень доброжелательным и охотно брался за любое дело. Ему исполнилось четырнадцать, когда францисканские монахи взяли его к себе. Жители нижней части города привыкли видеть его на улицах Нижнего города, где он очень любил гулять, особенно когда в порт приходили корабли. Наблюдение за огромными судами, извергавшими на причалы набережной свои неисчислимые сокровища, доставляло ему неизъяснимое удовольствие.

Зазвонили колокола на церкви Нотр-Дам-де-Виктуар. Изабель вздрогнула. «Angelus»![60] Нужно спешить, если она хочет помочь Перрене и Сидонии с приготовлением ужина и собирается повозиться с тестом. Торопливым шагом они с Тупине отправились на улицу Сен-Пьер. Там она взяла из рук своего помощника корзину и протянула ему две аккуратно завернутые в бумагу булочки.

– Спасибо, милый Тупине! С тобой всегда так приятно ходить за покупками!

Покраснев от удовольствия, он взял подарок своими большими руками.

– Спасибо, мамзель Лакгуа!

Изабель чмокнула его в плохо выбритую щеку и стремительно вошла в дом семейства Пертюи. Изумленный Тупине так и остался стоять у порога.

* * *

По кухне разнесся звон разбитого фаянса.

– Вот мерзость!

– Перрена, попридержи язык! Здесь у нас не корабельные верфи!

Служанка показала Сидонии язык, благо та стояла к ней спиной и ничего не видела. Пожилая кухарка как раз закончила раскатывать тесто. Перевернув пласт, она окинула его взглядом знатока и снова взялась за скалку. Ее молодая помощница, бормоча себе под нос новые ругательства, принялась собирать с пола осколки миски и куски сыра.

– Отдам Мюзо! Этот пес и так уже толстый, как поросенок! А ведь я только что вымыла пол! Вот мерзость!

Сидония, которая как раз заворачивала в тесто фаршированных пряными травами пулярок, сердито на нее цыкнула. Изабель улыбнулась и подмигнула Ти-Полю, который смотрел в блестящий, как зеркало, металлический таз и строил рожицы. Она была на седьмом небе от счастья. Запахи двух пирогов – с заварным кремом и с яблоками на сливках – приятно щекотали ноздри девушки, весьма чувствительные к кулинарным изыскам.

– Мама Донни, посмотри, хватит? – спросила Изабель, кладя на стол терку и кусок капусты.

Сидония заглянула в плошку и внимательно осмотрела содержимое. На кухне ни одно решение не принималось без ее одобрения.

– Думаю, должно хватить. Положите капусту в котелок и долейте немного вина. Но только чуть-чуть! Капуста не должна в нем плавать!

Изабель сделала, как ей было приказано. Пожилая кухарка добавила несколько секретных ингредиентов, накрыла котелок крышкой и подошла к печи.

– Ти-Поль, передайте Батисту, чтобы принес еще дров! Не хватало, чтобы я подала на праздничный стол полусырых пулярок!

– Как скажешь, мама Донни!

И Ти-Поль выбежал из кухни через дверь, которая вела во внутренний двор. Старик Батист Лефевр выполнял в доме всю мужскую работу. Сегодня он с самого утра колол дрова, а обычно управлялся и за кучера, и за садовника, и за столяра, и даже выступал третейским судьей, когда господские дети ссорились. Он родился и вырос в Сореле и, как многие жители этого региона, променял серп и грабли на мокасины и кожаные гетры с бахромой, в которых удобнее охотиться за «бурым золотом» – бобром. Он наверняка бы разбогател, если бы не пагубное пристрастие к азартным играм.

Не имея ни су за душой и будучи больше не в состоянии спать на голой земле в лесах из-за проблем с суставами, он познакомился с Этьеном, и тот посоветовал старику предложить свои услуги его отцу. Семейство как раз похоронило верного слугу Мишеля, прожившего в доме двадцать восемь лет. Поначалу Батисту, который привык к широкому простору, пришлось тяжело, однако со временем он притерпелся к условиям оседлой жизни и даже научился ей радоваться.

Шарль-Юбер Лакруа с большим уважением относился к этому безотказному и честному человеку, который оказался таким же отличным помощником в доме, как и покойный Мишель. Он даже доверял ему отнести домой свой портфель с деньгами и документами, когда после длительного собрания во дворце интенданта ему нужно было еще отправиться по делам.

Ти-Поль вернулся вприпрыжку, снова уселся перед начищенным до блеска тазом и высунул язык чуть ли не до подбородка. Перрена не упустила случая на него прикрикнуть:

– Перестань пускать слюни в миску, маленький проказник, иначе мне снова придется ее мыть! Лучше очисти пару морковок!

– Мне – чистить морковку? Ни за что! Это женская работа!

– Да неужели? И что ты тут, в таком случае, забыл? Иди и займись мужским делом! И оставь в покое мою посуду!

Ти-Полю очень хотелось остаться в кухне, поэтому он умолк и потянулся за морковкой. Перрена заглянула в стоявшую на печи кастрюлю с молоком, бросила в нее щепотку соли, кусочек драгоценного стручка ванили, запах которой так нравился Изабель, и кусочек засахаренной лимонной корочки, чтобы придать крему еще более приятный аромат. Потом разбила четыре крупных яйца и отделила белки от желтков. Белки отправились в миску, стоящую на влажном полотенце, а желтки – в кастрюлю с кремом. Из любопытства Изабель подошла поближе. Привычной рукой служанка принялась взбивать белки в легкую пену.

– Перрена, что это ты делаешь?

Молодая женщина так увлеклась своим занятием, что не заметила, как подошла Изабель. Когда та заговорила, она едва не выронила от испуга свою сбивалку.

– Ой! Мадемуазель Лакруа, вы меня напугали! А если бы я все выплеснула на стол?

– Прости меня, пожалуйста! Ты печешь для меня меренги с кремом?

Служанка попыталась напустить на себя грозный вид, но уголки ее губ приподнялись в улыбке.

– Ну-ка, брысь отсюда, маленькая лакомка! Достаньте лучше тарелки! Все ж лучше, чем бездельничать!

Изабель заглянула в кастрюльку. На поверхности молока появились мелкие пузырьки. Не переставая взбивать, свободной рукой Перрена сдвинула кастрюлю с огня и бросила в нее горсть риса. Лицо молодой госпожи внезапно осветилось улыбкой.

– Ты готовишь рисовый пудинг а-ля Конде? Да, Перрена, да?

– Ничего-то от вас не спрячешь! – с притворной строгостью пожурила ее служанка. – Ну, если теперь вы все знаете, может, достанете посуду? Скоро придут ваши братья с семьями, и вам придется присмотреть за малышами, пока мы будем накрывать на стол!

Изабель направилась к серванту, в котором хранился великолепный сервиз севрского фарфора. Отец подарил его матери шесть лет назад, и она позволяла ставить его на стол только в самых торжественных случаях. Подумав немного, девушка решила, что трапеза в честь ее двадцатилетия – достойный повод воспользоваться сервизом. Взяв полдюжины тарелок, она отнесла их в гостиную, где на огромном столе орехового дерева уже была расстелена праздничная скатерть.

В то же мгновение, весело помахивая треуголкой, в комнату вошел ее отец с зажатой под мышкой тростью с золотым набалдашником. При виде дочери он склонился в глубоком поклоне. На боку у него болталась шпага – привилегия, дарованная представителям знати, офицерам и выходцам из торговой среды, которые являлись членами Королевского совета. Отправляясь на заседание, мсье Лакруа брал ее с нескрываемой гордостью.

– Папа! – обрадовалась Изабель. – Вы вернулись так рано! Я очень рада!

Шарль-Юбер выпрямился, одернул сюртук и отдал треуголку и трость Батисту, который уже успел снять с него редингот.

– Ради моей любимой дочки мы сократили заседание!

– Ну, папочка, разве может заседание закончиться раньше обычного? – И девушка со смехом бросилась отцу на шею. – Неужели вы ушли пораньше из-за такой безделицы?

– Безделицы? Сегодня моей дочери исполняется двадцать, и ты называешь это безделицей?

Смеясь, он нежно поцеловал ее в щеку. Затем, отстранившись, окинул девушку внимательным взглядом.

– Мне кажется, ты переменилась! – воскликнул он, наморщив нос и вскинув брови.

– Ничуть, уверяю вас!

– Не знаю, не знаю…

Во взгляде Шарля-Юбера мелькнула грусть.

– Еще вчера ты была маленькая, а сегодня… Сегодня у наших дверей толпятся женихи, которые собираются отнять тебя у меня!

Изабель опустила глаза, и по щекам ее разлился румянец.

– Я не тороплюсь покинуть этот дом, папочка!

Он погладил ее по щеке и поддел пальцем подбородок, заставив посмотреть ему в глаза.

– Может, пока и не торопишься. Но я знаю, что скоро настанет день и моя дочка покинет семейное гнездо. И мне бы очень хотелось, чтобы, когда это случится, твой похититель оказался достоин тебя.

Изабель подумала о Николя Рено де Мелуазе де Невиле и почувствовала, что краснеет. Молодой человек происходил из знатной семьи уроженцев французского региона Ниверне, мужчины которой неизменно выбирали военную карьеру. Дед Николя, Франсуа-Мари, прибыл в Новую Францию в 1685 году. Он был командиром роты французской колониальной морской пехоты – «Compagnies franches de la marine». Незадолго до смерти, в 1699 году, у него родился сын Николя-Мари, который впоследствии тоже стал командовать ротой в колониальных войсках. От своей матери он унаследовал поместье Невиль на континенте.

– Конечно, так и будет!

Изабель обняла отца, но на сердце у нее вдруг стало тяжело. По своей наивности она не задумывалась о том, что частые встречи с Николя могут привести ее к алтарю. В голову пришла еще более тревожная мысль: а ведь и правда, если однажды она станет мадам Николя Рено д’Авен де Мелуаз, ей придется покинуть дом и все, что сегодня наполняет ее жизнь. Если бы только знать, что принесет ей супружество…

* * *

Изабель налила себе лукового супа. Девятилетняя Анна и двенадцатилетний Пьер бегали вокруг стола, распевая во весь голос:

– Сержант Лакруа, сержант Лакруа! Папа теперь сержант, ран-тан-план! Папа теперь офицер, ура-ура-ура!

– Дети, перестаньте! – с улыбкой одернула их Франсуаза.

– Хотя он мог бы стать офицером на флоте, – обронила Жюстина с мрачным видом и поймала Анну за руку, чтобы заставить ее остановиться. – Сядьте же наконец! От вашей беготни у меня кружится голова! И потом, вы уже достаточно взрослая, чтобы вести себя как полагается.

Заскрипели стулья, и все расселись по местам. Над столом повисла тишина. Удостоверившись, что дети взяли в руки нужные столовые приборы, Жюстина расправила складки на юбке и посмотрела на Луи.

– Франсуа-Марк-Антуан Ле Мерсье считал вас перспективным кандидатом. Ваш отец мог бы купить вам патент лейтенанта флота.

Луи вздохнул.

– Матушка, вы прекрасно знаете, что я никогда не желал для себя карьеры военного. Я не чувствую себя комфортно в военной форме, и запах хлеба и дрожжей мне намного приятнее, чем запах пудры и коррупции. Всем известно, что Ле Мерсье и интендант Биго нечисты на руку.

Этьен саркастически усмехнулся.

– При этом совесть не запрещает тебе поддерживать лестницу, по которой наш отец поднимается в высшее общество, правда, Луи? И без стеснения пользуешься его щедротами…

– Я делаю все, что в моих силах, чтобы прокормить детей, Этьен! – поспешно оборвал его Луи. – Ты мыслишь по-другому. Ты убиваешь индейцев, не задумываясь о том, сколько детей оставляешь сиротами!

Кулак с грохотом опустился на стол, и суп задрожал в тарелках. Побледнев, Этьен вскочил с места и замахнулся на брата. Красный от гнева и стыда, Шарль-Юбер по очереди смерил сыновей взглядом, и оба, понурившись, затаили дыхание. Маленький Люк, младший сын Луи, заплакал на коленях у Франсуазы, и молодая женщина поспешно вышла из комнаты. Плач малыша затих за дверью, ведущей в кухню.

– Довольно! – громыхнул Шарль-Юбер. – Этьен, Луи, я не потерплю такого поведения в своем доме! Сейчас не время и не место! Остается только перессориться между собой, когда англичане у дверей! Поберегите силы, мальчики, они вам пригодятся.

Этьен сел и мрачно посмотрел на брата, который извинился перед семьей за свою резкость. Шарль-Юбер кивком дал понять, что принимает извинения, и снова зачерпнул ложкой суп. Изабель нахмурилась. Неужели братья испортят ей праздник? Надо постараться направить беседу в более спокойное русло. Она накрыла руку отца своей ручкой.

– Марселина говорит, что по реке поднимаются три корабля. Вы что-нибудь об этом слышали?

– Марселина?

Этьен посмотрел на сестру со странным выражением, наводившим на мысль, что между ним и Марселиной действительно что-то происходит. Изабель подумала, что со стороны Этьена непорядочно заводить роман с такой юной девушкой, сколь бы красивой она ни была.

– Да, мне рассказала об этом Марселина. И сдается мне, милый Этьен, что ты к ней неравнодушен!

Лицо брата на секунду застыло, но уже в следующее мгновение он отвернулся и принялся есть суп.

– Три корабля? – воодушевленно переспросил Ти-Поль. – Они плывут из Франции?

– Похоже, что так, – кивнул Шарль-Юбер.

– Это послы с ответом французского короля, да?

– Очень может быть. И, вероятно, они привезут долгожданное подкрепление. Скоро мы об этом узнаем. Сегодня утром их видели дозорные острова Орлеан. Если все благополучно, то они уже вошли в порт.

– Пустые надежды, отец, – со вздохом заметил Этьен.

Изабель опустила голову.

– Иза, а твой де Мелуаз приходил тебя поздравить? Уж он-то должен знать, чем нас обрадовал король!

Девушка вскочила со стула. Оба брата насмешливо смотрели на нее. Она хотела ответить, но тут вошла Перрена и стала собирать суповые тарелки, чтобы заменить их чистыми. Сотрапезники подождали, пока на стол поставят блюда с горячими пулярками, пирогами с мясом, тушеной капустой и другими гарнирами.

– Иза, ты не ответила! – сказал Ти-Поль, нарочно привлекая общее внимание. – Ты виделась со своим красавчиком де Мелуазом? Да или нет?

Изабель наступила ему на ногу. Мальчик вскрикнул, сердито посмотрел на нее и скорчил гримаску. Жюстина, которая всегда следила за тем, чтобы ее дети вели себя достойно, одернула сына и приказала извиниться перед сестрой и всеми присутствующими, что он весьма неохотно и сделал.

– Может, он увезет тебя во Францию, Иза? Тебе не приходила в голову такая мысль? – спросил Гийом.

– Глупости! Николя – канадец, он служит в колониальных войсках. И вообще, он еще не говорил со мной о браке.

– Видите, видите! Она уже зовет его по имени! Говорю же, что она в него влюбилась! Иза влюбилась в де Мелуаза! Иза влюби…

– Довольно!

Голос Жюстины прозвучал так громко, что все вздрогнули. Франсуаза, которая недавно вернулась в гостиную, даже привстала, чтобы снова выйти, но передумала. Жюстина натянуто улыбнулась и положила себе на тарелку кусок пулярки.

– Мсье де Мелуаз станет для Изабель прекрасной партией. Он старший сын в хорошей семье, наследник поместья Невиль, и его военная карьера обещает быть весьма успешной. Он прекрасно служит под началом нашего уважаемого командующего Монкальма и очень скоро получит повышение.

– Но, мама, Николя для меня – добрый друг, не более… – пробормотала смущенная Изабель.

– Изабель, дружба часто перерастает в нечто гораздо большее. Очень скоро вы в этом убедитесь.

Шарль-Юбер окинул дочь внимательным взглядом. Он знал, что девушка неравнодушна к молодому де Мелуазу, и это его немного тревожило. Не то чтобы он ему не нравился, наоборот. В обществе Николя де Мелуаза считали человеком долга, и манеры у него были самые приятные. Но отец его, в свое время занимавший завидное положение в высших кругах канадской общины, незадолго до смерти разорился: принадлежавший ему завод по производству черепицы перестал приносить прибыль. В итоге Николя нельзя было назвать богатым, однако у него были связи, обеспечивавшие ему достойное место в обществе. А если Монкальм еще и удостоит его ордена Святого Людовика… Вспомнив о Монкальме, Шарль-Юбер расстроился. Недавно он узнал, что генерал и его свита активно суют нос в дела интенданта. Действовали они негласно, но каждый член Королевского совета с некоторых пор находился под пристальным наблюдением.

Это волновало Шарля-Юбера тем больше, что огромные дотации для Новой Франции, которая, казалось бы, активно торговала и могла себя прокормить, вызывали подозрения у короля. Что, если люди Монкальма уже имеют доказательства махинаций власть имущих? Хотя нет, вряд ли. Каждый раз, когда интендант Биго посещал Францию, чтобы отчитаться перед королем Людовиком о состоянии дел в колонии, подозрения исчезали. Но мысль о том, что это не может длиться вечно, тревожила Шарля-Юбера в течение многих месяцев. Тревожила настолько, что он просыпался ночью от сильного сердцебиения. Боль в груди тоже с каждым днем усиливалась.

Приходилось признать, что беспокойство и угрызения совести постепенно подрывали его здоровье. На данный момент слухи о том, что помощники интенданта нечисты на руку, утихли. Чтобы заткнуть рот недоброжелателям, Биго стал вести себя сдержаннее и старался не демонстрировать лишний раз свое богатство. Но долго ли это продлится? Бедняки уже давно голодали, и недавний указ об употреблении в пищу конины только подлил масла в огонь.

Коммерция мсье Лакруа между тем процветала, и это многим было не по нраву. Шарль-Юбер утешал себя мыслью, что нужно же ему поддерживать тот образ жизни, к которому его семейство привыкло… Хотя бы ради счастья его дорогой Жюстины, чью требовательность было весьма нелегко удовлетворить. Погруженный в размышления, Шарль-Юбер тяжело вздохнул. Тем временем его домочадцы принялись пересказывать друг другу городские слухи, и обстановка за столом стала менее напряженной. Желая продемонстрировать свои познания в риторике, Гийом начал цитировать Цицерона, чем вызвал дружный смех.

Жюстина, которая гордилась успехами своего старшего сына, выразила мнение, что Гийом успешно постигает искусство figuris sententiarum ad delectandum[61], однако ему следовало бы поработать над стороной ad docendum[62] своих речей, что поможет ему стать добрым иезуитом. Юношу, полагавшего, что он уже многого достиг, замечание матери не порадовало. Чтобы отыграться, он напомнил ей, что собирается посвятить себя не Церкви, а литературе, которая, по его мнению, есть искусство не менее благородное, чем проповедование абстиненции. Жюстина моментально помрачнела, что случалось каждый раз, когда ее ожидания не оправдывались, и приняла надменный вид.

Если не считать этого небольшого инцидента, настроение у сотрапезников было самое приятное. После десерта и кофе на столе появилась сливовая наливка – финальный аккорд трапезы. Франсуаза отвела детей в кухню мыть руки, а Перрена принялась убирать со стола. Мужчины достали трубки и вытянули ноги под столом. Настал момент тишины, которым Изабель насладилась сполна.

Ужин едва не обернулся семейной ссорой, но в конце концов все обошлось. Изабель знала, что обязана этим маленьким чудом своим двум старшим братьям, которые не любили семейных застолий. Луи и Этьен родились в первом браке отца с Жанной Лемлен, которая скончалась в 1731, оставив их сиротами десяти и восьми лет от роду. Отец отдал их на воспитание Антуану и Николетте Лакруа, которые жили в деревне Анж-Гардьен, расположенной в нескольких лье ниже по течению от Квебека. В 1738 Шарль-Юбер женился на Жюстине и забрал детей домой. Отношения между мачехой и пасынками никогда не были хорошими. Жюстина сочла, что Луи и Этьен дурно воспитаны, и часто ставила им в упрек их «деревенские» манеры. Однажды в пылу ссоры она даже заявила, что их мать наверняка была простоватой полуграмотной дочкой фермера.

Братья Лакруа, которым в то время было соответственно семнадцать и пятнадцать лет, не собирались подчиняться капризам новой матери, холодной и несговорчивой, к которой они не испытывали и намека на симпатию. Шарля-Юбера это, конечно, огорчало, однако ему удалось призвать сыновей к порядку, и те покорились неизбежному. Жюстину же, судя по всему, подобное положение вещей не беспокоило. Она была холодна даже с собственными детьми. Можно ли было ожидать, что такая женщина примет с распростертыми объятиями чужих? В конце концов они все же научились относиться друг к другу с уважением.

Тиканье больших настенных часов и обильная трапеза навевали дремоту. Еще немного, и Изабель уснула бы прямо на стуле, но тут в дверь постучали. Батист пошел открывать и вернулся через пару минут с запиской.

– Для мадемуазель Изабель! – церемонно объявил он, протягивая запечатанный конверт девушке.

Удивленная Изабель села прямо. От кого могло прийти послание поздним вечером? Не потрудившись прочесть имя отправителя, она распечатала письмо и пробежала глазами первые строчки. Все ждали ее слов. Щеки девушки порозовели. Николя в Квебеке! Он спрашивал, можно ли ему навестить ее сегодня, но, к сожалению, только после встречи с Монкальмом и заседания штаба. Судно «Шезин», на борту которого находился де Бугенвиль, только что встало на якорь в порту. Сердце девушки забилось, как пойманная птичка.

– Ну что там, что? – нетерпеливо спросил Ти-Поль. – Приглашение на бал?

– Нет. Это… от мсье де Мелуаза. Он в Квебеке. Его корабль сегодня вечером прибыл в город, и он отправился в штаб…

– Ну, что я говорил? – победно заявил Ти-Поль. – Она в него влюбилась!

– Не говори глупости, маленький безобразник!

Потупившись, Изабель сложила письмо и спрятала его в рукав.

– И чего же он хочет? Расскажите нам, дочь моя! – попросила Жюстина, которая даже не пыталась скрыть своего удовлетворения.

– Он просит разрешить ему меня навестить.

– Сегодня? Но не слишком ли поздно?

– Я могу попросить его прийти завтра, матушка, если…

– Нет! Не будем огорчать такого славного юношу! Пускай приходит! Сидония побудет с вами в гостиной.

Изабель почувствовала, как в висках застучала кровь. О большем нельзя было и мечтать! Николя хочет ее видеть! С момента их последней встречи прошло больше месяца. Это был лучший подарок, какой она могла пожелать. Она увидит своего Николя сегодня же! Слегка нервничая, она написала ответ на клочке бумаги и аккуратно его сложила. Батист отнес записку ожидавшему у дверей солдату.

Дети играли в кегли при активном участии Мюзо, который радостно вилял хвостом и ронял все подряд. Мужчины вели беседу о том, предоставит ли Франция своей канадской колонии военную помощь. Что касается Изабель, то ее мысли были далеко.

– Вы действительно думаете, что англичане дойдут до самого Квебека? – вдруг спросил Ти-Поль.

Звонкий голос брата вернул Изабель к реальности, и она подняла глаза от своего стаканчика с разбавленной наливкой.

– Луисбург они и правда захватили, но ведь это не значит, что англичане уже у наших дверей?

Шарль-Юбер положил трубку на стол и с грустью посмотрел на дочь. Изабель перевела на него взгляд своих прекрасных зеленых глаз, и он вдруг осознал, какой красавицей она стала. С тех пор как дочь стала выезжать в свет, он слышал о ней множество лестных отзывов. Открытие взволновало его. Его крошка Изабель, его шалунья, его выдумщица, его солнышко и радость, превратилась в прелестную молодую женщину.

Мужчины смотрели на нее, такую красивую и юную, с вожделением, словно голодные волки. Ее дни под его крышей отныне были сочтены. Изабель достигла брачного возраста, и претенденты на ее руку, конечно же, не заставят себя ждать. Взять хотя бы этого де Мелуаза, который увивался за ней всю зиму! Шарль-Юбер надеялся, что хлопоты, связанные с наступлением англичан, охладят пыл молодого военного. Однако, как теперь выяснилось, этого не произошло. Пусть это эгоистично, но ему очень хотелось, чтобы дочь побыла с ним еще немного. Он устало покачал головой.

– Изабель, радость моя, не думай, что англичане удовольствуются этой затерянной в туманах Атлантики крепостью!

– Говорят, они уже начали ее сносить, камень за камнем, – сердито подхватил Этьен. – Скоро от нее останутся одни руины, и им не придется ничего возвращать, если вдруг остров Руайяль снова отойдет к нам, как это было в 1748.

Жюстина села ровнее и обратилась к дочери:

– Война – не та тема, которую приличествует обсуждать дамам, Изабель! Вам было бы уместнее заняться вышиванием.

Девушка пропустила слова матери мимо ушей. Не было такой темы, которую Жюстина сочла бы приемлемой для себя и своей дочери, поэтому Изабель перевела взгляд на отца и спросила с тревогой:

– Но неужели они придут сюда? Неужели они не знают, что Квебек неприступен?

– Неприступен? А разве не говорили так и о Луисбурге? – резко заявил Луи. – Ты такая наивная, Иза! Английский флот уже давно стал частью акадийского пейзажа. И, как говорят, кораблей становится все больше. Только такие же идиоты, как Тупине, еще могут надеяться, что все обойдется! Скоро они явятся и начнут осаду. На этот раз англичане решили заполучить все наши земли, уж можешь мне поверить! Иначе зачем бы мне оставлять пекарню на мою бедную Франсуазу и поступать в ополчение?

Еще в январе, по совету Монкальма, губернатор Водрей стал набирать ополчение в трех регионах Новой Франции – Монреале, Труа-Ривьер и Квебеке. Всех мужчин возрастом от шестнадцати до шестидесяти, способных держать оружие, обязали влиться в его ряды под угрозой сурового наказания.

Перрена, которая, прислушиваясь к разговору, снимала чайник с огня, охнула.

– Простите, я обожгла руку.

Изабель перехватила ее испуганный взгляд и догадалась, что ее тревожит.

– Папа, они дважды пытались захватить Квебек, но так и не смогли!

– Пресвятая Дева нас всех защитит! – вставила свое слово Жюстина.

Этьен горько усмехнулся.

– Если бы! Мачеха, неужели вы полагаете, что ваши молитвы повернут английскую армию вспять?

Жюстина вздернула подбородок и метнула на Этьена убийственный взгляд. Она терпеть не могла, когда братья обращались к ней «мачеха», и знала, что они это делают, чтобы ее позлить.

– Если Франция больше не думает нам помогать, то наши земли скоро перестанут быть французскими, – сказал Луи. – Армия в плачевном состоянии. Дезертирство и отсутствие субординации – это вещи, к которым все уже давно привыкли. Мы остро нуждаемся в обученных солдатах, но Франция отказывается нас ими обеспечить!

– Дождемся ответа от короля! Послы Водрея вернулись, и скоро мы все узнаем. Как говорится, не стоит продавать шкуру неубитого медведя!

Изабель уныло склонила голову.

Трудно было поверить, что однажды англичане станут их повелителями. Николя никогда в открытую не говорил ей о нависшей над колонией опасности. Наоборот, он старался успокоить ее, повторяя, что война преимущественно идет в Европе и что Франция ничуть не тревожится за свои американские колонии.

Девушке вспомнился прекрасный вечер в доме интенданта Биго. Николя и еще несколько офицеров долго обсуждали судьбу колонии. Изабель же больше интересовали музыка и танцы, поэтому она слушала вполуха. Она не приняла всерьез слов своего кавалера. Разумеется, она слышала, что англичане время от времени нападают на аванпосты региона Великих озер и Огайо, попирают прекрасный флаг с изображением геральдических лилий, но все же…

Прошлым летом англичане захватили форт Фронтенак. Отступая к форту Ниагара, французские войска взорвали свою крепость Дюкен. Но разве Монкальм не отразил атаку неприятеля под крепостью Карийон? Это произошло за несколько недель до падения Луисбурга. Николя особенно отличился в том сражении. Неужели это их последняя победа? С тех пор англичане разрушили несколько деревень на полуострове Гаспези и угомонились. Но зима закончилась, с реки сошел лед, и перед завоевателями открылся прямой путь к Квебеку. Станет ли город их новой целью?

– Но не посмеют же эти еретики отправить жителей Новой Франции в свои южные колонии, как они это сделали с нами, акадийцами? – с тревогой спросила Перрена, водружая на стол кипящий чайник.

– Кто знает?

– Они не посмеют! – воскликнула Изабель.

В свое время Перрена рассказала своей юной госпоже, какой ужас довелось пережить тысячам акадийцев во время принудительной депортации. Она оказалась в числе тех немногих, кому удалось избежать переселения, но какой ценой! Отца, мать, братьев и сестер отправили в английские колонии, и Перрена понятия не имела, куда именно. Вряд ли им доведется еще свидеться… Некоторые англичане впоследствии признали, что ими была допущена ошибка, однако это не помешало им погрузить жителей Луисбурга на корабли и отправить их на историческую родину. Переехать навсегда во Францию? Изабель поежилась. Господи, ну какая же она наивная! Голос Луи отвлек ее от размышлений:

– Наши люди давно голодают, поэтому вполне может статься, что смена власти некоторым пойдет на пользу. Голод никогда не был хорошим советчиком. Многие считают, что сменить одно ярмо на другое – не такая уж большая печаль.

– Луи Лакруа, как вы смеете говорить столь ужасные вещи! – возмутилась Жюстина.

– Я всего лишь повторяю услышанное. Люди недоедают и хотят жить в мире. Война разоряет эту страну… постойте, с какого года? Население сыто ею по горло и считает, что при англичанах жить будет легче. Разве нынешнего пайка – полфунта хлеба и куска конины в день – хватит, чтобы сражаться с врагом или вспахать поле? И, что хуже, они не могут заниматься тем и другим одновременно. И чем меньше будет засеяно полей, тем сильнее будет зверствовать голод.

– А мне кажется, у нас прекрасные солдаты! – отчаянно краснея, осмелилась вставить слово в беседу юная Анна.

Франсуаза сделала ей знак помолчать. Изабель налила себе чашечку травяного чая и рискнула высказать свое мнение:

– Наши люди никогда не согласятся, чтобы ими правили англичане!

Луи едва заметно улыбнулся и наставил на нее указующий перст.

– Если бы ты почаще отвлекалась от своих рюшечек и ленточек, сестренка, не слушала разных фанфаронов и смотрела бы по сторонам, то знала бы, о чем я говорю! Пока ты со своими приятелями танцуешь на балах и ездишь на пикники, простые люди ищут себе пропитание на дне пустых чанов с солониной! Где ты была, когда возле дворца наместника собрались женщины и привели с собой голодных детей? Может, уплетала деликатесы за столом у великолепной мадам Бобассен?

– Из ваших слов следует, что вам все равно, какому королю служить – французскому или английскому!

– Вовсе нет. Моя бедная Иза, ты так ничего и не поняла! Ты когда-нибудь задумывалась о том, почему у господ Биго, Водрея, Монкальма и даже твоего дражайшего де Мелуаза всегда есть хлеб на столе, в то время как пайки горожан и простых солдат постоянно сокращают?

– Интендант Биго, как и все, ест конину! И на столе у мадам Пеан тоже…

– Я не желаю больше это слушать! – вскричала побледневшая Жюстина и встала. – От ваших кощунственных речей у меня голова идет кругом! Стыдно ставить под сомнение намерения нашего добрейшего короля и господина интенданта! Наш великодушный мсье Биго делает все, что в человеческих силах, дабы вызволить эту страну из беды! Мы – подданные короля Людовика, и нам следует ему доверять!

Шарль-Юбер допил сливянку и при этом старался не смотреть на старших сыновей. Он тоже был очень бледен. Жюстина залпом опустошила свою рюмку, весьма сухо пожелала всем приятного вечера и удалилась в спальню. Перрена спросила, не желает ли кто-нибудь еще сладкой наливки, и собрала пустые рюмки. Франсуаза, которая давно устала от дискуссий, вернулась в кухню. Дети и Перрена последовали за ней. Изабель прикусила губу, чтобы не заплакать. В итоге братья все-таки нашли способ испортить ей праздник. Луи подпер щеку ладонью. Гийом и Ти-Поль сидели тихо, как мышки, довольные тем, что им разрешили присутствовать при разговоре пререкавшихся взрослых и не приказали выйти из комнаты. Этьен покручивал наливку в рюмке, с трудом сдерживая негодование. Шарль-Юбер опустил голову: чувство вины стало для него уже привычным бременем.

Намеки сыновей на излишне роскошную жизнь представителей высшего общества выводили его из себя. И как только им не стыдно заговаривать об этом в его доме, да еще и в присутствии его супруги? Разве не является Луи владельцем прекрасной булочной в Нижнем городе, а Этьен – преуспевающим торговцем пушниной[63]? И благодаря кому? Своему отцу, Шарлю-Юберу Лакруа! Конечно, он не всегда действовал честно, но зла никому не делал, по крайней мере нарочно. Несколько выгодных сделок, удачных вложений… Но разве он один пользуется полученными прибылями? И потом, в последние годы торговые дела в колонии явно пошли в гору!

Шарль-Юбер прекрасно знал, что говорят люди за его спиной: «Этот Лакруа из шайки Биго!» Но колония остро нуждалась в людях, которые не боялись осваивать новые рынки и развивать тем самым ее экономику. Неужели они этого не понимают? Ведь вполне справедливо, если предприимчивые дельцы получают от своих сделок прибыль!

И все же он не решился отстаивать свои интересы вслух. Его удерживало чувство вины, которое росло день ото дня и разъедало ему душу. Пока простой люд недоедал, он заполнял трюмы кораблей редкими и дорогими деликатесами и отправлял их во Францию и на острова. Солдатам действительно приходилось под страхом смерти есть конину, в то время как он платил одному фермеру в деревне Силлери, чтобы тот откармливал для него свиней и телят. Просто Жюстина наотрез отказалась есть конину: «Я не стану есть своего кота или собаку. И мясо лошади тоже!» Как всегда, ему хотелось ей угодить, и чем дальше это продолжалось, тем сильнее его мучила совесть.

Делать женщину счастливой – разве это дурно, неправильно? Когда по приказу Биго множество мельниц закрыли, чтобы сократить потребление населением муки, он добился разрешения продолжить работу для племянника жены Пьера Биссона, проживавшего в Пон-Руже. Из его муки был испечен и тот хлеб, который они сегодня ели за ужином… Эта мысль развеяла чувство вины и направила его по пути, который он определил для себя в день своего бракосочетания с Жюстиной Лаэ.

– Не смейте меня упрекать, слышите! Все, что я делаю, делается для вас и вашей матери! Вам следует это понимать.

– Она нам не мать! Единственное, что я могу сказать, так это то, что эта гарпия медленно убивает вас! Вы сильно изменились, отец! Раньше вы превыше всего ценили честь и порядочность, а сейчас для вас главное – выгода! И эта женщина, которая с виду само благочестие…

– Замолчи, Этьен! Я запрещаю тебе…

Но молодой человек уже вскочил на ноги.

– Отец, мы не ставим вам в упрек то, что вы для нас сделали. Но в народе говорят о восстании, понимаете? Нужно подавать людям хороший пример! Они давно не верят власть имущим и уверены, что вы нарочно устроили голод, чтобы набить свои карманы. А еще говорят, что урожай потеряли потому, что Господь хотел нас всех покарать за то, что творится за стенами дворца интенданта! Отец, подумайте об этом!

Этьен посмотрел на сестру.

– Прости меня, Изабель. Но я не хочу, чтобы говорили, будто я тоже пользуюсь щедротами Биго. Пойду к «Говену», Ленуар с Жюльеном наверняка уже там. Еще раз с днем рождения!

И он ушел. Над столом повисло молчание. Гийом принялся раскачиваться на стуле, скрип которого вызвал у Изабель раздражение. Она стиснула зубы. Этьен был в семье кем-то вроде белой вороны. Ему всегда удавалось нарушить спокойствие, когда они собирались за одним столом. Он жил, как индеец, носил одежду из кож, от которой противно пахло, и понятия не имел о том, что такое хорошие манеры. И, вдобавок ко всему, сегодня выяснилось, что он совращает четырнадцатилетних девиц! Хорошо, что у Луи больше здравомыслия. Как и Этьен, он терпеть не мог Жюстину, но у него хватало ума держать язык за зубами. Не в силах больше сдерживаться, Изабель убежала к себе в комнату, чтобы выплакаться от души.

* * *

В доме было очень тихо. Изабель открыла глаза и поняла, что в комнате темно. Она прислушалась – никаких звуков. Неужели все уехали? Она встала, на ощупь нашла подсвечник и неслышными шагами спустилась в гостиную. Там тоже было темно. Единственная свеча освещала угол комнаты, где, выронив из рук вязание, дремала Сидония. Перед очагом в своем любимом кресле сидел Шарль-Юбер. Больше в гостиной никого не было.

Девушка довольно долго стояла, глядя на отца. Его округлый живот медленно поднимался и опускался в ритме дыхания. Она часто подтрунивала над его чрезмерной полнотой, заявляя, что наличие живота объясняется тем, что такое большое и доброе сердце просто не поместится в маленьком теле. Сердце у отца и вправду было такое же большое, как и их страна. Наверное, слишком большое. А супруга ему досталась весьма требовательная. Ее, свою дочку, он тоже любил безумно и ни в чем не мог ей отказать. Заметив присутствие Изабель, отец повернулся к ней:

– Это ты, моя куколка?

Девушка вышла из тени.

– Да, папа.

Он протянул руку, приглашая ее подойти поближе.

– Мне очень жаль, моя девочка, что все так вышло.

– Не расстраивайтесь, папочка! Этьен таков, каков он есть, и с этим ничего не поделаешь.

– Это правда… Мальчик очень упрям. Какая жалость! Но попробовать все равно стоило. Я предложил ему работу в своем магазине – он отказался. Не понимаю… Он предпочитает слоняться по лесам в компании индейцев! Иногда я даже задаюсь вопросом, почему…

– Не стоит из-за этого огорчаться! Этьен по натуре очень свободолюбивый и вспыльчивый, и в городе его никто не удержит. Даже женщина.

Шарль-Юбер какое-то время молчал. Этьен так и не женился, хотя было время, когда он всерьез полагал, что его сын влюблен. Однако его избранница – по крайней мере так сказала Жюстина – умерла. С тех пор прошло много лет. Как звали ту девушку? Нет, имени уже не вспомнить… Изабель права – Этьена не изменишь. Хорошо еще, что он занялся торговлей мехами.

– Уже поздно. Боюсь, твой дорогой де Мелуаз уже не придет.

Изабель успела забыть о предполагаемом визите Николя. В панике она бросила взгляд на часы. Четверть двенадцатого! Неужели он забыл о ней или, может, собрание штаба слишком затянулось? Но тогда почему он не прислал записку с извинениями? Отец медленно встал, и его тело, словно старая устрица, которой многие годы приходилось противостоять силе течения, тяжело всколыхнулось.

– Думаю, пора дать отдых моим старым косточкам! Завтра будет новый день.

Прищурившись, он посмотрел на Сидонию.

– Идите спать, папочка, я о ней позабочусь.

Кивнув в знак согласия, он поцеловал девушку в лоб.

– Хорошо. Доброй ночи, моя куколка.

– Доброй ночи, папочка!

Вскоре под его весом заскрипела лестница. Изабель подошла к камину: ей хотелось ощутить тепло огня. Так, глядя на языки пламени, она простояла довольно долго. Ей было грустно. Как уныло заканчивался день, хотя его начало было таким славным! Этьен превратил праздничный ужин в честь ее двадцатилетия в катастрофу, и, в довершение всего, Николя не пришел. Ужасный день, просто ужасный!

Девушка устало опустилась в кресло. Сидония спокойно посапывала рядом. Милая мама Донни! Она была для девушки роднее и ближе, чем Жюстина. Изабель никогда не испытывала особой привязанности к родной матери. Девушке всегда казалось, что, как бы она ни старалась, ей ни за что не удастся сделать «так, как до́лжно». Мать постоянно делала ей замечания по поводу внешнего вида, рукоделья и даже ее манеры говорить. «Ты изъясняешься, как дочь извозчика, Изабель!» «Глядя на тебя, можно подумать, будто ты целый день барахталась в грязи, как какая-то нищенка!»

Бывали дни, когда Изабель завидовала своей двоюродной сестре Мадлен, которая была сиротой. Правда, она тут же себя одергивала, зная, что Мадлен завидует ей уже потому, что у нее есть мама, которую можно поцеловать. Хотя, честно говоря, Жюстина не одобряла такого рода проявлений привязанности. Когда она последний раз искренне обнимала свою дочь или шептала ей на ушко ласковые слова просто потому, что хотела выразить свои чувства? Но ведь должна же она хоть немного ее любить… Разве есть на свете матери, которые не любят своих детей? Может, если бы она, Изабель, была мальчиком… Временами Жюстина бывала нежна с Гийомом и Ти-Полем. Не сказать, чтобы девушка завидовала братьям, и все же… Счастье, что отцовской любви ей хватало сполна.

Сидония шумно вздохнула и заерзала в своем кресле, так что оно заскрипело. Наверное, пора разбудить ее и идти спать. Изабель встала. Она была готова задуть свечу, когда с улицы донесся стук колес. Она посмотрела в окно, но было слишком темно. И все же ей показалось, что карета остановилась перед их домом. Послышались голоса. Неужели все-таки Николя? Ведь уже так поздно…

Не задаваясь больше никакими вопросами, она прошла к входной двери и приоткрыла ее. Возле кареты в свете фонарей стояли трое мужчин. Один из них шагнул в сторону дома. Он был среднего роста и крепкого сложения. После недолгих колебаний он повернул назад. Поставив ногу на подножку, он обратился к одному из спутников, и Изабель узнала голос. Николя! Вот только прилично ли ей выходить на улицу в столь поздний час?

Отмахнувшись от всех правил хорошего тона, она выскочила на холодный воздух и остановилась на последней ступеньке лестницы. Следует ли ей позвать его? Де Мелуаз обернулся.

– Мадемуазель Лакруа?

– Мсье де Мелуаз, это вы?

Он подошел к лестнице, однако остановился у ее подножия. При свете луны Изабель увидела, что он улыбается. Зажав треуголку под мышкой, молодой человек отвесил вежливый поклон.

– Мадемуазель Лакруа, я сожалею, что заставил вас ждать. Заседание закончилось намного позже, чем я рассчитывал, и у меня не было возможности послать вам записку. Нижайше прошу меня простить!

– Охотно вас прощаю, мой друг! Я понимаю, что дела колонии имеют для вас первостепенное значение.

– Благодарю вас за снисходительность, мадемуазель.

В дальнем конце улицы показался покачивающийся фонарь ночного сторожа. Между молодыми людьми повисло неловкое молчание. Спутники де Мелуаза по-прежнему ждали его у кареты, и Изабель чувствовала, что они на нее смотрят.

– Не хотите ли войти ненадолго? – предложила она.

Де Мелуаз нервно теребил уголок своей треуголки.

– Полагаю, это не очень удобно – наносить визит в такую позднюю пору…

Изабель нахмурилась. Зачем тогда приезжать, если не считаешь приличным войти в дом?

– Сидония до сих пор в гостиной, мы будем не одни. Это вас устроит?

– Я прошу вас уделить мне несколько минут, не больше.

Он махнул своим спутникам, и те сели в карету. Николя нерешительным шагом прошел за Изабель в дом. В гостиной девушка указала ему на кресло, однако ее поздний гость предпочел остаться стоять. Она решила последовать его примеру. Сидония по-прежнему тихо спала в кресле.

– Может, нам лучше ее разбудить?

Изабель посмотрела на свою милую кормилицу.

– У нее глубокий сон. Думаете, это обязательно?

Молодой человек нервным жестом поправил ворот камзола и бросил взгляд на пожилую женщину, которой в данной ситуации была предназначена роль дуэньи. Честно говоря, ему совсем не хотелось ее будить. Уже само его присутствие в доме в такое время было нарушением приличий. Изабель подошла и протянула руку ладошкой вверх. Он уставился на эту ручку, которую ему так хотелось взять в свои руки. Девушка выжидательно посмотрела на него.

– Вашу шляпу, мсье!

– О, простите!

Их пальцы соприкоснулись, и низ живота обоих опалило желанием. Николя распрямил плечи и опустил глаза из опасения, что Изабель заметит его волнение. Впрочем, если бы он в этот момент посмотрел ей в глаза, то увидел бы там отражение своих собственных чувств.

Она подошла к столику, чтобы положить на него треуголку, предоставив ему любоваться мягкими изгибами ее тела. Голос разума пытался его урезонить. Уйти немедленно! Верх неприличия – являться в чужой дом посреди ночи! Неотесанный болван! Он так спешил увидеться с Изабель, что осознал, который на самом деле час, только когда кучер остановил лошадей перед ее домом. Если бы Изабель не вышла, он бы, конечно же, уехал.

– Путешествие мсье Бугенвиля было приятным?

Она повернулась и теперь смотрела на него с той очаровательной улыбкой, которая пленила его в их первую встречу. Ему вдруг до боли захотелось прикоснуться к этим губкам своими губами, ощутить их вкус…

– Да, если только переход через Атлантику может быть приятным… Он вернулся бы раньше, если бы корабль не попал в ледяной плен возле мыса Нордкап. Но все обошлось, слава богу.

– Его миссия увенчалась успехом?

– Она имела умеренный успех, так будет вернее.

– Король снизошел к нашим просьбам?

Де Мелуаз вздохнул. Ему не хотелось пересказывать девушке то, что только что поведал им Бугенвиль: короля отныне не заботит судьба колонии, которая стоила ему огромных денег и почти ничего не давала взамен. Еще по пути во Францию Бугенвиль оставил прошение, описав в нем сложную ситуацию, в которой оказалась Новая Франция. Он также отметил настойчивость, с которой англичане посягают на ее независимость, и необходимость отразить их нападки. Однако ничего из того, что он говорил или писал, не произвело впечатления на министра Берье. Этот государственный муж дал Бугенвилю понять, что у короля и так достаточно забот.

– К сожалению, не в той мере, как мы рассчитывали. Ресурсы нашей родины не безграничны. Франция истощена войной, которую ведет на континенте. Наши силы тоже тают, и мы все дороже платим за победы. Мне неприятно сообщать вам об этом, мой друг, но Франция, боюсь, решила отступиться от своих «конюшен». Министр Берье недвусмысленно дал понять Бугенвилю, что интересы короля сейчас не здесь, а в Европе, и именно там сейчас решается будущее: «Глупо пытаться спасти конюшни, когда дом горит!» Министр даже не счел нужным передавать наше прошение королю. Нашей армии не хватает оружия, наши солдаты голодают и не ждут от завтрашнего дня ничего хорошего. Франция же дает нам мизерное количество боеприпасов и провианта и какие-то жалкие четыре сотни рекрутов подкрепления.

– Но я слышала, что по реке поднялось только три корабля! Где же тогда эта армия?

– Если верить Бугенвилю, подкрепление прибудет очень скоро, правда, при условии, что на то будет Господня воля. Океан кишит пиратами Георга. Угроза со стороны этих разбойников на море и английского флота, заблокировавшего устье реки Святого Лаврентия, растет по мере того, как увеличивается их армия. Подкрепление к ним прибывает тысячами!

– Все это ужасно, мсье де Мелуаз! Я думала, Франция дорожит рынком мехов, который приносил ей такую прибыль в прошлом!

– В настоящее время он дает намного меньше денег. И потом, меняются настроения, взгляды… Великие умы, которые ныне правят Францией, больше интересуются философией, чем такими приземленными вещами, как потребности ее колоний! Руссо, Вольтер, Монтескье… Королевские министры попали под влияние их возвышенных идей. «Конюшни»! Для них Канада – задворки мира. Когда-нибудь они станут локти себе кусать, но будет поздно! У страны действительно огромные долги, но знать между тем утопает в роскоши. Герцог Орлеанский выгреб из казны нашей доброй родины все до последнего су. И, к нашему несчастью, наш возлюбленный король поступает не лучше. А мы… мы умираем с голоду…

Изабель невольно опустила глаза, и ее круглые щечки окрасились румянцем. Внезапно ему в голову пришла мысль, что она, возможно, что-то знает о торговых делах отца и о лихоимстве и махинациях окружения интенданта Биго. Бугенвиль в своем послании королю изложил все, что ему было известно по этому поводу. Сегодня вечером он рассказал об этом Николя. Это было весьма неприятно, однако он знал, что у Бугенвиля не было выбора. Он донес на тех, кто был причастен к расхищению средств, выделяемых колонии Короной. К несчастью, Шарль-Юбер Лакруа входил в число злоумышленников. У Бугенвиля и Монкальма имелись доказательства: торговые корабли, которые шли от Антильских островов, были досмотрены в открытом море еще до прибытия в Квебек. Подразумевалось, что порученцы интенданта выкупят груз, чтобы потом продать его с большой выгодой для себя. Негоциант Лакруа входил в число этих последних. Какой скандал! Настала пора положить этому конец. Николя с грустью думал, какие испытания вскоре выпадут на долю Изабель. Но он сумеет ее защитить! Да-да, он защитит ее от позора…

Изабель между тем была занята своими мыслями. Неужели братья правы? Ей не хотелось продолжать этот разговор, не обещавший ничего хорошего. Но и подойти к Николя, чтобы сказать ему, как сильно она соскучилась, девушка тоже не решалась.

Сидония заворочалась в своем кресле и что-то пробормотала во сне. Молодые люди замерли на месте. Если она их застанет, как Изабель объяснит присутствие посетителя в гостиной в такой поздний час? К счастью, кормилица не проснулась.

– Я принес вам… подарок.

Де Мелуаз вынул из кармана камзола несколько листов бумаги и принялся нервно их теребить.

– В Париже мсье Бугенвиль имел удовольствие встретиться с мэтром Франсуа Купереном. Еще до отъезда я имел дерзость попросить его… В общем… Я знаю, как вы любите играть на клавесине, поэтому… Это ноты. Для вас!

Изабель смотрела на листки бумаги, которые он ей протягивал, с невыразимой радостью. Новая пьеса для ее клавесина? Она схватила ноты и порывисто прижала их к груди.

– О, Николя! Ой, простите… – опомнилась она, краснея при мысли о фамильярности, которую себе позволила. – Мсье де Мелуаз, я хотела сказать…

Он подошел ближе.

– Прошу, зовите меня Николя. Вы позволите мне называть вас Изабель?

Он смотрел на нее так настойчиво, что у девушки задрожали коленки.

– Ну да, конечно… В сложившейся ситуации… Полагаю, в этом нет ничего дурного.

Она сжала пальчиками листки бумаги, пытаясь совладать с волнением. Николя не сказал ничего. Словно зачарованный, смотрел он в яркие зеленые глаза девушки. Хватит ли ему смелости? Он сделал еще шаг и украдкой посмотрел на пожилую даму, которая так и не проснулась.

– Изабель, у меня есть для вас кое-что еще!

– Вы и так преподнесли мне прекрасный подарок!

– Причина, по которой я так настаивал на сегодняшней встрече… С днем рождения!

Неловко порывшись в кармане, он извлек из него мешочек из переливчатого шелка, перетянутый бархатной лентой.

– О! А что это?

Изабель не могла скрыть радостного возбуждения.

– Посмотрите сами!

Она взяла мешочек, развязала его и вскрикнула от восторга, когда на ее ладонь выпал красивый стеклянный флакончик янтарного цвета, оплетенный тонкими золотыми нитями. Николя взял его, снял восковую печать и откупорил украшенную сияющей жемчужиной пробку. Сладкий аромат коснулся трепещущих от удовольствия ноздрей Изабель.

– Вы позволите?

Девушка кивнула и протянула ему запястье. Стеклянная пробка оказалась холодной, но Изабель вздрогнула скорее от удовольствия, и это не укрылось от ее кавалера. Он взял ее тонкую ручку и вдохнул аромат, вспоминая тот памятный бал, когда он впервые увидел Изабель. Ослепленный красотой небесного создания, сидевшего на кушетке в другом конце музыкальной комнаты мадам де Бобасен, он вполуха слушал Жозефа Дюфи-Шареста, рассуждавшего об экономической ситуации в Новой Франции. Его рассеянность в конце концов была замечена собеседником, который, проследив за его взглядом, сказал:

– Ваши мысли далеко, друг мой. Хотите, я угадаю, где именно? В другом конце гостиной!

Николя расправил плечи. Словно ребенок, пойманный на шалости, он пробормотал что-то в свое оправдание и попытался вернуться к прерванной беседе.

– Ее зовут Изабель Лакруа.

Николя умолк на середине фразы.

– Что?

– Девушку, с которой вы не сводите глаз, зовут Изабель Лакруа. Она – дочь Шарля-Юбера Лакруа, торговца и члена Королевского совета. Из Квебека.

– Вот как? – обронил Николя, переводя взгляд на девушку, которая тоже украдкой поглядывала на него поверх веера из перьев. – Раньше я ее не встречал. Интересно, она…

– Вы хотели спросить, не обручена ли она?

На какое-то время Николя лишился дара речи.

– Так да или нет?

Жозеф Дюфи-Шарест покачал головой.

– Нет, мой друг! Ваш выбор пал на прекраснейший из плодов, выросших в садах Квебека! Правда, пока он немного зеленоват, но в зрелости обещает обрести еще большую прелесть! Счастлив будет тот, кто сорвет его первым!

– Это запретный плод, Жозеф! – вмешался в разговор подошедший сзади Этьен Шарест. – Ее матушка стережет дочь, как волчица волчонка! Горе тому, кто посмеет коснуться ее, не получив на то согласия родителей и Церкви. Ложе, которое ее примет, должно быть освящено!

– Счастье, что матушка, эта прекрасная святоша, не заставила дочку постричься в монахини, дабы обеспечить себе отпущение грехов! Говорят, она рассчитывает на то, что с помощью младшего из сыновей, Поля, все же получит теплое местечко на небесах. Это было бы кощунство – спрятать эту грудь и эти шелковистые золотые кудри под монашеским одеянием!

Концерт подошел к концу, и девушка вместе с остальными гостями направилась в бальный зал. Она прошла совсем близко… очень близко от него!

Он не мог отвести от нее глаз. Она двигалась так грациозно, что, казалось, плыла над паркетом! Ее платье из розового муара нашептывало сладкие слова, а покачивание бедер звало последовать за ней в благоуханном шлейфе духов. Сердце быстрее забилось у него в груди. «Прекрасна, как букет белых цветов!»

– Туберозы, жасмин и розы! Запах этих цветов напоминает мне о вас, – прошептал Николя и внезапно осознал, что все еще держит ее за руку. – Или, скорее, я нахожу вас такой же прекрасной, как эти цветы!

– Николя… Вы слишком добры! Не знаю, могу ли я принять…

Он наклонился к ней, и ее волосы коснулись его губ.

– Не стоит благодарности. Я скучал по вас, Изабель. И я считал минуты, которые отделяли меня от нашей сегодняшней встречи.

Голос его, едва слышный, дрожащий, перешел в шепот. Изабель не смела шевельнуться из страха нарушить очарование момента. Аромат духов и исходивший от Николя запах табака и пряностей опьяняли ее. Она смежила веки и положила руки ему на грудь.

– Я тоже по вас скучала, Николя. После нашей последней встречи… мы так давно не виделись!

– Изабель, от счастья у меня голова идет кругом! Согласны ли вы, чтобы я попросил у вашего батюшки позволения видеться с вами… официально?

Она чувствовала, как быстро стучит его сердце под военным мундиром. Только теперь взгляд ее упал на новую нашивку на его камзоле.

– Вас повысили? Вы теперь капитан? – удивленно спросила она.

Изумление Изабель было таково, что она забыла ответить на вопрос, который он только что задал. Он кашлянул, пытаясь скрыть замешательство.

– Король даровал мне патент капитана и помощника майора квебекского гарнизона. Говорят, это губернатор Водрей рекомендовал меня Его Величеству и именно ему я обязан повышением.

– Примите мои поздравления, капитан де Мелуаз!

Он поблагодарил ее и, не в силах больше сдерживаться, взял Изабель за руки, задев попутно страницы с нотами.

– Вы не ответили на мой вопрос, Изабель! Но, быть может, вам нужно еще немного времени? Я отнесусь к этому с пониманием.

– О нет, Николя, нет! Поговорите с отцом. Мне очень приятно внимание, которое вы мне оказываете, и я буду счастлива снова увидеться с вами!

Его взгляд остановился на ее полуоткрытых губах. Со дня их первой встречи Изабель с волнением ждала, когда же он ее поцелует. Наконец-то этот миг настал! Николя поднес ее руку к губам и нежно поцеловал. Она почувствовала приятное волнение. Листки с нотами с мягким шорохом посыпались на пол к их ногам. Сидония могла проснуться в любой момент. Благоразумие подсказывало, что на этом хорошо бы остановиться. Изабель понимала, что ей, к сожалению, придется удовольствоваться только этим невинным поцелуем. Но ведь у них впереди еще столько времени…

– Я буду навещать вас, мадемуазель Изабель, так часто, как это позволят мои обязанности. Завтра я принимаю командование своей ротой и весь день проведу на плацу. Надвигается война, и… Но я все-таки найду способ поскорее увидеть вас!

Изабель вздохнула, будучи не в силах скрыть своего разочарования.

– Я буду ждать вас, мой друг!

* * *

Погода была прекрасная. Легкий ветерок раздувал юбки Изабель, которая с завязанными глазами, выставив руки перед собой, перебегала от одной подружки к другой. Ее смех был похож на эхо беззаботного счастья. Прозрачный и ясный, словно журчание родника в теплом воздухе этого двадцать шестого дня июня, он терялся в нежной зеленой листве огромного клена, под которым находились девушки.

– Где же вы? Я иду искать! Да где же вы все? Ой, я кого-то поймала!

Она пробежала пальцами по лицу своей «пленницы», пытаясь определить, кто это. Девушка громко вскрикнула, когда Изабель легонько ущипнула ее за нос.

– Это Мадо! Мадо, с тебя фант!

Остальные участницы забавы весело засмеялись.

– Иза, ты жульничаешь!

– А не нужно было кричать! Мадо, это ведь игра! Ну-ка, завязывай глаза!

Мадлен Госселен взяла в руки платок и замерла, глядя на оконечность мыса.

– Что ты там увидела? – спросила Жанна Креспен.

– Не мой ли там Жюльен? Смотрите, он мне машет! Неужели что-то случилось? Я думала, они будут рассматривать дело вдовы Пеллерен до самого ангелуса… А потом они с Ти-Полем собирались пойти на Оружейную площадь, чтобы посмотреть маневры!

– Ничего с твоим Жюльеном не случилось! Наверное, просто решил с тобой поздороваться. Они с Ти-Полем придут к нам позже. Видно, он уладил свои дела с вдовой Пеллерен быстрее, чем рассчитывал.

– Вряд ли… – сказала Мадлен, поворачиваясь к Изабель. – Эта история тянется уже десять лет. В свое время отец Жюльена забыл перемолоть для вдовы Пеллерен мино[64] зерна, и теперь она отказывается платить налог за пользование мельницей. Я очень удивлюсь, если выяснится, что они уладили дело. Мамаша Пеллерен – крепкий орешек!

Она перевела взгляд на горную гряду Кармель. Жюльена больше не было видно.

– Уж не случилось ли что-нибудь серьезное?

– Мадо, посмотри, какой чудесный день! Не надо думать о плохом. Мы уже устали ждать, когда ты наконец завяжешь глаза!

Мадлен вздохнула. Милая Изабель! Для нее мир устроен так просто! Хотя, возможно, она и права. Солнце сияет слишком ярко, чтобы позволять мрачным мыслям испортить себе настроение… Молодая женщина улыбнулась, закрыла глаза платком и, спотыкаясь о кочки, отправилась на поиски подружек. Несколько юных девиц, бывших воспитанниц монастыря урсулинок, устроили пикник в этот ясный летний день на мысе Диамант. Сидония и еще три пожилые дамы сидели чуть поодаль и не спускали глаз со своих питомиц.

Кудряшки весело танцевали, выбиваясь из-под украшенных кружевами белых чепцов. Лица девушек раскраснелись и сияли радостью. Наконец, устав от беготни, томимые жаждой игруньи расселись на покрывала, расстеленные на траве. И только Изабель по-прежнему не сиделось на месте.

– Изабель, присядь, а то у нас голова кружится от твоих пируэтов! Присядь и расскажи, как прошел вечер у мадам Пеан де Ливодьер! – попросила Жилетта Ден. – Интересно же знать, кто что сказал и что сделал!

Изабель со смехом перескочила через корзинку с едой, сделала несколько танцевальных па и только тогда остановилась. Часто дыша, она закрыла глаза и вдохнула морской воздух. Ее полную грудь красиво облегал казакин, сшитый из ткани того же оттенка зеленого, что и ее сияющие глаза.

– Девушки, какой это был чудный вечер! Жизнь так прекрасна! Каждый день – это новое обещание счастья! Я каждый вечер благодарю за это Господа.

– А я думаю, что это счастье было бы невозможно без братца мадам Анжелики Пеан, твоего милейшего капитана де Мелуаза! Ты должна сказать мне спасибо за то, что я подтолкнула тебя к нему в объятия! – Жанна лукаво улыбнулась.

Николя де Мелуаз… Щеки Изабель порозовели, стоило ей вспомнить тот знаменательный вечер в доме госпожи де Бобасен в январе 1758. Она приехала на бал вместе со своей подругой детства Жанной Креспен и ее матерью. Это был только второй ее выход в высшее общество Квебека, и надо же такому случиться – именно в тот вечер она познакомилась с Николя…

Свечи сверкали тысячами огоньков, квартет братьев Родо наигрывал дивные по красоте мелодии. Удобно устроившись на кушетке в уютной гостиной, Изабель и Жанна маленькими глоточками пили свое вино и внимали ангельскому голосу Луизы Жюшро. Изабель замечала, как часто взгляды присутствующих обращаются к ней, но это не беспокоило девушку. Ее занимали только музыка и удовольствие, которое дарили божественные звуки. Смежив веки, девушка наслаждалась мелодичным голосом исполнительницы. Ах, как бы ей хотелось так прекрасно петь!

Дома, едва Изабель начинала что-то тихонько напевать, Сидония ласково одергивала ее: «Изабель, радость моя, пойте лучше пальчиками!» Что ж, на клавесине она и вправду играла очень хорошо. Быть может, однажды она сможет исполнить что-нибудь на таком вот званом вечере…

– Изабель! – шепотом позвала ее Жанна.

Девушка открыла глаза, возвращаясь к реальности. Две молодые дамы взирали на нее поверх своих вееров с противоположного конца комнаты. Соблюдая правила хорошего тона, она улыбнулась им и посмотрела на подружку.

– Разве здесь есть еще что-то, что заслуживает моего внимания больше, чем эта прекрасная песня?

– Есть! Николя де Мелуаз! Смотри, он только что вошел! Красавчик, правда?

Кончиком сложенного веера Жанна украдкой указала на группу мужчин, остановившихся у дверей гостиной. Изабель узнала губернатора Водрея и главнокомандующего армией генерала Монкальма. Последний как раз направился к мадам де Бобасен, с которой, по слухам, состоял в любовной связи. Среди офицеров Изабель разглядела бригадного генерала Сенезерга, мэра города Армана де Жоане, господина Этьена Шареста де Лозона и его брата Жозефа Дюфи-Шареста. Эти двое унаследовали от отца одно из самых больших состояний в Новой Франции.

Рядом с ними, горделиво распрямив плечи, стоял темноволосый молодой мужчина лет тридцати, среднего роста, коренастый, но хорошо сложенный. Он кивал, слушая своих собеседников. В следующий миг он поднял глаза и посмотрел на Изабель. Девушка моментально зарделась и спряталась за веером, укоряя себя за то, что ее застали за разглядыванием мужчин.

Мсье де Мелуаза ей описывали не раз, поэтому ошибки быть не могло. Он улыбнулся ей и перенес внимание на собеседника, который, судя по выражению лица и жестам, говорил о чем-то весьма серьезном.

– Ну? – спросила Жанна.

– Очень хорош собой! Но у него наверняка есть невеста, которая его ждет! Такой видный мужчина…

– Говорят, его сердце свободно, как весенняя ласточка! И я вижу, дорогая, он тебя заметил. Хочешь, я попрошу брата Жана, чтобы он представил вас друг другу?

Изабель с громким щелчком захлопнула веер, и дамы Рамзэ, сидевшие перед ней, обернулись и смерили ее негодующими взглядами.

– Жанна, я запрещаю тебе играть в посредницу!

Юная мадемуазель Креспен спрятала улыбку в ладошку и тихонько похлопала подругу по руке.

– Вижу, он тебе понравился.

– Какая разница? – Изабель снова развернула веер и принялась обмахиваться, чтобы освежить раскрасневшееся от волнения лицо. – Разве может мсье де Мелуаз де Невиль заинтересоваться такой простолюдинкой, как я, когда в Квебеке так много красивых и элегантных девушек из знатных семей?

– Может, ты, конечно, и простолюдинка, зато богатая и красивая, как солнышко! А в его жилах хотя и течет голубая кровь, но, предупреждаю тебя, он в долгах как в шелках!

– И все же он остается хозяином сеньории Невиль, правда? Говорят, один из его предков по материнской линии был личным доктором Людовика XIII!

– Ну и что с того? Изабель, он вот уже полчаса не сводит с тебя глаз!

– А что, если он смотрит вовсе не на меня?

– А на кого же еще? Не на меня уж точно, я обручена. И ты намного красивее этой Мари-Анн Дюшеснэ! Даже Женевьева Мишо в подметки тебе не годится!

– Ты так говоришь, чтобы доставить мне удовольствие! Ты смеешься надо мной!

– Взгляды мужчин не врут, моя милочка!

Эти слова смутили Изабель. Поклонники увивались вокруг нее с самого первого бала, на котором она побывала. Это было в октябре на приеме у губернатора. Пара кавалеров даже устроила ссору, которая вполне могла кончиться дуэлью, но Изабель хватило здравого смысла сказаться больной и уехать. Так что ее дебют не прошел незамеченным.

Молодой Антуан Мишо и красавчик Филипп Амио в тот вечер без конца оспаривали друг у друга ее внимание. Устав от этого, Изабель приняла приглашение Марселя-Мари Бридо на менуэт. Отвергнутые воздыхатели тут же объединились против более удачливого «выскочки», однако благопристойно дождались конца танца, чтобы сорвать на нем зло.

Музыка смолкла, последовали аплодисменты. Изабель, которой концерт доставил массу удовольствия, хлопала в ладоши, как ребенок. Громко обмениваясь впечатлениями, гости вставали со своих мест и направлялись к игровым столикам или в бальный зал, откуда доносились нестройные звуки музыки, – музыканты настраивали инструменты. Девушки отправились в зал. Проходя мимо де Мелуаза, Изабель покраснела от волнения и решительно уставилась в пол. И все же она чувствовала, что он провожает ее взглядом. Де Мелуаз шагнул было вперед, чтобы последовать за ней, но граф де Монтрей преградил ему путь.

Несколько минут спустя Изабель стояла в окружении толпы воздыхателей, оспаривавших друг у друга этот изысканнейший из цветов, и смеялась над шуткой Марселя-Мари, который очень достоверно пародировал интенданта Биго, когда Жанна ущипнула ее за руку.

– Изабель, он идет к нам!

Все еще смеясь, Изабель повернулась к подруге, которая внезапно переменилась в лице.

– Жанна, что с тобой? Тебе дурно?

– Мсье де Мелуаз! Он идет к нам!

У Изабель оборвалось сердце. Она расправила морщинку на платье, одернула кружевную манжету.

– Ты… ты уверена?

Не осмеливаясь оглянуться, она натянуто улыбнулась Жану Куару, слов которого не слышала. Музыканты заиграли джигу, и пары потянулись к центру зала. Стремясь опередить других кавалеров, Марсель-Мари грациозно поклонился, намереваясь пригласить Изабель, которая нервно теребила кружева, когда между ними вдруг возник силуэт мужчины.

– Не окажет ли мне мадемуазель Лакруа честь потанцевать со мной?

Изабель, ожидавшая услышать голос молодого мсье Бридо, подняла глаза и застыла. На нее с очаровательной улыбкой смотрел Николя де Мелуаз. У Марселя-Мари вырвалось гневное восклицание, которое эхом подхватили остальные поклонники девушки.

– Я… – только и смогла пробормотать сконфуженная Изабель и умолкла.

Жанна толкнула ее локтем в бок и улыбнулась Николя.

– Я уверена, мадемуазель Лакруа будет счастлива потанцевать с вами!

Лицо Изабель стало пунцовым. Девушка присела в неуклюжем книксене и оперлась на руку Николя. Уходя, она сердито посмотрела на подругу, с довольным видом потиравшую ладошки.

– Эй, ты уснула?

Мадлен потянула за кудряшку, выбившуюся из-под чепца Изабель, сшитого из пике. Девушка вздрогнула и открыла глаза.

– Ну же, мадемуазель Лакруа, мы ждем, когда ты расскажешь нам светские сплетни, и в первую очередь – о своем воздыхателе! Может, вам с Николя все-таки удалось побыть хоть минутку наедине?

Жилетта и Мари-Франсуаза Ден, дочки генерал-лейтенанта и управителя королевскими владениями Франсуа Дена, расхохотались. Старшей было четырнадцать, младшей – всего тринадцать. В силу возраста они еще не посещали великосветских собраний, но обожали о них слушать.

– Мадлен Госселен, ты совсем забыла о приличиях!

– А с каких это пор приличия заботят тебя, дорогая моя кузина?

– Почему я должна рассказывать тебе о нашей тайной встрече?

– Потому что я умираю от любопытства!

– Ну, не знаю… Может, и не стоит рассказывать…

– Иза, мы уже устали ждать! Рассказывай! Так вы с ним виделись или нет?

– Да! – со вздохом ответила Изабель. – Мы виделись наедине.

– Наедине? И он тебя поцеловал?

– Какая же ты любопытная, Мадлен!

Но кузина уже успела схватить ее за руки. Изабель прочла на ее личике нетерпение и радостное волнение. Она любила помучить ее, сделать так, чтобы Мадлен умирала от любопытства.

– Ну? Он предложил тебе руку?

– Мадлен! Ну как ты можешь? Сейчас не время делать дамам предложения. Еще слишком рано, да и голова у него занята этими англичанами и еще бог знает чем… Может, когда угроза минует…

Изабель вырвалась из рук Мадлен и побежала по траве, подпрыгивая, как козочка. Кузина довольно быстро догнала ее и увлекла за собой в заросли кизила.

– Теперь ты от меня не уйдешь, плутовка!

Изабель посмотрела направо, где у подножия мыса Диамант блестели воды реки.

– Ладно, я все тебе расскажу!

– Все?

– Да! Не сойти мне с этого места!

И девушки засмеялись. Изабель покрутилась на месте с такой грацией, что кузина невольно залюбовалась ею. Какая же она все-таки красивая, эта Изабель Лакруа! Живой и любознательный взгляд девушки касался всего, что ее окружало; Изабель не переставала впитывать в себя все нюансы жизни, которую она с такой жадностью познавала. Ей удавалось получать от этой жизни такую радость, что она заражала ею всякого, кто оказывался рядом. При этом девушка не замечала, какое впечатление производит на окружающих, в особенности на мужчин.

В свои двадцать лет Изабель ожидала от жизни только удовольствий. И одним из них были встречи с молодым Николя де Мелуазом, умным и очаровательным. Однако она не строила особых иллюзий на его счет: в канадском высшем свете не было недостатка в красивых молодых дамах, подыскивающих себе мужа. Мадлен неустанно твердила, что она, Изабель, затмит всех красавиц, в каком бы салоне ни появилась, однако ей не верилось. Изабель была из тех, кто не осознает истинной силы своей красоты. Может, именно это и делало ее такой привлекательной в глазах окружающих?

Мадлен находила Изабель прелестной и безумно привлекательной. Она любила ее так сильно, что это чувство не оставляло в ее сердце места для ревности. Мадлен была на два года старше, и они выросли вместе, поскольку жили по соседству на улице де Мель, в Нижнем городе. С самых ранних лет их называли «сестры Лакруа». Внешне они и впрямь были очень похожи. Мадлен, правда, была худенькой и чуть выше кузины, но обе имели роскошные волосы золотого цвета, водопадом спадавшие по спине, и глаза ярко-зеленого цвета, который мог бы поспорить по красоте с самыми прекрасными изумрудами Короны.

Отцы девушек были братьями, а Изабель с Мадлен, соответственно, двоюродными сестрами, но любили друг друга, как если бы были родными. Мать Мадлен произвела на свет шестерых детей, и только двое из них выжили. Франсуа, который был на четыре года младше сестры, умер в январе 1755 от ветряной оспы, а через месяц скончалась и их мать. Их отец Луи-Этьен служил артиллеристом на флоте, и как раз в тот период его перевели в форт Дюкен, гарнизоном которого командовал Клод-Пьер Пекоди де Контрекер. Луи-Этьену пришлось отдать дочь на воспитание в семью брата. Он так и не вернулся домой. Осенью 1757 года Луи-Этьена настигла случайная смерть: его придавило плохо закрепленной пушкой буквально за пару дней до бракосочетания своей обожаемой дочурки с Жюльеном Госселеном, служившим в то время помощником мельника в приходе Святого Лаврентия Орлеанского.

Изабель вернулась к остальным подружкам, крутнулась в пируэте и плюхнулась на траву.

– Порционный паштет в тесте! Пирожные с ореховой начинкой, тарталетки с земляникой! Мадлен, ты не поверишь, какие красивые и дерзкие наряды были у дам! Мадам Анжелика Пеан была, как всегда, самой красивой! На ней было великолепное кисейное платье на подкладке из неапольского желтого шелка, а манжеты – из валенсийских кружев, в целых четыре ряда!

– Целых четыре? На моем парадном платье их всего два! Может, они вовсе не валенсийские?

– Если бы ты была любовницей старика Биго, ты бы тоже носила такие, Жилетта.

– А в чем была Женевьева Куар?

Жанна с надменным видом протянула ручку, словно для поцелуя.

– Как обычно, дорогая…

И девушки жизнерадостно перешли к обсуждению остальных мсье и мадам.

– А ты слышала, что мсье маркиз де Водрей упрекнул интенданта в излишней роскоши этого бала? «Возмутительно! Такое расточительство, когда наши славные солдаты недоедают!» Но ведь и сам губернатор ни в чем себя не ограничивает, верно?

– Иза, Жюльен мне рассказывал, в каких ужасных условиях живут наши ополченцы!

Изабель очень не нравилось, когда ей напоминали, что и она без зазрения совести пользуется щедротами интенданта Биго. Но что она могла поделать? Если она откажется посещать балы, это ничуть не улучшит бедственного положения армии. Свою совесть она облегчала тем, что относила кое-какие продукты сестрам-урсулинкам, а те делили их между бедняками. Не желая, однако, чтобы ей испортили такой чудесный день, Изабель выразила свое раздражение шумным вздохом.

Мадлен, которой хотелось услышать последние светские сплетни, решила переменить тему, с некоторых пор неприятную для всех членов семейства Лакруа.

– Ладно! Расскажи нам что-нибудь забавное! На рынке я слышала пересуды о мсье Дешено. Правда ли то, что рассказывают?

Изабель и Жанна, которые стали свидетельницами происшествия, дружно расхохотались.

– Чистая правда, кузина! Мсье Дешено танцевал менуэт, наступил на юбку мадам Панэ и закачался так, что у нас едва не началась морская болезнь! Потом он упал на мадам Арну, супругу доктора, а его парик взвился под потолок и упал в стакан к мсье де Виену, который подошел и нахлобучил его обратно на голову бедняги, так и оставшегося лежать на полу посреди бального зала! И вино капало ему на плечи, представляете? К тому же мсье Виен надел парик задом наперед. Вы только представьте себе эту картину! Мы плакали от смеха. Николя пришлось увести меня в гостиную. Мсье Дешено подняли, переодели в сухой камзол и отправили домой.

– Вот тогда-то ты и оказалась наедине со своим де Мелуазом?

Изабель с мечтательным видом улыбнулась.

– Ну, Иза, рассказывай! Он тебя поцеловал?

– Какая же ты нескромная…

И тут со стороны террасы замка Святого Людовика донесся крик. Изабель и ее подружки по монастырской школе разом обернулись. По улице Мон-Кармель, которая вела на Оружейную площадь, где, как предполагалось, проходил смотр полка ла Сарра, бежали Ти-Поль и Жюльен. Младший брат Изабель махал им рукой.

– Англичане! Англичане!

Изабель побледнела, как и ее кузина. Испуганные сестры Ден заключили друг друга в объятия. Сидония, которая как раз собирала остатки еды в корзины вместе с другими дамами, вскрикнула. Ти-Поль, запыхавшийся, добежал до них первым и остановился, прижимая руку к сердцу, которое готово было разорваться в его тщедушной груди. В свои тринадцать он выглядел десятилетним. В детстве он много болел и поэтому заметно отставал от сверстников. Судя по всему, ему не суждено было сделать блестящую карьеру в армии, о которой он мечтал, но мальчик обладал живым умом и острым глазом. Вдобавок Ти-Поль был наделен такими качествами, как сила воли и решительность, поэтому вполне мог найти себя в богословии или же в судейском деле, хотя чрезмерные усилия на любом поприще могли серьезно подорвать его здоровье.

Изабель обняла брата за плечи и с тревогой посмотрела ему в глаза.

– Отдышись сначала, Ти-Поль! Если будешь так бегать…

– Они пришли, Иза! – взволнованно вскричал Ти-Поль, едва переведя дух. – Они пришли!

К ним уже подходил Жюльен. Мрачное выражение его лица не сулило ничего доброго. Будучи в шаге от паники, Мадлен бросилась к мужу, чтобы узнать, что же все-таки случилось.

– Что там происходит? Англичане на реке, да? Скажи нам наконец, Жюльен!

– Мы услышали странный шум со стороны замка, пошли посмотреть…

Дрожащим пальцем он указал на реку. Туман, который висел над водой в самые жаркие дни, не скрывал окружающего пейзажа. С юго-запада надвигалась армада белопарусных кораблей. Изабель вскрикнула от страха. Сомнений не оставалось: война. Квебеку предстоит пережить осаду.

– Вероятно, то, что мы видим, только авангард их флотилии, – серьезным тоном продолжал Жюльен. – Даже самым тяжелым судам удалось преодолеть Траверс[65], хотя, учитывая его мели, мы думали, что это невозможно. Скоро приплывут еще шесть десятков крупных кораблей, не меньше, и с сотню мелких, которые сейчас возле острова Мадам. Кошмар! Мы просчитались во всех прогнозах!

Женщины с возгласами отчаяния бросились на мыс. Испуганные дети прятались в кусты, если юбки матери не оказывалось поблизости. На мысе Диамант началась паника. Хотя, по правде говоря, жители Квебека готовились к вторжению. Еще месяц назад авангард английского флота был замечен возле поселка Римуски. Монкальм тотчас же распорядился, чтобы жители региона Сот-дю-Сюд покинули свои дома и ушли вглубь страны со всем имуществом, которое могли увезти. Мужчин, способных к обороне, попросили в самые короткие сроки явиться в Квебек.

Люди попрятали свои жалкие пожитки и зарыли в землю предметы культа – потиры, монстранции[66], библии, дарохранительницы – словом, все, что могли бы похитить эти протестантские еретики. С острова Орлеан эвакуировали жителей. Мадлен вместе с мужем переехала в дом Шарля-Юбера, но в эти дни они с Жюльеном почти не виделись. Вместе с остальными членами народного ополчения он укреплял оборонные сооружения города и строил новые со стороны Бопора.

За несколько недель частоколы, траншеи и редуты возникли в трех местах на участке между рекой Сен-Шарль и деревушкой Сол-де-Монморанси, ниже по течению относительно Квебека. Монкальм не счел нужным сооружать укрепления в верховьях реки из соображений, что англичанам никогда не проникнуть дальше острова Орлеан. Правильно размещенные артиллерийские батареи смогут остановить вражеские суда, если те попытаются подойти к городу.

Сердце Изабель колотилось как бешеное. В этот момент Николя наверняка ждет решения военного совета генерала Монкальма и его штаба. Начнут ли они атаку или же дождутся первых маневров противника?

Странная тишина повисла над холмами Квебека. Даже красноплечие трупиалы, распевавшие в небе все утро, умолкли. Складывалось впечатление, будто Земля сошла с оси. Горожане, выбравшиеся на природу, чтобы насладиться прекрасной погодой, притихли от изумления и страха. Апокалипсические картинки уже мелькали в их воспаленном воображении. Изабель села на траву, больше не заботясь о том, чтобы не измять украшенное кружевами полосатое платье. Англичане под Квебеком! Совсем не к месту мелькнула мысль, что в этом году они не поедут за земляникой на остров Бахуса[67] и что вся она достанется англичанам. Изабель устремила взгляд на лазурный горизонт, ожидая увидеть еще тысячи белых парусов. В груди заболело. Что с ними всеми станет?

– Они высадятся на остров! – прошептала испуганная Мадлен. – Наш дом, Жюльен, наше гнездышко! Эти демоны все разграбят!

Глава 6. Лебединая песня

Вымпел – красный крест на синем поле – развевался на верхушке фок-мачты линейного трехпалубного судна HMS[68] «Принс Фредерик». Этот гигант весом в тысячу семьсот сорок тонн, имевший на борту шестьдесят четыре пушки, вот уже двадцать третий день был в пути. Наглые чайки, сопровождавшие его от самого Луисбурга, постоянно бомбардировали моряков и оснастку пометом. Солдаты, смеясь, повторяли, что «если таков авангард французов, то им пора начинать читать молитвы».

По ярко-голубому небу плыли легкие белые облачка, на горизонте вырисовывался архипелаг, состоявший из небольших островков. Судно обежал слух, что поездка подходит к концу. Новость обрадовала солдат, которые спешили стряхнуть с себя уныние и усталость, причиной которых были длительное пребывание в замкнутом пространстве и отсутствие физической активности. В поле зрения появился крупный остров Орлеан. Однако радоваться было рано: места здесь были опасные, и, если рулевой зазевается, корабль мог прочно сесть на мель. Первые природные оборонительные рубежи этого края английские суда прошли успешно: и устье огромной реки Святого Лаврентия, которое иные называли настоящим морским кладбищем из-за внезапно поднимающегося здесь шквального ветра, и неожиданно наползающие густые туманы, и коварные рифы, потопившие немало кораблей. Но и сама река таила в себе еще немало неприятных сюрпризов.

Провидение было к ним благосклонно – погода стояла прекрасная. Норд-ост благоприятствовал быстрому продвижению флотилии по реке до самого Квебека (переход составил четыреста сорок миль). Похожая на величественную длинную змею, река Святого Лаврентия уходила вглубь земель, раскинувшихся сколько хватало глаз, словно бескрайний ковер зелени, наброшенный на холмистую местность. Александеру временами казалось, будто мир, населенный дикими индейцами и кровожадными переселенцами, засасывает его. Зимой, во время многочисленных стычек, он успел узнать нравы местных жителей и понял, что здесь, чтобы не лишиться шевелюры, надо смотреть в оба.

Новая Франция, как выяснилось, была страной крайностей, и это касалось не только масштабов, но и климатических условий. Зимы здесь были очень холодные, а в летние месяцы стояла жара. Ее озера были морями, а бескрайние леса не имели конца. Все это Александер, конечно, слышал еще в Шотландии, но если река Святого Лаврентия, увлекавшая их в самое сердце континента, является одной из многих ей подобных, то какого же размера здесь должны быть озера? Чувство, похожее на ликование, охватывало его, когда он смотрел на изрезанный берег, проплывавший перед глазами. От желания завоевать этот мир у него по телу пробегала дрожь, а в душе в очередной раз просыпалось стремление к приключениям и открытым пространствам.

Вторая зима, которую Александеру довелось пережить в заокеанской колонии, выдалась суровой. На родине он привык к нелегким условиям существования, однако выживать при минусовых температурах оказалось еще сложнее, и он не раз задумывался, согласится ли остаться здесь по окончании военных действий, если, конечно, уцелеет. Но теперь величественные пейзажи и приятное тепло, разлитое в воздухе, заставляло забыть обо всех трудностях, которые диктовали зима и жизнь в лоне британской армии.

В конце лета 1758 года, после падения Луисбурга, хайлендский полк отправили в качестве подкрепления в форт Карийон к генералу Эберкромби, которому французский генерал Монкальм нанес сокрушительный удар с тыла. Невзирая на проявленную в бою храбрость, 42-й Королевский хайлендский полк, в просторечье «Black Watch»[69], понес тяжелые потери. Солдат хайлендского полка Фрейзера перевезли из Галифакса в Бостон, где они получили возможность отпраздновать в течение трех дней свою недавнюю победу у крепости Кейп-Бретон[70]. Не успели многие из них протрезветь, как полк отправили в Олбани, где ему предстояло разместиться на зиму в нескольких окрестных фортах.

Роту Александера распределили в форт Стенвикс, в нескольких лье[71] к западу от Скенектади, а роту братьев, к его величайшему облегчению, – в форт Херкимер. Иногда они делали вылазки на территорию противника, а остальное время он наблюдал за французами и помогал достраивать форт. И все же второй год пребывания в Новой Англии был отмечен инцидентом, который мог повлечь за собой весьма неприятные для Александера последствия. На первый взгляд – стечение обстоятельств, но только ли?

Сержант Родерик Кэмпбелл потерял кинжал в Луисбурге и попросил Александера одолжить ему свой на пару дней, пока оружейник не смастерит новый. Солдату Макдональду пришлось подчиниться: приказы командира не обсуждались. К тому же речь-то шла о банальном заимствовании… Вот только через пять дней нож этот нашли торчащим из живота одного капрала в ближнем к Стенвиксу лесочке. Оригинальная рукоять позволила быстро установить хозяина кинжала. Александера обвинили в убийстве и взяли под стражу. Кэмпбелл не появлялся в лагере еще четыре дня, и начали поговаривать, что солдат Макдональд прикончил и его тоже, но тело сержанта спрятать успел, а капрала – нет.

На рассвете пятого дня Кэмпбелл наконец вернулся в форт. Он был в жалком состоянии и на заседании военного трибунала заявил, что капрал Нил Макензи и он сам стали жертвами нападения индейцев. Что касается кинжала, то он подтвердил, что позаимствовал его у солдата из своей роты, и добавил, что во время схватки индеец отнял у него этот нож и заколол им несчастного капрала. Его же индейцы оставили в живых и повели в леса. Однажды ночью он воспользовался опьянением своих тюремщиков, убил их и вернулся в лагерь с тремя скальпами. Надо сказать, что за такие трофеи, добытые в бою с туземцами или акадийцами, пытающимися вернуться в родные места, их обладателю доставались не только дополнительные деньги, но и слава.

Выйдя из деревянного домика, в котором состоялся суд, Родерик Кэмпбелл, криво усмехнувшись, сказал Александеру:

– Повезло тебе, Макдональд! Задержись я немного на… – Он осекся и после паузы добавил: – Тебя бы повесили.

– В следующий раз, сержант, прошу вас, позаимствуйте нож у другого солдата. Похоже, мой приносит вам несчастье, – просто ответил Александер, повернулся и пошел к товарищам, которые уже поджидали его, чтобы вместе отметить освобождение.

В душе Александер был уверен, что Кэмпбелл убил капрала Макензи и выдумал всю эту историю с индейцами. Некоторые солдаты свободное время посвящали охоте и продавали добычу местным торговцам мехом. Макензи был из их числа. Ловкий охотник, он искусно выбирал место для ловушек и в короткое время успел собрать много красивых шкурок. За них Кэмпбелл его, вероятнее всего, и прикончил, но Александер решил попридержать язык. Он сам чудом избежал петли, и доказательств вины сержанта у него не было никаких. Оставалось только пристально следить за действиями последнего.

Только в марте 1759 в форт наконец пришел приказ выступать. Генерал Джеймс Вольф решил, что хайлендский полк Фрезера в числе первых английских формирований начнет осаду Квебека. Командование операцией было поручено бригадному генералу Роберту Монктону, тому самому, который депортировал тысячи жителей Акадии.

К середине апреля после длительного и трудного перехода по снегу, в некоторых местах доходившему им до пояса, Александер и его соотечественники прибыли в Нью-Йорк и взошли на борт фрегата «Найтингейл». К середине мая показались берега Акадии. В Галифаксе они сделали остановку и провели интенсивные учения. Четвертого июня внушительного вида флотилия Вольфа вышла в море с целью одержать над французами окончательную победу.

Опершись локтями о леер, Александер наблюдал за группой матросов и солдат, закинувших удочки в надежде поймать рыбу, которая, по слухам, была в этой реке громадной. Впрочем, здесь все было громадное, чему удивляться? Он посмотрел в сторону левого борта. Фрегат «Трент» с двадцатью восемью пушками на борту шел вровень с «Принс Фредерик». За ними следовали «Пегги», «Нозерн Лэсс» и «Бивер». Шхуны, бригантины, корветы и другие суда, в том числе более мелкие, груженные провизией и боеприпасами, вереницей тянулись следом. Впереди по курсу вырисовывались очертания средней надстройки судна «Нептьюн».

Сине-бело-красные вымпелы трех дивизий щелкали на ветру, на корме и бушприте каждого судна развевался Union Jack. Темные воды реки сплошь, насколько хватало глаз, были усеяны белыми парусами – этот флот воплощал собой неоспоримое превосходство Британской империи.

Весной его авангард под командованием адмирала Филиппа Даррела встал в устье реки, дабы предупредить поступление к французам продовольствия. До этого небольшой флотилии неприятеля, насчитывавшей шестнадцать кораблей, удалось войти в реку Святого Лаврентия в середине мая. Но с того дня поступление в колонию продуктов питания, боеприпасов и подкрепления было полностью прекращено. Франции оставалось только преклонить колени перед могущественным завоевателем. До победы оставались считаные дни. Александер глубоко задумался. Что он станет делать, когда война закончится?

– О чем ты думаешь?

Он резко обернулся. Летиция смотрела на него своими удивительными серыми в зеленую крапинку глазами. Губы ее слегка припухли, щеки порозовели, и Александер догадался, что она только что поднялась на палубу из трюма, где они с Эваном при первой же возможности уединялись. Эта мысль не доставила ему особого удовольствия.

– А где Эван?

– Закончит работу и сразу поднимется на палубу.

Она улыбнулась, потому что знала: Александер начинает волноваться каждый раз, когда они с Эваном убегают в трюм. Пошли неприятные сплетни, и было ясно, что придет день, когда кто-нибудь выскажет свои догадки вслух. Им с Эваном нужно было торопиться, чем скорее они приведут свой план в исполнение, тем лучше. Форт Стенвикс на целую зиму стал для них ловушкой: не могло быть и речи о том, чтобы дезертировать в такую погоду. Шотландцам приходилось, конечно, видеть снега, но чтобы такие!

– Так о чем ты думаешь?

Александер перевел взгляд на выстроившиеся вдоль берега домики. Одни были каменные, другие – с выбеленными известкой стенами.

– Сколько, по-твоему, продержатся французы?

– Хочешь заключить пари?

– Нет. Просто спрашиваю, и только.

– Ты правда думаешь, что мы победим в этой войне?

Он задумался. Странное дело, ему и в голову не приходило усомниться в победе. Если армия Вольфа применит для подчинения Новой Франции те же методы, которыми в свое время воспользовался Мясник Камберленд, результат будет тот же.

– Да.

Она вздохнула и стала смотреть на жилища, рассеянные среди лесков и полей.

– Алекс, я хочу поговорить с тобой о наших с Эваном планах. Мы… мы хотим уйти при первой возможности.

Александер пожал плечами.

– Я подозревал, что так будет, Маккалум. И я до сих пор готов вам помочь. Просто скажи, как и чем.

Летиция понурилась.

– Ты пойдешь с нами?

– Нет.

– Алекс, ну почему? – спросила она, резко вскинув голову.

Рядом послышались радостные крики: ловцы выудили отличную рыбину.

– Сегодня у некоторых на обед будет не солонина, а кое-что повкуснее! – проговорил Александер, только чтобы не отвечать на вопрос.

– Алекс!

Он смотрел на нее, пытаясь представить, как она выглядит в платье и с распущенными по плечам волосами. Невзирая на то, что она была выше ростом, чем большинство женщин, и тело у нее было по-мужски мускулистое, Летиции нельзя было отказать в красоте. Ее тело… Сколько раз он представлял его обнаженным! Однажды ему ведь довелось увидеть ее грудь… Молодая женщина старательно ее перебинтовывала, однако с близкого расстояния он легко различал характерные холмики под красным шерстяным мундиром. Но если кто-то, помимо Мунро, Колла и его самого, догадывался об истинной природе Маккалума, то пока предпочитал держать язык за зубами.

Летиция была не единственной, кто при определенных обстоятельствах скрывал свою половую принадлежность. Другие женщины до нее надевали мужское платье, чтобы следовать за мужем или попросту отправиться на поиски приключений. Александер слышал рассказ о женщине, которая поступила в полк Монтгомери и которую раскрыли самым невероятным образом: когда она не смогла заплатить за выпитое виски, ее раздели и разыграли мундир в кости. Так что пока Летиции везло…

– Я не пойду с вами, Маккалум. У меня теперь есть цель, и в первый раз в жизни я от нее не отступлю. А уже потом я решу, что мне делать.

– Какой ты упрямец! Это же безумие! Какая еще цель? Что и кому ты хочешь доказать? Храбрость и ловкость ты уже всем продемонстрировал в Луисбурге и Стенвиксе, и не один раз. Чего еще тебе нужно? Одолеть всех французов в одиночку?

Он улыбнулся в ответ. Офицер выкрикивал приказы. Они приближались к острову. Что ж, ближайшую ночь они проведут на твердой земле. Молодая женщина, нахмурившись, оперлась о леер. Сказать по правде, он успел привязаться к ней и Эвану. Любовь, которую он испытывал к Летиции, из плотского влечения со временем превратилась в дружбу. Как долго его связывал с женщинами один только секс! Летиция стала для него сестрой. Она напоминала Александеру его племянницу Марси. Мягкосердечная Марси – упокой, Господи, ее душу! – не дожила до того, чтобы услышать рассказ об ужасах Каллодена, и последующие горести ее не коснулись.

Внезапно сердце его сжалось. Неужели он тоже, как в свое время люди Камберленда, превратится в кровожадное чудовище, которое с приводящей в замешательство легкостью исполнит приказ вырезать целый народ? Захват Луисбурга не вызвал никаких терзаний в его душе. Но то были всего лишь затерянная в бескрайних просторах крепость, которую охраняли солдаты, и одна рыбацкая деревушка, находившаяся рядом… Скольким мирным жителям тот бой стоил жизни? Немногим… Но в Квебеке, столице Новой Франции, их наверняка несколько тысяч! И этот город – не бастион, а торговый и ремесленный центр, от которого зависит жизнь всей колонии. Сколько же невинных жизней им предстоит погубить?

Проведя ладонью по лбу, Александер прогнал дурные мысли. Это война, и, чтобы ее выиграть, надо забыть о чувствах. Когда-то давно, на Драммоси-Мур, он уже заплатил за этот урок, причем очень дорого. Он приобнял было Летицию за плечи, но осознал, что делает, и убрал руку. Молодая женщина повернулась к нему, взгляд ее был серьезен. В уголках глаз, этих океанов тоски, блестели слезы.

– Я буду по тебе скучать, Александер!

Командиры наземных войск заняли свои места, последовал приказ строиться. На «Принс Фредерик» готовились бросить якорь.

* * *

Было жарко, очень жарко. Нескончаемое стрекотание сверчков, далекие крики индейцев, жестокие укусы комаров – все это сводило английских солдат с ума. Укрывшись за пригорком, Александер мучился от влажной жары, которая не давала ни секунды передышки, и думал только о том, как бы ему снять форменную куртку. Пальцы скользили по ружейному прикладу, и ему приходилось часто вытирать ладони о килт. Капли пота стекали по лбу и обжигали глаза, заставляя без конца моргать.

Сидящий на корточках рядом Эван шевельнул затекшей рукой. В нескольких шагах позади Летиция пыталась отогнать досаждавших ей кровососов. Александер слышал ее учащенное дыхание. Мунро же переносил все эти тяготы, как всегда, стоически. И как только он выживает в такую жару при его-то дородности? Взгляды солдат были устремлены на стоявшую на мысе Леви маленькую церковь. Отряд канадских ополченцев занял ее после обеда, когда англичане уже собрались уходить. Надо было, конечно, прибить к дверям церкви прокламацию и оставить часового, но бригадный генерал Монктон не счел это необходимым.

В прокламации Вольф призывал местных жителей не принимать участия в конфликте, то есть не оказывать помощи французской стороне и не мешать британским солдатам. Ослушавшихся ожидало жестокое наказание: все жилища будут сожжены, храмы – осквернены, а посевы – уничтожены. Подразумевалось, что благоразумие должно подсказать колонистам правильную линию поведения.

Александер прекрасно понимал, что это всего лишь слова и Вольф запросто может все уничтожить и разграбить, если сочтет нужным. Разве не так обычно действует английская армия? На рассвете он видел столбы дыма, поднимавшиеся со стороны Бомона, ниже по реке. Отряд из 15-го полка Амхерста под командованием Хоу, посланный в те края, дабы обеспечить безопасную высадку подкрепления, расположился там на ночлег. Через два дня после взятия большого острова Вольф распорядился захватить и деревушку Пуант-Леви на одноименном мысе. Нельзя было позволить французам установить там батарею, которая наверняка помешает английским судам спокойно стоять в гавани Квебека. И вот на рассвете третьего дня четыре дивизии пересекли реку и высадились возле Бомона. Командующий, бригадный генерал Монктон, приказал своим солдатам двигаться через подлесок и поля к Пуант-Леви, располагавшемуся несколькими лье выше по течению.

По пути банда, состоявшая из канадцев и индейцев, неотступно преследовала англичан. Они сеяли ужас, убили нескольких солдат противника и унесли с собой их скальпы. Поначалу, услышав крики со всех сторон, англичане решили, что на них напало несколько сотен врагов. Началась стрельба, но канадцы успели унести своих раненых и мертвецов. Английские командиры пришли к выводу, что отряд противника едва насчитывает сотню бойцов, и простые солдаты вздохнули свободнее. И все же, поскольку партизанские методы ведения войны были для них в новинку, приходилось все время быть начеку и смотреть по сторонам.

По дороге им попадались только опустевшие дома и фермы. Никакого сопротивления со стороны колонистов не последовало, если не считать этой банды, которая, похоже, забавлялась, уничтожая их по одному. Британские солдаты шли плотными колоннами, с тяжелыми ранцами за спиной и по открытой местности, являя собой отличные мишени.

Вот уже три часа они играли с канадцами в кошки-мышки. Обе армии по очереди занимали здание церкви. Голод начал терзать Александера, которому не терпелось закончить эту дурацкую игру. Вместе с другими хайлендерами он спрятался от выстрелов противника в подлеске. Пехотинцы окружили холм, на котором располагалась церковь, на случай, если другой партизанский отряд захочет зайти с тыла. Гренадеры из Луисбурга подошли к передней части здания. Предполагалось, что атака пройдет по трем направлениям.

В течение двух-трех минут стояла странная тишина, но казалось, что она длится вечность. Наконец послышались отдельные выстрелы и крики. Александер увидел, как гренадеры приближаются к церкви, а противник отстреливается из разбитых окон. Несколько солдат упали, остальные, перепрыгивая через тела сраженных, бегом устремились к цели. И вдруг ополченцы толпой выбежали из здания и направились к лесу. Два канадца и трое индейцев бежали прямо на них!

– Вот повезло нам, парни! – прошептал Мунро, вскакивая и выставляя вперед свою Brown Bess[72].

– Да уж! Удачи всем! – тихо проговорил Эван.

– Пли! – скомандовал офицер.

Александер, Мунро и Эван выстрелили, не успев покинуть укрытие. Один канадец упал, второй от неожиданности застыл перед возникшими из ниоткуда хайлендерами. Сообразив, что попал в засаду, он выстрелил. Но разве одному удастся уйти от дюжины? Он повернулся и побежал, предпочитая, судя по всему, пасть от руки гренадера, а не этих странных мужчин в юбках, с воплями размахивающих мечами.

Несколько шагов – и длинноногий Эван настиг его и ударил мечом по плечу. Мужчина с криком боли повалился на землю. Громыхнул залп. Через клубы дыма Александер видел, как Эван повернулся к ним со странной улыбкой на губах. Летиция закричала, когда ее муж упал на поверженного канадца сверху. Один из индейцев, которым удалось сбежать, вернулся назад. Александер понял, что он собирается сделать, в тот момент, когда дикарь схватил Эвана за волосы и приставил ко лбу нож.

Сгорая от гнева, он преодолел расстояние, их разделявшее. Индеец успел всадить нож в грудь Эвана и вскрыть ее. С ужасом Александер смотрел, как он погружает пальцы в тело и достает оттуда окровавленное сердце. Он поднял меч. Индеец выпрямился, держа окровавленный трофей в руке, и посмотрел ему в глаза. Александер с диким криком вонзил клинок ему в грудь. Он бил снова и снова, не переставая кричать. Наконец остановился и посмотрел на свою недвижимую жертву. В ушах звенело, в висках стучала кровь. Не думая, он выхватил кинжал и склонился над трупом индейца. Крепко стиснул в пальцах пучок черных как вороново крыло, украшенных перьями и блестящими безделушками волос и приподнял ему голову. Она была тяжелой, но послушной. Клинок сделал то, что должен был сделать, вскрыв кожу до самого черепа. Теперь по краю волос протянулась красная линия.

Александер ни о чем больше не думал. Он действовал, повторяя жесты, которые не раз видел с момента прибытия в Америку, когда вместе с товарищами попадал в засады, устраиваемые им туземцами Новой Франции. Техника была проста: дернуть сильно и быстро… Движение получилось таким резким, что он сам едва не упал. И вот скальп у него в руке, на удивление мягкий и легкий. Он пару секунд смотрел на него, будучи не в силах поверить, что снять его так легко. Наконец он смог сделать вдох.

– Эван! О нет! Нет!

– Tuch! Tuch! Маккалум, его больше нет! Господи, не смотри!

– Нечисть… Быстро ты его прикончил, Аласдар!

Плач Летиции долетал до него словно бы через густую пелену. Крики и голоса окружающих странно отдавались в голове. Он посмотрел себе под ноги. Темная морщинистая кожа индейца контрастировала с белизной черепа, похожего на белок вареного яйца. Дикарь смотрел на него с улыбкой, даже в смерти бросая ему вызов. В правой руке он по-прежнему сжимал неподвижное сердце Эвана. Александер подумал, что несколько минут назад это сердце билось в груди, билось быстро-быстро от страха перед неизбежным… И что сейчас в этой руке могло бы оказаться и его собственное…

Мало-помалу к нему возвращалось ощущение реальности. Похожий на клубок темных шелковых ниток, скальп Эвана валялся на земле. Он подобрал его и приложил на место – на голову своего товарища. Потом он взял сердце и поместил его в грудную клетку. Странная смесь запахов – сырого мяса, крови и мочи – ударила в нос. Александер закрыл глаза, пытаясь справиться с тошнотой, но желудок сжался от спазмов, и к губам подкатила липкая жижа. Он бросился к кустам, где его и вырвало.

* * *

Военный лагерь англичан насчитывал многие десятки палаток. Разделенные на дивизии, солдаты толпились вокруг костров, на которых готовилась пища, – в окрестностях Пуант-Леви аппетитно пахло вареным и жареным мясом. Некое подобие госпиталя соорудили возле офицерских палаток. Также пришлось наспех делать загородки для скота, который привели из Бомона отряды Амхерста и рейнджеры.

Александер ворочался на одеяле, думая о том, что придется сходить на ближайшую брошенную ферму за соломой, чтобы соорудить себе что-то вроде матраса. Над ухом, не переставая, жужжал противный комар. В конце концов он не выдержал и отмахнулся от него рукой, чем насмешил своего кузена Мунро. Сцена возле церкви, участником которой он стал, стояла перед глазами. От этих воспоминаний мороз продирал по коже.

Повернув голову, он с грустью посмотрел на Летицию. Она спала. Веки ее припухли, на лице засохли капельки крови мужа. Он от души сочувствовал молодой женщине. Что ей теперь делать? Не могло быть и речи о том, чтобы остаться в армии. Если бы не хладнокровие и находчивость Мунро, ее маскарад уже давно раскрыли бы. Было о чем задуматься, глядя на молодого солдата, который, рыдая, обнимает и целует тело своего погибшего товарища…

Мунро оттащил молодую женщину в ближний лесок и заставил выпить весь ром, который имел при себе. Вот только… Александеру показалось, что во взгляде Кэмпбелла, когда он смотрел на Летицию, промелькнул недобрый огонек. Либо сержант догадался, что этот молодой солдат на самом деле женщина, либо его самого привлекают мужчины. Как бы то ни было, докладывая командиру роты Макдональду о случившемся, Кэмпбелл словом не обмолвился о странном поведении солдата Маккалума.

Мунро зажег лампу, подвесил ее на стойку палатки и вышел. Время от времени снаружи доносились разрозненные выстрелы – несколько особенно упорных канадских ополченцев не желали признать свое поражение. На лагерь опускалась ночь, и вместе с ней возвращался страх, о котором обильная трапеза заставила на время забыть. Иногда раздавались крики индейцев – словно напоминание о том, что ждет англичанина, попадись он им в руки. Вокруг Стенвикса тоже бродило немало дикарей, но тамошний лагерь был окружен частоколом высотой в несколько футов и глубоким рвом, и солдаты чувствовали себя в относительной безопасности. Здесь же их защищали только полотняные стенки палатки да часовые.

Клапан палатки, служивший входом, приподнялся, и внутрь вошел Мунро с котелком рагу. Он кивком указал на Летицию и протянул его Александеру.

– Ей нужно поесть. Остатки отдадут свиньям, поэтому я принес еду сюда.

Александер взял котелок и поставил на примятую траву рядом с собой. Он не решался разбудить Летицию. Сон стал для молодой женщины прибежищем от жестокой действительности, с которой ей скоро придется столкнуться. Он долго смотрел на нее, потом тихонько погладил по волосам, в которых запутались сосновые иголки. Молодая женщина перевернулась на спину, и ее груди четко обозначились под рубашкой. Александер скользнул по ним взглядом и, устыдившись, вздохнул. Затем пальцем притронулся к щеке Летиции, и она открыла глаза.

– Маккалум, тебе надо поесть.

Она не ответила, даже не шевельнулась. Просто лежала и смотрела на него, и Александеру от этого взгляда стало не по себе. Что можно сказать женщине, муж которой трагически погиб у нее на глазах пару часов назад? Приходилось признать: он ни черта не смыслит в женщинах, если не считать умения пользоваться ими ради собственного удовольствия…

Он бы не стал отрицать, что желание обладать ею временами посещало его, но сейчас ему не хотелось к ней прикасаться. Летиция была слишком ему дорога, чтобы попросту воспользоваться моментом. Она стала для него всем понемногу – матерью, сестрой, подругой. Сама о том не подозревая, она помогла ему испытать чувство, до сих пор ему неведомое, – бескорыстную любовь. Он любил Летицию, в этом не могло быть сомнений, потому что от одной мысли о предстоящей разлуке у него сжималось сердце. Ему не хотелось загубить все ради банального секса. Тем более что с последним проблем не возникало: вместе с обозом провизии и боеприпасов в Бостон прибыли проститутки. Для него секс по-прежнему оставался средством физической разрядки, дружба же – совершенно другое дело…

– Ну, Маккалум, поешь!

Он помог молодой женщине сесть и поставил котелок ей на колени. Она посмотрела на еду и отрицательно помотала головой.

– Не хочется. Отдай еду Мунро.

– Тебе нужно поесть, Летиция… прости, Маккалум! – поспешно поправился он, зная, что поблизости всегда может оказаться кто-нибудь любопытствующий.

Она оттолкнула котелок. Александер подхватил его и вынул из своих ножен ложку.

– Ешь!

– Не буду! – ответила она и повернулась, чтобы снова лечь.

– Маккалум! Эван умер, но ты-то – нет!

Она порывисто повернулась и посмотрела ему в глаза. Александер подумал, что гнев все же лучше, чем отчаяние.

– Маккалум, возьми себя в руки! Эван не хотел бы, чтобы ты так раскис!

– Хочешь сказать, я радуюсь?

Эти слова стегнули Александера больнее, чем хлыст. Летиция закрыла глаза, силясь сдержать слезы. Она знала, что нельзя позволять себе совсем раскиснуть.

– Ты прекрасно знаешь, что я хотел сказать. Тебе нужно взять себя в руки и осуществить ваш замысел.

– Без него я не смогу, Алекс. Как ты не понимаешь? В одиночку у меня не выйдет.

Он не нашелся с ответом. Это была правда. Но если Летиция откажется от идеи побега, ее неминуемо ждет разоблачение. Что ж, он ей поможет! Это его долг. Преисполненный решимости спасти ее, даже если сама она этого не желает, Александер зачерпнул ложкой рагу и поднес к губам молодой женщины.

– Открывай рот!

Она подчинилась, как это делают дети. Летиция апатично пережевывала и глотала каждый кусочек, пока котелок не опустел. Покончив с едой, она выпила воды и взяла трубку, которую Александер набил табаком и зажег.

Оба думали о своем. Стук дождя о палатку заглушал остальные шумы, кроме смеха и песен. Александер различил громкий голос Мунро, декламирующий стихи. Мало-помалу гомон затих, превратился в шепот. Даже выстрелы смолкли. Наступила полная тишина. Кто-то взял в руки скрипку и робко прошелся смычком по струнам. Обрамленный изысканными музыкальными арабесками, зазвучал голос чтеца:

– Lìon deoch – slànte Theàrlaich, a mheirlich! Stràic a’chuach! B’ì siod an ìocshlàint’ àluinn, dh’ath – bheòthaicheadh mo chàileachd, ged a bhiodh am bàs orm, gun neart, gun àgh, gun tuar. Rìgh nan dùl a chur do chàbhlaich oirnn thar sàl ri luas![73]

Александер закрыл глаза. Сколько раз, сидя у костра с товарищами, чьи изможденные лица заросли щетиной, слушал он эту трогательную поэму во время кампании 1745 года! Ностальгия захлестнула его, и он прошептал:

– Разверните же паруса – прочные, надежные и белые как снег – на крепкой сосновой мачте и поплывем по океану! Эол обещал послать восточный ветер нам в помощь…

– …и Нептун успокоит бурные воды!

Нежный, как бриз, голос Летиции присоединился к его голосу. Молодая женщина смотрела на него через облако дыма. Ему показалось, что по ее лицу блуждает тень улыбки.

– Ты знаешь этот стих?

– Это «Песнь кланов»[74], верно? Все слышали, и не раз, этот призыв к кланам, которые не могли решить, на чьей стороне им выступить во время последнего восстания! А Мунро – храбрый парень! Читать поэму якобитского толка в английском лагере… Его могут за это повесить.

При упоминании событий того времени на Александера нахлынули видения из прошлого. Он снова закрыл глаза, и перед его мысленным взором замелькали полные ужаса картины. Сколько страданий, сколько подавленной ярости! Поток болезненных воспоминаний захлестнул его, проникая в каждую клеточку тела, заставляя снова пережить моменты, которые он так старался забыть…

Мелкий дождик падал на равнину Драммоси-Мур. Якобиты в синих беретах вот уже час как выстроились несколькими шеренгами. Александер обратил внимание, что Макдональдов разместили на левом фланге. Он догадывался, насколько это огорчило отца и братьев: традиционно место клана было на правом фланге. Еще со времен Баннокберна[75], то есть испокон веков! Почему же в такой ответственный момент их переместили на левый фланг? Ни Джон, ни Колл не могли ему ответить на этот вопрос, они были столь же рассержены и озадачены, как и он сам. И это не предвещало ничего хорошего…

Мальчики спрятались в высокой траве на самой окраине болотистой равнины. Замерзшие бойцы переминались с ноги на ногу, чтобы хоть как-то согреться. Неподалеку кучка любопытных местных жителей затянула двадцатый псалом – молитву за царя: «Господи! Спаси царя и услышь нас, когда будем взывать к Тебе…»

Воины побросали пледы на землю, и полы их килтов колыхались на ветру. Над равниной неслась песнь волынки. И только солнце не вышло озарить своим светом сталь широких обоюдоострых мечей. Оно не желало смотреть на кошмар, которому вот-вот суждено было начаться. Небо было мрачным, а тучи шли так низко, что Александеру казалось, что до них можно дотянуться рукой. Ему так хотелось стоять там вместе с остальными…

Вдалеке виднелась тонкая красная черта – войско англичан. Волынка завибрировала от неистового волнения, и хайлендеры стали выкрикивать свои боевые девизы, звучавшие как песнь славы. Но во всем этом чувствовалась фальшь… А красная черта все растягивалась и растягивалась под гул барабанов… У англичан были пушки, много пушек, готовых изрыгнуть смерть на тысячи людей… ради какого-то короля.

Александер не заметил, как Летиция придвинулась ближе, и невольно отшатнулся, когда она погладила его по щеке.

– Почему ты плачешь?

– Я не плачу.

Он отвернулся так стремительно, что она вздрогнула. Он ужасно разозлился на себя за то, что утратил выдержку на глазах у женщины, которая сама нуждается в утешении.

– Нет, ты плачешь!

Она стерла слезу и показала ему мокрый палец, потом присела рядом и протянула ему свою трубку.

– Я знаю, кроме смерти Эвана, есть еще что-то, что тебя огорчает. Рассказывай!

– Нечего рассказывать! – процедил он сквозь зубы.

– Алекс, мне и так тяжело! В другой день я бы отступилась, но… не сегодня.

Он вернул ей трубку. Острый запах табака распространился по палатке, от дыма защипало в глазах.

– Я вспомнил Каллоден. Ты наверняка слышала, как это было…

– Ты там был?

– Да.

– В то время ты был совсем мальчик!

– Мне было четырнадцать.

– И ты участвовал в бою?

– Да.

От громовых раскатов дрожала земля. Небо плевало на нечестивцев и оплакивало невинных, смерть же проливалась дождем и на тех, и на других. Джон, Колл и Александер беспомощно наблюдали за мощным обстрелом, который разносил в клочья надежды их народа, отнимал жизнь у кланов. Они застыли от ужаса, перестали ощущать дождь, покрывавший их тела похожей на тончайший саван пеленой влаги.

«Банник!»[76], «Порох!», «Откат!», «Заряжай!», «Забивай!», «Готово!», «Огонь!» Артиллерийская канонада стала для кланов похоронным маршем. С поля битвы доносились крики и стоны умирающих. Даже самое неуемное воображение не смогло бы описать масштабы побоища, которое происходило за завесой дыма, застилавшего глаза и выедавшего легкие.

По-прежнему свистел ветер. Он вонзился в завесу и разорвал ее в клочья. Зрелище, открывшееся глазам мальчиков, леденило кровь. Слой человеческой плоти и грязных тартанов укрывал собой землю. У Александера перехватило дыхание. В голове осталась одна мысль: спасти свой народ, клан, отца…

А Мунро все читал по-гэльски «Песнь кланов», прославлявшую короля, ради которого они отдали себя на растерзание и утратили свободу. Ирония состояла в том, что в хайлендском полку собралось немало участников восстания 1745 года. Многие побывали в тюрьмах Инвернесса, Стирлинга, Эдинбурга, Карлайла, Саутворка, Йорка, Ланкастера… И так же, как и ему самому, им удалось уцелеть. И все же часть их души умерла, осталась в тех ужасных застенках. По крайней мере так представлялось Александеру…

Сегодня они – и простые солдаты, и офицеры – пожимали руку, которая некогда отняла у них оружие. «Песнь кланов»… Последний раз он слышал ее за несколько дней до побоища при Каллодене. Она вселяла храбрость в сердца людей, которые шли на смерть. Исполнить ее сегодня означало показать нос англичанам, которые… не понимали по-гэльски.

Совсем рядом Александер услышал разговор и узнал гнусавый голос бригадного генерала Макинтоша и более низкий – капрала Фрейзера.

– Звучит торжественно, как гимн… Вы можете мне сказать, о чем эта песня? Я не понимаю ни слова…

Последовала недолгая пауза. Фрейзер подыскивал слова для ответа. Ему не хотелось лгать, но и правду открывать не следовало.

– Чтец призывает слушателей защищать своего короля.

– Неужели? И вы его знаете?

– Вы о короле?

– Да нет же, я спрашиваю о том, кто читает!

– Да, господин генерал! Это солдат из моей роты.

– Его имя?

– Мунро Макфейл, господин генерал. Он… немного странноват, но солдат хороший.

– Макфейл вы сказали? По-моему, мне о нем рассказывали что-то забавное… Выдайте ему лишнюю порцию виски, капрал Фрейзер! Пусть выпьет за здоровье короля и за мое тоже!

– Слушаюсь, господин генерал! Доброй вам ночи!

Александер с Летицией слышали, как Макинтош удалился, а Фрейзер пробормотал несколько бранных слов в адрес дерзкого Мунро.

– Интересно, расщедрился бы Макинтош на выпивку для Мунро, если бы знал, какому из королей посвящена поэма! – прошептал Александер с улыбкой.

Летиция усмехнулась и прижалась к нему.

– Сомневаюсь!

Она положила голову ему на плечо, и Александер заволновался. Их ведь могут увидеть! Только этого им и не хватало… Они дослушали последние строки песни.

– Спасибо! – пробормотала Летиция, когда голос Мунро затих. – Спасибо, что ты рядом.

Александер наклонил голову и потерся щекой о ее волосы.

– Все будет хорошо, Маккалум.

* * *

Александер звал отца, кричал от отчаяния. В груди жгло от пороха, было трудно дышать. Мгновение – и голос осип, превратился в едва слышный шепот.

Боже, сколько раненых, сколько убитых! Вражеские пушки безжалостно плюют огнем… Англичане хотят перебить их всех, стереть их род с лица земли!

Он дернулся было вперед, когда чьи-то руки вцепились в его плед. Но чем он может помочь павшим? Там, впереди, отец уже склонился над Джеймсом. Тот был весь в грязи и в крови. Брат… Его брат умер!

– Месть! Fraoch Eilean! – с этим криком Александер бросился к веренице красных мундиров. – Всех перережу! Мерзавцы! Подонки!

– Алас, нет!

Голос Джона заставил его обернуться.

– Алас! Дурачина ты эдакий, вернись! Ты что, совсем спятил?

– Я не трус!

– Алас, не надо! Отец приказал…

– Плевать на его приказы, я должен им помочь!

– Упрямый болван! Из-за тебя отец погибнет! Он тебе этого никогда не простит, и я тоже. Аласдар, пойми, все кончено! Наши отступают!

Но Александер уже развернулся и побежал навстречу английским батальонам.

– Fraoch Eilean!

Он услышал отчаянные призывы отца. Прогремел очередной пушечный залп, и начался кошмар. Волна красных мундиров настигла убегавших хайлендеров. Штыки вонзались в пледы и раздирали их, не обращая внимания на тартаны. Он обернулся. Отец исчез из поля зрения. С губ Александера сорвался крик. Поразительно, но Джон по-прежнему был в нескольких шагах позади него. Лицо его исказилось в гримасе ярости, и свой мушкет он навел… на него, своего брата!

Александер замер на месте. Он не верил своим глазам. Что это Джон делает? Гоня от себя страх, он снова побежал туда, где были его соплеменники, где был отец. Жуткий щелчок спускового крючка – и острая боль пронзила его тело и… сердце. Брат в него выстрелил! Родной брат Джон, его вторая половинка! Но почему? В пороховом дыму на мгновение возникло испуганное лицо отца. Дальше все происходило как в тумане. Джон склонился над ним и стал что-то говорить, но он его не слышал – так сильно шумело в ушах…

Александер застонал и открыл глаза. Вокруг стоял непроглядный мрак. С трудом, словно после долгого бега, он перевел дух. В обеих горстях почему-то было полно травы. Боже, когда же ему перестанет сниться этот сон! В последнее время воспоминания и картины из прошлого терзали его постоянно. Может, небеса пытаются таким образом что-то ему сказать? С той встречи на борту «Мартелло» он старательно избегал Джона. Может, пришло время им встретиться и поговорить начистоту? И если снова прольется кровь, на этот раз она будет его собственной. Он не сможет жить, если на его совести будет смерть брата. Это было бы равноценно убийству самого себя. А Джон, смог бы он жить с таким грузом на совести?

Рядом послышался чей-то вздох, и рука, слишком легкая, чтобы быть мужской, легла ему на грудь.

– Маккалум, ты?

– Tuch! Алекс, все в порядке!

Молодая женщина погладила его по щеке, по шее, по волосам. Александер подумал, что надо бы остановить эту нежную ручку, хотя ей и удалось прогнать жуткие воспоминания, вызывавшие в его душе шквал эмоций. Это неправильно, дурно… Эвана убили… Нельзя позволять ей… Однако тело его утратило желание двигаться, а пальцы Летиции все сильнее распаляли в нем желание, недвусмысленное проявление которого, к его огромному облегчению, скрывала темнота.

– Тебе снова снился кошмар, да, Алекс? – прошептала она ему на ухо.

– Да.

– Я часто слышу, как ты во сне шепчешь одно и то же… И зовешь отца.

– Отца? Ну да… Извини, если разбудил.

– Брось! Или думаешь, что ты один вскрикиваешь по ночам? Нам всем здесь снятся страшные сны. А я, честно говоря, и не спала…

Она умолкла. Александер решил, что сейчас она встанет и вернется на свое место, но нет, Летиция так и осталась сидеть, прижавшись к нему. Прикосновение ее тела было сродни магии. Его дыхание вернулось к нормальному ритму, вот только спать уже не хотелось. Он стал вслушиваться в тишину, надеясь, что волнение уляжется.

В темноте каждый звук обретал свое значение: вон там похрапывает Мунро, а эти отдаленные трели – перекличка ночных птиц; где-то далеко лает собака; в ближнем болотце распевают лягушки… И теплое дыхание Летиции согревает ему шею…

На мгновение в памяти всплыло воспоминание из детства – ночь, и у него никак не получается уснуть. Но дом полон знакомых убаюкивающих звуков: отцовские всхрапы, сопение Джона совсем рядом и свистящее дыхание матери… Александеру показалось, будто он перенесся в родную долину, и у него сжалось сердце. Он так соскучился по матери…

Он тряхнул головой и сдержал вздох. Летиция, устроившая голову у него на плече, привстала. Видеть ее он не мог, но знал, что она смотрит на него сквозь темноту.

– Алекс, ты…

– Все в порядке.

Она замерла в раздумье, потом тихонько легла на него сверху. Ласковое прикосновение к губам… Он не смел шевельнуться. И снова… Скрепя сердце он легонько ее оттолкнул.

– Летиция, не надо.

– Ты нужен мне, Алекс.

– Знаю, но только не так…

– Но ты нужен мне… – повторила она, прижимаясь еще теснее.

– Летиция, прошу тебя…

Она снова прижалась ртом к его губам. Его тело ответило на ласку, поправ все доводы рассудка. Он попытался было совладать со страстным желанием, пульсировавшим внизу живота, но Летиция не собиралась ему в этом помогать. Ее пальцы ласкали его волосы, шею, грудь… Резким движением он опрокинул ее на спину и накрыл своим телом. Со вздохом она выгнулась и раскрыла бедра. Из одежды на молодой женщине была одна рубашка. И ни намека на полотняные ленты, которые днем стягивали ее грудь… Вдруг Александер вспомнил, что в палатке они не одни. Подавив стон, он отстранился.

– Летиция, не надо, мы не должны…

– Алекс, ты нужен мне! Я тебя люблю!

– Не говори так! Это Эвана ты любишь, а не меня.

– Я люблю тебя, Алекс, и… Эвана я тоже люблю. Только не проси меня объяснить! Но это правда, поверь!

– Летиция, это дурно!

Она все решила за них обоих: просунула руку между их напряженными телами и направила его в себя. Он закусил губу, чтобы не застонать. Он никак не мог поверить в реальность происходящего. Может, это все-таки сон? Но ощущения были реальными, как и тело, которое он ласкал и которым намеревался овладеть.

Летиция крепко прижалась к нему животом, призывая к скорейшему единению. И он подчинился. Наслаждение пришло слишком скоро, но было очень сильным. Задыхаясь, Александер упал на нее и зарылся лицом в ее волосы. В нем боролись противоречивые чувства. Сцена трагической смерти Эвана снова встала перед глазами во всем своем ужасе. Он попытался прогнать видение, но ничего не вышло. Воспоминание об Эване не хотело уходить. Еще бы! Не успело еще его тело остыть, как он, Александер, занялся любовью с его женой! О Летиция! Зачем? Зачем…

* * *

Барабанная дробь отдавалась в голове у Александера отголосками грома. Он с трудом открыл глаза. Было еще темно. Влажная рубашка прилипла к телу, и ощущение было не из приятных. Плед тоже был мокрый и немилосердно «кусался». Про себя он в сотый раз обругал погоду: шел мелкий дождик, а значит, работать в таких условиях будет еще труднее… Всех солдат по приказу Вольфа привлекли к строительству редутов и установке артиллерийских орудий.

Он протер глаза и перекатился на спину. Снаружи доносились привычные шумы: кто-то пробежал мимо палатки, где-то рядом переговариваются поварята, офицеры раздают указания… Какая-то корова попыталась внести немного порядка в этот гомон громким мычанием, но никто не обратил на нее внимания, если не считать пары солдат, которые тут же начали препираться, кому из них идти ее доить. Словом, в лагере понемногу просыпалась жизнь…

И вдруг в памяти всплыли события вчерашней ночи. Летиция! Они уснули, крепко обнявшись. Александер порывисто сел и обвел палатку взглядом. Она лежала на том месте, где обычно спал Эван. Полностью одетая, с убранными в «конский хвост» волосами, Летиция смотрела на него, и по ее лицу невозможно было понять, о чем она думает. Александер с тревогой в сердце вновь огляделся по сторонам. Мунро лежал к ним спиной и храпел, а Финли Гордон уже вышел.

– Я всю ночь спала тут, – прошептала молодая женщина, угадав его мысли.

Выходит, любовью она занималась с ним, но спала с Эваном? Александер с трудом сглотнул и кивнул.

– Да, я понимаю. Так даже лучше.

Она подтянула колени к подбородку. Полы килта распахнулись, обнажая белое мускулистое бедро. «Ей нужно быть осторожнее! – подумалось Александеру. – Мужчина никогда бы так не лег! Чудо, что ей удается водить за нос целую толпу мужчин!» В принципе, когда Летиция поступила на службу, ее внешность воспринималась как должное. Ну что взять с семнадцатилетнего парнишки? Да, безбородый! Да, миловидный! Округлые формы крепко перебинтованы, бедра скрывает килт… Но ведь с тех пор прошло два года, а щеки и ноги солдата Маккалума по-прежнему оставались безнадежно гладкими. Было отчего зародиться подозрениям в головах однополчан…

Александер понимал, что ей нужно как можно скорее покинуть армию. Ему не хотелось думать об унижении, которое ждало Летицию в случае, если ее маскарад раскроется. Офицеры заставили бы ее стократно заплатить за обман! Но что станет с ней, если она все-таки решится на побег?

Он накопил немного денег, еще несколько шиллингов всегда можно было выиграть в карты. Все это он отдаст ей. Нужно будет еще собрать съестного в дорогу… пусть даже придется их украсть.

– Макдональд! – прогремел снаружи голос.

Александер вскочил на ноги. Полотно палатки взметнулось, и показалось свежевыбритое лицо сержанта Кэмпбелла. Александер моментально напрягся.

– Слушаю вас, сержант!

– Лейтенант Кэмпбелл из Гленлайона желает видеть вас немедленно. Вы найдете его возле незаконченной артиллерийской батареи.

– Уже иду!

Сержант сделал было шаг назад, как вдруг взгляд его упал на Летицию, сидевшую в достаточно необычной для закаленного невзгодами солдата позе. Губы его изогнулись в насмешливой ухмылке, и он прищурился, не сводя с нее пронзительного, заинтересованного взгляда.

– Горюете, солдат Маккалум? Не стоит! Вот увидите, для вас быстро найдется новый покровитель!

Он захохотал и пошел прочь. Александер уставился на качающееся полотно, чтобы не смотреть на Летицию. Та сердито выругалась вслед Кэмпбеллу. Дождь все так же стучал по палатке, вдалеке гремел гром.

– Скотина!

– Это еще слабо сказано, Маккалум! – хохотнул Мунро.

– Ничего, мы еще посмотрим, кто посмеется последним…

С неба сыпалась мелкая морось. Вытянувшись в струнку, Александер ждал, когда лейтенант соблаговолит с ним заговорить. Пока он был занят – инструктировал капралов Росса и Фрейзера. Чтобы скоротать время, Александер пробежал взглядом по противоположному, северному, берегу реки. Там, на вершине крутого утеса, казавшегося непреодолимым, располагалось плато, которое местные жители называли Лез-Отёр, то есть «возвышенность». На нем, как на троне, восседал город с множеством колоколен. Интересно, как генерал Вольф собирается взять эту неприступную крепость? Англия дважды пыталась это сделать, и оба раза безуспешно. Вспомнить бы, когда это было… Ах да, первая попытка имела место в конце XVII века, во время экспедиции Фипса. Ходили слухи, что тогдашний губернатор, Фронтенак, довольно дерзко отправил англичан восвояси. А во второй раз… Когда это было? Он так и не смог вспомнить. Впрочем, какая разница? Это ведь давно в прошлом.

– Carthāgo delenda est[77], или они проделают это с нами!

– Согласен, господин лейтенант! – отозвался Александер, вздрогнув от неожиданности.

– Прекрасный город, не правда ли? Крепость, сотворенная самой природой! Да поможет нам Господь, если придется снова ни с чем вернуться в Англию…

– Да, господин лейтенант.

– Жаль, что Вольф решил с ходу его разрушить, не тратя времени на осаду…

– Да, господин лейтенант.

Повисла пауза. Сероватая вуаль дождя укрыла пейзаж, сделав его мрачным и печальным. Александер вспомнил, как выглядит Квебек солнечным днем. Вчера он имел возможность любоваться им, сколько душе было угодно, с борта лодки, на которой их перевозили в Бомон. И он невольно задался вопросом: откуда у англичан эта мания возводить свою империю на чужих костях?

Взгляд случайно остановился на Арчи Кэмпбелле, однако он поспешил отвести его. «Никогда не смотреть офицеру в глаза, когда он к тебе обращается!»

– Идите!

Уже? Неужели его позвали сюда только для того, чтобы услышать его мнение относительно распоряжения генерала Вольфа? Он остался стоять с каменным лицом.

– Это приказ, Макдональд!

– Слушаюсь, господин лейтенант!

Не дожидаясь повторного окрика, Александер повернулся и пошел по тропе, которая вела к стройке. Лейтенант окликнул его.

– Куда вы собрались? Или вы решили, что я позвал вас полюбоваться пейзажем?

Александер остановился, повернулся и посмотрел на Арчи. Глаза лейтенанта Кэмпбелла улыбались.

– Никак нет, господин лейтенант.

– Алекс, дома вы называли меня Арчи Рой! Мы играли вместе, помните?

– Думаю, в нынешних обстоятельствах это неприемлемо. И мне уже не пять лет.

Невзирая на узы детской дружбы, Александер понимал, что будет лучше, если между ним и Арчи останется некая дистанция. Да, они родственники, однако это не отменяет субординацию, а в армии недостаток почтения к вышестоящему офицеру может обойтись солдату очень дорого… В ответ на его реплику Арчи улыбнулся.

– Это так, но я все равно остаюсь вашим дядей… и другом.

Он посмотрел по сторонам и подошел к Александеру поближе.

– Когда мы одни, прошу, зовите меня по имени.

– Но ведь вы – мой командир, и…

– Так вы поможете мне забыть об этой войне, пусть и на пару минут. Договорились, Александер?

На лице его читалась усталость. «Малыш Арчи» – так звал дедушка Александера, Джон Кэмпбелл, своего младшего сына, рожденного в позднем браке с Кэтрин Смит. Арчи был на три года старше и относился к Александеру как к брату. Пока Александер жил в Гленлайоне, мальчики были неразлучны.

Когда же родители забрали его обратно в Гленко, все связи прервались. И все-таки Арчи удавалось устроить так, чтобы их пути время от времени пересекались. К примеру, направляясь в Форт-Уильям, он проезжал иногда через Гленко. Это могло показаться странным, но, несмотря на то что Александеру было трудно выносить прохладное отношение со стороны своих родичей, он сожалел о своем длительном пребывании в семье Кэмпбеллов. Возвращение в родную долину не было радужным. Он не стал для Макдональдов из Гленко своим. К нему относились так, словно он был носителем страшной и заразной болезни. Но, если подумать, в жилах всех его братьев и сестер вместе с кровью Макдональдов текла и кровь Кэмпбеллов, ведь их мать, Марион, была дочкой Джона Кэмпбелла, лэрда Гленлайона!

В свое время ей пришлось завоевывать себе место в клане Макдональдов, а ему, сыну Макдональда, – в клане Кэмпбеллов. Теперь же Александеру казалось, что ему нигде нет места. Какая ирония! Марион дала своим младшим сыновьям-близнецам имена глав кланов, которые их породили, – Джона Кэмпбелла из Гленлайона и Александера Макиайна Макдональда. Было ли в этом что-то символическое или же она попыталась обмануть фатум? К несчастью, судьба часто смеется над тем, кто пытается ее переломить…

– Какие у вас отношения с братьями?

– С братьями? – пробормотал в замешательстве Александер. Он не понимал, к чему клонит его дядя.

– Да, с Джоном и Коллом. Вы с ними ладите?

Александер уставился себе под ноги, чтобы не встретиться взглядом с собеседником, чьи глаза напомнили ему глаза матери. Арчи и Марион были очень похожи, поэтому каждая встреча Александера с дядей навевала ему грустные воспоминания о матери.

– С Коллом – нормально.

– А с братом-близнецом, значит, нет?

– Честно говоря, нет.

– Вы не говорили с ним вчера?

– Нет. Я не видел его после боя за церковь.

Заложив руки за спину и устремив взгляд в землю, Арчи принялся мерить каменистую площадку шагами. Александер догадался, что его что-то тревожит. Неужели Джон совершил какую-то оплошность? Арчи снял треуголку, отжал воду и снова водрузил ее на голову.

– Командир роты Монтгомери доложил, что после того боя его никто не видел. Александер, боюсь, ваш брат попал в плен к противнику или же… дезертировал.

– Что? Вы сказали – дезертировал?

– Никто не видел, чтобы на вашего брата напали, – смущенно заметил лейтенант Кэмпбелл. – Он просто взял и испарился! – И он развел руками. – Может, он говорил вам нечто такое, что помогло бы нам понять…

– Джон никогда бы так не поступил! Я слишком хорошо его знаю, чтобы допустить…

Александер осекся, осознав, что на деле знает брата не так хорошо, как привык думать. Да, они были похожи как две капли воды, однако характеры и манера поведения у них были разные. Интересно, были бы они больше похожи, если бы его не отправили в детстве в Гленлайон? До разлуки братья с легкостью угадывали мысли и предвосхищали поступки друг друга. И им не нужны были слова, чтобы понимать друг друга.

– Ладно, – чуть растерянно произнес Арчи. – Я решил, что вам лучше узнать это от меня. Сегодня вы выступаете с отрядом под командованием сержанта Родерика Кэмпбелла.

Губы Александера помимо его воли сжались в нитку, однако он воздержался от комментариев. Только бы Родерик Кэмпбелл оставил его в покое!

– Мы нуждаемся в продовольствии. Груз продуктов еще не прибыл, а у нас осталось всего восемнадцать свиней, двадцать семь коров и овец и порядка трех десятков домашней птицы. Рейнджеры Скотта сообщили, что в окрестностях много ферм. Часть брошена хозяевами, в остальных остались старики. Если не считать возможного вмешательства ополченцев, вы не встретите сопротивления. Приказано уносить с собой все, что может пригодиться.

Тут Арчи усмехнулся и добавил:

– И прошу вас, Александер, ограничьтесь индейцами и теми, кто одевается, как они, и охотятся за вашими скальпами. Женщин и детей не трогать! Это приказ Вольфа. Все ясно?

– Более чем.

Улыбка пропала.

– Мне жаль Эвана Кэмерона, он был храбрым солдатом. Мне передали его вещи.

– Могу я попросить вас об услуге… Арчи?

– Слушаю вас!

Александер запнулся на полуслове, но потом решился:

– У Эвана был золотой медальон с портретом…

– Да, и он теперь у меня.

– Я… Не могли бы вы отдать его мне?

Вопрошающий взгляд Арчи остановился на его лице.

– Зачем вам этот медальон, Алекс?

– Я предпочел бы не отвечать на этот вопрос.

– Мне нужно веское основание, чтобы отступить от правил, мой друг! Вы с Эваном не родственники…

Александер не знал, как обосновать свою просьбу. Ну не мог же он сказать: «Я отдам его солдату Маккалуму, это его жена, та самая дама, портрет которой спрятан в медальоне!» И вдруг нужный аргумент пришел ему в голову.

– Я знаком с женщиной, чей портрет в медальоне! Это наша общая подруга, и она мне очень дорога…

– Вот как? Я подумаю об этом, Алекс. А теперь идите, вам необходимо собраться. Отряд выступает через час.

– Слушаюсь, господин лейтенант!

Щелкнув пятками, он коротко поклонился.

– И последнее…

– Слушаю!

– У меня была еще одна причина поинтересоваться, какие у вас отношения с братьями. Дело в том, что Колл перешел в другую роту. Я распорядился, чтобы капитан Макдональд взял его в нашу. Я решил, что будет правильнее вас предупредить.

Арчи ожидал реакции со стороны Александера, однако тот остался невозмутим.

– Это ваше собственное решение, господин лейтенант?

– Я полагал, что…

Арчи нахмурился. Александер отвел глаза. У мыса Диамант, недалеко от городских стен Квебека, на рейде стояло несколько кораблей. Он набрал в грудь побольше воздуха и медленно его выдохнул. Новость застала его врасплох. Это было так внезапно… Разумеется, с Коллом ему будет гораздо легче найти общий язык, но не хотелось бы торопить события: двенадцать лет разлуки и горьких воспоминаний так быстро не забыть… Но ведь и сам Колл прилагал усилия, чтобы снова сблизиться с ним, своим братом…

– Благодарю вас, Арчи! От всей души!

* * *

Влажная земля заглушала звук шагов. Начищенные дула кремниевых ружей поблескивали в неярком свете дня: солнечные лучи с трудом пробивались сквозь белесую дымку тумана. Жара стояла удушающая, и мокрая одежда противно липла к телу.

День выдался утомительный, но не особенно беспокойный – две незначительные заварушки с ополченцами и несколько разрозненных выстрелов. Пострадал только один солдат, да и то лишь потому, что подвернул ногу. Добычи взяли немало: семь коров, теленка, четыре свиньи, восемь поросят, пару десятков кур и еще много съестного погрузили на «позаимствованную» на одном дворе повозку, в которую впрягли вола. Остаток груза составляли предметы меблировки, которые пришлись по вкусу офицерам, кухонные принадлежности, инструмент и даже одна скрипка. Дункан Маккро хотел прихватить и белку в клетке, но сержант Кэмпбелл запретил, буркнув: «Разве только ты собираешься сварить из нее суп!» Бедняге Маккро пришлось оставить клетку там, где она стояла.

Александер, правда тайком, тоже раздобыл кое-что полезное. Пока остальные перетряхивали содержимое кладовых и кухни, сержант послал его проверить комнаты. В единственной жилой комнатушке, под самой крышей, Александер нашел сундук кедрового дерева с женской одеждой. Пользы от нее не было никакой, поэтому он повернулся уходить, когда перед глазами встала картина: Летиция в платье. К сундуку он вернулся с новым энтузиазмом. Эта одежда может пригодиться Летиции! Ей будет гораздо легче выбраться из зоны военного противостояния, если она переоденется в женское платье! Не станут же канадцы стрелять в женщину… Он торопливо затолкал сорочку, корсаж и пару юбок в свой ранец. Ему не терпелось показать Летиции свою находку.

Отряд неспешным маршем возвращался в лагерь. Мунро своим зычным голосом распевал баллады собственного сочинения, и многие с удовольствием ему подпевали. Летиция легкой походкой шла впереди Александера, и ее аккуратный задок под килтом соблазнительно покачивался в ритме шагов. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не смотреть на нее. А Мунро между тем напевал:

– Cailin mo rùin – sa is leannan mo ghràidh… ainnir mi chridhh – sa’s i cuspair mo dhàin. Tha m’inntinn làn sòlais bhi tilleadh gun dàil, gu cailin mo rùin – sa is leannan mo ghràidh…[78]

Ах, с каким удовольствием он прошептал бы эти слова ей на ушко! Думая о Летиции, Александер испытывал и желание, и угрызения совести. От раздумий его отвлекли передвижения Джона Маклеода. Тот покинул строй и, придерживая рукой свои мужские «сокровища», побежал к краю леса. Сержант Кэмпбелл тут же наставил на него ружье и приказал вернуться: на днях дезертировало еще двое, и офицерам был дан приказ не спускать глаз со своих людей.

– Я к кустику, сержант! Я быстро!

Эта реплика была встречена дружным хохотом. Отряд замедлил движение, а потом и вовсе остановился. Кэмпбелл наблюдал за своим солдатом, который, насвистывая, орошал ближние кусты. И вдруг его свист оборвался.

– Сержант, тут… Боже милосердный!

Александер схватил свое ружье и взвел курок. Повинуясь приказу сержанта, солдаты сомкнули ряды. Ожидая, что в любую секунду из зарослей выскочит отряд индейцев, они подняли оружие. Маклеод сделал пару шагов вправо и замер. В повозке квохтали куры, а одна из коров замычала.

Объятые страхом, солдаты затаили дыхание. Маклеод нагнулся.

– Что там, Маклеод?

– Боже милосердный… Сержант, это один из наших! Точно!

Маклеод выбрался из кустов и побежал к ожидавшим его товарищам. Летиция с тревогой посмотрела на Александера. Взяв ружья наизготовку, Кэмпбелл с двумя солдатами направился к тому месту, где пару секунд назад находился Маклеод. Последовал крик ужаса, за ним – поток ругательств. У Александера похолодело в груди. Неужели Джон?

– Алекс, не надо, не ходи туда!

Летиция вцепилась ему в руку, но он вырвался.

– Я должен знать, что случилось с братом.

Мертвец лежал, обратив лицо, а вернее, то, что от него осталось, к небу. Скальп был снят, и по обнажившемуся черепу ползали насекомые. Вороны выклевали глаза и нос, во рту, открытом в последнем крике, сновали черви и мухи. Трупный запах был таким сильным, что Александер невольно отшатнулся. И все же, сколь страшным бы ни было зрелище, он испытал чувство облегчения. Узнать покойного по лицу не представлялось возможным, но он был в форме полка Амхерста, значит, это не мог быть Джон. Александер подумал, что, пожалуй, смерти брата он предпочел бы уверенность, что тот и вправду дезертировал и спасся.

Шевеление в зарослях привлекло его внимание. Затаив дыхание, он повернул голову. Ветки кизилового куста едва заметно дрогнули. Стиснув в руке ружье, он тихонько подобрался к кусту. Сомнений не оставалось – там кто-то прятался. Внезапно ветки дернулись и из-за куста выскочил человек. На ходу вынув из ножен кинжал, Александер пустился вдогонку.

Погоня продолжалась несколько мгновений. Поравнявшись с противником, он схватил его за волосы и дернул к себе. Крик вырвался из горла пленника и тут же перешел в отвратительное бульканье. Задыхающийся, все еще пребывающий под воздействием страха, Александер уронил обмякшее тело к своим ногам. Но когда он окончательно пришел в себя, его ожидало ужасное открытие. Стон сорвался с его губ.

– Нет! О нет!

Убитый смотрел на него широко открытыми карими глазами, обрамленными длинными черными ресницами. Кожа у него была белая и гладкая, без намека на щетину. По телу Александера прошла дрожь, и он испытал глубочайшее отвращение к самому себе. Подумать только, убил мальчишку лет двенадцати!

– Там еще кто-то есть! – крикнул другой солдат. – Ловите!

Над поляной пронесся крик. Александер поднял голову и увидел перепуганную девушку. Она подхватила юбку и пустилась наутек.

– Эй, Макдональд! – крикнул ему сержант откуда-то сзади. – Поймай-ка мне эту потаскушку!

Однако Александер остался стоять на месте, словно и не слышал приказа. От запаха крови убитого мальчика его затошнило. Выругавшись, Кэмпбелл сам побежал за девушкой и очень скоро настиг ее. Несчастная закричала от страха и стала вырываться, чем только разозлила сержанта еще сильнее.

– Заткнись, а то прирежу!

Под его угрожающим взглядом девушка умолкла. Кэмпбелл ткнул ее прикладом, и она упала на землю. Когда он стал задирать на ней юбки, девушка снова закричала. Тогда сержант одной рукой зажал ей рот, а другой стал шарить у нее под одеждой.

Неподвижный, словно каменное изваяние, Александер наблюдал за происходящим. Внезапно он вздрогнул – это Летиция схватила его за руку и стала ее трясти.

– Не позволяй ему, Алекс! Сделай что-нибудь!

Бледная как полотно, с расширенными от ужаса глазами, она умоляла его вмешаться. Он колебался. Ну что он может сделать? Кэмпбелл – командир отряда, ему нельзя приказать оставить девчонку в покое, а тем более поднять на него руку. Между тем на лицах многих товарищей, которые наблюдали, как сержант насилует женщину, читалось замешательство.

– Алекс! – взмолилась Летиция.

– Ну что ты хочешь, чтобы я сделал? – резко воскликнул он.

Собственная нерешительность была ему противна. Чтобы обмануть чувство вины, он повторял про себя, что ничем не может помочь бедняжке. Еще через мгновение Летиция отпустила его руку и твердой походкой направилась к тому месту, где происходила сцена насилия. Несчастная девушка по-прежнему кричала и отчаянно пыталась сбросить навалившегося на нее сержанта.

Летиция вскинула ружье и прицелилась сержанту в спину. Это заставило Александера очнуться, и он бросился к ней. Удар – и ружье взлетело в воздух, а потом скрылось в кустах. В ту же секунду Кэмпбелл зарычал от удовольствия.

– Грязный подонок! Мерзавец! – бросила ему в лицо Летиция. – Нам был дан приказ не трогать женщин и детей!

Родерик Кэмпбелл захохотал, медленно слез со своей жертвы, встал и одернул килт. Взгляд его остановился на Летиции, и смех оборвался.

– Теперь ваша очередь, солдат Маккалум. Хотя вас женщины не интересуют, верно?

Летиция словно бы окаменела. Кэмпбелл долго смотрел ей в лицо, ища изъян в маске праведного возмущения, которую она поспешила надеть. Часто дыша от волнения, она посмотрела на несчастную девушку, которая лежала, скорчившись, на земле и плакала. Сержант проследил за ее взглядом и мерзко усмехнулся.

– Что, не нравится?

Летиция смерила его уничижительным взглядом. Александер оказался прав – они ничем не могут помочь этим горемыкам! Она резко повернулась, и полы килта взлетели. Глаза Кэмпбелла скользнули по ее ногам, потом он повернулся к Александеру и сказал:

– А вы, Макдональд, не хотите развлечься?

Александер вздернул подбородок, с трудом сдерживая желчную реплику, обжигавшую ему губы.

– Странно, в прежние времена вы не были таким щепетильным! А может, она недостаточно хороша для вас? Пожалуй, что так. Куда ей до Кирсти… Кирсти была красавица! Помните ее, а, Макдональд?

Александер застыл от неожиданности. Кэмпбелл указал на трупы мальчика и солдата.

– Закопайте! Быстро!

Потом снова обратился к Александеру:

– Отличная работа, солдат Макдональд! Думаю, сойдемся вот на чем: я не видел, что вы сделали, а вы не видели, что сделал я. У меня нет желания оправдываться перед полковником Фрейзером, вы понимаете?

Александер еще не успел оправиться от удивления. Имя Кирсти звучало у него в голове отголоском ужасных воспоминаний. В горле встал комок. Откуда Кэмпбеллу это знать? Сержант подошел к сжавшейся в комок девушке и презрительно пнул ее.

– Убирайся! И передай своим… Проклятье! Дьявол бы побрал эту страну! Кто-нибудь знает французский?

– Я! – отозвался капрал Росс.

– Скажи, что ей еще повезло! Если они будут сопротивляться и убивать наших, то же самое мы сделаем с остальными, только куда жестче…

Росс перевел, насколько ему позволяли его познания в языке, и намеренно смягчил угрозы сержанта. Глотая слезы, девушка смерила его взглядом, исполненным такой пылкой ненависти, что он вздрогнул. Дрожа всем телом, она встала и одернула платье, потом поправила свой чепец и убрала под него упавшие на лоб волосы.

Она пробормотала что-то себе под нос. Слов Александер не разобрал, но по тону и так было ясно, о чем речь. Когда она скрылась в кустах, Александер с трудом сглотнул. Способность двигаться вернулась к нему только после того, как сержант покинул место, на котором они оба, он и Александер, совершили непоправимое. Чтобы чем-то занять себя, Александер пошел помогать товарищам, которые начали копать яму.

* * *

Солдаты выносили из дома все, что могло пригодиться, и… что можно было бы продать. Мысли об убитом мальчике не покидали Александера, и он предпочел остаться на часах возле дома, чтобы не участвовать в разграблении пожитков местных жителей, которые, скорее всего, спрятались где-то неподалеку. Заходящее солнце раскрасило облака во все оттенки оранжевого, и пейзаж был залит мягким золотистым светом. Предвкушая ужин и выпивку, солдаты оживленно переговаривались, нагромождая на повозку продукты и вещи.

Сержант распорядился поджечь дом. Александер нахмурился. Они и так унесли отсюда все ценное, зачем же устраивать пожар? Он вздохнул. В конце концов, это война и ради выживания приходится совершать неоднозначные поступки. Над головой закричал ворон, и воздух наполнился едким запахом дыма. Скоро на стене показались первые язычки огня. Солдаты собрались перед домом посмотреть на огонь, когда до них вдруг донеслись крики, приглушенные треском пламени. Кровь застыла у Александера в жилах. Испуганные взгляды Летиции и тех, кто тоже услышал эти вопли, подтвердило самые страшные опасения: в доме остались люди!

Крики между тем становились все пронзительнее, потом из самого сердца пламени послышался плач. Несколько мужчин попытались было проникнуть в дом, но у них ничего не вышло – жар стоял такой, что об этом нечего было и думать. В итоге им пришлось присутствовать при гибели невинных людей. Через какое-то время крики и плач стихли. Все молились про себя, вслушиваясь в потрескивание огня. На душе у Александера было скверно: «Я оказался ничем не лучше чертовых sassannach…»

* * *

Арчибальд Кэмпбелл беседовал с лейтенантом Макквином из роты Кэмерона, когда Александер вошел в палатку. Сразу же по возвращении в лагерь солдату Макдональду сообщили, что командир желает его видеть. Арчи взглядом попросил его подождать. В ушах у Александера до сих пор звучали крики, а перед глазами стояла картина пылающего дома, в котором заживо горели в огне женщины и дети. На его счастье, спиртное слегка заглушило душевную боль.

Чтобы отвлечься, он украдкой осмотрел помещение. Простая складная кровать, мало соответствовавшая габаритам его дяди; стул, на котором Арчи, скорее всего, развешивал свой мундир; некое подобие стола, сооруженное из треноги и нескольких досок, на котором лежали придавленные камнями стопки документов. В углу – простая деревянная коробка с какой-то мелочью. Среди монет Александер заметил и медальон Эвана.

Повернувшись, он увидел, что в палатке они одни и дядя Арчи внимательно наблюдает за ним.

– Мне доложили, что вы обнаружили тело Джонатана Хеннери.

– Да, господин лейтенант.

– Несчастный числился в дезертирах… Вам не удалось ничего узнать о судьбе брата?

– Нет.

Арчибальд вздохнул, поморщился и повернулся к нему спиной, потом снял парик и сунул себе в карман. Волосы его были собраны в хвост, который покачивался в такт его движениям. Александер отметил про себя, что дядя стрижет свои светло-рыжие волосы достаточно коротко. На обнажившейся бледной шее отпечатался след от кожаного воротничка, который он тоже снял. Все так же стоя спиной к племяннику, он какое-то время смотрел сквозь дверной проем на палатки, над которыми поднимались струйки дыма, – в котелках варилась еда.

– Я позвал вас поговорить о другом.

Арчи повернулся. На лице его не отражалось никаких эмоций. Он медленно взял из ларца медальон и повертел его в пальцах.

– Скажите, у Кэмерона остались в Шотландии родственники? Если нет, мне придется раздать его вещи солдатам.

– Родственники? Нет, насколько я знаю.

Александер стиснул губы в нитку. Арчи внимательно смотрел на него, значит, следовало соблюдать осторожность.

– А как же та женщина, с которой вы оба дружили? – негромко спросил лейтенант, показывая ему портрет в медальоне. – Ее лицо кажется мне знакомым…

Александер не ответил. Он не сводил глаз с портрета, чтобы не встречаться взглядом с дядей.

– Хм… Я понял с ваших слов, что она была вам очень дорога.

– Это так, господин лейтенант.

– А не идет ли речь о супруге Кэмерона?

– О его… супруге?

– При себе Эван Кэмерон носил бумагу – своего рода завещание, поскольку в нем запечатлена его последняя воля. И в нем упомянуты вы, Александер.

Молодой человек с изумлением воззрился на дядю. Эван никогда не упоминал ни о каком завещании…

– Документ датирован 23 июля 1758 года. В то время, если мне не изменяет память, мы стояли в Луисбурге. Если вы и влюблены в жену Кэмерона, Алекс, это не мое дело. К тому же Эван относился к вашим чувствам спокойно, и этому есть доказательство: он просит вас жениться на его супруге, если с ним случится несчастье. Завещание имеет силу, поскольку подписано двумя свидетелями и оба они живы. Странно только, что в нем Кэмерон не упоминает имени своей супруги. Но, полагаю, оно вам прекрасно известно.

Когда Арчи сообщил Александеру содержание документа, тот едва устоял на ногах. Взять в жены Летицию? Эван перепоручил ему заботу о своей жене? Но почему он сам ему об этом не сказал? Потом ему вспомнился вечер, когда Эван спросил, любит ли он Летицию. Тогда вопрос показался ему более чем странным, но теперь все встало на свои места. Вот только…

– Я не могу… не могу сделать то, о чем он просил, Арчи.

– Разумеется, не можете.

Дядя протянул ему медальон.

– Я отдаю его вам. А вы передадите его вдове, когда вернетесь в Шотландию.

– Спасибо, господин лейтенант.

– Что касается остальных вещей Кэмерона… Поскольку мы не знаем, где сейчас его родные, и не можем отправить им вещи, то… Я вот подумал… Насколько мне известно, они с солдатом Маккалумом… очень сдружились… Разделите их с ним, Алекс.

Александер с трудом проглотил комок в горле. Арчи потер подбородок, не сводя с него своих светлых проницательных глаз. Наверняка волнение племянника не укрылось от него. Губы его дрогнули в лукавой улыбке.

– Кстати, как поживает этот… юноша?

Вопрос был задан тоном, не оставлявшим никаких сомнений. Он знал…

– С ним все будет хорошо.

Офицер взял коробку и быстро проверил содержимое: перочинный нож, несколько монет, серебряное кольцо, наверняка обручальное. Судя по всему, эти предметы составляли все земное богатство покойного Эвана Кэмерона. Он передал коробку Александеру.

– Передайте ему мои соболезнования.

– Конечно, господин лейтенант!

Удостоверившись, что возле палатки никого нет, Александер опустил полотнище и посмотрел на Летицию, которая указательным пальцем осторожно водила по миниатюрному портрету в медальоне. По щекам ее струились слезы. Александер отдал ей вещи мужа, они принадлежали ей по праву. В коробке лежало и завещание. Летиция согласилась с ним в том, что они не могут исполнить последнюю волю Эвана… по крайней мере пока.

Александер знал, что Летиция очень дорога ему, но хотелось ли ему на ней жениться? Всю сознательную жизнь он скитался по землям Хайленда, не имея гроша за душой и не задумываясь о том, хочется ли ему навсегда связать свою жизнь с одной-единственной женщиной. И все же, несмотря ни на что, он не допускал мысли, что Летиция сбежит одна. Особенно после того, как они увидели, что может случиться с женщиной, которую некому защитить…

– У меня кое-что есть для тебя, Маккалум.

Он развязал ранец, вынул женскую одежду и разложил ее на своем одеяле. Летиция непонимающими глазами воззрилась на груду вещей.

– Алекс, что это такое?

– Не собираешься же ты бежать в солдатской одежде?

С довольным видом он развернул сорочку из тонкого ситца, полотняный подъюбник и корсаж с верхней юбкой из коричневого камлота.

– Ты украл это для меня?

Вопрос его насмешил.

– Видишь ли, мне эта юбка коротковата, да и корсаж жмет… И тогда я подумал: отдам-ка это добро Летиции!

Они посмеялись вместе. Александер отметил про себя, что это первый раз со дня смерти Эвана, когда он видит у нее на лице улыбку. У него стало легче на душе. Летиция погладила пальцем вышивку и завязки на корсаже, но взять одежду в руки не решилась.

– Алекс!

Взгляд этих серых, как дождливое небо, глаз привел его в волнение. На ресницах и в уголках век застыли слезинки. Он смахнул их, погладил молодую женщину по щеке.

– Мне нужно кое о чем тебе сказать, – проговорила она шепотом. – Ты должен знать.

Летиция взяла его руку и положила себе на живот.

– Алекс, я жду малыша.

Он онемел от удивления. Ребенок? Летиция беременна?

– Ты уверена? Я хотел сказать…

Она кивнула. Он посмотрел на ее живот. Дитя Эвана… в ней… и, значит, теперь у него нет выбора. Нужно было как можно скорее привести их план в исполнение.

– Теперь ты понимаешь, почему я нуждаюсь в тебе, Алекс? Я не могу позволить себе оплакивать Эвана, но меня утешает мысль, что он всегда со мной, во мне!

– Летиция, нам нельзя больше откладывать!

– Знаю, Алекс, знаю. Ты ведь пойдешь со мной?

– Летиция, я не оставлю тебя одну. Тем более теперь.

Молодая женщина понимала, как ему тяжело. Невзирая на замкнутость и неразговорчивость Александера, она успела хорошо его узнать. Она требовала от мужчины огромной жертвы – отказаться от цели, которая заставила его поступить на службу к королю Георгу, а именно искупить свои прошлые ошибки. Имела ли она на это право? Нет. Однако она не могла даже помыслить о том, чтобы отказаться от него. Ее дитя и она сама нуждались в Александере…

Она любила его… с того самого дня, когда он застал их с Эваном в закутке, где хранилась парусина, там, на борту «Мартелло». Это чувство перевернуло ее душу. Разве можно любить сразу двоих? Но именно так и произошло. Эван всегда знал об этом, но ничего не предпринимал. Может, он предвидел, что когда-нибудь Александер станет ей необходим? Не всем ведь доведется вернуться с этой войны, верно? Так и случилось, что сердцем она любила двоих мужчин, но тело свое отдавала лишь одному. А теперь, когда Эван умер, разве это плохо – отдаться Александеру? Разве это предательство по отношению к той любви, которую она испытывала к своему мужу?

Погруженный в свои мысли, Александер поглаживал ее по руке. «Нет, это не предательство, – думала она. – Если Эван хотел, чтобы его друг женился на его вдове, значит, он благословил этот союз!» Взгляд ее скользнул по профилю Александера. Чуть грубоватый нос с горбинкой, полные губы, выдававшие буйный нрав… Его черты напомнили ей Эвана. Может, именно это сходство и привлекло ее в ту их первую встречу? Или, может, его глаза цвета сапфира, похожие на прозрачные морские воды, в которых отражалась его душа – раненая, мятущаяся, отчаянно ищущая причину, чтобы оставаться на этой убогой земле… В глазах Эвана тоже был этот скрытый огонь, некогда так растрогавший ее. С губ женщины сорвался печальный смешок, который оторвал Александера от размышлений.

– Как давно ты беременна?

– Месяца три, не больше.

– Три месяца! Эван знал?

– Да.

– Скоро ты не сможешь скрывать свое положение! И в рейды тебе тоже теперь ходить нельзя. Это слишком большой риск. Не говоря уже о дизентерии, которую можно запросто подхватить в лагере… Значит, так: как только соберем достаточно еды, уходим! Через неделю или две, Летиция, мы будем на свободе!

Она кивнула и погладила его по щеке – теплой, слегка шершавой. Лицевые мышцы напряглись под ее пальцами. Александер закрыл глаза, взял ее за руку и поцеловал.

Полотнище, служившее входом, взметнулось, и на пороге появился Колл. От неожиданности он застыл на месте. Летиция испуганно вскрикнула, схватила юбки и принялась запихивать их под одеяло. Несколько секунд Колл стоял молча, потом кашлянул.

– Я не хотел… Я не думал… Простите!

Александер смотрел на брата. Колл знал, что солдат Маккалум – женщина, но ему было невдомек, какой поворот приняли события после смерти Эвана. Осудит ли он их? Покраснев от смущения, молодая женщина отвернулась. Они могли очень дорого заплатить за свою неосторожность. Теперь нужно всегда быть начеку… Но, если подумать, Колл ведь может помочь, если посвятить его в их планы?

Наконец Летиция повернулась и, как если бы она прочла его мысли, вслух выразила свое согласие:

– Скажи ему, Алекс! Он твой брат, он должен знать правду.

– Ты уверена? Ты точно этого хочешь?

– Да.

Глава 7. Мятущиеся сердца

Дождь закончился, и в небе над Квебеком снова появилось обжигающе горячее солнце. Вода в лужах стала испаряться, превращаясь в тонкую дымку тумана, который скоро затянул грязные улицы. Опершись локтями о перила, Изабель стояла на террасе замка Святого Людовика и смотрела на лагерь англичан, раскинувшийся напротив. Приходить сюда раз в день и наблюдать за возведением вражеских укреплений на мысах Леви и О-Пэр вошло у нее в привычку.

Сотни белых палаток, похожих на светлые пятна на фоне темной земли, со всех сторон окружили церковь. С того места, где стояла Изабель, можно было видеть только шпиль колокольни. Рядом с лагерем шло строительство редутов. Но бо́льшую тревогу внушали огромные расчищенные участки для батарей, которые постепенно заполнялись орудиями. Англичане готовились бомбардировать Квебек… Николя заверил ее, что снарядам ни за что не долететь до улицы Сен-Жан, но магазин отца, равно как и остальные постройки в нижней части города, скорее всего, попадет под обстрел. Жители постепенно покидали уязвимый квартал и переезжали к родственникам, которые жили в Верхнем городе.

Через два дня после высадки британцев на острове Орлеан губернатор приказал запереть ворота города. Осада Квебека, стало быть, продолжалась уже семнадцать дней. Николя был так занят, что они виделись всего пару раз, да и то мельком. У французских военных не было ни минуты покоя, особенно с тех пор, как враг предпринял попытку высадиться со стороны Бопора три дня назад и разбил новый лагерь ниже по течению в Сол-де-Монморанси. Но, если верить Жюльену, который регулярно присылал весточку своей супруге Мадлен, англичане уже понесли значительные потери.

В подобных обстоятельствах мало кто думал о развлечениях. Конец званым ужинам, балам и пикникам! Счастье еще, что Мадлен рядом. Собравшись вместе, девушки забывали о присутствии врага, находившегося всего в нескольких морских саженях от Квебека, и могли от души поболтать и посмеяться.

Спеша оказаться в относительной безопасности, которую давали родные стены, Изабель подняла с пола свою пустую корзинку и отправилась домой. Последние несколько дней она помогала сестре Клотильде, своей кузине, раздавать еду толпившимся у церквей беднякам. В городе уже ощущался недостаток продовольствия.

Перейдя через Оружейную площадь, девушка увидела своего брата Гийома. Он был в красивой серой, с красной отделкой военной форме и участвовал в учениях. Неделю назад он объявил семье, что записался в полк Роял-Синтакс, набранный из учеников коллежа иезуитов (занятия в коллеже были приостановлены из-за чрезвычайной ситуации в городе). Когда мать это услышала, она едва не лишилась чувств, но шестнадцатилетний Гийом, воодушевленный идеей сражаться за свою страну, пропустил мимо ушей все ее крики и угрозы. В итоге дома остались только они с Ти-Полем. Счастье, что Ти-Поль был еще слишком юн для военной службы! Изабель решила не говорить младшему брату, что сейчас даже двенадцатилетние мальчишки вступают в ряды народного ополчения.

* * *

С некоторых пор ужин за семейным столом проходил невесело. Сегодняшний не стал исключением. Жюстина нелицеприятно высказалась об отряде ополчения канадца Жана-Даниэля Дюма, опытного офицера, отличившегося в битве на реке Мононгахила. Члены этого формирования неустанно жаловались на отвратительное оружие и недостаток боеприпасов и требовали для себя таких же условий службы и снабжения, какие имели их коллеги из регулярной армии. Монкальму Жюстина ставила в упрек его чрезмерную нерешительность: «Складывается впечатление, что, пока англичане не наводнят город, он и пальцем не шевельнет!»

Ти-Поль вносил свою лепту в разговор, пересказывая жуткие истории, которые ему довелось услышать на улицах. Сегодня в городе судачили о том, что индейцы поймали несколько солдат-англичан, долго их пытали, а потом съели, и от этого у них случилось расстройство желудка. Жертвы кричали целую ночь, и их громкие вопли слышали солдаты в траншеях на мысе Леви и в Бопоре. Такие рассказы пугали Изабель, и она предпочитала им не верить.

Мадлен рассказывала только то, о чем узнала от Жюльена. Тот сообщал, что запасы продовольствия в королевских хранилищах стремительно тают, поэтому, если осада затянется, город сдастся по причине голода. Неужели французов и правда принудят сдаться ради куска хлеба? И чего, интересно, ждут англичане, почему не идут в атаку? Монкальм решил дождаться, когда враг сделает первый шаг. Они знали о нападении противника со стороны Бопора: пленники-англичане рассказали об этом плане своего генерала Вольфа. Правда или уловка? Ситуация стремительно ухудшалась. Перепуганные солдаты совсем перестали спать по ночам, вскакивали от малейшего шума и стреляли по всему, что двигалось в темноте.

Шарль-Юбер молча слушал тревожную болтовню домашних. Погрузившись в собственные размышления, он медленно поглощал еду. По городу до сих пор ходили слухи, что расследование махинаций интенданта и его пособников продолжается, и голод среди бедняков не способствовал тому, чтобы эти сплетни затихли. Изабель подозревала, что это и есть причина мрачного настроения отца.

Мадлен надела одно из платьев кузины и теперь с восторгом смотрела на свое отражение в зеркале. Флорентийская тафта алого цвета, подчеркивающая белизну ее кожи, приятно шуршала при каждом движении. Молодая женщина покрутилась и сделала маленький книксен Изабель, которая в восторге захлопала в ладоши.

– Какая ты счастливая, Иза! У тебя столько красивых платьев! Мое парадное не идет ни в какое сравнение с этим, и оно уже старенькое…

Она погладила кружева, которыми были украшены декольте и рукава платья. Застежки спереди на корсаже были обтянуты атласом цвета сливок, а сам корсаж и верхнюю юбку украшала красивая вышивка серебряной нитью в виде бабочек.

– Пригласите меня на танец, дорогая! – заявила она самодовольным тоном.

Смеясь, Изабель повалила ее на кровать, устеленную атласными и камчатными юбками, шелковыми чулками, вандомскими перчатками и головными платочками из тончайшего шелка. Спальня сегодня была похожа на лавку портного – девушки развлекались, примеряя туалеты Изабель.

– Как думаешь, Жюльен узнал бы меня в таком наряде?

Мадлен расправила плечи и легонько приподняла груди ладошками, чтобы они выглядели больше и круглее.

– Я думаю, он заставил бы тебя прикрыть эти богатства косынкой, дорогая кузина! Какая нескромность!

– Кто бы говорил! Из нас двух ты чаще ведешь себя нескромно! Вот и сейчас уже больше часа разгуливаешь перед окнами в одном корсете и нижних юбках! Мсье Пеллетье наверняка устал подглядывать в щелку между ставнями! Пора одеться, Иза!

– В комнате так жарко! И вообще, пусть смотрит, если ему так нравится! Лишь бы при встрече не надумал распускать руки…

Изабель схватила щетку для волос из свиной щетины и провела ею по своим великолепным волосам, медовым водопадом спадавшим ей на плечи.

– Скучаешь по Жюльену?

– Да.

– Почему тогда не осталась с ним в лагере?

– Война – не женское дело, Иза. Ты сама это прекрасно понимаешь. И потом, у него все равно не было бы времени на меня. Вы с твоим красавчиком де Мелуазом, наверное, тоже не слишком часто видитесь, разве не так?

Изабель с задумчивым видом положила щетку на кровать и присела на ворох одежды. Из ящика прикроватного столика она достала книгу и с победным видом показала ее кузине.

– Что это?

– То, что поможет нам отвлечься! Вольтер, милейшая кузина! «Орлеанская дева», не больше и не меньше!

– Вольтер? И дядя позволяет тебе это читать?

Изабель со смешком открыла книгу на странице, заложенной синеватым пером сойки.

– Ему необязательно знать, что у меня есть эта книга, Мадо! Мне ее дала на время… сестра Клотильда.

– Что? Сестра Клотильда?

– Конечно, я пошутила! На самом деле я получила ее от Жанны. Она не захотела дать поносить свое жемчужное ожерелье сестре Элизе, и та в отместку рассказала матери, что видела у нее эту книгу. Жанна испугалась, что мать может обыскать комнату, и решила, что книга будет в большей безопасности у меня. Ты только послушай! В этой части король Карл VII приходит в спальню к своей прекрасной Агнессе Сорель:

«О юноши, способные любить,

Поймите вы и сами, без сомненья,

Как наш король сгорал от нетерпенья!

На пряди ровные кудрей

Уж пролит дивно пахнущий елей.

Он входит, с девой он ложится рядом;

О миг, чудесным отданный усладам!

Сердца их бьются, то любовь, то стыд

Агнессин лоб и жжет и леденит.

Проходит стыд, любовь же пребывает.

Ее любовник нежный обнимает.

Его глаза, что страсть восторгом жжет,

Не оторвутся от ее красот.

В чьем сердце не проснулася бы нега?»[79]

– Иза! И ты осмеливаешься такое читать? Мсье де Понбриан говорит, что Вольтер – безнравственный человек и, в довершение всего, атеист!

– Ну и что с того? Слушай дальше:

Под шеей стройною, белее снега,

Две белых груди, круглы и полны,

Колышутся, Амуром созданы;

Увенчивают их две розы милых.

Сосцы-цветы, что отдохнуть не в силах,

Зовете руку вы, чтоб вас ласкать,

Взор – видеть вас, и рот – вас целовать.

Мадлен вскрикнула от ужаса и изумления, прикрыла рот ладошкой, и глаза у нее стали круглые, как экю. Изабель только лукаво улыбнулась и снова вернулась к чтению фривольного произведения:

Моим читателям служить готовый,

Их жадным взглядам я бы показал

Нагого тела трепетный овал, —

Но дух благопристойности суровый

Кисть слишком смелую мою сдержал.

Все прелесть в ней и все благоуханье.

Восторг, Агнессы пронизавший кровь,

Дает ей новое очарованье,

Живит ее; сильней румян любовь,

И нега красит нежное созданье.

– Маленькая плутовка! Я и не думала, что ты такая распущенная, Изабель Лакруа!

– Прекрасные стихи, ты не находишь? Ну, признайся, они будят в душе что-то такое… Может, Вольтер и безбожник, но то, что он бездушен, – нет, неправда! Поверь, Мадо, так писать может только тот, кто знает, как это – любить! И знает, что такое страсть…

– Но эта книга наверняка запрещена Церковью! Если твоя матушка найдет ее у тебя…

– Но ты же не расскажешь ей, моя милая кузина Мадо? Ты же так со мной не поступишь, верно?

Мадлен с улыбкой посмотрела на девушку. Признаться, когда Изабель читала ей эти дерзкие строки, она ощутила приятное волнение. Она очень скучала по Жюльену. С начала осады они виделись всего три раза – возле монастыря урсулинок, на опушке леса. Объятия их были короткими, но сознание того, что их могут застать в любую минуту, только увеличивало возбуждение. При воспоминании об этих встречах и удовольствии, которое они подарили, молодая женщина покраснела, что не укрылось от проницательных глаз Изабель.

– Вижу, стихи заставили тебя вспомнить о чем-то не совсем приличном и… очень приятном! Расскажешь?

Мадлен поджала губы, притворяясь обиженной, потом засмеялась и легла на кровать рядом с Изабель. Какое-то время обе молчали, увлеченные потаенными мыслями.

– Мадо?

– Что?

– На что это похоже, ну… с мужчиной?

В комнате повисло неловкое молчание.

– Мадо!

– Изабель, разве позволено благовоспитанным девицам, таким, как ты, об этом спрашивать?

– Просто… я хочу знать. Скажи мне, ну пожалуйста!

– Я не могу разговаривать с тобой о таких вещах! О таком вообще никому не рассказывают. И в особенности – девушкам твоих лет. Прошу тебя, Иза, поговорим о другом.

Изабель перевернулась на живот и подперла подбородок ладошкой. Она не сводила с Мадлен лукавого взгляда и едва заметно улыбалась.

– Не притворяйся святой недотрогой! Ты всего на два года старше меня и в моем возрасте уже была обручена. И потом, если ты мне не расскажешь, кто тогда? Мать лучше отправится прямиком в ад, чем затронет в разговоре со мной эту тему. С отцом я об этом не заговорю, с кормилицей тоже. Мне уже двадцать, Мадо! Может, скоро меня отдадут замуж, а я вообще ничего про это не знаю!

– Об этом не может быть и речи! – оборвала ее Мадлен, и тут же ей в голову пришла тревожная мысль, которую она поспешила озвучить: – Скажи, твой де Мелуаз тебя… он к тебе прикасался?

Изабель мечтательно улыбнулась. Мадлен заволновалась еще сильнее.

– Изабель, вы ведь ничего… безнравственного… не делали?

– Безнравственного? Он поцеловал меня. Разве это безнравственно?

Мадлен на мгновение задумалась.

– Пожалуй, нет. Если, конечно, это был целомудренный поцелуй.

– А какой поцелуй – целомудренный?

– Ну, когда ваши мысли и ваши руки…

– Что касается рук, Мадо, могу тебя заверить: они не делали ничего дурного! – соврала Изабель и почувствовала, как кровь приливает к щекам. – Мои мысли – другое дело… Наверное, придется сходить на исповедь!

Они обе посмеялись над ее шуткой.

– Знаешь, Мадо, что мне хотелось бы знать? Так ли прекрасна любовь, как ее описывает Вольтер? Чувства заставляют наше сердце биться чаще, но страсть, поцелуи – это другое… Когда Николя смотрит на меня своими черными глазами, у меня подгибаются колени и я забываю про все на свете! Мадо, дорогая, ну пожалуйста, расскажи!

Мадлен легла на бок и какое-то время задумчиво смотрела на кузину. Потом она улыбнулась, отвела от лица Изабель непослушную прядку волос и уложила ее за ушко.

– Когда ты с мужчиной в первый раз, то все происходит… хуже, чем представлялось.

Трепеща от волнения, Изабель ждала продолжения.

– Я думаю, что мужчинам нужно совсем другое, чем нам.

– Не понимаю…

– Я не такой уж знаток в этой области, Иза. Но я бы сказала, что они спешат любить на языке тела, а мы, женщины, любим словами, которые идут от сердца.

– Так это неприятно? Тебе не нравится… ну, делить ложе с мужем?

– Нет, ты все неправильно поняла. Просто в первый раз все происходит слишком быстро, если ты понимаешь, о чем я… Хотя нет, откуда бы тебе это знать? Господи, сама не верю, что говорю с тобой о таких вещах!

– Мадо, продолжай!

– И исповедоваться нам завтра придется обеим, да?

– Обещаю, мы так и сделаем. Ну же!

– Потом все становится намного лучше. Мужчина ведет себя терпеливее, они с женой лучше узнают друг друга. Ты даже представить себе не можешь, до чего это стыдно – в первый раз показаться супругу обнаженной! Мне хотелось умереть на месте, правда-правда, Иза!

Изабель села на кровати. Едва заметное движение за окном привлекло ее внимание. Она чуть повернула голову и успела увидеть, как закачались занавески на окне мсье Пеллетье. И правда, хватит разгуливать по дому полуодетой! Она наклонилась, чтобы подобрать с пола пеньюар, и взгляд ее упал на маленький флакон с духами, которые подарил ей Николя. Приятное тепло разлилось по ее телу, стоило только вспомнить их последнюю встречу. Тогда он поцеловал ее в первый раз…

Они ужинали с Николя в «Ля Канардьер». Незадолго до полуночи он повез ее в своей карете домой. Но небо было такое красивое, а ночь – такая теплая, что он попросил кучера остановиться, чтобы они с Изабель могли прогуляться под звездами. До военного лагеря в Пуант-Леви было рукой подать, и с того места, где они стояли, можно было рассмотреть яркие точки костров, но, к счастью, это не мешало им ощущать себя единственными людьми в этом мире. Как истинный джентльмен, Николя снял камзол и накинул его на плечи Изабель. Пальцы его коснулись девичьей шеи, пробежались по плечу. Изабель затаила дыхание, но ни он, ни она сама не нашлись что сказать. Они просто стояли и смотрели друг на друга.

Потом она закрыла глаза и почувствовала, как его теплое дыхание касается ее щеки. Он произнес ее имя, словно бы спрашивая у нее согласия. И тогда она подставила ему губы…

Изабель улыбнулась, вспомнив дерзкие прикосновения рук Николя, которые она раз за разом тихонько отталкивала. Может, сам факт, что он позабыл о приличиях, так взволновал ее? Или же руки мужчины, ласкающие возлюбленную, приобретают магическую силу, которая заставляет разум умолкнуть? К счастью, ей удалось оставить все в рамках приличия. Что бы он о ней подумал, позволь она зайти дальше? Хотя, с другой стороны, почему воспитанный и образованный мужчина позволяет себе такие поступки? Как все это сложно… И все же удовольствие, которое она испытала, окрылило ее…

– А что при этом происходило с твоим телом? – спросила она у Мадлен, которая тоже думала о своем. – Ощущение такое, будто бабочки щекочут низ живота, верно?

– Бабочки? Ну, можно сказать и так.

Изабель подумала, что в тот момент у нее словно бы появилось много-много крыльев, которые уносили ее все выше и выше… Если один поцелуй и мимолетная ласка могут так взволновать ее кровь, что говорить об остальном?

– А когда он с тобой… ну, делает эту штуку, что ты чувствуешь?

Мадлен покраснела и попыталась ущипнуть кузину за щечку, однако та вовремя увернулась.

– Вот бесстыдница! И как только у тебя язык повернулся…

И девушки прыснули со смеху.

* * *

Из комнаты дочери доносился веселый девичий смех. Шарль-Юбер сидел у себя в кабинете и с задумчивым видом постукивал по бювару кончиком пера. После трапезы Жюстина традиционно проводила в гостиной еще пару часов за чтением или вышиванием. Ти-Поль возился с Мюзо или же играл в войну с воображаемым противником-англичанином, если Батисту было некогда поиграть с ним в шахматы. Мадлен с Изабель прятались в спальне – это стало своего рода ритуалом. Сам же хозяин дома, выпив крошечный стаканчик сливовой наливки в обществе супруги, закрывался в своем кабинете, который располагался непосредственно под комнатой дочери, и приводил в порядок деловые бумаги.

Шарлю-Юберу очень нравилось слушать, как девушки читают наизусть басни Лафонтена или же играют в шарады. Бывали моменты, когда их смех наполнял дом, заставляя его забыть о финансовых неурядицах. Неделю назад его уведомили, что судно «Жюдисьёз» захвачено английскими пиратами недалеко от островов Сен-Пьер и Микелон. А ведь он все свои сбережения вложил в этот корабль, построив и оснастив его оружием ради того, чтобы торговать с Антильскими островами! Предполагалось, что после первого же рейса «Жюдисьёз» принесет ему прибыль, равную четвертой части затраченных на него средств. Но если слухи не врут, это происшествие станет началом его разорения. Планировалось, что по возвращении с Антильских островов судно оставит свой груз на острове Сен-Жан[80], откуда часть его отправится во Францию. Остаток товаров на барках перевезут в хранилища на северном побережье, а уже оттуда, по земле, – в Квебек.

Маршрут представлялся длинным и рискованным, однако это была единственная возможность получить товар. Но теперь англичане заблокировали устье реки, поэтому доставить что-либо в Квебек не удастся…

Цифры в расчетной книге плясали в мерцающем свете свечи. Внизу каждой колонки стояла сумма, и все они казались Шарлю-Юберу смехотворными. Поправить дела не представлялось возможным – запасы товара таяли едва ли не на глазах. А клиенты требовали обещанного: урсулинки – свою патоку, оливковое масло и вино; мадам де Бобассен – ананасы, кофе и сахар… Если товара не будет, придется вернуть деньги. Но вот откуда их взять? Разумеется, у него оставалась некая сумма в так называемых «карточных деньгах»[81], однако теперь эти деньги стоили ровно столько же, сколько бумага, на которой они были напечатаны. Еще у него оставалась бригантина «Изабель», она обычно забирала товары с торговых кораблей, которые становились на якорь близ острова Руаяль[82]. Но после падения Луисбурга судно стояло во фьорде Сагеней и больше не приносило прибыли.

В общем, в последний год он чувствовал себя менее уверенно и в финансах, и в плане морали. Расследование продвигалось стремительно: проверяющие изучали расчетные книги интенданта, требовали подробнейших докладов обо всех тратах. Неужели эти идиоты не понимают, что благодаря таким, как он, дела в колонии шли довольно успешно? Он саркастически усмехнулся, но тут же лицо его снова приняло мрачное выражение. Совсем недавно он осознал, что если колония погибнет, то вина за это снова-таки ляжет на их плечи. Ради славы и лавровых венков они разрушили фундамент, на котором она держалась, нашествие англичан довершит дело. Армия нуждалась буквально во всем – в оружии, боеприпасах, хлебе. У солдат не осталось ничего, даже надежды. А так называемые сливки общества колонии, наоборот, жили в умопомрачительной роскоши, проворачивая мошеннические сделки и растрачивая казенные деньги…

Шарль-Юбер вынул из-за обшлага рукава шелковый носовой платок и вытер лоб. В комнате было жарко. Но как сказать Жюстине о возможном банкротстве? У него темнело в глазах при одной мысли о том, как жена воспримет известие. Он вздохнул и посмотрел на циферблат карманных часов: десять вечера. Захлопнув расчетную книгу с поддельными цифрами, он задул свечу, встал и открыл окно, чтобы подышать прохладным воздухом. Трещали сверчки, на небе сверкали мириады звезд.

Из окна его кабинета открывался вид на фруктовый сад, разбитый на пригорке позади дома. Чтобы защитить деревья от холодного северного ветра, вокруг сада возвели каменную стену. Пятнадцать лет назад Жюстина выписала из Нормандии несколько десятков деревьев, и теперь, благодаря заботам Батиста, они давали отличный урожай и уже раз пять окупили затраты. Думать об этом Шарлю-Юберу было очень приятно. Что ж, по крайней мере у него останется этот сад и магазин на улице де Мёль… Жалкое утешение!

Из коридора донесся смех его обожаемой Изабель. Даже ужасные опасности, которые могли обрушиться на них со дня на день, не омрачали ее жизнерадостности. Надо бы им всем брать с нее пример и не огорчаться, несмотря на то что их семью ждет разорение… Все бы хорошо, если бы не Жюстина! Знать бы, чем он заслужил то откровенное безразличие, которое ежедневно демонстрирует по отношению к нему женщина, которую он так любит со дня их первой встречи в саду его друга и компаньона Пьера Лаэ в Ла-Рошели?

В то время они с Пьером торговали треской, сахаром и кофе. Товары проходили транзитом через Луисбург, торговля процветала. В колонию он привозил лионский шелк, испанские и португальские вина, а еще – соль, пряности, оливки и другие деликатесы, которых было так много на базарах средиземноморских портов. С Пьером их связывало взаимовыгодное соглашение, и дела шли так, что лучше нельзя было пожелать.

Во время третьего визита в Ла-Рошель из-за шторма пришлось на пару дней отложить отплытие, и Пьер любезно предложил ему свое гостеприимство. Шарль-Юбер согласился, не подозревая, что это изменит ход его жизни. Меньше чем через час после приезда в дом друга перед ним предстало божественное видение – девушка, играющая с котенком в оплетенной цветущими розами беседке. Струящиеся под дуновением ветерка черные волосы обрамляли самое прекрасное личико, которое ему доводилось когда-либо видеть. А потом Жюстина посмотрела на него и улыбнулась… О, он до сих пор не уставал любоваться этими глазами, которые – благодарение Богу! – унаследовала их дочь. Он был покорен, околдован…

Девушке было двадцать три года, ему – почти сорок. Высокий, стройный, с глазами цвета морской волны, с выгоревшими на солнце светлыми волосами и отменной статью, он всегда пользовался вниманием женщин, которые посматривали на него с интересом. К тому времени уже шесть лет как вдовец, он играл сердцами дам, никому не отдавая своего. Но теперь… Он решил, что женится на Жюстине, каких бы усилий ему это ни стоило. И эту цену – ужасную, приходилось признать! – он заплатил, на свое несчастье…

Любовь нельзя купить, он понял это на собственном опыте. А тогда он полагал, что со временем, после рождения детей, Жюстина смягчится. Он надеялся даже, что она научится если не любить, то хотя бы относиться к нему с приязнью, и в ожидании этого благословенного дня исполнял все капризы молодой супруги, которых день ото дня становилось все больше. Он осыпа́л ее драгоценностями и роскошными нарядами, но ничего не менялось…

Из-за садовой стены донесся резкий свист, и небо озарило красным огнем. Шарль-Юбер нахмурился. Что задумали эти артиллеристы? Неужели решили напугать англичан фейерверком? Звук взрыва заставил его вздрогнуть. За ним последовал второй, и третий, и четвертый… Шум стоял оглушительный. Вне всякого сомнения, это заговорили пушки. Дом содрогнулся, и тогда он понял – англичане начали бомбардировать город.

С блестящим от пота лицом он выскочил из кабинета. Изабель с Мадлен уже спускались по лестнице. Ти-Поль, Мюзо и Жюстина выбежали из гостиной. Буквально через минуту собрались и слуги. Сидония бормотала себе под нос «Аве Мария», Перрена бранила «проклятых англичан». Снаружи послышался крик, и в дом вихрем влетел Батист – волосы растрепаны, лицо посерело от страха. Он едва дышал от быстрого бега.

– Снаряд угодил в церковь иезуитов! В нас палят из пушек! Эти проклятые псы решили нас всех извести!

– Церковь иезуитов разрушена? – испуганно проговорила Изабель. – Но ведь это же рядом! Николя говорил, что нам нечего бояться!

– Значит, ваш мсье де Мелуаз ошибся, мадемуазель Изабель! – едко заметила Перрена.

Еще один снаряд с жутким свистом пролетел над ними и угодил в крышу одного из домов. Шарль-Юбер велел всем спрятаться в погребе – единственном месте, где они были в безопасности. Сам он решил было пойти посмотреть, что стало с магазином в Нижнем городе, но здравый смысл подсказывал, что с этим можно повременить. Рок обрушился на него, словно английская бомба: это конец, он разорен…

* * *

Наступило утро – хмурое, зловещее. Адский дождь по-прежнему проливался на город. Изабель и ее родные всю ночь провели в молитвах – за себя и за Франсуазу с детьми, которые жили возле Рыночной площади. Изабель очень тревожилась о трех братьях, ибо только одному Богу было известно, где они и что с ними случилось. Едва забрезжил рассвет, Изабель, Мадлен, Батист и Перрена уже вышли из дома. Передвигаться по грязным улицам было нелегко, приходилось то и дело уворачиваться от повозок и карет – люди с пожитками покидали Квебек.

Девушка места себе не находила от беспокойства, поэтому настояла на том, чтобы, невзирая на продолжающуюся бомбардировку, отправиться на поиски Франсуазы с семьей. По мере того как они спускались в нижнюю часть города, тревога усиливалась. Разрушения здесь были значительные, в воздухе уже пахло разрухой, на многих окнах жалобно болтались оторванные ставни. Ополченцы как могли помогали жителям с эвакуацией. Тех, кто хотел остаться в городе, солдаты убеждали присоединиться к потоку беженцев. И все же главный собор, который тоже пострадал от бомб, был переполнен. Проходя мимо, Изабель перекрестилась.

На улице де ла Фабрик они прошли мимо дома вдовы Гийеметт. Все окна были зашторены. Проживавшее по соседству семейство Бурасса как раз втаскивало на повозку сундук с добром. Мимо проскочила, отчаянно визжа, преследуемая сворой собак свинья. В нескольких футах упал снаряд. Изабель вскрикнула, увернулась от посыпавшихся обломков и бросилась догонять Батиста. Испуганная кошка перебежала им дорогу и спряталась под ближайшими порожками.

Наконец они добрались до лестницы, ведущей в Нижний город, и застыли, потрясенные жутким зрелищем. Стены и крыши многих домов были испещрены дырами, словно цедилки. Люди спешно покидали свои жилища. Недоумевающие, испуганные, в пыльной одежде, они плотной толпой двигались по улицам, толкаясь и спотыкаясь об обломки, и думали только о том, чтобы спастись от смерти, которая падала с неба.

– Мы здесь не пройдем! – перекрикивая шум, предостерег Батист. – Придется обходить по улице де ла Монтань!

– Господи, защити нас! – пробормотала Изабель, глядя на огромный пролом в стене церкви Нотр-Дам-де-Виктуар.

Прокладывая себе путь в толпе, двигавшейся в противоположном направлении, она выискивала глазами знакомые лица. Где же Тупине, где Марселина?

– Иза! Иза!

Ниже по дороге кто-то махал ей рукой.

– Это Франсуаза! Господи, спасибо! Франсуаза! – радостно закричала она.

– Это они! Я вижу Пьера и Анну, у нее на руках маленький Люк! – подхватила Мадлен.

Франсуаза вела детей перед собой, а за ней шел Луи, толкая небольшую тележку с вещами и одеждой. Разумеется, им пришлось взять только самое необходимое, но они все были живы, и это было главное. Женщины бросились друг другу в объятия.

– Иза! Благодарение Богу, вы все целы! – воскликнул Луи.

Но радость у него на лице тут же сменилась тревогой. Он осунулся и выглядел изможденным. С самого начала бомбардировки все мысли его были об оставленных в городе жене и детях. Утром он наконец получил разрешение отлучиться со службы, чтобы переправить их в безопасное место.

– Папа жив и здоров, – заверила его Изабель. – Жюстина и Ти-Поль тоже. Дом не пострадал. Мсье де Мелуаз оказался прав – снаряды до него не долетают. А что Этьен?

– С ним все в порядке. Что слышно от Гийома?

Она покачала головой из стороны в сторону. Гийом ушел накануне вечером вместе с отрядом ополченцев. Это было его первое боевое задание, и направлялись они к Кот-дю-Сюд, в сторону лагеря англичан. Гийом рвался в бой, но Изабель не разделяла его энтузиазма. После того как отряд ушел, от него не было никаких новостей.

Франсуаза, вся в слезах, с горечью воскликнула:

– Изабель, булочная разрушена! Пропали все мои багеты, и булочки, и коврижки…

Плечи ее дрожали от рыданий.

– Мы все отстроим, Франсуаза! – попытался утешить ее Батист, принимая малыша Люка из дрожащих рук его старшей сестренки.

Личико у мальчика было в пыли, красивые черные кудряшки прилипли к мокрым от слез щечкам. Испуганными глазенками, большими, как золотой луидор, он наблюдал за суетой, царящей в Нижнем городе.

Вместе с беженцами они добрались до ворот дю Пале, которые сейчас были открыты. Даже Центральная больница, мимо которой они прошли, частично была разрушена. Впереди на улице показался отряд ополченцев под командованием Дюма, как раз возвращавшийся с задания. Солдаты были испачканы с головы до ног, однако Изабель узнала униформу полка Роял-Синтакс. В толпе зашептались, что отряд возвращается в город после сокрушительного поражения, и в спину ополченцев полетели едкие реплики обывателей, особенно расстроенных происходящим.

– Гийом! – позвала Перрена. – Гийом, мы здесь!

Гийом не сразу нашел их взглядом в толкотне, но стоило ему их увидеть, как его лицо просветлело от радости. Позади их отряда Изабель заметила Бугенвиля, явившегося помочь жителям с эвакуацией. Рядом с ним ехал офицер, который отдавал распоряжения, пробиваясь сквозь движущуюся толпу. Внезапно с ближайшей повозки свалился ребенок. Всадник натянул поводья, и конь остановился буквально в шаге от малыша.

С губ Изабель сорвался испуганный крик, который и привлек внимание капитана. Их взгляды встретились. Де Мелуаз развернул коня и подъехал к ней.

– Изабель! – Он спрыгнул на землю и подбежал к девушке. – Я места себе не находил от волнения! Хвала Всевышнему! Вы живы…

И он поцеловал ее на глазах у обескураженных родственников и многих любопытствующих. Самой Изабель сейчас тоже было не до соблюдения приличий.

– Николя!

– Вам следует укрыться у сестер-августинок, Изабель! Отель-Дьё, больница урсулинок, вне досягаемости снарядов. Отправляйтесь туда немедленно!

– Но ведь наш дом уцелел…

– Я ошибался, Изабель. Снаряды долетают даже до квартала Сен-Рош!

Девушка вцепилась в отвороты его испачканного грязью и сажей мундира.

– А вы поедете со мной?

Он посмотрел на нее с грустью и вздохнул.

– Я был бы рад вас проводить, но, к сожалению, не могу. Мне срочно нужно быть в гарнизоне. Но я пришлю солдат, и вам помогут.

Он крепко ее обнял и зарылся лицом в ее пыльные спутанные волосы. Было приятно сознавать, что они пахнут подаренными им духами.

– Изабель, обещаю, я приеду вас навестить, как только смогу!

Она продолжала удерживать его со всей силой отчаяния.

– Николя, будьте осторожны! Я… я не хочу, чтобы с вами случилось несчастье…

Он улыбнулся, поцеловал ее в последний раз и с решительным видом отстранился.

– Молитесь за меня, дорогая! Мое сердце желает одного – быть рядом с вами! Я вернусь!

Изабель поблагодарила небеса за то, что все ее родные и любимые живы. Снаряды продолжали сыпаться на город до самого полудня. Масштаб разрушений поражал воображение. Конечно, не обошлось без раненых, однако каким-то чудом никто не погиб. Сегодня Господь сжалился над ними, но как знать, что будет завтра?

* * *

Сотни солдат изнывали от жары в ожидании приказа продолжить движение. Лучи солнца обжигали им лица, отсвечивали от белых офицерских воротничков. Бриз приподнял подол килта Александера – ощущение прохлады было мимолетным, но от этого не менее приятным.

Полк покинул лагерь Монктона в Пуант-Леви и переправился на остров Орлеан. Там солдат погрузили на три сотни лодок и поставили перед ними задачу: захватить редут Джонстоуна, расположенный у подножия скалистой гряды Бопора. Рядовые недоумевали: неужели Вольф снова передумает и откажется от своих планов? На календаре было тридцать первое июля – тридцать шестой день осады. Офицеры почти не скрывали своего разочарования, солдаты изнывали от нетерпения. Вольф, человек по натуре замкнутый и нелюдимый, всегда поступал по-своему и не слушал ничьих советов. И зря, поскольку в данной ситуации генерал, похоже, сам не знал, чего он хочет.

Вокруг лодки плескалась вода, но этот звук тонул в грохоте пушек: уже много часов подряд семьдесят четыре орудия судна «Центурион» и двадцать восемь орудий с «Три-Систерс» и «Рассел» обстреливали редут и траншеи в расчете истощить резервы боеприпасов у противника. Мерное покачивание лодки и убийственная жара навевали на солдат дремоту. Голова Летиции медленно клонилась к плечу, и Александеру пришлось легким пинком призвать ее к порядку. Молодую женщину едва не стошнило, и она сжала губы. Она была очень бледна. Интересно, долго ли ей удастся продержаться в таких условиях? Вот уже полчаса Мунро мерно покачивал ногой, и это движение раздражало Александера.

– Если мы в ближайшее время не высадимся, я описаюсь! – буркнул его кузен.

– Делай свое дело, не стесняйся! – усмехнулся Александер, который испытывал те же самые ощущения. – Но остальное добро прибереги – вывалишь его перед этими размалеванными индейцами!

– Иди к черту с такими советами, Алас!

– Тихо! – громыхнул сержант Кэмпбелл.

Александер прищурился. Отраженный от воды свет слепил глаза. Справа находилась небольшая бухта, но окружали ее отвесные скалы, так что для высадки это место не годилось. Поэтому было решено пристать к берегу возле местечка Сол-де-Монморанси, напротив французских траншей, где их должен был поджидать отряд гренадеров. Несколько дней назад по приказу Вольфа на этом месте были сооружены артиллерийские батареи. Александер посмотрел на редут Джонстоуна на берегу, а затем увидел второй, рядом с ним. Им об этих двух редутах сообщить не сочли нужным… Наверное, потому что второй находился чуть позади первого и его почти не было видно. Издалека доносился перезвон церковных колоколов, призывавших Господа явить канадскому населению свое милосердие.

Из-за спины донесся глухой стук, а следом – ругательство: кто-то из товарищей потерял сознание от жары. Офицер приказал побрызгать ему в лицо водой. Стоило бедняге очнуться, как его вырвало.

– Не лучшее они выбрали время! – пробурчал себе под нос Мунро. – Варимся тут часами в собственном соку и слушаем, как свистят французские снаряды! Клянусь, если этот проклятый генерал снова передумает, я отрежу ему причиндалы и заставлю их съесть!

– Если они вообще у него есть! – вставил, ухмыльнувшись, их товарищ Финли.

Мунро засмеялся.

– Вот заодно и проверю! А если серьезно, наш командующий меняет планы быстрее, чем меняется погода в этой проклятой стране. То дождь, то солнце, то снова дождь! В такой духоте невозможно дышать!

– Нашел, на что жаловаться, Мунро! – добродушно заметил Колл. – В Шотландии погода не лучше. Может, в этом все и дело: слишком долго Вольф пробыл в наших краях!

– Но дышится у нас привольнее!

– Да неужели? Зачем же ты тогда забрался в такую даль? Почему не остался в Шотландии? – не без сарказма поинтересовался Александер.

Мунро что-то буркнул в ответ, и Александер снова стал осматривать местность. В траншеях противника, вырытых на вершинах холмов, перемещались солдаты. На английские лодки смотрели сейчас тысячи глаз, были наставлены десятки пушек. Но пока, к счастью, флотилия была вне досягаемости.

Ближе к четырем пополудни наконец пришел приказ начинать высадку. Встретили его вздохами облегчения. Лодка снова заскользила по воде. Мгновение – и она наткнулась на какое-то препятствие.

– Проклятье! – выругался офицер. – Что случилось?

– Рифы, сержант! Береговые рифы!

– Всем остановиться! Не хватало пропороть себе дно!

Прошло не меньше часа, прежде чем был найден безопасный проход и лодки вновь потянулись к берегу. Александер посмотрел на небо, которое стремительно затягивало тучами. Рулевые старались вывести свои суда из-под обстрела, но через некоторое время двое в их лодке получили ранения, а соседняя лодка из-за неудачного маневра и вовсе перевернулась. Многие утонули, уцелевших выловили из воды практически в последний момент.

Когда до суши осталось несколько футов, Александер соскочил в воду следом за Мунро и Коллом, и под непрерывным обстрелом они пошли к берегу. Летиция следовала за ними по пятам, пригибаясь и прижимая к груди ружье. Свист снаряда, душераздирающий крик… В десяти шагах перед ними плавало обезглавленное тело юного Джона Макинтоша, окруженное красным пятном крови. Голова его уже пошла ко дну. Александер обернулся и увидел, что Летиция от ужаса словно приросла к месту. Он вернулся, обнял ее за плечи. С трудом переводя дух, спотыкаясь о камни, они не без усилий выбрались на пляж.

– Да пребудет с ним Господь! – пробормотал Александер, проходя мимо искалеченного тела юноши.

Повинуясь приказам своих командиров, гренадеры Луисбурга, солдаты Королевского пехотного полка Royal American, полков Лессела и Амхерста и бригады Монктона, в которую входил полк хайлендеров Фрейзера, выстроились в боевом порядке. Гренадеры с трудом сдерживали свой пыл, и дисциплину в их рядах полностью восстановить не удалось. Не дожидаясь приказа, они вброд перешли реку Монморанси и в едином порыве, распевая «So at ye, ye bithes, here’s give ye hot stuff!»[83], взяли первый редут. Следом за ними двинулись две сотни солдат из полка Royal American. Началась неразбериха.

Первый редут оказался пустым, и это открытие только подстегнуло ярость солдат, доведенных до крайности долгим ожиданием. Так же дружно они принялись карабкаться по крутому склону, ведущему к вражеским траншеям. Именно в этот момент небо обрушило на них свой гнев: начался сильный ливень. Французские пули оставляли бреши в их рядах, земля под ногами превратилась в месиво, и взбираться наверх стало еще труднее. Укрывшись в траншеях, противник вел прицельный огонь, и английские солдаты десятками падали и скатывались вниз, сбивая попутно своих же товарищей. Но людьми словно бы овладело безумие.

Битва получилась молниеносной. Пространство от редута до вершины холма было усеяно трупами и телами раненых. Добравшись до траншеи, Александер выбил с позиции нескольких французов и гнался за ними до самого леса. Там, укрывшись за деревом, он зарядил ружье. Морщась, он осмотрел красное пятно на рукаве, но сейчас было не время думать о своих ранах.

Он поискал глазами Летицию. Она держалась у него за спиной с первой минуты боя, и он служил ей щитом, вставая между нею и противником. Шестеро его соотечественников добрались до леса вместе с ним, но молодой женщины среди них не было. Оставалось одно – вернуться и искать ее. Но едва он выпрямился, как пуля со свистом угодила в ствол дерева, за которым он прятался. Солдат-француз возник буквально из ниоткуда и бросился на него с кинжалом. Клинок скользнул по щеке Александера. Они оба упали, но схватка была короткой. Сердце бешено стучало, когда Александер поднялся с земли. Француз с перерезанным горлом остался лежать на ложе из мертвой листвы.

Французы начали отступать, оставляя поле боя канадцам и индейцам, которые не желали упустить шанс разжиться новыми трофеями. Александера охватила паника. Где же Летиция? Подобрав свое ружье и кинжал, он бросился бежать, внимательно осматривая окрестности, выискивая знакомое лицо. Наконец он увидел ее. Молодая женщина сидела под кустом. Лицо ее было в крови, в глазах застыло отчаяние.

Над ней, занеся для удара штык, навис канадец. Спасая ее от гибели, Александер вонзил кинжал в тело противника. В висках стучало, перед глазами стоял туман.

– Летиция… Летиция, ты цела! – пробормотал он, склоняясь над женщиной.

Сотрясаясь от конвульсивной дрожи, она обеими руками сжимала раненое бедро. Индейский нож так и остался торчать в ране.

– Я… я не смогла увернуться, Алекс!

– Ничего, я тебя вытащу!

Хрустнула ветка. Он поднял голову и увидел индейца – полуголого, с обритым черепом и лицом, раскрашенным черной и красной красками. Он приближался к ним со своим томагавком. Мгновение – и он с пронзительным криком бросился в атаку. Александер схватил кинжал за рукоять, резким движением вырвал его из раны. Молодая женщина вскрикнула от боли. Кинжал рассек воздух и вонзился дикарю в горло.

– Держись за меня!

Он взвалил Летицию на спину и побрел обратно. Прозвучал сигнал к отступлению, и нужно было как можно скорее покинуть поле боя. Александер выбрался из леса, спустился по скользкому склону. Летиция постанывала у него на спине. Удостоверившись, что они далеко ушли от позиций противника, он остановился и положил ее на ковер из листьев и иголок, чтобы немного передохнуть.

Беглого осмотра оказалось достаточно, чтобы убедиться – других ран у нее на теле нет.

– Я его не заметила… Алекс, я не видела, как он подкрался… – твердила она снова и снова.

– Все кончилось, все теперь хорошо! Ты не умрешь. Ты храбро сражалась, Летиция!

– А ребенок?

– Не тревожься. Рана заживет, все обойдется.

Летиция заплакала. Он обнял сотрясаемую рыданиями женщину и стал укачивать ее, нашептывая нежные слова. Она оказалась в шаге от гибели! Повинуясь внезапному порыву, он нашел ее губы и пылко поцеловал. Он чуть было не потерял ее! Такая жизнь слишком тяжела для нее… и для нее самой, и для ребенка. Женщинам не место на войне…

– Летиция, любовь моя, нам нужно уходить!

Рядом послышался шорох. Александер поднял голову. На них в упор смотрел сержант Родерик Кэмпбелл. Потянулись секунды. Никто из троих не шевельнулся. Мужчины смотрели друг другу в глаза, сохраняя тягостное молчание. Барабаны призывали англичан вернуться к реке. Однополчане спешили на зов, многие волокли на себе раненых товарищей. Через некоторое время Кэмпбелл повернулся и пошел прочь, оставив их с Летицией наедине.

Александер попытался представить, какие выводы мог сделать сержант из того, что ему довелось увидеть. Решится ли он донести на них? Эту возможность нельзя было исключать. Но что в таком случае ждет Летицию? Отдать под суд они ее не смогут, потому что она воевала храбро, не хуже, чем любой другой солдат. Но ее могли подвергнуть публичному унижению и прогнать из армии. В какой-то момент он подумал, что если уходить, то прямо сейчас. Но часть территорий на северном берегу все еще оставалась под властью французов, и шансов выйти оттуда живыми почти не было, тем более что из-за полученной Летицией раны они не смогут двигаться быстро.

Но, возможно, Кэмпбелл и не проговорится. И что тогда?.. Попытаться купить его молчание… хотя бы на время… Александер посмотрел на рану на ноге у молодой женщины. Ее необходимо было зашить. Но в госпитале Летиции оставаться было нельзя… Услышав окрик офицера, Александер встрепенулся, помог Летиции встать и обнял ее за талию.

– Идем! Начинается прилив, надо успеть перейти через реку!

* * *

Битва, которую впоследствии многие сочли безрассудством, обернулась для британской армии серьезными потерями: более четырех сотен были убиты и получили ранения. Нескольких солдат недосчитались при перекличке, и напротив их имен в регистрах появился вопросительный знак. Последующие несколько дней выдались спокойными. Александер испытал немалое облегчение, когда стало ясно, что Кэмпбелл словом не обмолвился об увиденном, однако косые взгляды, которые сержант бросал в его сторону, не сулили ничего хорошего. Вне всякого сомнения, он что-то замыслил.

Рана Летиции понемногу заживала. Как они и планировали, она не осталась в госпитале на острове Орлеан, переполненном ранеными и теми несчастными, которые заболели цингой и дизентерией. Александера задела шальная пуля, но особого ухода его «царапина» не требовала.

При содействии Колла и Мунро он понемногу таскал из обоза еду и ночью, когда все, кроме часовых, спали, прятал ее в укромном месте – яме, вырытой на опушке леса. Риск был велик. За кражу продуктов наказывали двумя сотнями ударов плетью, не больше и не меньше. Но ради Летиции и ребенка Эвана Александер был готов на все. Они с братьями также решили, что станут втроем откладывать на побег деньги – кто сколько сможет.

Проблем со здоровьем у Летиции не было никаких, и это означало, что в ближайшее время им предстояло осуществить свое намерение. Оставалось только дождаться подходящего момента. Однако судьба не торопилась предоставить им шанс. Александер часто брал участие в вылазках на южное побережье – Вольф позаботился о том, чтобы его солдаты не проводили свое время в праздности. В лагерь они возвращались изнеможенные, не помня себя от усталости, валились на одеяла и просыпались утром под бой барабанов.

Шло время. Летиция все чаще высказывала опасения, что их поймают. На то были основания: едва ли не каждый день в лагерь доставляли дезертира. Теперь молодая женщина откладывала побег под предлогом, что рана ее еще не зажила. Живот ее между тем заметно округлился, и ситуация становилась все более опасной.

Александер пришел к выводу, что беременность ослабляет волю Летиции, вместо того чтобы придавать ей сил, и это его серьезно беспокоило. Утром казнили очередного беглеца, Роя Кинкейда, и ему не хотелось, чтобы молодую женщину постигла та же участь. Поэтому-то он и согласился подождать еще немного. Нужно было выбрать удобный момент и прихватить с собой достаточно провизии, чтобы не приходилось воровать съестное на окрестных фермах, иначе они неминуемо оказались бы либо в руках сослуживцев, либо в плену у канадских ополченцев.

Жизнь в лагере текла своим чередом. Солдаты исполняли приказы командиров и, не жалуясь, выполняли работы, требовавшие тяжелого труда. Жизнь в этих краях нельзя было назвать легкой. Они прибыли сюда из-за моря, чтобы покорять и побеждать, но к этому времени уже чувствовали себя изнуренными как физически, так и морально. Ночь тоже редко выдавалась спокойной: над лагерем постоянно висела угроза нападения индейцев, чьи крики то и дело доносились из ближних зарослей. Часто на рассвете обнаруживалось, что убит часовой и у него снят скальп. А одного беднягу разыскали лишь на второй день привязанным к дереву. Умирал он мучительно – суставы рук и ног были сломаны и вывернуты, живот вспорот, внутренности выпущены наружу… Его крики будоражили британский лагерь всю ночь напролет. Было отчего поседеть раньше времени… Оставалось два испытанных средства, помогавших выжить в этом аду, – это спиртное и азартные игры. Увлечение ими выливалось в беспорядки: краж, случаев нарушения субординации и побегов с каждым днем становилось больше. Телесные наказания никого не пугали, солдаты были готовы вынести что угодно в обмен на малейшую частичку удовольствия или свободы. Так и тянулись дни…

Вихрь искр взметнулся над костром в ночное небо. Несколько мужчин из роты капитана Дональда Макдональда сидели у огня, остальные, накачавшись ромом, либо играли в кости в палатках, либо жались по закоулкам с девицами легкого поведения, которых привезли из Бостона и Нью-Йорка. Александер сидел, прислонившись спиной к телеге, и перочинным ножичком вырезал узор на своем рожке для пороха. На самом же деле он внимательно следил за передвижениями часовых. Уже много дней при малейшей возможности он предавался этому занятию, запоминая привычки своих товарищей.

Макникол каждые полчаса бегал мочиться к одному и тому же дереву. Блейн завел привычку дремать, опираясь о приклад ружья. Видимо, у него в роду были лошади – надо же уметь спать стоя! Гренадер Галлахан никогда не оставался один, потому что до потери сознания боялся индейцев. Два дня назад капитан заставил его надеть чепец толстушки Бесси и в таком виде провел перед строем. Таким образом он пытался пристыдить Галлахана за трусость, но даже унижение не возымело действия. Стоило солдату Галлахану услышать треск веток или уханье совы, как он делал себе в штаны и поднимал переполох.

В этот вечер дозор несли Буханан и Макгрегор. Через пару часов их должны были сменить Чисхолм и Гордон. Финли Гордон знал о намерениях Александера и согласился ему помочь. Похоже, подходящий момент наконец настал. Оставалось сообщить об этом Летиции.

Александер поискал молодую женщину глазами, но поблизости ее не оказалось. Сунув ножичек за пояс, он встал, намереваясь пойти на ее поиски, когда мимо него прошли Лахлан Макферсон и Ангус Флетчер.

– Эй, Макдональд! Перекинемся в кости со мной и Флетчером?

– Не сегодня, – ответил Александер и пошел прочь.

– Постой! У меня есть пять шиллингов, и мне не терпится их просадить!

Александер остановился. Взгляд его был устремлен на языки пламени, вырывавшиеся из французских пушек и отражавшиеся в спокойных водах реки. Пять шиллингов? Соблазн был велик. Да и что он теряет? С тем, что им предстоит пережить, грех отказываться даже от одного пенни, не то что от таких денег… Если он их выиграет, накопленная сумма значительно «округлится»…

Он довольно часто выигрывал, и за ним давно закрепилась слава игрока, причем весьма удачливого, которому покровительствует «счастливая звезда». Чушь! Досужие выдумки! Весь секрет его везения состоял в том, что он знал, когда следует остановиться. Так он поступит и сегодня вечером…

Пятеро мужчин собрались вокруг небольшого стола. Колл присоединился к зрителям, сделавшим ставки на победу Макферсона. Помимо Александера, Макферсона и Флетчера за столом сидели капрал гренадеров из Луисбурга по имени Дэниел Лесли и Сет Уильямсон, рейнджер из отряда Скотта. Для начала решили ставить по шиллингу – огромные деньги!

По прошествии полутора часов за столом остались только Александер, Лесли и Макферсон. Остальные, проиграв все до последнего пенни, ретировались. Лесли поставил на кон оставшиеся у него полшиллинга.

– Старик, мы договорились: ставка – шиллинг!

На лбу у ирландца выступил пот. Он уже проиграл фунт и шесть шиллингов, но желание сорвать куш, словно ядовитая змея, по-прежнему отравляло его душу. Он покосился на деньги, выигранные Александером и Макферсоном, и глаза его жадно блеснули. Последний шанс… Предчувствие подсказывало ему, что на этот раз фортуна ему улыбнется. Он отхлебнул рома, проглотил и поморщился.

– У меня есть… еще кое-что, – сказал он, запинаясь. – Что-то, что я могу поставить.

– Враки, Лесли! Нам не нужны твоя рубашка и башмаки! Не пойдешь же ты воевать с дикарями нагишом?

В толпе зрителей послышался смех. Лесли даже бровью не повел.

– Кристина… У меня есть еще дочка, моя Кристина.

Все замолчали. Александер решил, что это уже слишком.

– Я не стану играть на девочку, – с ноткой презрения в голосе сказал он. – Речь ведь идет о вашей дочери, я правильно понял? Лесли, надо быть мерзавцем, чтобы поставить на кон собственного ребенка!

– Ты передумаешь, Макдональд, когда на нее посмотришь!

– А я не против на нее посмотреть! – заявил Макферсон. – Эй, ребята, тащите сюда товар! Я хочу видеть, что мне предлагают!

Лесли попросил привести Кристину. Она пришла через несколько минут, потирая свои большие заспанные светло-карие глаза. Ее красивые кудрявые белокурые волосы были растрепаны. Она была очень хорошенькой, с ладной фигуркой. Словом, у нее было все, чтобы привлечь мужчину, и все же оставалось одно «но» – возраст. Девчонке было от силы тринадцать или четырнадцать лет.

Девочка стояла, опустив голову, и молча терпела, пока ее осматривали, как кобылку. Макферсон усмехнулся и ущипнул ее за ягодицу, отчего она вскрикнула.

– Ладно, твои полшиллинга и Кристина!

– Ну нет! Полшиллинга останутся у меня, я ставлю одну Кристину. Поверь, она стоит больше, чем целый шиллинг!

– Ну вы и тип, Лесли! – проговорил Макферсон. – Я боюсь и думать, что вы сделали, чтобы заполучить свою капральскую нашивку! Дочка стала для вас неистощимым источником дохода, верно?

– Что я делаю с дочкой, никого не касается! Вы тоже сделаете с ней все, что захотите, если я проиграю. Ну, согласны?

Макферсон снова покосился на девочку. Облизывая губы, он скользнул взглядом по ее аппетитным округлостям, скрытым под старенькой заплатанной шалью. По правде говоря, он легко мог получить все, что хотел, даже проститутку из «Holy Ground»[84], и ее услуги обошлись бы ему дешевле, чем в полшиллинга. Но у этой девчонки, вероятнее всего, меньше вшей, чем обычно бывает у гулящих женщин, и она казалась такой юной и свежей…

– Договорились!

Александер хотел было возразить, но Лесли уже метнул кости. Ставки были сделаны. Через несколько минут ирландец встал из-за стола и, спотыкаясь и бранясь на чем свет стоит, побрел прочь с последним шестипенсовиком в кармане. Его единственная дочь досталась Макферсону, и тот пожелал немедленно воспользоваться своим «выигрышем» – усадил девочку к себе на колени и сунул руку под ее изношенную ночную рубашку. Она безучастно, как кукла, позволила мужской руке блуждать у себя за пазухой.

Александер с отвращением наблюдал за происходящим. Если бы не три фунта, которые лежали на столе перед Макферсоном, он бы поднялся и ушел. У него самого в кармане было целых четыре фунта и два шиллинга – достаточно, чтобы прожить довольно долго, не прибегая к воровству. И все же он знал, что Макферсон не захочет останавливаться и, как остальные, будет играть, пока у него есть хотя бы пенс. Сам он сел за игровой стол с фунтом, остальное выиграл.

– Сыграем на все! Весь мой выигрыш против твоего выигрыша, а, Макдональд? – вдруг предложил ему Макферсон, сталкивая девочку с колен.

– Что?

– Ты меня слышал! Так как?

– У меня на фунт и два шиллинга больше, болван! Ставим по три фунта каждый.

Макферсон сделал вид, что размышляет. Казалось бы, удача была сегодня на его стороне. Он посмотрел на Кристину, которая забилась в угол палатки и нервно обкусывала ногти. Ему, конечно, хотелось затащить эту милашку к себе под плед, но… Желание завладеть еще и деньгами Макдональда оказалось сильнее.

– Мои три фунта и Кристина! Девочка против твоего фунта! Даже если проиграешь, у тебя останется два шиллинга.

– Почему бы тебе не попытать судьбу, Макдональд? – выкрикнул кто-то из толпы.

Александер, которому эта ставка была не по душе, встал, чтобы уйти, когда рядом послышался голос:

– Что, Макдональд, женщины вас не интересуют? Правда, Маккалум – смазливый юнец…

Задетый этой репликой, Александер повернулся на куске бревна, служившем ему стулом, и застыл на месте. У него за спиной, скрестив руки на груди, стоял сержант Кэмпбелл и со странным выражением на лице смотрел на него в упор. Колл коснулся руки младшего брата, призывая его к благоразумию. В толпе зрителей послышался смех. Александер почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он понял, что для него настал момент платить по счетам. Но чего все-таки добивается сержант?

– Алас, сыграй на девчонку! – шепнул ему Колл. – Потом ты поступишь с ней так, как решишь сам.

– Неужто найдется солдат, который не захотел бы выиграть эту смазливую крошку, ребята? – продолжал Кэмпбелл. – Есть среди вас хоть один, кто откажется провести ночь на одном с ней одеяле?

Со всех сторон послышались одобрительные возгласы и сальные комментарии. Один из товарищей со смехом сказал Александеру:

– Алекс, ты что, проиграть боишься? Ты же у нас везунчик!

– Боится потерять свои деньги, точно! Хотя и сумма немаленькая…

– Тогда, может, поставите на кон свой кинжал? – предложил Родерик Кэмпбелл с ноткой сарказма в голосе. – Нож отличный, он стоит трех фунтов. Я так говорю, потому что знаю, у меня было время его рассмотреть и опробовать. Мне кажется, вам стоит от него избавиться, Макдональд! Он приносит вам несчастье, если вы понимаете, что я имею в виду!

У Александера внезапно пересохло во рту, как если бы он набил его песком. Он сглотнул и вперил в Кэмпбелла сердитый взгляд. Слуха его снова коснулся приглушенный голос Колла:

– Ну давай, Алас! Ты его запросто обыграешь! Давай, соглашайся, покончи с этим! И правда, что ты теряешь? Зато, если выиграешь, у тебя будет даже больше денег, чем нужно для побега…

Александер посмотрел на девочку, сжавшуюся в комок в углу. Сколько раз ее мерзкий папаша ставил ее на кон и проигрывал? Не раз и не два, он был готов в этом поклясться. Впрочем, девчонка ему не нужна. Но ведь если он ее выиграет, она не достанется и Макферсону, а он станет богаче еще на три фунта! Нет, сыграть и вправду стоит! И заодно заткнуть рот этому подонку Кэмпбеллу, раз уж он лишен возможности свернуть ему шею. Александер стиснул зубы.

– Бросай первым, Макферсон! Семь очков за два броска, согласен?

– Семь за два? Годится!

Зрители хлопали себя по бокам и потирали руки в предвкушении азартного поединка, многие повышали свои ставки. Кто же станет победителем, кому достанется хорошенькая девчонка? Александер видел, как Макферсон что-то скороговоркой прошептал над костями и еще раз покатал их на ладони. В палатке вдруг стало тихо.

У входа в палатку остановился офицер, с интересом присматриваясь к происходящему. Официально азартные игры были под запретом, но командный состав смотрел на нарушения этого правила сквозь пальцы. Надо же парням как-то развлекаться, верно? К несчастью, временами возникали неприятные ситуации и даже драки, однако в армии, когда надо, умели проявить строгость.

Из сумрака палатки на игроков была устремлена еще одна пара внимательных глаз – Летиция молилась, чтобы Александеру улыбнулась удача. Хотя, сказать по правде, в этот раз ей не очень-то хотелось, чтобы он выиграл. Кристина не сводила с Александера своих больших ясных глаз. Но даже если девчонка рассчитывает его заарканить, ничего у нее не выйдет…

Кости прокатились по столу и замерли. Тишина стала звенящей.

– Пять! – воскликнул Флетчер. – Метни еще раз, Макферсон!

Снова послышался стук перемешиваемых костяшек. Мгновение, и они упали на стол.

– Восемь!

– Посмотрим, сможешь ты меня переиграть или нет, Макдональд!

Макферсон скрестил руки на груди и с вызовом воззрился на Александера. Все взгляды были прикованы к игровому столу. Первая костяшка остановилась. Два очка… Александер закрыл глаза. Вот незадача – проиграть больше четырех фунтов! Надо было вовремя остановиться…

– Семь! – радостно выкрикнул Колл и хлопнул брата по плечу. – Ты выиграл с первого хода! Ты выиграл!

Макферсон с недоверием смотрел на кости, в то время как зрители уже начали выяснять, кто из них сколько выиграл или проиграл. Колл собрал со стола монеты и сунул их в спорран Александера, который понемногу начал осознавать, как ему повезло.

– По меньшей мере ты не сможешь обвинить меня в том, что я подделал кости, дружище, – сказал победитель проигравшему. – Выходит, я и вправду родился под счастливой звездой!

– Не слишком на нее полагайся, Макдональд, – ответил ему на это Макферсон. – Однажды она может погаснуть.

Александер посмотрел на него уже без улыбки.

– Это угроза, Макферсон?

– Просто предупреждение, «дружище»… Ты убедишься, как и я сам, что дерьмо липнет к нам гораздо чаще, чем удача!

– Может, и так, но я рад, что сегодня она на моей стороне.

И он повернулся к разозленному Макферсону спиной. Когда Александер проходил мимо сержанта Кэмпбелла, тот удержал его за руку.

– Вы ничего не забыли, Макдональд?

Александер посмотрел на него озадаченно, потом нахмурился.

– Ваш выигрыш…

Девчонка! И как он мог забыть? Он повернулся и посмотрел на закуток, где она сидела, пока шла игра. Там было пусто. Что ж, тем лучше! Не придется отводить ее к отцу. Резким движением он сбросил руку сержанта и вышел из палатки.

– Алас, ты выиграл! Даже не верится… Ты выиграл больше семи фунтов! Это же огромные деньги! Семь фунтов! Больше, чем можно накопить за целый год!

– Колл, держи, это тебе!

Александер выловил из споррана две фунтовые монеты и протянул их брату.

– Зачем мне? Они вам пригодятся, тебе и Лети…

– Колл!

Тот умолк, когда до него дошло, какую глупость он чуть было не сказал.

– Хочу, чтобы ты взял эти деньги. Они пригодятся, когда после войны ты вернешься назад, в Шотландию.

Колл понурил голову. Между ними повисло неловкое молчание. Александеру тоже было не по себе.

– Почему молчишь? Заведете с Пегги ферму, скотину, засеете поля… Разве не об этом ты мечтаешь?

– Об этом, верно…

– Тогда что не так?

– Ничего. Просто сейчас я понял, что мы с тобой, Алас, может статься, больше никогда не увидимся. Я думал, мы вернемся домой вместе. Вместе, понимаешь? Там нас ждет отец… Я написал ему и…

– Я не вернусь, Колл.

– Почему?

На сердце у Александера вдруг стало тяжело. Он вздохнул и опустил голову, радуясь, что в темноте брат не видит выражения его лица.

– Даже если бы захотел, я бы не смог вернуться. Я должен заботиться о Летиции. Если у нас все получится, мы пойдем на юг, к американцам, и там поселимся. Я не хочу, чтобы она еще раз перенесла все тяготы плавания через Атлантику и, тем более, с младенцем на руках.

– Алас, я понимаю, – едва слышно проговорил Колл. – Но, может, попозже? Когда поднакопишь денег?

– Позже – может быть…

Александер повернулся и пошел к своей палатке. Однако не успел он сделать и трех шагов, как сзади раздался тоненький голосок. Пока он искал в темноте, кто это с ним говорит, в свете догорающего костра появилась стройная фигурка. Старенькая ночная рубашка не могла скрыть аппетитные изгибы девичьего тела.

– Мистер Макдональд!

– Это ты, Кристина?

– Вы меня забыли.

– Я не забыл о вас, мисс. Вы теперь свободны. Можете вернуться к себе и спокойно спать.

Он махнул рукой в сторону палаток и пошел дальше. Девочка увязалась следом.

– Но я…

– Вы хотите денег? Сожалею, но не могу дать вам ни пенни. Я вернул вам свободу, этого должно хватить.

Кристина схватила его за рукав, заставляя замедлить шаг.

– Мне не нужны деньги.

Александер остановился и повернулся к ней лицом.

– Если ни деньги, ни свобода вам не нужны, что же тогда вы от меня хотите? Говорите, и покончим с этим! – громыхнул он.

– Я хочу остаться с вами!

Александер посмотрел на Колла, но тот лишь пожал плечами.

– Вообще-то, я… Черт! Колл, что с ней делать, а?

Брат только передернул плечами.

– А я откуда знаю? Решай, братишка. Она теперь твоя.

– Проклятье! – пробормотал Александер сквозь зубы. – Мисс, вы просто не можете… Вы, конечно, хорошенькая, но…

– Вам больше нравится солдат Маккалум?

– Что?

– Ну, я так подумала… Сержант сказал… Я знаю, что солдаты иногда занимаются этим между собой…

Колл закашлялся, подавляя смех. Александер сердито зыркнул на брата, и к тому моментально вернулась серьезность.

– Что бы вы там ни думали, Кристина, это не имеет к вам ни малейшего отношения. Возвращайтесь спокойненько к себе и…

– Нет!

Александер удивленно вскинул брови.

– Почему?

– Я не хочу.

– Но почему? Не понимаю…

– Я хочу остаться на эту ночь с вами.

– Но вы еще совсем ребенок! У меня нет желания… Я хотел сказать, что…

– Значит, вам больше нравится тот солдат? Если да, я просто посижу в уголке и не стану вам мешать.

– Нет! Я не так выразился…

– Значит, думаете, я ничего не стою? Думаете, я не знаю, что надо делать? Сейчас я кое-что вам покажу…

Не успел Александер глазом моргнуть, как она просунула руку ему под килт и схватила его за причинное место. Он хотел было сказать, что она просто слишком молода для таких вещей, но с губ его сорвался только глухой стон. Да, девчонка и вправду знала, что к чему… Он осторожно обхватил пальцами ее запястье и отвел слишком умелую ручку.

– Кристина, поймите меня правильно…

Она посмотрела на него снизу вверх своими огромными глазами, и по щеке ее скатилась слеза. Александер выругался и огляделся по сторонам в поисках брата. Но Колла уже и след простыл. Он вздохнул и с сочувствием посмотрел на девочку. Как все это сложно…

– Послушайте меня, Кристина. У меня есть жена, и…

– Я хочу остаться с вами! Ну пожалуйста, мистер Макдональд! Ваша жена ничего не узнает!

– Но почему вы так хотите остаться со мной ночевать?

– Потому что отец захочет вернуть проигранное, и если я вернусь… Понимаете, когда он напивается…

– Ясно.

Он посмотрел на свою палатку. Там было темно. Где же, интересно, Летиция? И тут он увидел, как Финли Гордон с ружьем в руке отправляется на вахту. Черт! Он забыл его предупредить!

– Финли! Эй, Финли! – крикнул Александер и побежал догонять товарища.

– Ну, ты и везунчик, Алекс! Колл рассказал мне, как ты обыграл Макферсона в кости. Ух ты! Это и есть твой выигрыш?

– Что? А, ну да, это она.

Финли, покачиваясь с носка на пятку и усмехаясь, стал пялиться на Кристину, которая семенила за Александером.

– Хм… А как же Маккалум?

– Это тебя не касается, Финли! Кристина ляжет на твоем одеяле и будет спать одна! Это ясно?

– На моем одеяле?

– Тебя это смущает? Утром вернешься и ляжешь на свое место.

Финли улыбнулся девочке.

– Жаль, что сегодня моя очередь стоять на посту! Уж я бы тебя согрел!

– Перестань нести вздор! Нам надо поговорить.

Когда он вошел в палатку, выяснилось, что Летиция уже легла. Это нарушило его планы. Ему хотелось поскорее рассказать ей про Кристину. Ладно, это можно сделать и позже… Он указал девочке на одеяло Финли и стал собирать в ранец вещи, которые могли понадобиться этой ночью. Время от времени он поглядывал на Летицию. Молодая женщина свернулась клубочком и накрыла лицо одеялом, но Александер почему-то был уверен, что она не спит.

– Маккалум!

Молчание… Кристина легла на спину и не сводила с него глаз. Вот попал в переделку! Единственное, чего ему хотелось, так это обнять Летицию и поделиться хорошей новостью. Но в присутствии девочки сделать это было невозможно. Он тихо выругался и вернулся к сборам.

Когда два ранца были набиты под завязку, Александер присел на свое ложе. Летиция за это время не шелохнулась. Он потянулся было, чтобы разбудить ее, но передумал. Пусть лучше поспит, впереди тяжелый и долгий путь. Он наконец лег. В лагере объявили о тушении огней. Время от времени до них доносился звучный голос Мунро, распевавшего фривольные песенки.

– And when ye have done with the mortars and guns… If ye pleas, madam Abess, a word with yer nuns…[85] Упс! И кому это в голову пришло натянуть тут веревку, чтобы порядочные люди спотыкались?

Мунро ввалился в палатку головой вперед, наполняя ее запахом перегара. Несложно было понять, что он едва держался на ногах.

– Ты сам натянул ту веревку, Мунро, – сонно напомнил ему Александер.

– Точно я? Не шутишь? Тогда я балбес!

Мунро произвел череду неприличных звуков.

– Нашел где воздух портить!

– В животе бродит, как пиво в бочке, приятель! – со смешком ответствовал кузен.

Александер со вздохом закрыл глаза. Теперь ему точно не уснуть: Мунро всю ночь будет храпеть, как свинья. Кузен между тем пробирался к своему одеялу, громко пукая по дороге.

– Эй, Финли, ты почему тут? Я думал, ты на посту… Ой, моя голова!

– Мунро!

– Все, молчу!

– Сегодня ночью запоют птички…

Повисла тишина. Мунро заворочался на своей постели, потом вдруг привстал.

– Сегодня ночью? Уже?

– Сегодня.

– Проклятье, нужно было раньше меня предупредить!

– Не получилось. Где ты, кстати, был? Нашел, где офицеры прячут свое виски?

– Даже лучше, старик! Вилли Комрака знаешь?

– Комрака? Это тот, который рассказывал всем, что он придумал рецепт ликера на основе виски для нашего принца Чарли?

– Он самый. Если это правда, я за принца спокоен – ликер он пьет отменный. Ладно, теперь о деле: Вилли придумал гениальную штуку!

– Хочешь сказать, что он гонит виски прямо в лагере?

Мунро расхохотался, но смех перешел в приступ кашля.

– Ну, не прямо в лагере, конечно! Если скажу тебе где, не поверишь!

– А ты попробуй!

– В церкви! Эй, Финли, слышишь, что я говорю? А это еще кто?

Кристина вскрикнула, села на своем одеяле и прикрыла руками грудь.

– Но это же не Финли! Ты кто?

– Это Кристина, – сказал Александер. – Она спит у нас сегодня ночью, а ты, Мунро, не вздумай распускать руки!

– Как она тут оказалась?

– Колл тебе потом расскажет.

Артиллерийские батареи по-прежнему плевали во французов сеющими разрушения ядрами. В палатке было тихо. Перспектива обретения свободы будоражила Александера, горячила кровь, но мысли у него были невеселые. Итак, он намеревался дезертировать, что противоречило его представлениям о чести. Он вновь покидает свой клан, теряет все шансы оправдаться в глазах семьи… Что расскажет Колл отцу, когда вернется в Шотландию? Что он, Александер, в очередной раз обесчестил имя Макдональдов из Гленко?

Он протянул руку и прикоснулся к Летиции, которая лежала неподвижно, словно мраморное изваяние. Он уже начал тревожиться. Что, если она захворала? Под одеялом он нащупал ее коленку, но молодая женщина сразу же отодвинулась, чтобы он не смог дотянуться. Да что с ней такое?

– Алекс?

Это был голос Мунро, и он прозвучал взволнованно.

– Что?

– Не верится, что мы больше не увидимся…

Александер проглотил комок в горле. Его одолевала тоска. Уйти оказалось не так легко, как он представлял. Ему снова придется разорвать узы, связывавшие его с родным кланом.

В небе светила полная луна. Конечно, не лучшая ночь для побега, но, по крайней мере, не было дождя. Пушки умолкли. Мунро, как они и договаривались, храпел во всю мочь. Александер перевернулся на одеяле, и рука его наткнулась на что-то плотное. Это «что-то» шевельнулось, и пальцы Александера сползли с чего-то округлого, мягкого, теплого… Женское тело? Его пальцы стали смелее – прошлись по талии, спустились ниже, к бедру.

– Летиция… – прошептал он в полудреме.

Женщина, которая лежала рядом, повернулась к нему лицом. Он почувствовал ее дыхание у себя на щеке и нашел губами ее губы. Руки его успели проскользнуть ей под сорочку.

– Летиция!

Руки не узнавали упитанное тело, которое ласкали… Молодая женщина со стоном раскрыла бедра, открывая путь к исполнению всех желаний. Что-то было не так… Он еще не понимал, что именно, и все же… По-прежнему сонный, Александер запустил руку ей между ног. И вдруг опомнился. Кристина! Он застыл на месте.

– Кристина! Ты как сюда попала?

– Но вы сказали, мне можно остаться тут на ночь!

– Тут – это значит на одеяле Финли! – поправил он ее хриплым шепотом. – Но не рядом со мной!

– Я подумала… вдруг ночью вы меня захотите? Вы же спали один, и я решила, что вы…

С той стороны, где лежала Летиция, послышался всхлип. Через белое полотно палатки внутрь проникал лунный свет. Александер увидел, что Летиция смотрит на него блестящими от слез глазами. Только не это! Она же бог знает что себе навоображала! Он попытался к ней прикоснуться.

– Не трогай меня!

– Не глупи, Летиция!

– Маккалум! Мое имя Маккалум! У тебя крыша поехала или что?

Он уставился на нее. Язвительный тон молодой женщины был сейчас совсем не к месту.

– Ой, это женщина, да? – воскликнула Кристина, прикрывая ладошкой открывшийся от изумления рот.

– Да, я женщина, маленькая дуреха!

– Ой!

Осознав смысл происходящего, девочка на четвереньках перебралась на ложе Финли и закуталась в одеяло. «Не такая уж она и глупая!» – подумал Александер с улыбкой. Он снова повернулся к Летиции и взял ее за руку.

– Не прикасайся ко мне, преда…

– Ай! Ты с ума сошла? – вскричал он, когда молодая женщина укусила его за руку, которой он попытался было зажать ей рот.

– Только тронь – еще хуже будет!

– Маккалум, угомонись! – шепотом попросил он. – Замолчи и одевайся!

– Нет.

– Одевайся!

– Нет!

Кто-то царапнул по палатке, и они оба вздрогнули. На полотнище нарисовалась чья-то тень.

– Птички запоют!

– Это ты, Гордон?

– Я! Макдональд, вода прозрачная.

– Спасибо, я понял.

– «Вода прозрачная»? – переспросила озадаченная Летиция.

– Это условный знак: путь свободен. Одевайся! Мы уходим.

Он ответил нежно, в надежде, что она смягчится. Летиция послушалась. Перед тем как выйти, Александер в последний раз посмотрел на Мунро, который спал крепко, как медведь зимой. Только разрыв снаряда мог бы его разбудить, да и то вряд ли… Колл вскочил на ноги.

– Алас, желаю удачи!

Растроганный Александер подошел к брату, и они в последний раз обнялись.

– Я придумаю, как дать тебе знать, Колл. Молись за нас, и все будет хорошо!

Кристина наблюдала за происходящим расширенными глазами. Последнее, чего хотел Александер, так это то, чтобы она попыталась отомстить ему за невнимание к ней.

– Я ничего не видела! – проговорила она быстро, желая успокоить его.

– Спасибо, Кристина.

– Удачи!

Александер и Летиция вышли наружу и, словно тени, заскользили между спящими палатками, переступая через веревки и колышки. Часовые сидели у огня спиной к ним и преспокойно курили. Финли присоединился к компании и рассказывал какую-то историю, чтобы отвлечь их. Беглецы без труда выбрались из лагеря и вошли в лес.

Некоторое время они шли молча, потом решили немного передохнуть. Александер опустил ранец на землю, вынул женскую одежду и протянул ее Летиции.

– На, переоденься! Если мы нарвемся на банду канадцев, у тебя будет больше шансов остаться целой, чем если ты будешь в солдатской форме!

– Надо было и себе прихватить одежду, Алекс, – упрекнула она его.

Он пожал плечами. Думая только о том, как обезопасить ее, он совершенно забыл о себе.

Лунный свет почти не проникал сквозь кроны деревьев, лес полнился тревожными звуками. Александер то и дело оглядывался. Он успел узнать, что индейцы умеют передвигаться бесшумно, как дуновение ветра. А еще следовало помнить, что и прятаться они умеют тоже… Сосредоточив свое внимание на Летиции, он вдруг лишился дара речи: молодая женщина стояла в одной рубашке и, наклонившись, искала завязки на юбке, которая так и осталась лежать на земле. В свете луны ее белая кожа, казалось, сияла изнутри. Почувствовав на себе взгляд, она посмотрела на Александера. Он же не мог отвести глаз от ее тела, порождавшего в нем неодолимое плотское влечение. Но сейчас не время, совсем не время… Он отвернулся и стал ждать. Прислушиваясь к мягкому шуршанию ткани, он представлял, как юбка скользит по ее крепким бедрам…

– Алекс!

Она положила руку ему на плечо и легонько его пожала. Он обернулся.

– Летиция!

Она улыбнулась, сделала пируэт и маленький книксен.

– Ты такая…

– Женственная?

Он сглотнул.

– Да, очень, очень женственная! И у тебя под сердцем дитя Эвана…

Александеру вдруг стало неловко, как если бы его погибший друг сейчас наблюдал за ними. Прогнав эту мысль резким движением плеч, он нагнулся, чтобы поднять ранец. И только теперь его осенило, что вся провизия осталась там, возле лагеря, в яме на опушке леса!

Летиция сунула свою красную куртку под куст и подобрала с земли свой спорран. Он выскользнул у нее из пальцев, и содержимое рассыпалось.

– Черт!

– Погоди, я помогу!

Он на ощупь стал подбирать с земли разную мелочь. Летиция вздохнула с облегчением, обнаружив драгоценный медальон Эвана. Что-то больно укололо Александера в большой палец.

– Ай! А это еще что?

Он подобрал предмет, о который поранился. То была брошь. Когда он протянул ее владелице, его внимание вдруг привлек блеск серебра. Рука Александера повисла в воздухе. Брошь была выполнена в кельтском стиле, и в переплетении серебряной нити угадывались силуэты драконов. Ему уже доводилось видеть эту брошь, и не один раз…

– Откуда она у тебя? – спросил он осипшим от волнения голосом.

Летиция посмотрела на украшение, которое он по-прежнему держал в руке, потом взяла его и хотела было спрятать в карман, но Александер перехватил ее руку.

– Отвечай! Откуда у тебя эта брошь?

– Она моя! Да что с тобой такое?

– Кто дал ее тебе?

Она посмотрела на своего спутника с недоумением. Почему вдруг он так разволновался?

– Ее дала мне мама. Перед самой своей смертью.

Александер вырвал украшение у нее из рук. Пока взгляд скользил по переплетениям серебряных нитей, на него нахлынули воспоминания…

Громыхнул гром. Похоже, собирался дождь… Ну вот, из-за Мунро им снова влетит! Но ведь ему так хочется тоже добыть куропатку! Александер решил задержаться еще ненадолго. Конечно, тетя Франсес рассердится, но пусть Мунро пеняет на себя, если они опоздают к ужину! Тетя уже в четвертый раз позвала их домой…

Мунро испустил победный клич, и Александер вздохнул с облегчением. Кузен бегом спускался по склону холма и улыбался. В руке он держал куропатку, в которой торчала стрела. Это была его первая добыча.

– Алас! Алас, посмотри! У меня получилось! Вот папа обрадуется!

– Еще бы ему не обрадоваться, Мунро! Но теперь бегом домой, если не хочешь оказаться в котле вместе со своей куропаткой! Уж если твоя мама рассердится…

Послышался крик, от которого у них кровь застыла в жилах. Мальчики переглянулись. Оба побледнели от страха. То был голос Франсес. Но на этот раз она звала на помощь. Александер вскочил на ноги и схватил нож, которым обычно вырезал из дерева разные фигурки. Мунро уже бежал к хижине.

Спустившись с холма, они остановились. Возле дома стояли пять лошадей, на одной сидел незнакомый мужчина. Александер подтолкнул кузена за куст.

– Погоди, Мунро! Побудь пока тут!

Александер узнал цвета Черной стражи. Но что привело этих всадников сюда, на летнее пастбище Блэк Маунт? Может, дядя Дуглас снова украл у кого-то коров? Если не считать радостных трелей кулика и раздражающего жужжания пчел, все было спокойно. Какое-то время он смотрел на хижину, ожидая, что тетя или дядя выйдут на улицу. Но никто из них не показывался. Александера начало одолевать беспокойство.

В свои шесть лет он уже знал, на что способны люди из Черной стражи, сновавшие по Хайленду. Эти солдаты, которым sassannach поручили блюсти мир в горной части Шотландии, с 1725 года следили за каждым жестом, каждым вздохом местных жителей. Недавно прошел слух, что якобитские кланы готовятся к новому восстанию. Говорили даже, что Карл Эдуард, старший сын изгнанного короля Якова-Эдуарда, которого в народе называли Старым Претендентом, ждет своего часа, чтобы предъявить права на шотландский трон.

– Отца где-нибудь видишь? – спросил он у Мунро, не сводя глаз с каменной хижины.

– Нет. Вряд ли он успел уже приехать из Крифа…

– Из Крифа?

– Ну да! Он поехал на рынок.

– И правда… Как я мог забыть?

Дядя не вернется до наступления ночи… И в окрестностях нет никого из взрослых! Из хижины вышел, поправляя одежду и посмеиваясь, мужчина. Тот, что ждал на улице, спрыгнул с седла и вошел в дом. Но что такое там происходит? И где Франсес? Она больше не подает голоса…

Вышли еще два солдата. Александер заставил кузена пригнуться и сам распластался за вересковым кустом: один из чужаков повернулся в их сторону. Мунро с испугом посмотрел на своего двоюродного брата. Он был на год младше, но тоже понял, что творится что-то нехорошее. Мелкий дождь закапал с неба им на макушки и на одежду. Снова громыхнул гром, и мальчишки поежились.

– А где мама? – дрожащим голосом спросил Мунро.

Александер не ответил. Он вдруг понял, что происходит в хижине, и сердце его застучало быстрее от страха и ненависти. Далеко не все солдаты Черной стражи были рьяными блюстителями мира, да и вообще порядочными людьми. О них рассказывали жуткие истории. В том числе и о том, что они делают с женщинами, если находят их в доме одних… На прошлой неделе мама рассказывала о какой-то Дженнет Макиннис, что над ней «надругались» солдаты из Черной стражи…

– Где же мама? – повторил встревоженный Мунро.

Что ему ответить? Александер сделал кузену знак следовать за ним и перебрался к большому камню.

– Мунро, надо предупредить моего отца! Беги и разыщи его! Скажи, что к вам в дом приехала Черная стража!

– А мама?

– Беги, Мунро, быстро беги! Не теряй времени!

Мальчик стал быстро карабкаться вверх по склону. Александер следил за ним, пока он не исчез из виду, потом перевел взгляд на хижину. Трое солдат уже сидели в седлах, а еще два поправляли сбрую у своих лошадей. Они громко разговаривали и смеялись. Но тетя Франсес по-прежнему не показывалась. Александер всей душой надеялся, что ее нет в доме.

Когда всадники ускакали, он спустился к дому, вошел в темную комнату и позвал тетю. Зрелище, представшее его глазам, заставило мальчика замереть на месте. Франсес лежала на столе, прикрывая руками голые груди. Ее обнаженные, разведенные в стороны ноги свисали в пустоту. Дрожа всем телом, Александер медленно подошел к ней. Стеклянным невидящим взглядом Франсес смотрела на потолок у себя над головой, а руки ее скользили взад и вперед по истерзанному телу. Вдруг стиснутые в кулак пальцы раскрылись, и он увидел брошь – ту самую брошь с драконами…

– Алекс, что с тобой?

Летиция нежно поглаживала его по руке. Он посмотрел на нее со странным выражением.

– Летиция, как звали твою мать?

– Зачем тебе?

– Я хочу знать, это важно.

Сердце Александера сжалось от дурного предчувствия. Одна-единственная женщина могла оказаться обладательницей этой броши… Одна-единственная! В отчаянии вглядывался он в черты своей спутницы.

– Ее звали Флора!

Он закрыл глаза и с трудом проглотил комок в горле. Нет, этого просто не может быть! Флора Макензи, хранительница ужасной тайны!

– Алекс, объясни, что происходит! Я не понимаю, я…

– Она рассказала, откуда эта брошь, когда подарила ее тебе?

Летиция нахмурилась.

– Алекс, я не понимаю, к чему ты ведешь…

– Флора Макензи! Так ее звали, верно?

– Ну да.

– А дату своего рождения ты знаешь?

– Зачем все эти расспросы?

– Так знаешь или нет?

Он сорвался на крик. При этом во взгляде его была такая тоска, что молодая женщина испугалась.

– Седьмое июня 1739 года, – пробормотала она едва слышно.

– Господи, за что?

– Алекс, ты меня пугаешь! Объясни, что тебя так встревожило и при чем тут моя брошь?

Александер понимал, что ему надо хотя бы немного поразмыслить над тем, что он узнал. Но возможно ли такое? Если да, то совпадение нельзя было назвать иначе, как поразительным. Прикосновение к плечу заставило его поднять голову. Взволнованная и озадаченная одновременно, Летиция в упор смотрела на него. И вдруг молодому человеку показалось, что перед ним стоит не она, а Франсес. Или, быть может, он просто пытался разглядеть сходство между ними? И все же что-то общее было в чертах этих женщин – линия подбородка, рисунок губ, красноватые отблески в каштановых волосах… Все это вдруг показалось ему до боли знакомым! Он отвернулся, впился пальцами в свою рубашку и застонал.

– Алекс?

– Летиция, в это невозможно поверить! Но я должен тебе рассказать… Господи, ну почему, почему?

Она не сводила с него внимательных глаз.

– Эта брошь когда-то принадлежала моей бабке.

– Твоей бабке? Но… Как такое могло быть?

– Летиция, твоя мать…

Он взял молодую женщину за руки и крепко сжал, словно опасаясь, чтобы она не вырвалась. Правда была такова, что даже облекать ее в слова было очень больно. Летиция смотрела на него расширенными глазами, полуоткрыв рот, как если бы крик уже готов был сорваться с ее губ…

– Ты должна знать… твоя настоящая мать – не Флора Макензи.

– Что? Что ты такое говоришь? Глупости! Конечно, Флора – моя мама и…

– Нет! Она удочерила тебя вскоре после твоего рождения.

Летиция прищурилась, но глаз не отвела. Она попыталась вырваться, однако Александер успел крепко обнять ее за плечи.

– Твою родную мать звали Франсес Макфейл. Мунро – твой брат.

Молодая женщина разразилась хохотом, потом внезапно побледнела, умолкла и прикрыла рот ладошкой, как будто хотела помешать крику вырваться наружу. Александер перестал ее удерживать, и она медленно отстранилась от него.

– Летиция, дело в том, что Франсес – моя родная тетка. Она – сестра моего отца, понимаешь?

Франсес… Летиция Франсес Макензи Маккалум. Она всегда недоумевала, откуда взялось это имя. Его не носила ни одна из ее теток и бабушек. Но теперь, вернувшись мысленно в прошлое, она не могла отрицать очевидное: ей всегда казалось, что родные что-то от нее скрывают. Что-то, связанное с ее рождением и происхождением… Но Флора и Артур Макензи искренне любили ее, и этого было достаточно. И только сейчас она поняла смысл невинных обмолвок, перешептываний у нее за спиной, фраз, которые обрывались на полуслове, стоило ей войти в родительский дом… И эта женщина, которая часто приходила ее навестить… Однажды Летиция заметила, как гостья, глядя на нее, утирает слезы. Мама сказала, что это ее давняя подруга. Выходит, эта женщина, которую она называла тетя Кейтлин, на самом деле была ее родная бабка? И эта брошь, которую подарила ей Флора утром в день пятнадцатилетия… Мама тогда выглядела такой грустной…

– Расскажи мне все, что знаешь, Алекс! Я хочу знать правду.

Он кивнул и сел на траву у ее ног. Она примостилась рядом, взяла Александера за руку и прижалась к его плечу.

– В сентябре 1738 года Франсес пережила… изнасилование.

– Изнасилование?

– Это сделали солдаты Черной стражи. Их было пятеро. Это я ее нашел. Тогда мне было всего шесть. Мы с Мунро пошли на охоту. Возвращаясь, увидели возле хижины лошадей и чужих мужчин и спрятались. Мы были слишком маленькие и не могли ничем помочь. А потом Франсес, она… Думаю, она сошла с ума. Часами могла сидеть на лавке и смотреть в пустоту. Как ни старался ее муж, ничего не помогало. А потом у нее начал расти живот…

Он потер глаза и тряхнул волосами. Воспоминания возвращались обрывками – то были картинки, которые в свое время поразили его детское воображение. После жестокого надругательства над собой Франсес впала в безумие. От природы жизнерадостная, любившая посмеяться и пошутить, теперь она закрылась в себе, в безразличии, словно в башне, в которую было не достучаться. Бабушка Кейтлин взяла на себя все хлопоты о Мунро, и мальчик никак не мог понять, почему мама с ним теперь не разговаривает и не обращает на него внимания. Когда же Франсес произвела ребенка на свет, ее супруг отказался его признать, хотя, в принципе, мог приходиться ему отцом.

Александер посмотрел на Летицию, которая не сводила глаз со своих рук. И зачем он ей об этом рассказал? Ведь знал, что ей будет больно.

– Мне очень жаль, Летиция. Не надо было…

Она подняла на него мокрые от слез глаза. Внезапно возглас удивления сорвался с ее губ, она закрыла лицо руками.

– A Dhia![86] Этот ребенок – это была я? Алекс, я хочу знать! – взмолилась она приглушенным от душевной боли голосом. – Ты должен все мне рассказать!

– Да, думаю, это была ты, – едва слышно подтвердил Александер.

И погладил ее по мокрой щеке.

– Чтобы защитить тебя от Дугласа, мужа Франсес, бабушка Кейтлин попросила моего отца отвезти тебя к одной женщине. У нее не было детей, и она согласилась принять тебя и воспитывать как свою родную дочку.

Он провел пальцем по завитку на броши, как делал это сотни раз в детстве. Тонкость и красота узора завораживали его… Бабушка рассказала, что украшение сделал ее отец, Кеннет Данн, который работал ювелиром сначала в Белфасте, потом в Эдинбурге. Сколько часов провел он, Александер, пытаясь скопировать этот мотив на куске дерева своим sgian dhu!

– Эта брошь… Она принадлежала Франсес, Летиция. Брошь ей подарила ее мать, Кейтлин Данн, которая, в свою очередь, получила ее после смерти своей матери из рук отца. Было решено, что это украшение будет передаваться из поколения в поколение, от матери к дочери, поэтому оно и перешло к тебе после смерти Франсес. Это твое наследие, береги его! И если у тебя родится девочка, передай брошь ей!

– Кейтлин… тетушка Кейтлин… – прошептала Летиция, задумчиво поглаживая брошь.

Их пальцы соприкоснулись, и Александер отдернул руку.

– Значит, эта женщина… была моя бабушка?

Молодая женщина нахмурилась и посмотрела ему в глаза, чем привела Александера в волнение.

– Она часто приходила навестить меня и приносила вкусности и маленькие подарки… Она мне очень нравилась. Алекс, это была моя бабушка, а я не знала! Мне никто не сказал! Почему? Из каких соображений? Это несправедливо!

Она несколько раз в бессильной ярости стукнула его в грудь. Александер мягко перехватил ее кулачки и стал нашептывать ласковые слова, чтобы она успокоилась. Потом смахнул слезу с ее щеки.

– О таких вещах не говорят, Летиция. Наверное, бабушка Кейтлин хотела оградить тебя от неприятностей. Дуглас поклялся, что отомстит за свою жену. Кто знает, что бы он сделал, если бы узнал, где тебя искать? Но… согласен, это несправедливо.

Его пальцы задержались на теплой щеке. Он сглотнул, сдерживая желание закричать на весь мир о несправедливости, которая обрушилась и на него тоже.

– Выходит, я – твой двоюродный брат, Летиция. Ты понимаешь, что это значит?

Она тряхнула волосами, которые блестели в первых лучах рассвета. Утро обещало быть туманным.

– О, Алекс, не надо…

– Летиция, я никогда не смогу взять тебя в жены.

Она положила руки на свой округлившийся животик, закрыла глаза и застонала. Слезы отчаяния заструились по бледному лицу. Александеру захотелось обнять ее, убаюкать, но теперь что-то словно встало между ними. Летиция – его двоюродная сестра… В довершение всех бед его угораздило влюбиться в собственную кузину! Женщина, которая открыла в его характере черты, о существовании которых он и сам не подозревал, отныне была для него недоступна. Они никогда не смогут пожениться. Конечно, никто не может запретить им жить вместе, но… это обещало стать для него вечным источником муки. Он ее любил и желал, как мужчина желает женщину. Но отныне, что бы там ни было, об осуществлении этих желаний нужно забыть. Более того, он не мог теперь требовать от нее верности. Она молода, и скоро у нее на руках будет ребенок, которого нужно кормить и растить. Ей необходимо найти мужчину, который о ней позаботится, а его, Александера, одна мысль об этом сводила с ума! Что же им делать? Следует все хорошенько обдумать…

Поблизости закаркал ворон. «Вестник несчастья!» – подумал он. И вдруг в его беспокойном сознании всплыло лицо бабушки Кейтлин. Она терпеть не могла воронов… Как живое встало перед ним ее ласковое улыбающееся лицо – все в морщинках, с почти прозрачной кожей… Он так по ней скучал! Бабушка Кейтлин всегда находила верное слово, чтобы усмирить его детские тревоги. Что бы она сказала ему сейчас?

– Я найду надежный дом для тебя и ребенка, – начал он и вздохнул. – Сделаю все, чтобы вы ни в чем не нуждались и чтобы с вами хорошо обращались. Должен же в этой стране найтись крестьянин, который проявит хотя бы каплю сострадания к женщине в твоем положении!

– Я хочу, чтобы ты остался со мной, Алекс! – встрепенулась молодая женщина. – Только не бросай меня, пожалуйста!

Он повернулся к ней и грустно посмотрел ей в глаза.

– Речь идет не о том, чтобы тебя бросить, Летиция! Но я не смогу жить с тобой под одной крышей без того, чтобы… чтобы любить тебя! Это было бы для меня слишком сложно.

– Но никому не надо знать…

– Но я-то знаю! И ты тоже. Только это имеет значение. Господи! Подумать только! Ты – сестра Мунро! Я больше никогда не смогу… О Летиция!

Он посмотрел по сторонам полными слез глазами. На поляне становилось все светлее. Нужно было как можно скорее уходить. И вдруг он вспомнил, что так и не забрал продукты. Александер вскочил на ноги, Летиция сделала то же самое.

– Протяни руки! – хрипло попросил он.

Она подчинилась. Он прижал их к своему сердцу и посмотрел на Летицию.

– Хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вас защитить, тебя и твоего ребенка. Ты меня слышишь? Честью клянусь тебе…

Он замолчал и устремил взгляд в сероватое грозовое море, в которое превратились глаза его кузины. Она смежила веки. Губы ее дрожали. Несколько кратких мгновений он смотрел на зовущие его губы. Обхватив женщину за талию, он прижал ее к себе. Он не мог отказать себе в удовольствии подарить ей этот последний поцелуй! Какое-то время они стояли обнявшись, подавляя в себе плотскую тягу друг к другу.

– Подожди меня здесь, я очень скоро вернусь! Нужно забрать продукты.

– Алекс, не надо! Слишком поздно! Уже рассвело.

Он отстранился, закинул за спину ружье и решительным шагом направился к лагерю.

– Это займет минут пять, не больше! А ты пока спрячься в кустах!

– Алекс!

Она подбежала к нему, роясь на ходу в своем спорране. Наконец она извлекла из него медальон.

– Хочу, чтобы он остался у тебя.

Александер нахмурился. Она отдает ему медальон Эвана?

– Я не хочу. Он принадлежал…

– Алекс, возьми! Эван хотел, чтобы ты на мне женился.

Она взяла его руку, вложила в нее медальон и стиснула пальцы. Он медленно кивнул. Волна эмоций захлестнула его. На мгновение он даже спросил себя, ну что плохого в том, чтобы им и правда жить вместе? Что, если она права? Необязательно, чтобы об их родственных связях кто-то знал, верно? Но в глубине души Александер понимал, что это невозможно. Невозможно, хотя он очень сильно любит ее…

Слишком много теней из прошлого… Изнасилование, безумие Франсес. Сама того не желая, Летиция всколыхнула эти воспоминания. И вместе с ними на поверхность всплыла часть из того, что Александер заставлял себя забыть. Как говорил его дед Лиам, «в душе каждого человека есть тайное место, где спрятаны его самые жуткие воспоминания, и в момент, когда меньше всего этого ждешь, они вдруг возникают и неотступно преследуют тебя». А он-то думал, что они пропали, стерлись. Какое заблуждение!.. Наверное, Лиаму Дункану Макдональду пришлось многое повидать в жизни, и он знал, о чем говорит. Бабка Кейтлин не раз повторяла, что Александер очень похож на своего деда. К несчастью, ему было всего одиннадцать, когда дед Лиам погиб, а потому они не успели как следует узнать друг друга.

Александер посмотрел на Летицию, чей силуэт выделялся на фоне сереющего рассвета. Они оба какое-то время не шевелились. Он испытал душевную боль, наконец открыв для себя в первых проблесках дневного света истинную сущность солдата Маккалума. Юбка была коротковата, а корсаж слишком тесно облегал талию, она была очень хороша собой. Волосы свободно рассыпались по плечам, кожа на шее и на груди казалась молочно-белой…

Он опустил глаза и крутнулся на каблуках, чтобы всего этого не видеть, а потом углубился в еще темную лесную чащу. Он шел быстро, с помощью ружейного приклада проторяя себе путь в зарослях колючего кустарника, ветки которого цеплялись за ткань килта. Он знал, что нужно торопиться: лагерь скоро проснется и об их исчезновении оповестят командиров.

Когда Александер начал разгребать землю в том месте, где были спрятаны завернутые в промасленную ткань продукты, он не мог думать ни о чем, кроме внезапно обнаружившегося их с Летицией кровного родства. Он двигался по инерции, не обращая внимания на звуки окружающего мира, и только прикосновение к затылку чего-то холодного, металлического вернуло его к действительности. Он застыл на месте с бьющимся сердцем, стиснув зубы.

– Готов поспорить, это наш везунчик! – воскликнул насмешливый голос у него за спиной. – Что это вы тут делаете, Макдональд?

Устремив взгляд на присыпанный землей сверток, Александер ценой огромного усилия воли подавил в себе панику. Напор штыка стал сильнее, и он распластался на земле. Тяжелый башмак опустился между его лопаток, лишая возможности двигаться.

– Макферсон, заберите у него ружье и кинжал!

Чьи-то руки довольно-таки грубо обыскали Александера. В рот ему набилась земля.

– И куда же это вы собрались, солдат Макдональд? Намеревались плотно позавтракать, да? Уж не о побеге ли подумывали?

Удар башмаком в бок – и Александер дернулся от боли и стал хватать ртом воздух. Второй удар заставил его перевернуться лицом вверх. Сержант Кэмпбелл смотрел на него с неприкрытой ненавистью. Мгновение – и он приставил к груди Александера дуло своего ружья. Тот не шелохнулся и выдержал взгляд противника.

– Ну же, сержант, сделайте это! Вам ведь до смерти хочется пристрелить меня!

Кэмпбелл вдруг разразился хохотом, но умолк так же внезапно.

– Это еще слабо сказано, Макдональд! Не беспокойтесь, я это сделаю. Но не сегодня. Я потерплю еще немного. Лучше посмотрю, как вы будете мучиться. Это доставит мне удовольствие.

– Что я вам такого сделал?

– Рано или поздно вы об этом узнаете. Но мне спешить некуда, – негромко ответил сержант, и Александер уловил в его тоне странные нотки.

Кэмпбелл посмотрел в сторону леса.

– Где она?

Александер затаил дыхание. Из-за полосы густой растительности доносились привычные звуки пробуждающегося лагеря. Что же привело сюда Кэмпбелла? Неужели он видел, как они уходили? Или на них донесла Кристина?

– Где она?

– Кристина осталась в палатке, – ответил он с невинным видом.

– При чем тут девчонка? Я спрашиваю о солдате Маккалуме! Вы что, за идиота меня держите?

Александер предпочел промолчать. Кэмпбелл выругался и снова пнул его ногой. Александер вскрикнул от боли. Двое солдат из их роты схватили его за руки и заставили встать. Выплюнув землю, он вздернул подбородок и выдержал полный ненависти взгляд сержанта, которого перекосило от злости.

– Держите его крепко, а я осмотрю окрестность. Она должна быть где-то рядом.

«Летиция, беги! Спасайся!» У Александера похолодело внутри, его сердце забилось как сумасшедшее. Он попытался вырваться. Тщетные попытки… Тогда он укусил одного солдата за руку, и тот с воплем разжал пальцы, а второго ударил ногой в живот, да так сильно, что тот охнул и перегнулся пополам. Но тут Макферсон замахнулся и ударил его прикладом по голове. В глазах у Александера потемнело, ноги вдруг стали ватными…

Боль в области виска была такой острой, что Александер не спешил открывать глаза. Стебельки травы покалывали лицо. Где-то рядом жужжал комар. Он слабо застонал и перекатился на спину. Он еще не полностью пришел в себя, и голоса доносились словно бы издалека. Он различил голос сержанта Кэмпбелла. Внезапно, как удар кинжалом в грудь, вернулось осознание того, что Летиция дожидается его на поляне. Испустив душераздирающий крик, он открыл глаза, несмотря на боль, которую причинял яркий свет.

Сержант Кэмпбелл смотрел на него с улыбкой, не сулившей ничего хорошего. Трое солдат, которые стояли рядом, наставили на него дула своих ружей. Последовало непродолжительное молчание, и за эти пару секунд Кэмпбелл успел красноречиво облизнуть губы и одернуть свой килт. Невыразимая ярость овладела Александером. Он перекатился на живот, встал на колени и попытался подняться. Но угрожающее движение ружей охладило его пыл. Кэмпбелл… Проклятый подонок! Александер был готов убить его голыми руками. С леденящим кровь воплем он вскочил на ноги, подбежал к Кэмпбеллу и ударил его головой в живот. Они оба покатились по земле. Солдаты не решались стрелять из страха угодить в сержанта. Один опомнился и бросился в лагерь за подмогой.

Одержимый яростным желанием убивать, Александер наносил удары куда попало. Сержант пытался уворачиваться и звал на помощь. Наконец его подручные сумели схватить Александера – один за волосы, другой за руки. Но только толчок штыком в кадык его утихомирил. Он замер, тяжело дыша и с ненавистью глядя на Кэмпбелла. Сержант медленно поднялся на ноги, выругался, одернул одежду и стер кровь с разбитой губы. В свою очередь он тоже смерил противника испепеляющим взглядом и знаком приказал солдатам держать его крепко.

– Где Маккалум? Мерзавец, что вы с ним сделали?

– Заткнитесь, Макдональд! Вы можете получить за оскорбление командира еще десяток ударов плетью.

– Кусок дерьма! Где она? Что вы с ней сделали?

Кэмпбелл медленно приблизился, но встал с таким расчетом, чтобы их разделяло несколько шагов, и посмотрел Александеру в глаза.

– Мне было бы приятно сообщить вам, что я разделался с этой потаскушкой, как вы в свое время с моей кузиной Кирсти, но она от меня удрала. Хитрая бестия… Хотя, сказать по правде, из нее вышел хороший солдат, пусть и без… яиц!

– Я до вас еще доберусь!

Ответом был сардонический смех.

– Только в том случае, если задержитесь на этом свете, Аласдар Ду!

Александер смотрел на Кэмпбелла, затаив дыхание. Откуда он мог все это знать? Никому из сослуживцев он не рассказывал о своем прошлом. Даже Мунро… Сержант усмехнулся, увидев, какой эффект произвели его слова, и это придало ему уверенности, к которой примешивалась доля презрения.

– Для вас это сюрприз, не так ли? С самого начала у меня было ощущение, что мы уже где-то встречались. Потом я вспомнил ночь, когда убили Кирсти. «Вот оно что!» – сказал я себе. Однажды я произнес в вашем присутствии ее имя и, заметив, что вы невольно вздрогнули, понял, что не ошибаюсь. Вы – именно тот, о ком я думал. Но вам-то казалось, что вы ото всех скроете свое темное прошлое… Наверное, вам интересно, как я все это узнал? Может, это освежит вашу память, Аласдар Ду?

Сержант приподнял волосы, открывая изуродованное правое ухо. У Александера глаза расширились от ужаса. Несколько мгновений он смотрел на Кэмпбелла, потом издал протяжный стон. Неужели он? Но как такое возможно?

– Ну, Макдональд? Язык проглотили или кусок моего уха до сих пор стоит у вас в горле?

– Вы – мерзавец, Кэмпбелл!

– Еще неизвестно, кто из нас больший мерзавец.

Тем временем подошел отряд гренадеров из Луисбурга в сопровождении нескольких офицеров и солдат-хайлендеров. Александер почувствовал, как стальные браслеты защелкиваются у него на запястьях и щиколотках. Он знал, какая участь ждет дезертира… Перехватив печальный взгляд Арчибальда Кэмпбелла и полный отчаяния – своего брата Колла, он стыдливо понурился. Что ж, на суде они еще успеют на него насмотреться. Сейчас он оплакивал не себя – Летицию…

Глава 8. Храбрость есть добродетель

Воспоминания нахлынули, как волна.

Девушка что-то едва слышно шептала и прижималась к нему, пока он одной рукой задирал ей юбку, а другой расстегивал ширинку. От возбуждения голова шла кругом. У него так давно не было женщины, что он уже не помнил, что с нею надо делать. Но все получалось само собой. Девушка откинула голову, подставляя ему свою белую шею и грудь.

За полотняной перегородкой его товарищи играли в кости и смеялись. Виски подогревало им и кровь, и веселье. С губ девушки сорвался вздох, когда он вошел в нее. Он чувствовал, что надолго его не хватит, – она так сладострастно под ним извивалась…

– Эй, Алас Ду! Перестань храпеть, как боров!

– Ха! Ха! Ха! Эта девчонка умеет угодить гостю! Эй, может, и нам потом что-нибудь перепадет? Что ты об этом думаешь, Ронни?

Александер забрал в рот сосок и легонько его прикусил. Девушка вскрикнула, впилась ногтями ему в спину, и ее возглас перешел в стон.

– О-о-о… да! – выдохнула она ему в шею.

Он больше не мог сдерживаться. Сердце грозило выпрыгнуть из груди. Схватив его за нечесаные грязные волосы, она заставила его посмотреть ей в глаза. Он попытался отвести взгляд, но девушка потянула еще сильнее.

– Аласдар, посмотри на меня! Да, вот так! О, пресвятая Богородица! Да!

Ее золотисто-зеленые глаза смотрели на него неотрывно, пока он двигался в ней взад и вперед.

– Эй, вы там, за занавеской! – хохотнул Дональд. – Потише! Я никак не могу сосредоточиться!

Александер стиснул зубы, чтобы не дать крику вырваться наружу. Его партнерша не стала сдерживаться – издала протяжный стон и с такой силой вцепилась в поношенную мужскую рубашку, что та затрещала по швам. С усилием переводя дух, совершенно измотанный, он накрыл ее своим телом. Пока он прислушивался к ее частому дыханию, она стала гладить его по волосам.

– Скажи, что ты меня любишь, Аласдар!

Он не ответил, но костяшки пальцев, впившихся в край стола, на котором он взял ее, побелели. Красивая, с ладной фигуркой, покладистая, она очень нравилась ему, и у него даже в мыслях не было отрицать это. Но этим его интерес и ограничивался. У него в сердце не было любви ни к одной женщине. Он не мог себе позволить кого-то любить, вернее… не хотел этого. Он выпрямился, покидая мягкое, влажное и теплое девичье тело.

– Алас! Что, не любишь ни капельки?

Она вцепилась в ворот сорочки и молила взглядом своих изумрудных глаз, которые он запомнил с самой их первой встречи. Но он не мог сказать ей, что любит, пусть даже совсем чуть-чуть. Это было бы равноценно тому, чтобы дать ей в руки оружие, которое она в любой момент сможет повернуть против него самого. Сможет заставить его страдать… Ну уж нет! В жизни ему с лихвой хватило боли…

– Ты любишь меня, я знаю. Я вижу это по твоим глазам, Аласдар! Словами мы не всегда говорим правду, но глаза не врут… А у тебя они такие красивые…

Она обвила руками его шею и притянула к себе, чтобы поцеловать. «У тебя тоже очень красивые глаза, Кирсти!» – подумал он.

– Ну, вы там закончили? – неожиданно поинтересовался Ронни.

Этот вопрос был встречен раскатом смеха. Александер поморщился. «Кретины, которые думают только о том, как бы напиться, поиграть и что-нибудь украсть!» Но… постой-ка, разве он сам не такой? Разве он не бродяга, который скитается по Хайленду, влача жалкое существование в ожидании, пока какой-нибудь солдат короля Георга не подстрелит его, как бездомного пса? От правды ведь не спрячешься…

– Аласдар, если вы уже управились, чего ты ждешь? Давай сыграем в кости!

– Алас, не уходи! Останься со мной на всю ночь! – взмолилась Кирсти, поглаживая его по груди своими маленькими ладошками.

– Нам пора уходить. Ты сама знаешь, что мне нельзя здесь оставаться. Это слишком опасно.

– Брат и кузены поехали проверить дальние пастбища. На ночь они останутся в Килмартине, так что нас никто не потревожит!

Она прижалась щекой к его щеке. Ему в голову пришла мысль, что было бы неплохо заранее побриться, чтобы теперь ощутить нежность ее кожи.

– Может, у меня получится приехать завтра, – сказал он, застегивая пуговицы на ширинке.

«Приехать завтра…» Для Кирсти завтра так и не наступило. Александер вдруг подумал, что у него его тоже не будет. Стальные обручи так впились в запястья, что он поморщился от боли. Когда он перенес вес тела на другую ногу, звякнули сковывавшие его цепи. Его обвинили в краже и попытке побега вместе с солдатом Маккалумом. Только последнего трибуналу предстояло судить заочно. Что ж, еще немного – и он узнает приговор…

Два дня и две ночи он провел в цепях, но Летицию так и не нашли. Обычно заседания военного трибунала проходили в палатке, разбитой в той части лагеря, где жили офицеры и отряд рейнджеров Скотта. Председательствовал полковник Саймон Фрейзер, судьями же выступали офицеры из нескольких подразделений, проживавших в лагере на мысе Леви. Но Александеру до всего этого не было дела. Собственная участь совершенно его не волновала. Все его мысли были о Летиции. Где она? Сумела ли найти надежное пристанище? Единственное, что он знал наверняка, – это то, что ей удалось сбежать.

Испытывая только усталость и печаль, он обвел взглядом собравшихся в палатке мужчин. Судьи как раз разбирали случай обвиненного в нарушении субординации солдата, которому едва исполнилось восемнадцать. Александер ожидал своей очереди, сидя на лавке. По обе стороны от него стояли вооруженные солдаты. Полотнище, прикрывавшее вход, поднялось, и один из офицеров вышел. Прикосновение ворвавшегося в палатку бриза было приятным… Александер закрыл глаза и снова погрузился в воспоминания.

– Алас, ну почему ты не можешь остаться со мной на ночь? – спросила Кирсти, поглаживая указательным пальцем ямочку у него на подбородке.

В этот миг занавеска шевельнулась, а затем надулась пузырем под порывом холодного воздуха, который ворвался в дом через внезапно открывшуюся дверь. Александер отодвинулся от Кирсти и инстинктивно положил руку на рукоять кинжала, с которым никогда не расставался. В комнате послышались раскаты голосов, потом глухой звук удара, приглушенный возглас, а следом – целая какофония звуков.

Закрыв девушку спиной, Александер осторожно отодвинул занавеску и выглянул. Ронни лежал в луже крови. Стюарт и какой-то чужак боролись врукопашную на грязном полу. В следующее мгновение противник всадил кинжал Стюарту в живот, и тот с хриплым криком повалился на спину. Еще трое прижали к стене Дональда, который увидел его и позвал на помощь. Александеру вдруг стало ужасно жарко. Ему ни за что не одолеть этих троих, когда из оружия в руках только кинжал…

Когда до нападавших дошло, что в доме есть еще люди, они сменили тактику. Один из них схватил Дональда за шею и приставил к его подбородку нож.

– Алас! – только и смог выговорить его товарищ.

– Выходи, кусок дерьма, или я прирежу твоего подельника!

Александер быстро осмотрел помещение. Дверь всего одна, окно забито… Выхода не было. Он оттолкнул Кирсти в глубину закутка и заставил спрятаться за вонючей бочкой. Дрожащей рукой она уцепилась за его брючину.

– Нет, Алас, не ходи! Они тебя убьют!

– Сиди и не шевелись, поняла?

– Алас!

Ее великолепные глаза-изумруды блестели от слез. Он наклонился и нежно поцеловал ее.

– Кирсти, наверное, я люблю тебя! Самую малость…

Она вскрикнула, а он ощутил толчок, которым его отшвырнуло к стене. Удар был сильным, боль – очень острой. Комната затанцевала перед глазами, все предметы в ней словно бы раздвоились. Схватившись за вбитое в стену стальное кольцо – к нему при необходимости привязывали скотину, – он с трудом поднялся на ноги. Кинжал… Неужели он его выронил?

Вопль Кирсти полоснул его по сердцу. Двое мужчин задирали на ней юбки. Александер наконец увидел свой нож. Он лежал на полу за спиной у одного из насильников. Он должен что-то предпринять! Он не позволит им ее изнасиловать! Может, если получится дотянуться до ножа, чтобы они не заметили… Прищурившись, чтобы лучше видеть, он на корточках двинулся к тому месту, где лежал кинжал. Голова готова была лопнуть от боли. Кирсти кричала, плевалась и отбивалась как умалишенная. Еще пара шагов… Удар пришелся по затылку и пригвоздил его к земле. У Александера перехватило дыхание. Третий… Воздух, ему нужен воздух! Собравшись с последними силами, он схватил напавшего за ногу и дернул. Тот потерял равновесие и рухнул в солому, откуда с кудахтаньем выпорхнуло несколько куриц.

– Аласдар! – позвала Кирсти.

Один из насильников уже управился и теперь держал ее, пока второй расстегивал штаны…

Полотнище снова взлетело, и в палатку вошли трое. Александер успел увидеть сержанта Родерика Кэмпбелла, который должен был свидетельствовать против него. У сержанта под глазом красовался кровоподтек, губа была разбита. На мгновение их взгляды скрестились, и Кэмпбелл направился туда, где сидели судьи. Глядя ему в спину, Александер стиснул зубы и кулаки – от ярости, боли и отчаяния… Он дернулся, чтобы встать. Ему хотелось крикнуть: «Я ее не убивал! Это из-за тебя, чертов недоумок, ей пришлось умереть! Из-за тебя и твоих махинаций! Я любил Кирсти! Да, я ее любил!» Любил, как и Летицию, которую тоже потерял навсегда…

Толчок прикладом в ребра призвал его к порядку, и он опустился на лавку. Сердце болезненно сжалось, когда перед глазами снова замелькали картины изнасилования Кирсти. Преступление вершилось у него на глазах, и он ничего не мог сделать…

К горлу подкатывала тошнота. Он крепко стиснул рукоять кинжала, перекатился через голову и привстал на коленях. Лицо у девушки было мокрое от слез, во взгляде читалась мольба.

– Алас!

– Заткнись, мерзавка!

И насильник наотмашь ударил ее по лицу.

Потеряв надежду на избавление, она закрыла глаза, а ее мучитель испустил первый крик наслаждения. Преисполненный ярости, Александер встал и бросился к нему. Однако когда до них оставался шаг, ужасный удар снова повалил его на пол. Третий мужчина встал на ноги.

– Алас! Алас!

Кирсти кричала от отчаяния. Но ему не суждено было ее освободить. Третий бандит схватил его за ворот, толкнул к стене и приставил к подбородку нож. Второй подошел к ним.

– Твоя очередь, Джонас, – сказал он с ухмылкой, обращаясь к своему подельнику.

Александер утратил всякую надежду. У них не было шансов выйти из этой переделки живыми. Бандит, который припер его к стене, был в два раза шире в плечах… Он закрыл глаза, чтобы не видеть происходящего, но это не мешало ему слышать шум, производимый третьим насильником, и стоны девушки. Чувство бессилия сводило с ума…

Потом в комнате повисла тишина, нарушаемая рыданиями Кирсти и его собственным свистящим дыханием. Кончик ножа вонзился в его плоть. Александер открыл глаза.

– Ну, теперь ты видишь, что случается с теми, кто нарушает уговор? Я хочу знать, где Родди.

Родди? О ком он говорит?

– Отвечай, засранец, или я вскрою твоей потаскушке горло от уха до уха!

Клинок его товарища нацелился на хрупкую шею Кирсти.

– Не знаю я никакого Родди, – ответил он осторожно.

– Врешь! Родди постоянно наведывается сюда. Мы видели его сегодня утром.

– Он говорит правду, – слабым голосом проговорила Кирсти. – Он его не знает. Родди – это мой двоюродный брат.

Тот, кого бандиты называли Джонасом, с новым интересом посмотрел на девушку и подошел поближе.

– Твой двоюродный брат? А это тогда кто?

– Он не имеет никаких дел с… с Родди! Он – мой друг. Только мой…

– Вот как? Значит, если я правильно понял, чтобы добраться до Родди, нам придется иметь дело с тобой?

– А что вам от него надо?

– Сто пятьдесят голов скота, восемь лошадей, двадцать бочонков виски, шестнадцать… Он знает, что задолжал нам. Вот вы ему об этом и напомните. Правда, этот подонок понимает только один язык…

С этими словами он вонзил нож в нежное тело Кирсти. Прекрасные глаза девушки широко распахнулись… Александер замер от ужаса. Он закричал, да так громко, что стало больно в горле и груди. Молниеносный удар в живот заставил его согнуться пополам, а второй, в область затылка, уложил на пол. Красная пелена заволокла глаза, и он почувствовал, как проваливается в пропасть.

К горлу подкатило рыдание. Он сглотнул и сделал глубокий вдох, чтобы совладать с одолевшими его эмоциями.

Когда к нему вернулось сознание, тошнотворный запах крови и экскрементов ударил в нос. Александер со стоном перевернулся на спину. Голова раскалывалась от боли, во рту пересохло. Он с трудом сглотнул. Прикосновение осеннего холода заставило его вздрогнуть. Вокруг было тихо, темнота казалась непроницаемой. Бурчание в животе напомнило ему, что он вот уже сутки ничего не ел.

– Кирсти… – прошептал он, зная, что она никогда больше не отзовется.

Снаружи доносились только крики ночных птиц. Он подавил рыдание, повторяя про себя, что мужчины не плачут. Но слезы все равно текли из глаз. Сжимая голову руками, Александер медленно встал. Боль была такой сильной, что он стиснул зубы, чтобы не закричать. Когда глаза привыкли к темноте, он разглядел очертания тела Кирсти на столе. Он подошел ближе. Вид и запах трупов вызывал у него отвращение, но смотреть в мертвое лицо своей ласковой Кирсти было невыносимо. Он прижался лицом к ее юбке и заплакал. Нужно было сказать, что он по-настоящему ее любит. Теперь она никогда об этом не узнает!

Через какое-то время стук лошадиных копыт заставил его очнуться. Кто-то приехал… Если его застанут тут со всеми этими трупами, то повесят без суда и следствия, Александер прекрасно понимал это. Он стал лихорадочно ощупывать пол в том месте, где, как ему помнилось, упал его нож. Со двора уже доносились голоса, когда кинжал наконец нашелся. Темнота обещала стать его союзником. Дверь медленно, с жутким скрипом открылась. В два прыжка он приблизился к входу – в тот самый миг, когда прибывшие собрались переступить порог.

– Ты уверен, что она тут? Слишком здесь тихо, и мне это не нравится, Ангус!

– Сестра обещала, что сегодня ночью она будет тут. Если обманет, попомни мое слово – отпорю, как девчонку!

Не сводя глаз с мужского силуэта, освещаемого луной, Александер попятился в тень, но от двери не отошел. Незнакомец достал из ножен свой кинжал и сделал несколько шагов вперед.

– Родди, ты чувствуешь то же, что и я?

– Да, мне знаком этот запах.

– Проклятье! У тебя есть чем зажечь свечу?

– Погоди!

Сердце у Александера стучало в груди, как барабанная дробь. Между лопатками покатилась капля пота. Сжимая в пальцах нож, он ждал, когда представится возможность сбежать. Есть ли еще кто-нибудь снаружи? Других голосов он пока не услышал.

Чужак, который пытался при помощи осколка кремня извлечь искру, чертыхнулся и отступил в сторону от дверного проема. Сейчас или никогда! Еще мгновение – и свет озарит комнату, обличая весь ужас побоища. Александер устремился в проем, толкнув по пути одного из мужчин. Так быстро, как позволяли ему подгибающиеся ноги, он побежал к холмам, моля луну подольше не выходить из-за облаков.

За спиной послышался крик, потом выстрел, который эхом прогремел в горах. Ночь спасала его своей темнотой, но во мраке он не мог видеть препятствий, которые то и дело попадались у него на пути. Судя по топоту, раздававшемуся за спиной, его преследовали. Споткнувшись о камень, Александер угодил в колючий куст и ободрал лицо. Кинжал снова выпал у него из руки. Он почувствовал, как что-то наваливается сверху. Чьи-то пальцы впились ему в горло. Они с противником покатились по земле. Александер отбивался как мог, но голод значительно ослабил его. Напавший прижал его к земле, и в следующую секунду на небе появилась луна. Александер не мог видеть его лица, скрытого в тени. К несчастью, о противнике этого нельзя было сказать. Он замер и проговорил вопросительно:

– Аласдар Ду?

Александер обхватил его голову ладонями, дернул на себя и впился зубами ему в ухо. Отвратительный вкус крови наполнил его рот. Противник же заорал от боли и разжал пальцы. Александер откатился в высокую траву и выплюнул кусок, который до сих пор оставался во рту. Вставая, он успел заметить, как в хижине загорается свет, потом в темноте прозвучал еще один крик – кто-то увидел Кирсти…

Это ужасное происшествие имело место в ноябре 1756 года. Лишившись товарищей, Александер долго скитался по Хайленду. Пропитание он добывал воровством и охотой.

Зная, что Черная стража разыскивает его по обвинению в убийстве четырех человек, совершенном в доме Кирсти Кэмпбелл, он часто надирался в тавернах и при первом удобном случае ввязывался в драку. Однажды в паб зашел человек и объявил во всеуслышание, что полковник Саймон Фрейзер, сын достославного лорда Ловата, набирает солдат в полк, который отправляется воевать в Америку. После продолжительного раздумья он решил, что у него появилась возможность покинуть Шотландию и ею грех не воспользоваться. Однако судьба нашла его и тут…

Кто-то выразительно кашлянул, заставив Александера отвлечься от печальных воспоминаний. Подняв голову, он увидел Арчи, который стоял прямо перед ним. Выражение лица у него было непроницаемое. Рядом с лейтенантом переминалась с ноги на ногу… Кристина. Он посмотрел на девушку в надежде увидеть хоть немного сострадания, однако она уже отвернулась и посеменила вслед за его дядей к толпе любопытных зрителей.

– Вставай, Макдональд! Твоя очередь!

Александер встал и, позванивая цепями, в сопровождении двух охранников прошел к столу, за которым сидел председатель суда и читал перечень выдвинутых против него обвинений. Заседание проходило в ускоренном темпе. Суду предстояло рассмотреть еще несколько дел, да и жара в палатке усиливала нетерпение офицеров.

Александеру же казалось, что время тянется невыносимо медленно. Наконец Макферсон и еще двое солдат дали показания. Сержант Кэмпбелл сделал это накануне, до заседания. Александер не без разочарования посмотрел на Кристину, которая только что присягнула на Библии говорить правду и только правду. Как она-то тут оказалась? Неужели для того, чтобы свидетельствовать против него? Девчонка украдкой посмотрела в его сторону, потом опустила глаза и уставилась на свои руки с нервно подрагивающими пальцами. Ему вдруг стало любопытно, и он попытался вникнуть в происходящее. Лейтенант Арчибальд Кэмпбелл, который, судя по всему, выступал в роли защитника, обратился к девушке с такими словами:

– Мисс Лесли, расскажите суду о том, что вы сообщили капитану Макдональду сегодня утром в его палатке!

– Я…

Ее тоненький голосок на мгновение осекся. Кристина снова посмотрела на Александера и, похоже, почувствовала себя увереннее.

– Ночью, перед тем как Александера Макдональда арестовали, я побыла немного… с ним.

В рядах зрителей послышался смех, но председатель быстро восстановил порядок. Когда снова стало тихо, Арчи спросил:

– Что же вы делали?

– Разговаривали.

Снова взрыв хохота и резкий возглас со стороны председателя суда:

– Значит, разговаривали? И о чем же?

– Обо всем и ни о чем. Я пожаловалась, что нас кормят… мало. Иногда у меня живот подводит от голода и мне трудно работать в кухне и стирать.

– Ваш отец плохо вас кормит, мисс?

– Мой отец делает все, что может, – пробормотала девушка, опуская глаза.

– Ясно. И что же сказал обвиняемый, когда вы пожаловались ему?

– Пообещал, что станет хорошо меня кормить, если я останусь с ним.

– Если вы останетесь с ним? Как это понимать?

– Если я стану его сожительницей, господин лейтенант.

– На одну ночь?

Кристина посмотрела на Арчибальда Кэмпбелла с видом оскорбленной добродетели.

– Конечно нет! Он хотел, чтобы я осталась с ним… навсегда.

Прищурившись, Александер внимательно смотрел на девушку, щеки которой порозовели от смущения. К чему весь этот фарс? Зачем она придумала историю о том, что он просил ее «остаться с ним навсегда»?

– Значит, обвиняемый рассчитывал завоевать ваше расположение? – спросил Арчи, бросив быстрый взгляд на Александера. – Обещая кормить вас как следует, он хотел, чтобы вы стали… как бы это сказать… его супругой? И вы согласились?

– Да, господин лейтенант, согласилась. Я подумала, что он хороший. И если его застали в лесу с едой, то это все из-за меня! Он нес ее для меня! А я ждала его в палатке, там вы и нашли меня на рассвете…

– А зачем солдат Макдональд прятал еду в лесу? Вы можете нам сказать?

– Наверное, это из-за дизентерии. Может, боялся заболеть?

– А он не рассказывал вам, что намеревается дезертировать вместе с солдатом Маккалумом?

– В тот вечер они с Маккалумом поспорили. Другие это тоже слышали. Он пытался отговорить солдата Маккалума, но тот ничего не желал слушать. Ночью Маккалум ушел, а солдат Макдональд заметил это, только когда стало светать. Он встал пораньше, чтобы принести мне поесть.

– Но свидетели заявляют, что при обвиняемом нашли его ранец и ружье.

– Ранец он прихватил, чтобы сложить туда еду, а ружье… Никто не отважится пойти в лес без оружия. Вокруг лагеря бродят дикари…

Александер с изумлением наблюдал, как Кристина нарушает присягу. Невероятно! Девчонка, пытаясь спасти ему жизнь, придумала такую нелепую историю! Но, с другой стороны, кто может обвинить ее в обмане? Только Летиция. Что, если сержант Кэмпбелл или еще кто-нибудь ее поймали? Странное дело: о Летиции они не сказали ни слова.

Когда Кристина закончила давать показания, ей позволили уйти, что она и поспешила сделать. После нее вызвали двух поваров. Они подтвердили, что несколько раз заставали обвиняемого возле кладовой и даже видели, как он рылся в одном ящике. Это обвинение было доказано, после чего Александеру приказали выйти вперед и сказать слово в свою защиту. Выбора у него не было, и он подтвердил показания Кристины.

После короткого совещания судьи, рассмотрев доказательства против него и свидетельства очевидцев, заявили, что готовы огласить свой вердикт. Александер был настроен стоически и приготовился к худшему.

– Солдат 78-го хайлендского полка хайлендеров Фрейзера Александер Макдональд из Гленко, служащий под командованием капитана Дональда Макдональда, – начал председатель, – слушайте ваш приговор! Рассмотрев доказательства против обвиняемого и доводы в его защиту, суд Его Величества короля Британии Георга II пришел к мнению, что обвиняемый не виноват в преступлении, коим является дезертирство, определение которого дает нам статья 1 раздела 6 Воинского устава. По этому пункту он полностью оправдан. Что касается обвинения в краже пищи, суд признает его виновным и приговаривает к двум сотням ударов хлыстом по обнаженной спине. Приговор будет приведен в исполнение завтра в восемь утра. До этого времени задержанный будет пребывать под стражей. При желании он может повидать капеллана своего полка. А теперь переходим к рассмотрению следующего дела…

Александер посмотрел на Арчи. Тот улыбнулся и кивнул. Обвиняемый сделал над собой усилие, чтобы вернуть улыбку. Он понял, что дядя и был автором комедии, которая спасла ему жизнь. За спиной у лейтенанта Кэмпбелла стоял сержант Кэмпбелл и пристально смотрел на Александера. Им еще предстояло встретиться лицом к лицу, ведь отомстить у Родди Кэмпбелла не получилось.

* * *

– Сто четырнадцать!

Девятихвостка взвизгнула, и Александер выгнулся дугой под ударом. Глухой стон поднялся к губам и умер между стиснутых зубов. Все свои мысли он сосредоточил на Летиции. Оставалось надеяться, что жертва его не напрасна. Но боль нарастала, становилась невыносимой, занимала собой все пространство…

Грохотали барабаны. Офицер громким голосом считал удары. Все эти звуки доносились до него смутно, словно бы через пелену тумана. Еще немного – и сопротивляться этой ужасной боли не хватит сил. Сколько раз он терял сознание? Он уже не мог вспомнить…

– Сто пятнадцать!

Снова свист, хлесткий удар… Стиснув зубы, чтобы не закричать, он дернулся и повис на горизонтальной перекладине, к которой был привязан за запястья. Рубашка, свисавшая до колен, постепенно окрашивалась красным. От запаха крови его затошнило.

– Сто шестнадцать!

Плетка рассекла воздух, а следом и плоть. Он знал, что станет со спиной к концу экзекуции, потому что в жизни видел их немало. Две сотни ударов… Не так уж много, если сравнить с тысячей, которую получил солдат Макадамс за то, что украл у офицера золотые часы. Бедняга умер на третий день после казни. Некоторые кончали жизнь самоубийством, только бы не почувствовать, как свинцовые шары на концах ремней, из которых свита плетка, впиваются в тело…

– Сто семнадцать!

Он застонал и до крови прикусил губу. Солнце ударяло ему в затылок, обжигало истерзанную кожу. Поразительное дело, но сегодня утром он не слышал пения птиц. Может, это из-за того, что у него шумело в ушах? И куда подевался Колл? И Джон… Интересно, пожалел бы он своего брата-близнеца, если бы был сейчас здесь? Разделил бы с ним боль в глубине своего сердца?

– Сто восемнадцать!

В этот раз боль оказалась сильнее: впиваясь ногтями в ладони, Александер закричал. Из толпы зрителей послышался ропот. Он не захотел открывать глаза, хотя на лицах присутствующих наверняка было написано сострадание. Он не нуждался в их жалости.

– Сто девятнадцать!

Голова закружилась. К горлу снова подкатила тошнота, заставляя еще крепче стиснуть зубы. По совету Арчи он не стал ничего есть этим утром. Он уцепился за веревку, чтобы дать передохнуть занемевшим запястьям.

– Сто двадцать!

Ощущение было такое, словно собственный крик разрывал грудь. Ноги стали ватными, перед глазами повисла черная пелена.

Тут и там на земле белели последние островки снега. Весенний ветер носился над долиной Раннох-Мур. Обнаженный Александер стоял на берегу озера и смотрел на его сине-зеленые холодные воды. Братья подзадоривали его: «Трусливая девчонка! Поверим, что ты мужчина, только если нырнешь с головой, Аласдар!» Даже брат Джон покатывался со смеху.

– Ну, мой мальчик, ныряй! – подбадривал его отец, легонько толкая в спину.

– Мне страшно, папа, – пробормотал Александер, глядя на темную воду.

Он слышал легенды о чудовищах, которые живут в озере и утаскивают к себе на дно неосторожных купальщиков. В довершение всего он не умел плавать и очень из-за этого злился. Вот Джон, тот умел! Он нырял и плавал ловко, как утка. Ну почему дедушка Джон Кэмпбелл не научил его плавать? Теперь ему было стыдно перед своими… Никогда ему не быть таким, как они, никогда…

– Чего ты боишься, Аласдар? Посмотри на братьев, им весело в воде! Ну же, иди к ним!

Страх терзал ему душу.

– Вода слишком холодная!

– Алас, тебе нужно научиться справляться со страхом и терпеть боль. Нельзя ронять честь своего рода, сын! Придет день, и ты станешь воином… На поле битвы ты сумеешь совладать со страхом, станешь непобедимым. Ты не должен терять рассудок, даже когда боль становится непереносимой. Ты понимаешь меня, Аласдар?

Александер посмотрел на отца и нахмурился.

– Тебе скоро восемь – пора учиться обращаться с мечом. А еще – учиться быть храбрым.

– Храбрым? А как этому учатся?

– Справляясь со своими страхами и привыкая терпеть боль, мой сын!

Ледяная волна обрушилась на него и вернула в сознание. Он заорал от боли и задергался, словно шелковичный червь на конце нити, пытаясь избежать этих мучительных страданий.

– Это еще что такое? – сердито спросил офицер. – Это ведро воняет уксусом! Макки, кто его сюда принес?

– Не знаю, господин лейтенант! Когда вы приказали принести ведро, я схватил первое, которое попалось под руку.

– И не почувствовали запах уксуса?

– Я… Я не успел ничего почувствовать…

Александер приоткрыл глаза. Вода стекала по его волосам на спину, причиняя страшную боль. Он сплюнул. Из толпы выступил вперед Родерик Кэмпбелл и недобро ему улыбнулся.

Офицер подошел, приподнял своей тростью голову Александера. Рассудив, что наказуемый пришел в себя, он приказал экзекутору продолжать. В голове Александера снова застучала барабанная дробь.

– Сто двадцать один!

Стиснув зубы, он стал считать про себя. Его решимость не уронить честь своего рода и клана была непреклонна. Никто не сможет упрекнуть Дункана Колла Макдональда из Гленко в том, что его сын дрогнул под английской плетью! «Храбрости учатся, справляясь со своими страхами и привыкая терпеть боль…» Сколько раз эти слова отца поддерживали его в час испытаний!

* * *

Лунный свет отражался от полированной поверхности клавесина. В комнате было темно. Пальчики Изабель ласково касались пожелтевших клавиш из слоновой кости. Она по памяти играла «Французские сюиты» Баха, но музыка не могла заглушить шум, производимый снарядами, которые падали на город вот уже двадцать семь дней.

Внезапно клавесин умолк. Девушка всхлипнула, достала платочек, вытерла слезы. Складывалось такое впечатление, что эта война никогда не закончится и все они скоро умрут. Город, в котором некогда было приятно жить и который она так любила, стремительно скатывался в нищету. Впрочем, от него почти ничего не осталось – одни руины. Несколько полуразваленных стен, которые англичане постоянными бомбардировками методично ровняли с землей.

Изабель скользнула взглядом по своим рукам, замершим над ее любимым клавесином, который отец выписал из Франции специально для нее. Неужели и от него скоро останутся одни обломки? Девушка задумчиво опустила крышку и встала. Ночь потихоньку проникала в дом, простирая свое непроницаемое для взора покрывало до самых дальних уголков. Однако она не принесла с собой тишины. Тишина просто перестала существовать. Это полное отсутствие звуков, которое так пугало ее в детстве, теперь было желанным – Изабель ужасно по нему скучала…

Едва слышный смех Перрены вернул девушку к реальности. Она посмотрела на спавшего в кресле отца. Мюзо, устроившись перед потухшим камином, тоже спал. Мать, Ти-Поль и Сидония уже легли спать. Может, пора и ей последовать их примеру? Мадлен не вернется до рассвета: час назад она ушла на свидание к своему мужу Жюльену, которому удалось отпроситься из лагеря. Перспектива спать в одиночестве совсем не улыбалась Изабель. Она нежно поцеловала отца, но тот даже не шевельнулся. С некоторых пор он казался таким уставшим… Его волосы, когда-то пепельно-русые, сейчас поблескивали сединой и начали редеть на макушке. Он никогда не носил парики и даже теперь не изменил своим привычкам. Когда Изабель попыталась пошутить на эту тему, отец не стал ей подыгрывать. В последнее время он вообще редко улыбался…

В воздухе пахло сажей и порохом. Пожары, порожденные зажигательными бомбами, разрушили разные части города. Этот кошмар начался в середине июля. Бомба угодила в дом господина Шевалье в Нижнем городе, и огонь быстро распространился по кварталу, пожирая все постройки без разбору. От церкви Нотр-Дам-де-Виктуар и до́ма священника, располагавшегося поблизости, остались руины. Отцу Реше пришлось перебраться в квартал Сен-Жан, то есть за пределы городских стен. Кто-то из прихожан выделил ему маленький домик, который теперь служил часовней.

Потом пришла очередь монастыря урсулинок. Когда от него почти ничего не осталось, монахинь приютили в Центральной больнице сестры-августинки. Что касается семинарии, то уцелела только ее кухня. Через неделю сгорела значительная часть построек на улице де ла Фабрик. Жители квартала с ужасом наблюдали, как колокольня величественного собора оседает в языках пламени и искр, взметнувшихся до самого неба.

На чьей стороне был Господь? Многие увидели в разрушениях дурное предзнаменование. Эти еретики-англичане наверняка решили искоренить их веру… И люди начали молиться, причем с невиданным пылом.

Магазин отца тоже пострадал. От него остался лишь почерневший скелет, который не привлекал даже мародеров, а их в городе с начала обстрелов было множество. На мысе Диамант, на виселице, построенной на берегу реки, до сих пор болтались тела двух повешенных за воровство. Учитывая обстоятельства, суд рассматривал дела очень быстро. Приговоры тоже приводились в исполнение без проволочек. Глашатаи объявили во всеуслышание, что по приказу губернатора Водрея к суду будет привлечен каждый, кого поймают на краже, однако случаев воровства и мародерства становилось больше день ото дня.

Отчаяние и голод толкали людей на преступление. Многие ради краюхи черствого хлеба были готовы на все. Не позднее чем вчера группа жителей вернулась из Батискана, где хранились запасы провианта для армии. Бедняги прошли пешком десять лье только ради того, чтобы добыть себе немного еды. Некоторые умерли в пути от истощения. Солдат, сопровождавший группу, изнасиловал одну из девушек. Это невозможно было отрицать: в городе царили упадочные настроения, и надежда на освобождение таяла с каждым днем.

Изабель вздохнула. В настоящее время их семейство проживало в доме на улице Сен-Жан, который Господь уберег от разрушения. Все обитатели дома укладывались спать в погребе – единственном месте, которое могло уберечь их в случае обстрела. Девушка решила заглянуть в кухню и проверить, не осталось ли там кусочка сыра. В эти грустные дни ей, любительнице вкусно покушать, приходилось туго. Но, слава богу, у них есть хоть какая-то еда! На столе она увидела несколько морковок и полкочана капусты. Перрены на месте не оказалось, но в кастрюльке булькало варево из капусты и кусочков сала. Изабель схватила морковку и поднесла было ко рту, но передумала и положила ее обратно. Корнеплодов осталось всего шесть, но их ведь тоже шестеро!

Со двора послышался приглушенный смех. Девушка приблизилась к приоткрытой двери и успела заметить, как из сада в кладовую, где хранились молочные продукты, вошли двое. В женщине, пухленькой и невысокой, Изабель узнала Перрену. Мужчина же был высок и строен. Повинуясь любопытству, она вышла из дома и, крадучись и стараясь держаться в тени, подобралась к двери в кладовку. Снова послышался воркующий смех Перрены и ответный – ее спутника. Изабель отдавала себе отчет в том, что подглядывать – дурно, но любопытство оказалось сильнее. Она приблизилась к окну, влезла на бревно, которое лежало у стены, нашла отверстие в ставне, через которое отлично просматривалось все помещение кладовой, и вынула затычку. Это маленькое «окошко» она обнаружила случайно, когда они с Ти-Полем играли в прятки.

Парочка больше не смеялась. Они перешли на шепот. Через открытую дверь в кладовую проникал яркий свет луны. Изабель отчетливо видела кадки и чан для стирки белья на лавке. На полочках выстроились по размеру, от самой большой до самой маленькой, плошки для творога и молочные кувшины. Сидония строго следила за порядком… «Жалко тратить время на поиски всяких мелочей!» – часто говаривала она.

– Если кто-то нас застанет…

– Перрена, ну кто нас может застать? На дворе ночь, и все давно спят!

– Батист может прийти в любую минуту!

– Не думай о Батисте! Он глухой как пень. К тому же он наверняка видит пятый сон!

Шуршание платья, прерывистое дыхание, шепот… Изабель ощутила, что все тело покрывается гусиной кожей. Внизу живота вдруг потеплело. Этьен и Перрена? Ее брат встречается с горничной? Она так и осталась стоять, прижавшись лбом к ставню и не в силах оторвать глаз от сцены, которая разворачивалась в кладовой. Разум лихорадочно выбирал из числа семи смертных грехов тот, которому она в ту минуту поддалась. Сладострастие? Но разве это грех – если она просто смотрит? Нужно будет спросить об этом у отца Бодуана…

Юбки Перрены взлетели до самой талии, и теперь ее округлые бедра белели в сумраке. Этьен усадил подружку на красильную бочку и торопливо расшнуровывал ее корсаж. Пару мгновений – и на свет показались две молочно-белые округлости. Изабель почувствовала, что сердце быстрее забилось у нее в груди.

– Перрена! О Перрена! – повторял Этьен, покрывая поцелуями нежную девичью плоть.

– Делай свое дело, Этьен, да побыстрее, иначе нас точно застанут!

Штаны соскользнули по его ногам, бесстыдно обнажая гладкую кожу. У Изабель от ужаса расширились глаза. Она пошатнулась на бревне и едва успела схватиться за ставень, но так и не смогла отвести глаз от округлых, с ямочками ягодиц брата, которые то появлялись, то исчезали в ритме его движений. Он что-то бурчал себе под нос, словно изготовившееся к нападению дикое животное, в то время как Перрена попискивала – ни дать ни взять добыча, которая уже смирилась со своей участью.

Изабель даже удивилась, увидев, что ягодицы у Этьена такие же гладкие, как у женщины. В детстве она однажды застала отца без галстука, в рубашке с расстегнутым воротом и манжетами, и оказалось, что грудь и руки у него густо покрыты волосами. С тех пор мужское тело представлялось ей похожим на медвежье.

Волна приятного тепла накрыла ее, стоило ей представить Николя обнаженным. Интересно, он похож на ее брата? Ее суженый ниже ростом и больше склонен к полноте, но, если не принимать в расчет габариты, наверное, они похожи. Она вдруг почувствовала, как его поцелуи обжигают ей губы, шею, грудь… О да! Она позволила ему целовать свою грудь до того места, где начинается платье… Ощущения, которые подарили ей эти ласки, заставили Изабель забыть о правилах приличия. Сладострастие – вот страшное оружие против добродетели! Об этом тоже следует поговорить с отцом Бодуаном…

Этьен издавал хриплые стоны, а Перрена едва слышно вскрикивала, когда их влажные тела сталкивались друг с другом с чудны́м хлюпающим звуком. Изабель снова ощутила приятное тепло, на этот раз между ног. Перрена вдруг откинулась назад, и ее полные груди запрыгали в ритме движений партнера. Удерживая молодую женщину за талию, Этьен толкал ее снова и снова. Изабель затаила дыхание. Ее нога соскользнула и задела торчавший в бревне топор. Секунда – и она потеряла равновесие и рухнула на кучу сена. Слава богу, ее крик слился со стонами наслаждения любовников в кладовой.

Только когда там стало тихо, она снова услышала свист пролетавших над осажденным городом бомб. С пылающими щеками, дрожа всем телом и тяжело дыша, она вскочила на ноги и побежала к дому.

* * *

«Все материальные блага – это всего лишь вещи!» – повторяла Изабель про себя. Сидя на ступенях собора, она с грустью смотрела по сторонам. Здания, окружавшие городскую площадь, обычно такую оживленную, были разрушены. «Это всего лишь каменные стены, их можно восстановить!» – говорила она снова и снова, чтобы убедить себя. Но каким чудом? Ответа на этот вопрос у нее не было. Слава богу, что в городе было очень мало случаев насильственной смерти, по крайней мере до сих пор…

Август принес с собой огромные разрушения. Пока ополченцы скрывались в бастионах, расположенных в Бомоне, англичане разоряли деревни, расположенные ниже по течению на обоих берегах. В ясную погоду над рекой плыли густые облака черного дыма, и, когда ветер дул с северо-востока, этот дым долетал до самой столицы. Плоды труда многих поколений развеивались пеплом. Жуткие истории передавались из уст в уста и становились поводом для семейного обсуждения за ужином. Особенно ужаснуло жителей Квебека убийство в церкви Святого Иоакима. Кюре по имени Рене де Портнеф и восемь ополченцев попали в плен, после чего их жестоко убили, сняли со всех скальпы, а тела оставили на паперти. Деревеньку, в которой располагалась церковь, сожгли дотла, равно как и почти все постройки в поселках Шато-Рише и Сент-Анн-де-Бопре, в которых оставалось несколько хранилищ с продовольствием. Было отчего прийти в отчаяние… По ночам Изабель часто просыпалась: ей чудились плач испуганных детей и крики матерей, спасающихся от англичан в красных мундирах и с факелами в руках. Девушке требовалось две-три минуты, чтобы прийти в себя и понять, что это она сама кричала во сне.

Как им всем пережить будущую зиму? Однажды старший брат Луи сказал, что «голод не самый хороший советчик». Горожане уже поговаривали о том, что лучше начать переговоры с противником, чем видеть, как французская армия конфискует последние запасы съестного. В городе почти не осталось муки и свежего мяса. В военных лагерях солдатам стали выдавать больше спиртного, чтобы заглушить голод. Над всеми нависла угроза цинги.

На дворе стоял сентябрь. Изабель быстро подсчитала в уме: осада длилась больше семидесяти дней, но англичане, судя по всему, не собирались отступать. Может, если жители продержатся еще немного, завоевателю придется вернуться восвояси из страха перед суровой канадской зимой? Но что, если англичанам удастся завладеть Квебеком до первого снега? Может, тогда ситуация изменится к лучшему и голод перестанет терзать город?

Девушка подобрала пустую корзинку, встала, отряхнула пыль с безнадежно грязной юбки и устало вздохнула. Одна мысль мучила ее уже несколько дней: неужели она сама, как и те, кто уже на себе ощутил, что такое вражеская осада, надеется, что, победив, этот враг положит конец всем ужасам войны, избавит их от всех этих несчастий? Хотя, надо признать, завоевать им осталось всего-ничего… Подумав об этом, Изабель горько усмехнулась. Если англичане рассчитывали получить груду руин, что ж, они ее получат…

Она посмотрела в сторону речки, видневшейся в конце улицы Сент-Фамий. Закат окрасил облака в кроваво-красные тона, пролил золото солнечных лучей на мокрую мостовую. Сажа липла к подошвам башмаков, от нее почернел подол юбки…

По улице де Бюаде поднимались двое мужчин. Это были ополченцы, но Изабель предпочла укрыться за дверью собора. На улицах в эту пору было небезопасно. Основная часть населения покинула город, и немногие прохожие в подавляющем большинстве своем были солдаты или ополченцы, которые наверняка искали, чем бы поживиться. Случаи изнасилования исчислялись десятками. Только сегодня утром повесили солдата, уличенного в этом преступлении.

Мужчины прошли мимо, не заметив ее. Изабель подождала еще пару минут, когда по брусчатке вдруг застучали лошадиные копыта. Она еще глубже забилась в тень. На площадь выехал всадник и остановился прямо перед входом в собор. Изабель почувствовала, что сердце скорее забилось в груди. Она протерла глаза, чтобы удостовериться, что они ее не обманывают. Это он, он! Уронив корзину на землю, она бросилась навстречу офицеру. Увидев ее, Николя спрыгнул с лошади и раскрыл объятия.

Их пальцы переплелись, а губы слились в поцелуе… Потом Изабель прижалась щекой к груди своего возлюбленного, возблагодарив небо за этот неожиданный подарок. Много минут они стояли, обнявшись, и молчали, наслаждаясь своим счастьем. Николя, легонько отстранившись, положил конец этому магическому моменту.

По-прежнему держа Изабель за руки, он обвел взглядом площадь. От семинарии остались обломки, фасады многих домов грозили рухнуть в любой момент, колокола с колоколен, некогда таких высоких, ныне валялись на земле.

– Я надеялся повидаться с вами до наступления темноты! Но как это грустно – видеть вас среди руин, моя нежная Изабель!

– Это дело рук самого дьявола! Что останется от нашей страны, когда они уберутся восвояси?

По щеке девушки скатилась слеза, но она взяла себя в руки. Ей не хотелось плакать перед Николя. У него были другие заботы, кроме как вытирать ее слезы… Однако именно это он и сделал, а потом нежно ее поцеловал.

– Изабель, ну почему ваш отец упрямится? Вы должны уехать из города! Здесь вам не место! Поезжайте к родственникам в Шарльбур…

– Моя мать не хочет уезжать. И я… я тоже не хочу.

– Но почему? Здесь ваша жизнь подвергается опасности!

– Но ведь я до сих пор жива, не так ли?

И она попыталась улыбнуться. Он посмотрел на нее и вздохнул. Эти месяцы расставания обоим показались долгими и мучительными. Ощущая, что разумом овладевает отчаяние, Николя страстно желал увидеться с возлюбленной этим вечером. И вот она рядом! Чувства буквально захлестнули его. Ему захотелось подхватить ее на руки и унести на первый же корабль, отправляющийся на далекую родину. Увезти ее прочь отсюда, от этой затянувшейся войны, от рыскающей по улицам города смерти… Там она будет в безопасности от бомб и от англичан, которые, похоже, решили навсегда обосноваться в этих краях, ими же самими и разграбленными. Отсутствие уверенности в будущем – вот что мучило его больше всего. Если конфликт закончится победой англичан, ему придется уехать во Францию. Но захочет ли Изабель последовать за ним, достаточно ли сильна для этого ее любовь?

– Как вы тут оказались совсем одна?

– Дети хотят есть, Николя, и я помогаю урсулинкам раздавать то немногое, что удалось найти. Но в последние дни еды совсем мало… На них жалко смотреть!

В это легко было поверить. Голод свирепствовал в городе и его окрестностях. Ополченцы и солдаты тоже едва держались на ногах. Щеки у них давно запали, пальцы с трудом удерживали ружья. Угрозы телесных наказаний давно было недостаточно, чтобы удержать людей на поле боя. Каждую ночь они уходили из лагеря десятками, возвращались в родные дома в надежде успеть скосить хоть немного пшеницы, если она еще осталась.

– А вы, мой милый друг, что привело вас сюда?

– Мне хотелось увидеть вашу улыбку, и я решил заехать к вам, а уже потом отправиться в Центральную больницу, где мне нужно справиться о здоровье господина де Рамзея. Изабель, вам не следует покидать дом без сопровождения! Женщине опасно ходить одной!

– Тогда проводите меня до дома, мсье де Мелуаз!

Изабель улыбнулась. В закатных сумерках ее белокурые волосы, выбившиеся из-под чепца, отливали золотом, а кожа казалась еще более нежной и прозрачной. Он поклонился, взмахнув своей треуголкой, и с улыбкой предложил девушке руку. Ведя лошадь за уздечку, молодые люди зашагали по гулким камням мостовой.

– У вас большой опыт в военных делах, Николя, и вы уж наверняка знаете, что нас ждет…

Николя замедлил шаг. Он не ожидал услышать такого от своей прекрасной Изабель. Еще меньше ему хотелось обсуждать с ней неудачи канадской армии. Достаточно того, что ему придется говорить об этом с лейтенантом де Рамзеем сегодня вечером… Но, быть может, она хочет услышать от него нечто обнадеживающее?

– Мы все еще сопротивляемся противнику, а скоро придет зима и прогонит его прочь из Канады.

Изабель остановилась и посмотрела на него с явным раздражением.

– Николя, я, конечно, женщина молодая и без… как правильно сказать… без жизненного опыта, но это не значит, что я дура! Вы сейчас ответили так только потому, чтобы доставить мне удовольствие! Я вижу вокруг столько страданий, что так просто меня не обмануть!

Мсье де Мелуаз опустил глаза. Он был расстроен.

– Не хотел вас обидеть, Изабель, но правду не всегда приятно слышать.

– Разве правда может быть ужаснее, чем это прискорбное зрелище? – вскричала она, обводя рукой окружавшие их руины. – Скажите, почему английских кораблей на рейде становится все больше? Я думала, они планировали атаковать нас со стороны Бопора…

– По нашему мнению, англичане пытаются отрезать нас от отрядов, которые находятся сейчас в Труа-Ривьер и Монреале, и воспрепятствовать доставке продовольствия в город. Бугенвиль не успокоится, пока не отбросит их к деревне Дешамбо.

– Не думаете ли вы, что они могут попытаться там высадиться?

– Мы к этому готовы. Полк Гюйенна стоит лагерем на Полях Авраама на случай, если…

– А если они захотят высадиться ближе, к примеру в Силлери?

На мгновение Николя задумался.

– Мы рассмотрели и эту возможность и приняли меры предосторожности. Но, думаю, противник не сможет за одну ночь переплыть через реку, высадиться на нашем берегу и взобраться на скалы. Берег в тех краях обрывистый, понадобятся лестницы… И все это – у нас под носом? Ну нет!

– Очень на это надеюсь, Николя!

– Изабель, – сказал он, беря девушку за руку, – я не пытаюсь приукрасить ситуацию. Насколько я понимаю, вы осведомлены о наших недавних потерях – фортах Карийон, Ниагара и Сен-Фредерик.

Она кивнула в знак согласия, но взгляд ее не отрывался от их соединенных рук.

– В Ямаске перехватили посланцев, которых генерал Эмхерст отправил к Вольфу с донесением об этих победах. Пленники сообщили, что Эмхерст решил дать своим солдатам передохнуть, то есть в ближайшие дни английская армия не двинется на Монреаль и Квебек. Со дня на день могут начаться холода, и Вольф останется один со своими войсками, численность которых постоянно падает. Наши союзники-индейцы не дают англичанам покоя и убивают по нескольку человек в день. Захватчики напуганы, и в их рядах процветает дезертирство. В довершение всего в сражениях при Пуант-о-Трембль и Бопоре они понесли серьезные потери. Лишь бы только поскорее похолодало! Будем на это надеяться. Еще не все потеряно.

Покусывая губы, Изабель отняла руку и посмотрела ему в лицо.

– То есть мы можем спокойно умирать с голоду?

– В Монреале собрали хороший урожай, и мы со дня на день ждем, когда подвезут продовольствие.

Она перевела взгляд на свои грязные башмаки. Совершенно некстати в голову пришла мысль, что предусмотрительнее было бы надеть сабо, ведь новую пару удастся раздобыть нескоро. Абсурдность таких размышлений заставила девушку покраснеть. Внезапно она всхлипнула.

– Изабель!

Он произнес ее имя так ласково…

– Изабель, я так по вас скучаю! Нам повезло побыть вместе, и не лучше ли обняться и насладиться теплом друг друга, вместо того чтобы говорить о войне?

Он обнял ее за талию и притянул к себе. Изабель прижалась к нему щекой и, чувствуя себя в безопасности, позволила векам сомкнуться. Рука Николя медленно поднялась к ее чепцу и сняла его. Девушка невольно напряглась, удивленная его дерзостью.

– Изабель, моя нежная Изабель! – прошептал он, зарываясь лицом в ее волосы.

Он еще крепче обнял ее, коснулся губами ее лба. Его дыхание приятно согревало ей лицо. От Николя едко пахло табаком, а ей с детства нравился этот запах.

– Николя, мой горячо любимый Николя! Мне бы так хотелось, чтобы прямо сейчас время остановилось и чтобы мы стояли бы вот так целую вечность!

Любящие губы спустились по щеке к ее губам, приоткрывшимся в ожидании поцелуя. Темнота медленно опускалась на разрушенный, обезображенный город, скрывая его из виду. На улицах стало непривычно тихо, но влюбленные знали, что это всего лишь отсрочка. Бомбардировка неминуемо начнется с наступлением ночи.

– Если мне придется уехать из страны, вы последуете за мной, любовь моя?

Изабель не ожидала такого вопроса и слегка высвободилась из объятий, чтобы посмотреть на возлюбленного.

– Но куда вы направитесь?

– Я – офицер армии Его Величества короля Франции, и это подразумевает… В общем, если мне придется… Я хочу сказать, если мне предстоит отправиться в изгнание…

У Изабель сжалось сердце. Она вдруг почувствовала странную неловкость, причину которой не смогла бы сама назвать.

– Не предрекайте себе таких несчастий, Николя!

– Я вас люблю, Изабель! И не смогу жить спокойно, пока не узнаю, что вы согласны последовать за мной. Я хочу быть с вами. И если идея стать женой офицера вас не пугает…

Его влюбленные глаза умоляли. Она же на время утратила от удивления дар речи. Он предлагает ей стать его супругой? Здесь, среди руин, среди горя и нищеты? Но собор опустел, и нет больше колоколов, чтобы устроить веселый свадебный перезвон…

– Вы… Николя, это так внезапно! Я не ожидала и…

Он долго смотрел на нее в ожидании ответа. Ранее он пообещал себе, что дождется конца этой треклятой войны, но за эти месяцы пришлось пережить столько страданий! И вот буквально у него на глазах надежда, которая согревала сердце, поворачивалась к нему спиной. Магия момента рассеивалась. Сама того не зная, Изабель ему ответила. Он ни на секунду не сомневался в том, что она очень к нему привязана, но ему было нужно нечто большее. Ему хотелось настоящей, разделенной любви.

– Мне пора, – объявил он, с сожалением отрываясь от девушки. – Меня ждут, я уже давно должен быть в больнице.

– Да, я понимаю.

– Обещайте, что будете осторожны, Изабель! Мне было бы намного спокойнее, если бы я знал, что вы далеко, но…

Повинуясь внезапному порыву, он снова обнял ее и пылко поцеловал. Был ли этот поцелуй последним? Ему не хотелось об этом думать. Ему предстояло сражаться и победить, а для этого нужны выдержка и хладнокровие.

* * *

На всех ярится смерть – царя, любимца славы,

Всех ищет грозная… и некогда найдет;

Всемощные судьбы незыблемы уставы:

И путь величия ко гробу нас ведет![87]

Ночь выдалась прохладной, на реке было спокойно. Отражение пепельно-серой луны танцевало на воде и рассыпалось блестками, когда на него приходился удар весла. Впереди возвышались высокие сланцевые утесы – природная крепость, которую им предстояло взять штурмом.

Александер сидел между Коллом и Мунро. Глаза его были закрыты, а разум плавал по другим рекам. В лодку погрузили так много народу, что запах пота буквально бил в нос. И все же лучше уж вдыхать этот «аромат», чем тошнотворные флюиды военного госпиталя, из которого он вышел две недели тому назад…

Потребовалось три недели, чтобы раны окончательно зарубцевались и можно было вернуться к тренировкам. В некоторых местах кожа оказалась рассеченной до кости, и первые дни после возвращения в роту были очень трудными. При малейшем движении он ощущал такую боль, что впору было пожелать себе мгновенной смерти. Словно бы десятки кинжалов одновременно вонзались в тело… Невозможно передать словами, какое облегчение он испытывал вечером, когда падал на свое ложе усталый и моментально засыпал. Во сне он часто видел Летицию.

Он оплакал ее в своей душе, как в свое время Конни, а потом и Кирсти. После ее ухода он дал себе зарок больше никогда не любить. Зачем, ведь любовь приносит только страдания и развенчивает иллюзии… За три недели «принудительного отдыха» у него было достаточно времени, чтобы вспомнить свою жизнь и подвести неутешительный итог. Однажды дед Лиам сказал ему, что «у каждого человека, не важно, бедного или богатого, злого или доброго, есть на земле своя миссия». Интересно, в чем его предназначение? Сделал ли он что-нибудь в своей жизни, о чем было бы не стыдно упомянуть в эпитафии?

Здесь покоится палач детей,

Отъявленный вор,

Солдат, не имевший ни стыда, ни совести…

Человек без души.

Он медленно открыл глаза и посмотрел на берег, обнажавшийся по мере того, как вступал в свои права отлив. У подножия утеса поблескивала полоска песка. Как называется это место? Он как будто бы слышал незнакомое слово… Фулон?.. Может, так, а может, и нет… Солдатам не сообщали ничего. Они получали распоряжения уже на месте, но, судя по нервозности офицеров, это был не разведывательный поход, а масштабная операция. Первая массированная высадка после поражения, которое Вольф потерпел при Бопоре в конце июля… Может, командиры решились все-таки взять город приступом?

Многочисленные плоскодонки тихо скользили по реке Святого Лаврентия, следуя направлению сильного течения. Первая лодка уже причалила, и двадцать четыре добровольца выбрались на песчаный берег и построились. Скоро настанет и их с ребятами очередь…

Странное чувство овладевало Александером по мере того, как они приближались к месту высадки, – нечто среднее между страхом и возбуждением, отчего по телу пробегала дрожь. Он набрал в грудь побольше воздуха. Спина побаливала, и кожа на ней немилосердно зудела и чесалась, но он успел к этому привыкнуть. Боль давно стала его верной спутницей. Она толкала его вперед, давала силы для исполнения наивысшей цели – завоевать уважение родных, восстановить померкшую славу своего клана. «И путь величия ко гробу нас ведет…» Где же он это слышал?

Рядом шевельнулся Колл и прижался к нему плечом. Он понял это безмолвное послание: они будут сражаться вместе. Жизнь каждого теперь в руках брата. Они – родные по крови и вместе встретят самое страшное. Когда объявили сбор, у них с Коллом для разговоров была еще целая ночь. Они поклялись на крови, что тот, кто останется в живых, вернется к отцу и расскажет, как другой его сын пал смертью героя. Стоило Александеру вспомнить об этом, и у него на душе становилось легче. Теперь он мог умереть с миром и был готов сделать это с гордо поднятой головой, глядя в глаза противнику. Так он сам для себя решил.

Вода плескалась о нос лодки. Еще несколько минут – и дно заскреблось о гальку. Солдатам был дан приказ хранить абсолютное молчание. Было около пяти утра, и уже рассветало. Закутанный в широкий плащ, Вольф с несколькими офицерами стоял чуть поодаль от выстроившихся шеренгами солдат, к которым по мере высадки присоединялись товарищи. Освободившиеся лодки тут же уплывали назад за новым грузом – на кораблях оставалось еще несколько сотен человек. Капитан Дональд Макдональд быстро выстроил свою роту и повел ее к подножию утеса. Им предстояло тяжелое восхождение.

На некотором расстоянии от места высадки находился французский часовой. Заслышав шаги, он осторожно приблизился.

– Да здравствует…

– Франция! – на безукоризненном французском подхватил капитан Фрейзер.

– Полк?

Последовала короткая пауза.

– Морской флот!

– Говорите громче! Я плохо вас слышу.

– Хотите, чтобы и англичане нас тоже услышали?

– Пусть проходят! – сказал часовой двум своим товарищам, находившимся чуть дальше на берегу. – Нам привезли провизию!

В темноте они прошли под носом у часовых и стали карабкаться по скалистому склону высотой не меньше шестидесяти ярдов. Вдалеке слышался грохот мортир: возобновилась бомбардировка города. Александер знал, что Колл находится у него за спиной, но Мунро он успел потерять из виду. Начался мелкий дождик. Закинув ружье за спину, стиснув зубами нож, он продвигался вперед, цепляясь за корни, пучки травы и острые камни, норовившие выскользнуть из-под пальцев. Поднимались в полной тишине, от этого зависела их жизнь. Слышалось только журчание ручья и приглушенный шорох скатывающихся по склону камней.

Несколько человек уже добрались до вершины, где располагался сторожевой пост французов. Звук голосов, несколько выстрелов, и перепуганные ополченцы задали стрекоча, по пятам преследуемые английскими солдатами. С момента высадки прошло всего десять минут…

Количество солдат перед оборонительными укреплениями Квебека неуклонно увеличивалось. Александер шел по полю, глядя, как спелая пшеница волнуется под легким дуновением ветра. Занимался рассвет. Дождь прекратился. Неподалеку проходила дорога. Она вела к воротам города, которым он так часто любовался с мыса Леви. Впереди слева деревья прикрывали часть французских укреплений. Вдоль дороги стояли фермы, мельницы и жилые дома. Справа, перед бастионом, соседствующим со скалами, распростерлось плато с россыпью деревьев.

Они медленно продвигались под разрозненными выстрелами французских разведчиков. Моряки притащили пушку и теперь устанавливали ее так, чтобы она могла стрелять, не нанося повреждений однополчанам Александера и солдатам 58-го Ратлендширского пехотного полка. Меньше чем за три часа после начала высадки, выстроившись в две шеренги, четыре тысячи восемьсот солдат под флагом Union Jack наставили дула ружей на столицу Новой Франции.

* * *

Неописуемый шум разбудил Изабель. Она села на постели и тряхнула волосами, чтобы отогнать сон, в котором Николя страстно ее целовал. Мадо свесилась из окна.

– Что случилось?

Кузина посмотрела на нее. Она была бледна как полотно.

– Иза, я не знаю, но думаю, что произошло что-то серьезное! Наши солдаты бегут к воротам Сен-Жан!

Кто-то с силой постучал в дверь спальни. Не дожидаясь разрешения, в комнату ворвалась Перрена – растрепанная, наспех одетая.

– Англичане высадились возле города! Они развернули знамена у наших стен! Собирайте вещи, надо уходить!

Она убежала так же стремительно, как и появилась, оставив молодых женщин, которые все еще не пришли в себя.

– Пресвятая Дева! – только и смогла вымолвить Мадлен после недолгой паузы.

– Англичане? Здесь? – прошептала Изабель, силясь поверить в происходящее. – Но ведь Николя сказал…

– Значит, он ошибся. Одевайся, Иза. Подумаешь об этом позже!

Все обитатели дома, равно как и жители, которые оставались в городе, невзирая на бомбардировки, не прекращавшиеся в течение последних двух месяцев, вышли на грязные после дождя улицы и топтались под серым небом. Солдаты из Бопора пересекали город, направляясь к воротам Сен-Жан. Изабель влилась в возбужденную толпу горожан. Она рассчитывала увидеть Луи, Этьена и Гийома, а в особенности – Николя. Солдаты в грязной белой форме со знаками отличия разных цветов проходили мимо. Наконец показались длинные серые курточки солдат колониальных военно-морских сил. Де Мелуаз шел во главе своей роты. Она стала махать рукой и позвала его по имени. Молодой офицер посмотрел на нее и едва заметно улыбнулся в знак приветствия.

– Да хранит тебя Господь! – прошептала Изабель, когда он скрылся из виду.

Следом шли ополченцы – в поношенной одежде и серых шерстяных беретах, за ними, размахивая томагавками, – индейцы в боевой раскраске и с перьями в волосах.

Потом она увидела генерала Монкальма на черном коне. Он горделиво выпячивал грудь и ехал с высоко поднятой головой, но лицо у него было такое грустное, что у девушки сжалось сердце. Тревога – вот единственное чувство, которое Изабель сейчас испытывала. Чья-то рука опустилась ей на плечо, и она узнала прикосновение отца. Не глядя на него, она поникла и расплакалась.

– Это конец! – прошептала Изабель, силясь подавить рыдания.

* * *

Половина десятого… Александер смотрел на французские знамена, развернувшиеся прямо перед ними под робким солнцем. Справа – обрывистый склон и река. За спиной – полк Бугенвиля, который, по донесениям, стоял лагерем в Кап-Руже и который, конечно же, не замедлит присоединиться к битве. Внезапно он понял, что у английской армии нет иного выхода, кроме как двигаться вперед. Пути к отступлению не существовало. Разумеется, Вольф это прекрасно понимал, но все равно привел сюда своих людей. Что ж, будь что будет! Победа или смерть! Наконец-то они дадут сражение, ради которого приплыли в такую даль.

Канадцы обстреливали их из укрытий и временами попадали в цель. Стоявший слева от Александера солдат получил пулю в бедро и упал. Его тут же потащили назад, в тыл, и шеренга сомкнулась. Дабы избежать бесполезных смертей, капитан приказал всем лечь и взять ружья наизготовку. Ожидание становилось невыносимым. «Ну, давайте же поскорее покончим с этим!» Он думал только о том, что нужно продержаться до сигнала к атаке.

Медленно тянулись минуты, и это мало кому нравилось. Отряды французов тем временем выстроились в боевом порядке. Чуть поодаль от дороги полыхал крестьянский дом – противник поджег его, чтобы англичане не использовали жилище в качестве редута. Серый дым стелился над землей, и от него отчаянно слезились глаза. Громыхали пушки. Генерал Вольф проехал мимо. Запястье у него было перевязано окровавленным платком. Он был совершенно спокоен и внимательно осматривал свои позиции. После короткого разговора с капитаном Макдональдом генерал приказал позвать волынщика.

Загрохотали барабаны, а следом за ними завела свою мелодию и волынка. Александер на несколько секунд закрыл глаза. Его окутало приятное расслабляющее тепло. Мелодия «Марша лорда Ловата» пьянила, заставляла вспомнить о подвигах его соплеменников. Он вдруг ощутил, как в нем поднимается грозная сила.

Десять утра… Генерал Монкальм остановил коня между полками Саара и Лангедока. Он поднял свою шпагу к небу, потом опустил, указывая на ряды противника. То был сигнал к атаке. Выстроившиеся более или менее ровными шеренгами солдаты сделали несколько шагов вперед. Барабаны, горны и флейты выводили нестройную, наводящую ужас мелодию. Отслеживая передвижения противника, генерал Вольф стал ездить взад и вперед перед строем. Солдатам было приказано стрелять, когда расстояние между ними и французами будет не больше сорока ярдов.

– Приготовиться к атаке! – приказал офицер.

Александер вскочил, и взгляд его упал на молодого солдата, который стоял на одном колене в нескольких шагах от него. Кончик его штыка дрожал.

– Эй, Макдоннел!

Плечи юноши вздрогнули, и он едва не уронил ружье.

– Не время выворачивать кишки наизнанку! Подумай о своих товарищах, они ж утонут в твоем дерьме!

Его слова были встречены одобрительным хохотом. Александер сказал это скорее для того, чтобы совладать с собственным страхом, а не из желания обидеть. Ему было тревожно. Он знал, что Родди Кэмпбелл где-то рядом. В бою враг далеко не всегда стоит с тобой лицом к лицу…

– Готовы? – крикнул офицер.

Французские солдаты стремительно приближались. Они не соблюдали строй и вскоре рассеялись по всей равнине. Некоторые, сделав выстрел, падали на землю, чтобы перезарядить ружье, и их товарищи, бежавшие следом, спотыкались о них и падали. Александера охватила дрожь. Страх и возбуждение перемешались в нем и возобладали над всеми другими чувствами, подчинили себе тело.

– Целься!

Александер встал боком, чтобы не стать слишком удобной мишенью, положил палец на спусковой крючок и посмотрел на приближающегося солдата-француза. Пули свистели у них над головами, но урон, ими наносимый, пока был незначителен. Он затаил дыхание и прицелился.

– Огонь!

Белое облако застелило глаза, обожгло легкие. Внезапно пересохло во рту. Они сделали еще три шага вперед, вставили по две пули в ружья и снова прицелились. Прошло несколько минут, прежде чем сернистое облако рассеялось.

– Готовы?

Несколько десятков тел уже лежали на земле. Крики и стоны раненых терзали барабанные перепонки.

– Целься! Огонь!

Английские ружья громыхнули одновременно, словно пушечный выстрел. Большая часть французов, которые еще держались на ногах, повернулась и побежала к городским воротам, словно стадо увидевших волка овец. Закинув ружье за спину, Александер вынул из ножен шпагу. Блеск взметнувшейся в воздух стали предвещал атаку. И правда: не дождавшись приказа, хайлендеры с рыком, достойным шотландского льва[88], бросились по пшеничному полю навстречу противнику. Вид размахивающих оружием варваров в юбках настолько испугал солдат саррского полка и ополченцев, что они повернули назад. То было беспорядочное бегство. Победа была за англичанами.

* * *

Армию проклятого Альбиона от ворот Квебека отделяло несколько последних футов. Понурив головы, обитатели столицы Новой Франции прислушивались к какофонии сражения и старались не думать о том, какие ужасы сейчас творятся на их полях. Этикет, балы – все это казалось далеким, словно было в другой жизни. Здесь и сейчас происходило столкновение душ, не знавших милосердия. С какой грустью, должно быть, взирал Господь на действо, причиной которому была людская алчность…

Дула неутомимых пушек изрыгали огонь, и солдаты падали десятками. Их крики долетали до городских укреплений, за которыми простой люд дрожал от страха. Неужели Англия своей неумолимой рукой уничтожит плоды двухсотлетнего труда, гордости и надежд?

Вот уже час с поля битвы слышались выстрелы и канонада. Чтобы уберечь самые ценные вещи, мать велела слугам сложить их в два больших сундука, и Батист с помощью соседа спустил их в погреб и спрятал. Изабель собрала в сумки перемену одежды и держала ее под рукой на случай, если придется срочно покинуть дом. Жюстина принесла из погреба несколько горшочков варенья и кусок сала. Она повесила ключ на связку, которая болталась у нее на поясе, уложила провизию в сумку и поставила ее поверх узлов с вещами, которые они намеревались забрать с собой. Изабель молча наблюдала за матерью. Откуда у нее такие сокровища? А она-то думала, что запасы еды в доме давно истощились… Голос Сидонии отвлек ее от размышлений.

– Где Ти-Поль? Он пропал! Мой маленький Поль пропал! – в ужасе вскричала пожилая кухарка.

Изабель посмотрела в сторону клавесина. В последний раз, когда она видела брата, он играл в этом месте с Мюзо. Но теперь его там не было. На полу были разбросаны оловянные солдатики. У девушки сжалось сердце.

– Пойду посмотрю в его спальне, – сказала она и так стремительно вскочила со стула, что он упал.

– Ти-Поль! Ти-Поль! Выходи! Это не смешно! Перестань играть со мной в прятки!

Комната брата оказалась пустой. Один из ящиков комода остался выдвинутым. Изабель подошла ближе. Интересно, что такое мог искать Ти-Поль, чтобы перевернуть содержимое ящика вверх дном? И тут она увидела ножны от охотничьего ножа. Пустые…

– О нет! Ти-Поль!

В комнату вошла Мадо. Изабель повернулась к ней, держа в руках кожаные ножны.

– Думаешь, он побежал туда?

Плохо соображая от волнения, Изабель кивнула в знак согласия.

На улицах началась паника. Женщины с искаженными от ужаса лицами несли на руках визжащих детей. Солдаты тащили раненых соотечественников в Отель-Дьё и оставляли заботам монахинь, чтобы снова, несмотря на отчаяние, вернуться на поле боя. Мимо Изабель прогрохотала повозка, грозя сбить с ног любого, кто вовремя не отскочит. «Мы все умрем…» – прошептала она, и грудь ее стеснилась от животного страха. Однако она заставила себя встряхнуться и направилась прямиком к воротам Сен-Жан. Постовым хватало своих забот, поэтому на девушку никто не обратил внимания и она беспрепятственно вышла из города.

Казалось, еще немного, и серое небо рухнет на землю. Клубы порохового дыма стелились над полем, скрывая картину страшной резни. Гремели ружейные выстрелы… Сердце Изабель забилось в ритме людского помешательства. Она прижала обе ладошки к груди, но это не помогло. Тогда она сделала глубокий вдох. Дым проник в легкие, и девушка закашлялась.

– Ти-Поль, где ты?

Всюду, куда бы ни упал взгляд, смерть вершила свое кровавое дело. Пока сохли взятые из вен доблестных солдат чернила на приговоре старому режиму, горечь и злость уже готовились вершить суд над правительством Новой Франции.

– Николя де Мелуаз, посмотрите, что они сделали с нашей страной! – произнесла она печально и тихо. – И пускай мне придется потратить на это остаток жизни, но я с гордо поднятой головой буду отстраивать то, чему Франция дала погибнуть!

* * *

Напряжение, царившее на поле боя, толкало Александера вперед. Его клинок рассекал грудные клетки, вонзался в затылки и шеи… Скоро он был весь измазан кровью. Один вид его внушал такой ужас, что французский флотский офицер, увидев его, повернул назад. Александер бросился в погоню, разметая шпагой высокую золотую пшеницу. Противник направлялся к маленькому крестьянскому дому, окруженному деревянной изгородью. Мгновение – и он скрылся за оградой. Александер ускорил бег. Ему не хотелось упускать такой значительный трофей.

Офицер споткнулся, и знамя выпало у него из рук. Он пополз по влажной земле, чтобы его поднять. Но Александер оказался рядом, когда пальцы француза прикоснулись к древку. Приставив острие клинка к подбородку противника, он ухмыльнулся. Какое-то время они неотрывно смотрели друг другу в глаза. Пребывая в уверенности, что офицер не предпримет попытки сбежать, Александер перевел взгляд на изорванное, все в грязных пятнах знамя. Что ж, на ветру оно наверняка выглядело весьма внушительно… На нем имелся и девиз: «Per mare, et terras». Он не поверил своим глазам. Это же девиз клана Макдональдов! Взволнованный до глубины души, он опустил шпагу и отступил на шаг.

– Sir, ye are my prisoner. Are ye hurt?[89]

Офицер, ожидавший смертоносного удара, посмотрел на хайлендера с изумлением.

– Вы ранены? – неуверенно повторил Александер по-французски.

Офицер медленно помотал головой. На вид ему было от силы лет двадцать, и, судя по манере держать себя, он был из дворянского сословия. Александер отбросил от лица непослушную прядь. Француз не сводил с него своих черных глаз.

– Вставайте и сдавайтесь!

Офицер приподнялся было, как вдруг замер, уставившись в точку, находившуюся за плечом у Александера. Опасаясь подвоха, тот осторожно проследил за его взглядом. В паре шагов от них стояли Родерик Кэмпбелл и еще один солдат. Александер отошел в сторону, но так, чтобы не терять из виду ни пленника, ни соотечественников.

– Этот человек – мой пленник. Поскольку он офицер, я предложил ему сдаться на почетных условиях.

Кэмпбелл приблизился к французу и приставил кончик штыка к его груди.

– На почетных условиях? Черта с два, Макдональд! Этот французский пес останется здесь! К черту условности!

– Нет! Вражеских офицеров, которые согласны сдаться, принято оставлять в живых, – ответил на это Александер.

Молодой француз посмотрел на него, и, несмотря на внешнюю невозмутимость, Александер прочел в его глазах страх. Только теперь он заметил у него на штанах, в области бедра, кровавое пятно. Значит, он убегал, уже будучи раненым…

Щелчок ружейного затвора застал Александера врасплох, однако он успел пнуть Кэмпбелла ногой в колено. Прогремел выстрел, и пуля вонзилась в деревянную дверь. Сержант чертыхнулся и собрался ответить ударом на удар, когда послышался пронзительный крик. Дверь небольшого деревянного сооружения, вероятнее всего служившего отхожим местом, медленно открылась, и на улицу выбежал подросток с охотничьим ножом в руке. Александер пришел в ужас, когда Кэмпбелл вскинул ружье и прицелился. Он крикнул мальчику: «Ложись! На землю!», но тот вряд ли понимал по-английски.

Все произошло очень быстро. Воспоминание о двенадцатилетнем мальчишке, которому он перерезал горло, всплыло в сознании Александера, и к горлу его моментально подкатила тошнота. Нет уж, этого он спасет, чего бы ему это ни стоило! И он бросился вдогонку. Еще один выстрел, и боль обожгла ему бок, сбив с ног. Когда Александер перекатился на спину, то оказалось, что в шаге от него стоит девушка. Она посмотрела на него и закричала. Единственное, что он успел разглядеть, – это цвет ее глаз. Вслед за мальчиком она скрылась за изгородью.

Кэмпбелл изрыгал проклятия. Александер схватился за рукоять кинжала.

– Вы – мерзавец, Кэмпбелл! Не трогайте их! Они беззащитны! Это не их война!

Кэмпбелл плюнул в его сторону.

– Думаю, пришло время нам свести счеты, Аласдар Ду!

Александер не ожидал удара. Ружейным прикладом сержант крепко ударил его по лицу. У Александера перехватило дыхание, и даже если бы он захотел крикнуть, то не смог бы. Наверное, это конец – подонок Кэмпбелл убил его… Ну нет, так легко он не отделается! Преодолевая жуткую боль, Александер стал на ощупь искать на земле упавший нож. Найдя его, одной рукой он схватился за горло, а другой стиснул рукоять и перевернулся на живот.

Воздух с трудом проникал в легкие. Он посмотрел на Кэмпбелла. При молчаливом потворстве второго хайлендера сержант уже навел ружье на офицера, и тот стоически ждал выстрела. Проклятье, он слишком далеко! У Александера закружилась голова. Хриплый крик вырвался из груди, когда он собрал оставшиеся силы и замахнулся. Кинжал рассек воздух и вонзился Кэмпбеллу в грудь. Сержант крутнулся на месте и упал. Испытав чувство огромного облегчения, Александер со стоном рухнул на землю и потерял сознание.

Изабель очень испугалась. Ти-Поль прижимался к сестре, дрожа всем телом.

– Иза, он убил своего соотечественника, потому что хотел спасти одного из наших доблестных офицеров!

– Да, я видела, Ти-Поль. И тебе, оболтус, он спас жизнь!

Получив подзатыльник, мальчик втянул голову в плечи, но признавать свою вину не собирался.

– Зачем ты сюда пришел? У тебя в голове мозги или каша? Эти люди воюют друг с другом, а ты… ты путаешься у них под ногами! Надо быть полным болваном, чтобы так поступить! Подожди, вот я расскажу все папе…

– Иза, не надо! Не рассказывай!

Послышался выстрел.

Через изгородь девушка увидела, как солдат в юбке, сопровождавший Кэмпбелла (в ожидании подкрепления он до сих пор держал на мушке французского офицера), упал. Она толкнула брата на землю и упала сверху, закрыв себе рот ладошкой, чтобы не закричать. Трое индейцев были уже близко. Лица у них были раскрашены красной и черной краской, руки – в крови, грязи и саже. Один наклонился над офицером, стащил с него труп шотландца и помог встать. Юноша оттолкнул его от себя и сунул ему в руки знамя.

– Спрячьте это в безопасном месте! И не задерживайтесь здесь, это приказ! Возвращайтесь в город, скоро сюда придут англичане. Всем, кто остался в живых, дан приказ отступать!

Индейцы попытались возражать. Офицер повысил голос и напомнил, кто тут командует. Индейцы переглянулись и пожали плечами, очевидно решив, что бедняга сошел с ума. Тот из них, кому офицер отдал знамя, что-то приказал своим товарищам. Индеец наклонился над шотландцем, лежавшим у его ног, и схватил его за волосы. Быстрым и точным движением он надрезал кожу по кругу. Изабель отвернулась, чтобы не видеть этого кошмара, а ее брат вскрикнул от отвращения.

– Нет! Не надо! – услышала она чей-то крик.

Когда она снова повернулась, оказалось, что двое убитых уже скальпированы. Третий индеец держал за шевелюру раненого шотландца. Нож застыл возле самого его лба.

– Этот человек не стал меня убивать, он взял меня в плен!

Индеец что-то недовольно буркнул себе под нос и после недолгого колебания разжал пальцы. Еще минута – и, к величайшему облегчению Изабель, индейцы ушли. Она успела оправиться от испуга. Вскочив на ноги, она подбежала к офицеру, который, судя по мундиру, служил во французском флоте. В руке у него был кожаный ремешок, которым он намеревался перетянуть свое кровоточащее бедро. Появление девушки стало для него неожиданностью.

– Позвольте, я помогу!

– Как вы тут оказались? Это очень…

– Неосмотрительно? – подхватила Изабель, присев рядом с ним, и начала затягивать ремешок. – Я знаю. Видите ли, мой младший брат решил спасти в одиночку всю колонию. Думаю, у вас лучше получится объяснить ему, что война – это не игра и что эти солдаты сделаны вовсе не из олова!

Офицер посмотрел на нее с улыбкой, но тут же поморщился, когда она разорвала ткань, обнажая рану.

– Вам нужен доктор.

– Как вас зовут, мадемуазель?

Девушка подняла на него свои ясные зеленые глаза.

– Изабель Лакруа, господин офицер! А вас?

– Лейтенант морского флота Мишель Готье де Сент-Элен Варен, из роты Дешайона де Сен-Ура.

– Приятно познакомиться, мсье Готье. Дайте руку, я вам помогу!

– Лучше посмотрите, жив ли тот солдат!

– Что?

– Тот шотландец! Он спас мне жизнь. Я хочу знать, жив он или умер.

Изабель посмотрела на мужчину в юбке, лежавшего на земле лицом вниз.

– Прошу вас, сделайте это! – обратился к ней Готье.

Девушка встала, приблизилась к солдату и осторожно толкнула его носком башмака. Изо рта несчастного вырвался хрип. Он был жив… пока еще. Она медленно убрала от его лица черные волосы, отливавшие медью в бледных лучах солнца, наконец прорвавшихся сквозь тучи. Пальцы ее скользнули по теплой коже. В одном месте его шея была в крови. Изабель осторожно распахнула красную курточку. На рубахе сбоку расплылось красное пятно. Пуля прошла насквозь, и если ни один жизненно важный орган не был задет, у него, при хорошем уходе, были все шансы выкарабкаться. Но что-то неладное было с шеей, поэтому оставался риск, что несчастный может задохнуться.

Изабель вернулась к офицеру и описала ему состояние солдата. Он попросил ее вынуть кинжал из груди другого шотландца.

– Если англичане придут и найдут этот нож, того человека обвинят в убийстве офицера своего полка и казнят. Он этого не заслуживает.

Она отшатнулась, бледная от отвращения.

– Пожалуйста, мадемуазель, прошу вас!..

Сделав над собой усилие, девушка схватилась за рукоять, отвернулась и дернула. Сначала нож не поддавался, потом вдруг выскользнул из раны. Изабель боялась, что внутренности могут вылезти наружу вслед за клинком, поэтому не стала даже смотреть – ее и без того тошнило. Ти-Поль, наоборот, приблизился к ней. В этот момент к дому подошли еще два офицера и несколько солдат хайлендского полка. Увидев их, Изабель вскрикнула и спрятала кинжал в складках юбки. Удивление отразилось на лице солдат. Один офицер нагнулся над раненым французом, другой поклонился девушке.

– By God! Lady, ‘t is no place for a woman and child to be![90]

– Эти люди ранены, мсье, – пробормотала Изабель, испуганно глядя на офицера. – Им нужен доктор!

– Aye! So I see[91]. Это война, мадам.

Внезапно Изабель осознала, что вокруг по-прежнему свистят и взрываются бомбы, слышатся ружейные выстрелы и крики. Подумать только: из-за наивности брата и ее собственной безрассудной смелости они оказались в самом сердце сражения! Офицер отдал приказ на своем языке, и солдаты окружили ее и Ти-Поля.

– Что привело вас сюда? – спросил офицер на правильном французском.

– Понимаете, мой брат убежал из дома… сюда!

Офицер посмотрел на Ти-Поля и забрал нож, который мальчик так и не выпустил из рук. Изабель молилась про себя, чтобы ее не заставили показать свои руки. Тогда в убийстве шотландского офицера обвинили бы ее.

– Ваш брат? So, my young lad! Ye should go back home. Macleod, escort the lady and the boy[92].

– А что вы сделаете с французским офицером? – осмелилась спросить Изабель.

– Не беспокойтесь, мэм, ему окажут врачебную помощь. Though ye is now a prisoner of war, aye![93]

* * *

Ти-Поля с Изабель проводили почти до самых городских ворот. Потом английские солдаты повернули назад и, завидев горстку канадских ополченцев, бросились за ними. Битва еще не закончилась. Девушка молила Бога, чтобы Николя и братья вернулись живыми и здоровыми. Еще ей хотелось, чтобы французскому офицеру было оказано уважение, соответствующее его чину. Что до шотландского солдата, то она была благодарна ему всем сердцем и надеялась, что у нее еще будет возможность лично выразить ему свою признательность. Ти-Поль дернул сестру за юбку, отвлекая от размышлений. Изабель повернулась и сердито посмотрела на мальчика.

– Домой, быстро!

– Иза…

– Я не расскажу папе, но больше никогда так не делай! Нас могли убить из-за твоей глупости! Эти люди не играют в войну, они уничтожают друг друга, понимаешь?

– Мюзо убежал, и я хотел его найти и отвести домой, пока англичане не сварили из него суп…

– Если Мюзо настолько глуп, чтобы путаться у них под ногами, то так ему и надо!

От пережитого волнения у девушки голова шла кругом. Она посмотрела на окровавленный нож, который все еще держала в руке, и поморщилась. Неподалеку оказалась бочка с дождевой водой. Она подошла и сунула в нее руку. И только когда она вынула кинжал из воды, ей бросилось в глаза, насколько искусно отделана его деревянная рукоять. Рисунок – переплетение многих линий – поражал тонкостью и красотой. В узоре угадывались головы и лапы какого-то животного, наверное собаки.

– Отдашь его мне? – спросил Ти-Поль. – Мой ведь у меня забрали!

Изабель оторвала глаза от кинжала, чтобы посмотреть на брата. Тот сразу понурил голову.

– Это оружие нам не принадлежит, Ти-Поль! Я верну его владельцу… если, конечно, смогу. Ты согласен, что это правильно?

– Согласен.

Когда брат с сестрой вернулись, остаток дня им пришлось провести под замком. Остальные члены семейства Лакруа еще не осознали, что, собственно, происходит. Где же полковник Бугенвиль со своими тремя тысячами солдат? Конечно же, они скоро явятся и оттеснят англичан к скалам, к реке! Войска Монкальма перегруппируются и дадут захватчикам отпор… Но время шло, и ничего подобного по-прежнему не происходило. Слышались одиночные выстрелы пушек и ружей, временами вспыхивали и быстро затихали бои.

Англичане подошли к самым стенам Квебека. Они копали траншеи, устанавливали палатки и пушки, подвозили телеги с оружием. Все это навело Изабель на мысль, что они намереваются осадить город со стороны Полей Авраама… Между тем стемнело, и они с расстроенной Мадлен улеглись спать. Бедняжка проплакала весь день, тревожась о своем любимом Жюльене.

– Мадо, если бы с ним что-то случилось, мы бы узнали!

– Иза, на подступах к городу сотни трупов! Пройдет много дней, прежде чем…

И она снова разрыдалась. Ее слезы падали на плечо и подушку Изабель, которая силилась справиться со своими тревогами и не знала, как успокоить кузину.

– Завтра я схожу в Отель-Дьё и, если его там не окажется, попрошу папу отвезти меня в центральную больницу! Там я справлюсь у сестры Клотильды, может, она что-то знает.

– А если он умер?

– Мадо, мы должны надеяться! Твой Жюльен не глупый и крепкий, он сумеет за себя постоять. Вот увидишь, он вернется! Даже если его и ранили, то это окажется простая царапина…

Тревоги и страхи не давали Изабель уснуть до рассвета. Разбудил ее ужасный шум в тот момент, когда она в своих грезах искала Николя среди трупов на поле боя. Она сделала глубокий вдох, тряхнула головой, чтобы прогнать отголоски страшного сна, и спрыгнула с кровати. Мадо уже давно встала – ее сторона кровати была холодной. Из кухни доносились голоса. Сердце Изабель забилось в ожидании новостей. Она надела домашнее платье, накинула на плечи шаль и спустилась на первый этаж. Отец встретил ее улыбкой и указал на сидящего за столом мужчину.

– Луи! – вскричала Изабель, бросаясь к брату в объятия. – Боже, какое счастье! А где Этьен с Гийомом?

– Они оба целы.

– А Николя? Ты знаешь, где он?

Луи кашлянул со смущенным видом.

– Он в Бопоре.

– С ним все в порядке? Ты его видел? Он что-нибудь тебе сказал?

– Мы не разговаривали, Иза. Могу только сказать, что он не ранен.

– А Жюльен? Мадо всю ночь проплакала!

– Он сам пришел вытереть ей слезы. На нем ни царапины…

Изабель улыбнулась. У нее отлегло от сердца.

– Как хорошо! Никого не убили, не ранили и…

Она осеклась, когда увидела выражение лица Шарля-Юбера.

– Что случилось? Ты не обманываешь меня, Луи?

– Не беспокойся, все семейство живо и здорово! Просто… Монкальм умер на рассвете. Губернатор Водрей взял под свое командование остатки армии и увел в Бопор. Нам нужно собрать все силы…

– Ты хочешь сказать… Водрей собирается дать еще одно сражение?

– Изабель, англичане у ворот города! Ты понимаешь, что это значит? Им нельзя позволить войти, в противном случае…

– Это конец?

Никто не решился ей ответить.

Часть третья. 1759–1760. Завоевание

Облака порохового дыма давно рассеялись, стихли крики и плач, но в глазах победителя побежденный остается побежденным. Его участь – презрение и бесчестие.

Доблесть, проявленная им в битве, забыта.

И собственное поражение ставят ему в вину.

Глава 9. Квебек, последние дни

– Я вас заждалась! – воскликнула монахиня, шумно переводя дух. – Нужно помыть полы. Здесь все в крови! Когда закончите, найдете сестру Мари-Бланш и поможете ей рвать белье. Нам нечем перевязывать раны.

Прежде чем Изабель успела возразить и сказать, что она пришла навестить кузину, монахиня сунула ей в руки тряпку и скребок и поставила у ее ног ведро с водой. Одарив девушку на прощание улыбкой, она развернулась на каблуках и быстрым шагом направилась к спальням. Изабель от изумления лишилась дара речи. Нахмурившись, смотрела она на грязную тряпку. Запах уксуса ударил в нос, но, к сожалению, даже он не мог перебить запахи, источаемые сотнями страждущих тел, которые привозили в центральную больницу с поля битвы. Поскольку заведение располагалось за городскими воротами, англичане взяли его под свой контроль.

Изабель не знала, что ей делать. Она посмотрела на раненых, на тряпку, потом снова на раненых. Да, в ближайшие дни, а то и недели работы здесь хватит для всех… Монахини падают с ног от усталости и, разумеется, рады любой помощи. Она пришла в надежде получить весточку от Николя, но раз уж она тут… Пожав плечами, Изабель подхватила ведро и направилась к центру комнаты. Раненые лежали прямо на полу – служащие больницы еще не успели расставить походные кровати, привезенные с французских королевских складов, которые находились возле порта. Встав на колени, девушка взяла тряпку и скребок и принялась энергично тереть пол. Так начался ее первый день служения раненым на войне.

За работой она забыла о времени. Прошло много часов, прежде чем она заметила, что солнце клонится к закату, а живот выводит голодные рулады. Изабель решила немного передохнуть. Дома ей работать не приходилось, поэтому она очень устала. В помещении столовой чудом нашлась свободная лавка, и она со вздохом облегчения опустилась на нее. Интересно, который теперь час? Наверное, шесть вечера или даже больше! Она заслужила свой отдых и краюшку хлеба, не так ли?

Прислонившись к стене, она решила, что посидит немного, а потом отправится на поиски сестры Клотильды. То, что творилось в больнице, напоминало странную картину, похожую на пчелиный улей: беспрестанная беготня, гул голосов… Все помещения были заняты, монахини и солдаты сновали взад и вперед; раненых было столько, что их пришлось устраивать в кладовых, на конюшнях и в сараях. Свободного пространства катастрофически не хватало, равно как лекарств и провизии. Во всей больнице не осталось ни чистых простыней, ни даже дамских нижних юбок – все пошло на перевязочный материал.

Из разговоров стало ясно, что английский полководец погиб на поле брани. «Вот кому не суждено насладиться своей победой…» – подумала девушка. Тело генерала набальзамировали, в сопровождении почетного караула доставили к реке и погрузили на корабль. Изабель вспомнила, что днем слышала какую-то заунывную мелодию, которую исполнял, судя по всему, мюзет[94]. Знать бы, окажут ли такое же уважение генералу Монкальму на его похоронах? И где они его похоронят?

Она окинула взглядом комнату. Красные, белые и синие мундиры, черные платья, тиковые передники, измазанные кровью, клетчатые пледы… Из этой многоцветной массы доносились крики и стоны, распоряжения и молитвы. Докторов было мало, и они сбивались с ног. Монахини оказывали первую помощь в пределах своих умений, но если рана была серьезной, приходилось дожидаться, пока освободится хирург. Иногда он приходил к изголовью больного, только чтобы констатировать его смерть. И такое случалось часто.

Изабель спросила о Николя у нескольких раненых пленников-французов, но никто из них не знал, что с ним стало. Ею начали овладевать беспокойство и… горечь. Конечно, она понимала, что воинские обязанности для Николя на первом месте, но она бы так обрадовалась, если бы он сообщил, что жив и здоров! Девушка попыталась выяснить, видел ли кто-нибудь офицера Мишеля Готье де Варена. Одна из монахинь ответила, что по приказу матери Сен-Клод-де-ла-Круа, настоятельницы монастыря августинок, раненых офицеров Его Величества короля Людовика, опекавших больницу, разместили в отдельной комнате.

От приятного запаха свежего супа защекотало в носу, а живот снова начал громко выражать протест против дурного с ним обращения. Девушка проглотила слюнки. В этот момент в комнату вошла сестра Клотильда с подносом в руках. Следом за ней мальчик нес горячую кастрюлю. Изабель встала и пошла за ними.

Трио вошло в помещение, куда Изабель за весь день так ни разу и не заглянула. Опустив поднос с мисками на стул, с которого только что встал солдат, сестра Клотильда сделала мальчику знак поставить кастрюлю и сунула в нее разливную ложку. Наполнив первую миску, она выпрямилась и обвела комнату задумчивым взглядом. Только теперь она заметила Изабель, которая так и осталась стоять в дверном проеме.

– Иза, ты тут? Иди и помоги! Дело пойдет быстрее, если ты станешь разносить миски, а я буду наливать суп!

Решив забыть на время о своем голоде, девушка приблизилась к источнику аппетитного запаха и вздохнула. Под голубыми глазами кузины залегли темные тени – должно быть, она провела на ногах всю ночь.

– Начни с тех, кто может есть самостоятельно, остальным придется помочь!

Изабель кивнула, соглашаясь. Затаив дыхание, чтобы не ощущать запаха супа, и старательно отводя глаза от ран, она стала раздавать миски. В этой комнате все солдаты были англичане, которые по большей части могли сами держать миску и пить бульон. На девушку они смотрели с благодарностью, которая ее растрогала. Некоторые обращались к ней на своем языке. Не понимая ни слова, она только улыбалась в ответ, но большего им и не было нужно.

Изабель влила последнюю ложку в рот бедняги, у которого обе руки были перевязаны окровавленными бинтами, и только тогда заметила, что еще двое раненых не получили свой суп. Она наполнила миску и подошла к тому, что лежал поближе. Похоже, он спал. Нужно ли его будить? Рассудив, что, по всей видимости, сегодня пищи он больше не получит, она решилась и, поставив миску на пол, тихонько потрясла раненого за плечо. Никакого ответа… Может, он без сознания? Она попыталась снова, и голова раненого откинулась назад. Рот у него был открыт.

Осознав, что он умер, Изабель вскрикнула и вскочила, едва не разлив суп на вощеный паркет.

– Что стряслось?

Прибежала сестра Клотильда. Склонившись над покойником, она приподняла ему веко.

– Еще один! Попрошу Армана и Жана вынести его, чтобы в помещении было поменьше инфекции!

Посмотрев на Изабель, монахиня отметила про себя ее бледность и встревожилась.

– Ты ела сегодня, Иза?

Будучи не в силах оторвать взгляд от покойника, Изабель ответила, что нет. Сестра Клотильда подтолкнула ее к стулу, где до этого стоял поднос с мисками, и заставила сесть.

– Тебе нужно поесть, если не хочешь упасть в обморок! Думаю, на кухне осталось немного хлеба. Попробую раздобыть для тебя еще яичко или яблоко!

– Но я не закончила! Надо накормить еще одного солдата!

И она посмотрела на несчастного, о котором шла речь. Господи, да ведь это тот самый человек, который спас Ти-Поля! Все время, пока она кормила раненых, он пролежал лицом к стене и только теперь перевернулся на спину. Ей стало стыдно. За день, проведенный в больнице, она ни разу о нем не вспомнила! А он, оказывается, все еще жив! Сестра Клотильда тоже посмотрела на раненого и вздохнула.

– Вон того? Рана у него не слишком серьезная, но, как мне кажется, он совсем плох. С тех пор как его принесли, я не смогла заставить его выпить ни капли воды!

– Ему так плохо?

– Доктор-англичанин приходил на него посмотреть. Я поняла не все, потому что сначала он говорил по-английски, а потом – по-французски, но совсем плохо. В общем, он сказал, что бедняга не переживет ночь. Ему очень трудно дышать, и мы боялись, что от удушья он и умрет. Но он не умер, и днем я заметила, что дышится ему легче. Вот только он до сих пор ничего не ел и не пил. Не понимаю почему… И шея у него вся синяя…

– Это от удара прикладом, – тихо проговорила Изабель.

Монахиня посмотрела на нее с удивлением.

– Прикладом? Откуда ты знаешь?

– Я видела.

– Что?

– Этот человек спас жизнь Ти-Полю, – продолжала Изабель, с трудом отрывая взгляд от раненого шотландца. – А его самого ударил англичанин, его соотечественник.

Она вспомнила, что сказал ей мсье Готье де Сент-Элен о кинжале. Этого человека казнят, если узнают, что он убил офицера из своего полка… Наверное, лучше не упоминать о том, что произошло на заднем дворе разоренной фермы в деревушке Валлейран…

– Я все-таки попробую его накормить, а потом схожу на кухню и поем. Ты не против?

Сестра Клотильда посмотрела на шотландца, потом улыбнулась своей юной кузине.

– Хорошо. Скажешь сестре Мари-Жанне, что это я тебя послала. У нее что-нибудь для тебя найдется.

– Огромное спасибо, милая кузина!

Изабель поцеловала монахиню, и та с притворной строгостью ее оттолкнула.

– Только не задерживайся!

Когда сестра Клотильда вышла, девушка взяла полную миску супа и направилась к солдату в юбке. Сев на пол, она машинально расправила подол и какое-то время рассматривала шотландца. Первым ее внимание привлек его нос с горбинкой, потом взгляд опустился к квадратному, поросшему золотистой щетиной подбородку. Когда подошел черед рта, она улыбнулась – до того изгиб полных, неправильной формы губ показался ей капризным. Такие красивые губы – у мужчины? Кто бы мог подумать… Наконец она перевела взгляд на его опухшую шею. Синие разводы на красном фоне выглядели так страшно, что девушка поморщилась. Она вспомнила, с какой силой офицер ударил его, и вздрогнула. Удар вполне мог оказаться смертельным, но даже если несчастный и выживет, он вряд ли сможет говорить… Она провела пальцами по его шее, стараясь не нажимать сильно. Раненый попытался сглотнуть, и она отдернула руку. Он застонал и шевельнулся.

Из окна, открытого в целях проветривания, до них доносились отголоски боев, которые до сих пор шли на равнине. Англичане выиграли сражение, но хозяевами Квебека пока не стали. Под стенами города они начали рыть траншеи, превратившись в легкие мишени для стрелявших из засады ополченцев и французских солдат, которые, укрывшись за насыпью, старательно истощали свои запасы пуль. Но, несмотря на все это, пение птиц, нашедших приют в плодовом саду сестер-августинок, заставляло на мгновение забыть похоронную симфонию выстрелов и успокаивало разум. Кто-то из раненых, вдохновившись птичьими трелями, насвистывал грустный мотив. Решив не тревожить больше солдата-шотландца, который, скорее всего, и не смог бы ни капли выпить, Изабель встала. Но когда она наклонилась, чтобы взять миску, то увидела, как дрогнули его ресницы.

Александер лежал с закрытыми глазами и слушал жуткую песню смерти. Она казалась такой знакомой… Каллоден? Вспомнился запах крови и пороха, того самого пороха, от которого пересыхает во рту и просыпается неутолимая жажда… Но в воздухе присутствовал и другой аромат – едва уловимый, сладкий. Он узнал запах матери. «Мама!..» Перед глазами замелькали обрывочные картины: длинные девичьи ноги, разноцветные юбки, тонкие руки, чувственные округлости… и у всех этих женщин были прекрасные крылья, которыми они обнимали его и заслоняли от всех бед, напевая нежную балладу… Это пение, словно ласковое прикосновение руки, проникало под кожу, в омертвевшую плоть и притупляло боль. Сердце забилось в его ритме – в груди, в висках. Неужели его сердце до сих пор стучит? Неужели смерть еще не забрала его? А он уже решил было, что это – ангелы…

Александер с трудом открыл глаза и сразу снова смежил веки, потому что свет показался ослепительно ярким. Он сглотнул, и горло обожгло болью. Однако он успел увидеть, что кто-то сидит с ним рядом. Воспоминание об индейце с ножом в руке вернулось в один миг. Пение прекратилось. Ко лбу прикоснулась чья-то рука, теплая и легкая, и прозвучал голос, женский голос. Монахиня? Она говорила на другом языке. Но смысл сказанного ускользал от него. Он снова попытался проглотить комок в горле. Боже, как больно! Рука касалась его снова и снова – деликатно, несмело. Он опять открыл глаза, и перед ним предстало самое прекрасное видение за многие месяцы, а может, и годы. Окруженная ореолом мягкого света, над ним склонилась женщина с лицом ангела, чья улыбка могла изменить судьбу любого мужчины в этой скорбной обители. Зеленые, как холмы в Гленко, глаза, опушенные золотистыми ресницами… И вдруг чудесное существо исчезло.

– Nay, lass… Dinna leave…[95] – попытался выговорить он.

Александер протянул руку, но она ухватила пустоту.

В одиночестве сидя у стола, Изабель проглотила последний кусочек хлеба с яблочным вареньем. Милая кузина! Она всегда была так добра к Изабель, когда та жила в пансионе при монастыре! Сестра Клотильда часто тайком клала лакомства ей под подушку и, зная ее любовь к сладкому, под столом передавала кузине свою порцию гречневого пирога с патокой. Изабель прятала липкое угощение в карман и съедала в кровати перед сном.

Подкрепившись, девушка поймала себя на мысли о шотландце. Ей было стыдно. Она даже не попыталась напоить его бульоном! Когда он проснулся, она почему-то испугалась. Он посмотрел на нее такими глазами… и рука, которую он протянул к ней, была такая большая… Странное чувство овладело ею, и она попросту сбежала. Как глупо! Человек в шаге от смерти, ну что плохого он мог ей сделать? И ведь это он спас ее младшего брата…

Через несколько минут Изабель уже ставила на пол миску с горячим супом. Теперь комнату освещали железные фонари. Некоторые раненые спали, остальные отдыхали. Тишину нарушали только сопение спящих да редкие вскрики. Девушка присела на корточки у изголовья шотландца. В дрожащем свете лампы он выглядел по-другому. Со своими черными волосами и орлиным носом он был скорее похож на индейца, чем на выходца из Европы. Только теперь она заметила ямочку у него на подбородке. И вдруг его веки задрожали и приоткрылись. Изабель напряглась и отшатнулась. Мужчина тоже вздрогнул и попытался привстать на локтях.

– Простите, я…

Она умолкла, увидев выражение его глаз, обрамленных длинными черными ресницами, под густыми бровями. Дышал он отрывисто, со свистом. Похоже, она его напугала. Он осмотрелся и с видимым облегчением снова упал на ложе.

– Вы хотите поесть?

Понимает ли он по-французски? Она указала на миску.

– Это бульон.

Он внимательно посмотрел на нее. Лицо его при этом осталось бесстрастным. Она пододвинула миску поближе. Он издал слабый стон.

– Немного супа? Вы меня понимаете?

Раненый посмотрел на миску, потом закрыл глаза, и голова его откинулась на подушку. Грудь его медленно опускалась и поднималась, как если бы он старался контролировать вдох. Изабель подумала, что ему, должно быть, очень больно дышать и сегодня он есть ничего не станет. Только выйдя из комнаты, девушка отдала себе отчет в том, что на улице ночь и она очень устала. Пора было возвращаться домой. Батист наверняка давно ждет ее возле больницы…

* * *

На следующее утро Изабель проснулась очень поздно. Солнце, равнодушное ко всем бедам мира, сияло высоко в небе, и его теплые лучи через окно падали ей на лицо. Одевшись, причесавшись и позавтракав, девушка положила немного еды в корзину с крышкой. Она собиралась закрыть ее, когда вдруг вспомнила о кинжале, который до сих пор лежал у нее под матрасом. Его нужно вернуть… Подумав, насколько хороша у кинжала рукоять, она решила, что владелец наверняка им дорожит и, получив обратно, обрадуется. К тому же это единственный способ его отблагодарить…

Когда ворота дю Пале остались позади, Изабель представилась возможность оценить масштабы разрушений. Все дома в пригороде сгорели, большая часть деревьев была срублена и использована для возведения баррикад. Отец запретил ей ездить в больницу. За завтраком он рассказал семье о том, что увидел с городской стены. На Полях Авраама раскинулся палаточный лагерь англичан. Захватчики быстрыми темпами строили дорогу к местечку Анс-о-Фулон, которая упростит доставку к городу солдат и оружия с побережья. Бомбардировки не прекратились, и из донесений следовало, что английская армия продолжает разорять южный берег, предавая сотни ферм огню. И хотя война еще не закончилась, это скоро должно было случиться.

Вместе с другими представителями знати и купеческого сословия Шарль-Юбер почти всю ночь составлял петицию, которая к утру оказалась на столе у командующего армией Рамзея. Люди, ее подписавшие, пришли к заключению, что в условиях нехватки продовольствия и отсутствия армии, которая могла бы защитить страну, а также перед лицом полного уничтожения города и его жителей почетная капитуляция – наилучший выход из положения.

Изабель прикрыла нос платочком и подумала, что на обратном пути надо будет смочить его уксусом. Невыносимое зловоние сопровождало ее всю дорогу. Всюду ощущалось присутствие смерти. Николя занимал все ее мысли. Она узнала, что прошлой ночью он был в городе, но ей почему-то весточки не прислал. К разочарованию примешивалась обида – прибытие молодого мсье де Мелуаза в столицу сопровождалось нехорошими слухами. Ей рассказали, что он сразу же отправился к своей сестре Анжелике Пеан, в чьем доме нашли приют несколько дам из высшего света. Разумеется, его приняли с распростертыми объятиями. Но разве это повод думать о нем плохо? Николя никогда бы не воспользовался… Терзаемая сомнениями, девушка обратилась с расспросами к отцу. Шарль-Юбер, макая кусочек хлеба в чашку с теплым молоком, только пожал плечами. Откуда ему было знать? У него были другие заботы, однако он постарался утешить дочь, напомнив, что ее Николя – весьма достойный молодой человек. Но вот Перрена, которая дожидалась открытия булочной в компании таких же, как она, служанок, передала Изабель слова горничной из дома Пеан: «Красавец капитан утешал вдовушку одного своего сослуживца до самой поздней ночи!» Изабель машинально погладила карман на юбке. Удастся ли ей передать это послание адресату?

Карета остановилась. Батист дважды стукнул в дверцу, отчего девушка вздрогнула. Что случилось? Услышав английскую речь, она вынула из корзинки завернутый в платок кинжал и сунула его за подвязку. Как знать, может, он пригодится ей самой? Дверца распахнулась в тот момент, когда она разглаживала складки на юбке. Изабель лучезарно улыбнулась. Офицер смерил ее настороженным взглядом. Вздернув подбородок и выпятив грудь, она ответила тем же. Пресмыкаться перед захватчиками? С какой это стати?

Он о чем-то спросил скороговоркой, но девушка не поняла ни слова.

– Damn French![96] Куда вы направляетесь?

– Я еду в больницу помогать сестрам-монахиням.

Англичанин жестом попросил ее замолчать.

– Hospital?[97]

Уголки его губ приподнялись в усмешке, когда он уставился на ее щиколотки, – девушки в Новой Франции носили юбки чуть короче, чем это принято на континенте. Изабель одернула юбку, прикрывая ноги.

– Раненым нужна помощь, мсье! – заявила она, делая ударение на французском обращении.

Он подумал немного, потом проверил ее корзинку, осмотрел карету, поклонился и захлопнул дверцу. Карета тронулась и без дальнейших проволочек прибыла к месту назначения.

Мальчик рассыпался в извинениях. Изабель хотела его выбранить, но вовремя прикусила язык. Нельзя срывать дурное настроение, вызванное слухами о неверности возлюбленного, на невинных! Если бы она смотрела, куда идет, то успела бы увернуться от потока воды с уксусом, которой мальчик поливал пол. Едкий запах заставил ее чихнуть. Она перепрыгнула через лужу и пошла по коридору, в котором толпились раненые. Нужно было поскорее отыскать сестру Клотильду.

В больнице было спокойно. Разумеется, по-прежнему стонали и кричали раненые и от пушечной канонады дрожали стены, однако ощущение спешки, которое так остро воспринималось вчера, рассеялось. Это немного успокоило Изабель. Но в помещении стоял все тот же запах гниющей плоти, а из ведер, которые не успели с утра вынести, воняло мочой и экскрементами. Все окна были открыты, но вонь никуда не девалась, она словно бы въелась в стены. Проверив, точно ли в ведре уксус, Изабель намочила платок и уткнулась в него носом.

По пути ей несколько раз пришлось уворачиваться от солдат с носилками – они выносили умерших. И каждый раз ей казалось, что покойник провожает ее взглядом. Может, это были вовсе не покойники? Боязнь эпидемии заставляла докторов переводить самых тяжелых больных в отдельные комнаты. Тех, кто перед смертью отказался обратиться к истинной вере, хоронили в братских могилах за изгородью католического кладбища, тела остальных, у кого уже нельзя было спросить о вероисповедании, закапывали там же. Для местного священника, каноника де Риговиля, все англичане были либо англиканцами, либо протестантами, то бишь еретиками.

Проходя мимо одной из комнат, она увидела святого отца у изголовья умирающего. Ходили слухи, что отец де Риговиль обратил в истинную веру немало заблудших душ. Повернув за угол, Изабель нос к носу столкнулась с матерью Сен-Клод-де-ла-Круа.

– Простите, матушка!

Настоятельница сжимала руками, едва видневшимися из широких рукавов ее одеяния, золотое распятие тонкой работы, которое она носила на шее. Смутившись, Изабель присела в книксене, в то время как монахиня смерила ее мрачным взглядом и поправила свой белоснежный головной убор.

– Вы кого-то ищете? – спросила она резко.

– Да, сестру Клотильду! Она урсулинка.

– Урсулинки сейчас в столовой.

– Благодарю вас, матушка!

Изабель повернулась, чтобы уйти, когда настоятельница окликнула ее и подошла ближе.

– Вы пришли помочь сестрам, дочь моя?

– Да, матушка.

Длинным пальцем настоятельница указала девушке на грудь.

– Закройте шею платком! Что увидят эти… несчастные, когда вы станете наклоняться? Уж точно не цвет ваших глаз!

Изабель в растерянности прижала ладошку к груди и покраснела. Настоятельница отвернулась и вскоре скрылась в одной из палат.

– Иза, вот ты где! Идем!

При виде сестры Клотильды Изабель забыла поправить платок.

– Кузина, прости меня за опоздание! Никак не могла проснуться! Как сегодня дела у раненых?

– Не лучше и не хуже, чем вчера! Каждый час кто-нибудь умирает… Пленников-французов увезли на рассвете.

– Ой, а я хотела повидаться с одним морским офицером! Его звали Мишель Готье как-то там дальше… Он из французского флота!

– Их всех увезли, Иза. Говорят, что на английские корабли.

Девушка в отчаянии прикусила губу. Она бы с удовольствием поболтала с офицером, справилась о его здоровье…

– И куда их повезут?

– Думаю, во Францию.

Упоминание о французских солдатах заставило Изабель вспомнить о письме. Суровый вид настоятельницы не располагал к расспросам, но кузина – совсем другое дело! Она вынула письмо из кармана.

– Можешь оказать мне услугу?

– Сначала скажи какую, – ответила сестра Клотильда. Вид письма заставил ее нахмуриться.

– Я бы хотела передать это Николя… я хотела сказать, мсье Николя де Мелуазу.

– Тише!

Монахиня опасливо посмотрела по сторонам.

– Иза, ты спятила! Представляешь, что будет, если кто-то из англичан узнает, что ты пытаешься вступить в переписку с солдатом французской армии? Они решат, что ты – шпионка!

– Это не то, что ты думаешь. Это… дружеское послание, только и всего.

Сестра Клотильда наморщила свой маленький острый носик, и вдруг ее глаза широко распахнулись.

– Ты хочешь сказать… Мсье де Мелуаз – твой воздыхатель?

Изабель улыбнулась.

– Вот оно что! И это официально? Иза, если так, тебе очень повезло!

Девушка передернула плечами. Она не знала, что ей думать. Конечно, Николя ей очень нравится, но… любит ли она его так сильно, чтобы простить его маленькую измену, если только слухи не врут?

– Я знаю. Пока я еще не решила. Но мне хочется узнать, все ли с ним в порядке, понимаешь? Так ты попробуешь мне помочь?

Сестра Клотильда взяла у Изабель письмо и сунула себе в карман.

– Я подумаю. Может, когда Биго принесет дрова… В общем, я у него спрошу. Он живет рядом с лагерем кавалера де Леви[98].

– Спасибо!

– Единственное, что пока известно о наших войсках, – это то, что они отошли к лагерю в Бопоре. Но вокруг слишком много этих… англичан, так что долго они там не задержатся. Особенно теперь, когда наш славный генерал погиб…

– Папа говорит, надеяться не на что.

Монахиня снова подозрительно посмотрела по сторонам.

– Уверена, они не оставят нас в беде! Иза, мы должны надеяться!

– Надежда… На что теперь надеяться? – шепотом спросила Изабель, глядя на дверь комнаты, в которой находился спаситель Ти-Поля. Оттуда только что вышел офицер.

Он был высок и строен, с прекрасной выправкой, и на нем была такая же юбка, как и на том раненом солдате. По всей вероятности, это тоже был шотландец. В дверях он остановился и теперь говорил с офицером из другого полка, потряхивая время от времени своим безукоризненно завитым париком. Почувствовав, что на него смотрят, он обернулся и, увидев девушку, очаровательно ей улыбнулся. Потом поклонился и ушел.

– Он ел сегодня утром? – спросила вдруг Изабель, поворачиваясь к монахине.

– Что? О ком ты говоришь?

– Тот солдат-шотландец с больным горлом.

– Не знаю.

– Он умрет, если не будет есть!

– Это верно. И он тоже это знает, кузина. Не тревожься, он…

– Схожу на кухню и вернусь!

Монахиня посмотрела на нее неодобрительно, но Изабель уже бежала по коридору, стуча каблучками, и вскоре свернула за угол.

Хирург осматривал раненого, лежавшего рядом с шотландцем. Он проверил белки глаз и ногти, измерил пульс, удостоверился, что у него жар. Покачав головой, он поддернул одеяло до самого подбородка несчастного, чей землистый оттенок кожи предвещал скорую смерть. Изабель отвернулась и посмотрела на солдата, который лежал к ней спиной. Кто-то снял с него рубашку, и из-под одеяла выглядывало обнаженное плечо. По конвульсивным движениям она догадалась, что он спит. И все же уходить ей не хотелось.

Стиснув пальцами миску с бульоном, девушка закрыла глаза и сосредоточилась на исходившем от нее приятном тепле и запахе. Ну почему она так упорствует в своих попытках накормить этого человека? Если он решил умереть от голода, при чем тут она? И все-таки девушка решила предпринять еще одну попытку. Она стольким ему обязана! Вспомнив, что сделал этот солдат ради ее брата, Изабель вспомнила и о ноже.

Поставив миску на пол и удостоверившись, что в ее сторону никто не смотрит, девушка приподняла юбку и вынула из-за подвязки кинжал. Она невольно снова им залюбовалась. От времени деревянная рукоять стала гладкой, будто полированной, и это придавало резьбе еще бо́льшую красоту. Мастер, который ее выполнил, наверняка был замечательным человеком, очень мудрым и добрым. Она положила кинжал на клетчатое покрывало. Странно, в день сражения на солдате была юбка из ткани, похожей на эту. Пальцы ее коснулись шерсти, такой же шершавой на ощупь, как и та, из которой шили себе одежду представители бедных сословий Новой Франции. Интересно, откуда пошел их обычай носить юбку?

Взгляд ее зацепился за странной формы кожаный кошель на затяжках из кожаных же шнурков. Все шотландцы носили такие на поясе. На конце каждого шнурка было по костяной бусине, тоже резной, причем узоры перекликались с тем, что украшал рукоять кинжала. Изабель пришло в голову, что, если бы собрать из них бусы, они бы очень красиво смотрелись на шее… Она взяла кошель в руки, чтобы рассмотреть получше. Он оказался довольно увесистым. Ощупав содержимое, она наткнулась на круглый и плоский предмет, вызвавший ее любопытство. Она покосилась на спящего, потом по сторонам: никто на нее не смотрел. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что поступает дурно, Изабель принялась рыться в кошеле.

Пальцы нащупали монеты, несколько маленьких предметов. Наконец в ее руке оказалось то самое, округлое и холодное! Часы? Она вынула их из кошеля. Они были не новые, и местами сквозь стершийся слой позолоты просвечивало серебро. Если на корпусе и была гравировка, она давно стерлась. Часы исправно тикали. Изабель нажала на рычажок, и крышечка отскочила. Защитное стекло треснуло, но увидеть, который час, не представляло труда. На внутренней стороне крышки было начертано: «Iain Buidhe Campbell»[99]. Какое странное имя! Может, это его так зовут? Или он украл эти часы? Для простого солдата они слишком дорогие…

Вкладывая часы обратно в кошель, она нащупала еще кое-что интересное. То был медальон на серебряной цепочке. С портрета ей улыбалась молодая женщина с каштановыми волосами. Его жена? Ошарашенная собственной бестактностью, Изабель сунула медальон в кошель и затянула завязки.

Шорох ткани привлек ее внимание. Мгновение – и она встретилась с незнакомцем взглядом. От неожиданности Изабель разжала пальцы, и сумочка упала ей на юбку. Она быстро подобрала ее и положила на клетчатый плед. Щеки ее порозовели от стыда и смущения, но она все равно не могла отвести взгляд от этих глаз – голубых, как осеннее небо, как спокойное море, как сапфиры… Таинственных и чарующих… В то время как тело мужчины наводило на мысль о грубости и жизненных тяготах, взгляд его выражал нежность, которую она не ожидала увидеть.

Александер смотрел на девушку. Это лицо… Он уже видел его во сне. Она пробормотала что-то, но слов он не разобрал. И ее голос… Его он тоже слышал. Но вот только где и когда? Он ни в чем не был уверен: последние дни слились в один кошмарный сон, который наконец рассеялся. Александер шевельнулся на своем ложе, и боль стала подтверждением тому, что он по-настоящему проснулся. Он сглотнул слюну и поморщился.

Девушка наклонилась и подняла что-то с пола. Вспомнил! Это та самая девушка с миской! Выходит, она не оставила надежды напоить его бульоном. От запаха еды у него проснулся аппетит, но при одной мысли, что придется глотать, ему расхотелось даже попытаться это сделать.

– Нужно поесть, – тихо произнесла девушка.

Он помотал головой и отвернулся. Она не сдавалась.

– Вы должны поесть, мсье Кэмпбелл! – сказала Изабель и тут же устыдилась.

Она сама себя выдала! Впрочем, он видел, как она копалась у него в кошеле. Александер между тем рассматривал свою настойчивую гостью. Платье из дорогой материи, горделивая осанка, изысканные манеры – все говорило о том, что эта девушка из хорошей семьи. Наверное, одна из представительниц высшего света, решивших от скуки заняться благотворительностью. Он позволил ей рыться в своих скудных пожитках хотя бы ради того, чтобы смотреть на нее. Как она хороша! Особенно ее глаза… Они напомнили ему глаза другой девушки – ярко-зеленые, с золотыми искорками, совсем как холмы в его долине. Глаза Кирсти…

Девушка придвинулась ближе и поднесла миску к его губам. Боже, как приятно от нее пахнет!

– Ну же, попробуйте выпить!

Она просунула руку и осторожно приподняла ему голову. От этого движения в горле снова заболело, но просительница была так прекрасна, что он стерпел и покорился. Теплая жидкость потекла ему в рот. Он сделал глоток и едва не захлебнулся. Бульон потек по подбородку, но он продолжал пить.

Когда миска опустела, Изабель поставила ее на пол. Какое-то время они оба молчали. Александер думал, что она уйдет, как только с едой будет покончено. Однако она осталась и теперь просто сидела рядом и смотрела на него своими огромными зелеными глазами. Внезапно она показалась ему похожей на Богородицу на картине, которой ему однажды довелось любоваться.

– Я хочу поблагодарить вас, мсье, – заговорила она после долгого молчания. – Наверное, вы не понимаете по-французски, но ничего не поделаешь. Вашего языка я не знаю.

Она уставилась на свои руки, которые держала на коленях. Она благодарит его? Но за что? Александер нахмурился.

– Помните моего маленького брата? Вы спасли ему жизнь.

Брата? О чем она? Перед глазами возник образ подростка, лежащего у него под ногами с перерезанным горлом. Александер скрипнул зубами. Девушка между тем принялась расхваливать на все лады его подвиг, думая, что он ни слова не понимает.

– Если бы вы за ним не побежали, ваш соотечественник наверняка убил бы его! Мы так вам благодарны! Тем более что вы не обязаны были… Я хочу сказать… Мы ведь канадцы, а вы – англичанин. Вы понимаете?

Взгляд ее сделался грустным. Мужчина едва заметно кивнул.

– Вы меня понимаете?

– Aye…

Больше похоже на вздох, чем на слово…

– Мсье понимает по-французски?

– Aye… Yes…

Она радостно улыбнулась. Такой улыбки он не видел со времен… когда была жива Кирсти. Ему вдруг стало грустно, но потом приятное тепло обволокло сердце. Он ответил улыбкой на улыбку. Девушка покраснела.

– Держите! – прошептала она, протягивая ему что-то. – Я решила вернуть эту вещь. Думаю, она ваша.

То был его нож. Александер нахмурился, но потом вспомнил. Воспоминания о битве вернулись внезапно, как в дерево ударяет молния: пленный офицер, Кэмпбелл, мальчик… На кинжале не осталось следов крови – его тщательно вымыли. Он посмотрел на девушку. Теперь он вспомнил, где видел этот зеленый с золотом взгляд.

– Спа…сибо большое, – с трудом выговорил он.

Французская речь давалась ему с трудом. В детстве, еще в доме дедушки Джона, он начал учить этот язык, но в Шотландии ни разу не выпала возможность попрактиковаться. Хорошо, что за время своих скитаний он не разучился изъясняться по-английски, ведь в Хайленде был в ходу гэльский. Правда, уже здесь, в Канаде, ему пришлось обновить свои скромные познания во французском в разговоре с несколькими жителями Кот-дю-Сюд, и у него неплохо получилось.

– Вот и славно! Пойду помогу сестрам!

И девушка дернулась, чтобы встать. «Нет! Останьтесь! Поговорите со мной еще немного!» – взмолился он мысленно. Пальцы его сжали рукоять ножа. Она заметила это и замерла в нерешительности.

– Вам нужно отдохнуть. Думаю, что первое время вам лучше не есть твердой пищи.

И она встала. Александер потянулся было, чтобы ее удержать, но острая боль в левом боку вернула его с небес на землю. Он со стоном упал на одеяло. Но усилия его не пропали даром. Исполненная сочувствия, девушка склонилась над ним, и ее рука прикоснулась к мокрому лбу, убрала прилипшие пряди. Появившаяся на лице гримаска яснее ясного говорила о том, что она думает насчет их чистоты. Наверное, он выглядит ужасно и годится только для того, чтобы детей пугать…

– Нужно помочь вам умыться и… вычесать вшей, – добавила она, вынимая из густой черной шевелюры насекомое и раздавливая его о паркет. – Быть может, завтра… Если у меня получится приехать.

Их взгляды встретились. Александер не мог отвести от нее глаз… Девушка сделала это первой.

– Вы знаете, что ваш генерал погиб? – выпалила она первое, что пришло в голову, причем скорее из желания нарушить неловкое молчание, нежели обидеть его или расстроить.

Вольф погиб? Новость ничуть его не расстроила. Наоборот, принесла облегчение. В битве при Каллодене, там, на Драммоси-Мур, Вольф командовал ротой в одном из полков короля Георга. Он был ставленником проклятого Камберленда, палача своего народа. Он бы не стал отрицать, что здесь, в Канаде, Вольф проявил себя талантливым полководцем. В свои тридцать два он с молниеносной скоростью взлетел по лестнице армейской иерархии, породив зависть в сердцах многих. Но если не считать этого, Александер его терпеть не мог.

Внезапно в сознании всплыла масса вопросов. Что случилось с Коллом и Мунро? Каков итог сражения? Хотя, если судить по тому, где он находился, перевес оказался на стороне англичан. Он ведь в больнице, принадлежащей колонистам, а не в госпитале на острове Орлеан, верно?

– Генерал Монкальм тоже умер, и ваши войска по-прежнему осаждают Квебек. Не понимаю, почему они не перестанут нас бомбить. От города и так остались одни черные руины…

Зеленые глаза неотрывно смотрели на нож, который Александер прижимал к груди. Ну что он мог ответить? Только выразить свое сострадание. Он понимал, какие чувства у нее вызывает, и это было не слишком приятно.

– Про…стите! – выдохнул он.

Если бы она в тот миг посмотрела на него, то поняла бы, что он говорит от сердца. Но девушка этого не сделала.

В дверном проеме возник мужской силуэт. Изабель обернулась и узнала офицера, который улыбнулся ей там, в коридоре. Он наблюдал за ними с бесстрастным видом, потом его черты смягчились и он вновь улыбнулся. К больному он обратился на своем языке, показавшемся Изабель необычным. Интонации были почти такие же, как в английском, но слова звучали совсем иначе.

– Мадам, простите, что вмешиваюсь в беседу, – заговорил он на отличном французском, – но мне нужно поговорить с солдатом Макдональдом наедине.

Изабель поспешно подобрала с пола пустую миску.

– Да-да, конечно! Я ухожу. Мсье поел, а у меня еще много дел…

Она сделала книксен и на прощание посмотрела на раненого. Значит, его фамилия Макдональд? Тогда часы не могут принадлежать ему по праву… Шотландец ответил ей внимательным взглядом. Было в его сапфировых глазах что-то такое, что взволновало Изабель. Она смущенно улыбнулась ему и, подхватив юбку, убежала.

Оставшись вдвоем, Александер и Арчи некоторое время молча смотрели друг на друга.

– Где… Колл? – шепотом спросил раненый.

– С ним все в порядке. Он ранен, но это царапина. Мунро Макфейл зацепило серьезнее, но и он быстро поправляется. Вам очень повезло, Александер! Мне рассказали, что индеец ударил вас прикладом по шее и намеревался скальпировать, когда подоспел сержант Кэмпбелл. Правда, ему повезло меньше.

Лейтенант достал из кармана какой-то документ и протянул племяннику. Александер взял его и пробежал глазами по неровным строчкам.

– Что… это… такое? – с трудом вымолвил он. – Я не… умею… читать… по-французски.

– Эту записку передал мне один пленник. Офицер французского флота по имени Мишель Готье де Сент-Элен Варен. Он-то и рассказал мне, что с вами случилось. Вы его помните?

Александер размышлял, не отрывая глаз от документа. Офицер флота? Неужели речь идет о его пленнике?

– Он утверждает, что вы спасли ему жизнь. Я вижу, ваш нож снова при вас…

Александер стиснул рукоять в ладони, спрашивая себя, уж не рассказал ли этот Готье его дяде, при каких обстоятельствах он лишился кинжала. Арчи взял у него записку.

– Некоторые моменты я пропущу… «Мсье, нас отправляют во Францию – на родину, которой я никогда не видел, но за которую сражался… Я хочу выразить вам огромную благодарность за храбрость, которую вы проявили, спасая мне жизнь… Этим поступком вы заслужили мое уважение и признательность. Я – ваш должник и намереваюсь вернуть этот долг чести, как только Господь мне это позволит. Искренне ваш, Мишель Готье де Сент-Элен Варен, лейтенант роты Пьер-Рош Дешейон де Сен-Ур полка французской колониальной морской пехоты “Compagnies franches de la marine”».

Он протянул письмо Александеру.

– Офицер спросил у меня, как вас зовут, а потом взял с меня слово, что я передам вам это послание в собственные руки. Что ж, мой друг, вы заслужили благодарность знатной особы…

Арчи улыбнулся. Александер заметил, что под килтом у него перебинтована нога.

– Это останется между нами. Что до Родерика Кэмпбелла… Я полагаю, Господь воздал ему по заслугам.

Лейтенант испытующе посмотрел на него, но на лице Александера не дрогнул ни один мускул. Взгляд Арчибальда погрустнел. Взаимопонимание, некогда существовавшее между ними, равно как и детские игры, остались в воспоминаниях. Сегодня они принадлежали разным мирам. Александер не сомневался в том, что Арчи любит Шотландию и Хайленд. Во время последнего восстания ему было пятнадцать и он уже сражался за принца Карла Эдуарда. Как и другим якобитам, ему пришлось пережить преследования и несколько лет вынужденной ссылки. Теперь он выбрал себе другого короля и, став офицером его армии, взял на себя обязательство служить ему верой и правдой. Александер не мог довериться ему, не поставив в неловкое положение. Уж лучше вообще ничего не говорить…

– Как ваша шея?

Услышав вопрос, Александер вздрогнул.

– Лучше.

– Это хорошо. Желаю вам как можно скорее поправиться. Я буду навещать вас так часто, как смогу.

Арчи пошел к выходу, но на пороге остановился.

– Вы уже знаете о… генерале?

– Да.

Обменявшись взглядами, молодые люди поняли, что новость вызвала в них одинаковые чувства. Однако оба предпочли оставить свои мысли при себе.

– Джордж Тауншенд принял командование войсками, которые находятся под Квебеком. Защитников у города осталось немного, их прижали к городским стенам. Что ж, будем молиться, чтобы эта война поскорее закончилась. Запасов еды и оружия у противника почти не осталось. Со дня на день горожане либо выбросят белый флаг, либо умрут с голоду.

Он немного помолчал. Судя по всему, какая-то мысль не давала ему покоя.

– Эта молодая женщина… Я заметил, что она часто вас навещает. Очень великодушно с ее стороны… Но здешние монахини ухаживают за больными с истинно христианской добротой, и, я думаю, они сами смогут о вас позаботиться. Молодая леди приезжает из города, а это долгая и опасная дорога. Не все наши солдаты ведут себя достойно. Сладость победы опьяняет, и они предаются грабежам, а некоторые опускаются до того, что совершают насилие над живущими по соседству женщинами…

Александер помрачнел. Заметив это, Арчи улыбнулся.

– Я прикажу надежным людям проводить ее до городских ворот. А теперь мне пора. Поправляйтесь скорее, мой друг. Война еще не закончилась.

Лейтенант крутнулся на каблуках и вышел. Александер задумчиво пробежал пальцами по резной рукояти кинжала. Он знал все переплетения по памяти. Это была самая удачная его работа и самая любимая. Он вплел в узор головы волшебных псов cù – sìth[100]. Но ему они напоминали и о легендарном воине Кухулине. Бабушка Кейтлин иногда в шутку называла так своего мужа Лиама. Этот узор служил Александеру талисманом и до сегодняшнего дня прекрасно исполнял свое предназначение.

Он прижал клинок к груди и закрыл глаза. Перед мысленным взором сразу же возникло лицо Летиции. Эта едва заметная улыбка, большие серые глаза… Интуитивно он чувствовал, что молодая женщина жива, что она уцелела в этом враждебном краю. «Родерик Кэмпбелл теперь не причинит тебе вреда, Летиция! Ты свободна!» Умиротворенный, он погрузился в дрему.

* * *

Семнадцатого сентября целый день шел дождь – мелкий, неприятный и затяжной, порождавший ощущение безнадежности, которое не оставляло горожан в течение многих дней. Квебек уже не ждал ни военного подкрепления, ни продовольствия. Остатки армии под командованием Леви отошли к реке Жак-Картье. Солдаты совсем растеряли боевой дух, и им предстояло собраться с силами. Послать их в бой прямо сейчас было бы равнозначно окончательному поражению. Мужчины-горожане, еще способные держать в руках оружие, дезертировали десятками. В Квебеке воцарилась анархия, и коменданту Рэмси не удавалось навести порядок. Единственное, о чем сейчас думали жители города, – это то, что их все покинули, оставили на растерзание англичанам.

Маневры английского флота и наземных войск, окруживших город, наводили на мысль о готовящейся атаке. Рэмси, отвечавший за оборону Квебека, собрал офицеров на очередной совет. Защитники столицы нуждались во всем, начиная с основного – продовольствия. Организовать достойную оборону не представлялось возможным, а значит, резни не избежать… Поэтому было решено поднять над городской стеной белый флаг и отправить посланца к Тауншенду обсудить условия капитуляции. Словом, Квебек был готов сдаться…

Восемнадцатого сентября блеклые рассветные лучи пронзили упрямые тучи, и вскоре робкое солнце осветило холмы, на которых сгруппировались английские войска. Арман де Жоанэ, мэр столицы Новой Франции, продвигался по морю красных мундиров к самому его центру. Горожанам, наблюдавшим эту картину с городских стен, до сих пор не верилось, что это не сон. Потянулись долгие минуты ожидания. Тысячи расширенных от удивления глаз следили за церемонией, в ходе которой на документе появились две подписи, удостоверившие падение режима. Как такое могло случиться? Крики, раздавшиеся в момент, когда де Жоанэ почтительно склонился перед Тауншендом, скрепили капитуляцию. Английская армия праздновала свою победу: «Квебек наш!»

Городские ворота распахнулись. Народ столпился на Оружейной площади, французские офицеры собрались под знаменами с геральдическими лилиями, которые трепетали над ними, возможно, в последний раз. Вскоре было объявлено, что англичане входят в город, и жители потянулись к воротам Сен-Луи. Вопли возмущения и протеста неслись со стороны руин, в которые превратились нарядные дома.

Изабель крепко стиснула руку Мадлен. Девушки с замиранием сердца смотрели, как их родной город наводняют красные мундиры. Бригадный генерал Тауншенд проехал мимо на лошади и повернул на площадь. Когда же англичане стали опускать французский флаг, вокруг стало очень тихо.

– Англичане, будь они прокляты! – прошептала Мадлен сквозь зубы. – Зато им достались одни руины, а колония, насколько мне известно, по-прежнему принадлежит королю Франции!

Изабель хотела было выразить свое согласие, как вдруг на дороге показался отряд хайлендеров. Она с первого взгляда узнала стройного офицера, который заговорил с ней в больнице. Шотландец остановил на девушке взгляд, поклонился и улыбнулся. Вспомнив о солдате, спасшем Ти-Полю жизнь, она пробежалась глазами по шеренгам его однополчан, но самого шотландца так и не увидела. С того дня, как она вернула ему кинжал, в больницу Изабель больше не ездила. Узнав о ее эскападах, отец пришел в ярость и запретил покидать пределы города. Ну что ж, Изабель должным образом выразила спасителю свою признательность и ей не в чем было упрекнуть себя… У монахинь хватало рабочих рук, и в ее помощи они наверняка не нуждались. К тому же Николя вряд ли обрадовался бы, если бы узнал, что она проявила участие по отношению к раненому врагу…

Артиллерийский залп заставил ее вздрогнуть. Над городом поднимался английский флаг. Какое-то время девушка невидящими глазами смотрела на развевающийся на ветру Union Jack. По правде сказать, ей и самой не хотелось возвращаться в больницу. Зловоние, страшные раны, носилки с умершими, тела которых чуть ли не поминутно выносили во двор и бросали в общие могилы… Она не могла смотреть на все это спокойно.

Новый залп вывел ее из задумчивости. Французский гарнизон сложил оружие, и на смену ему пришли «красные мундиры». Загремели барабаны, засвистели флейты, протяжно запели волынки. То был похоронный Te Deum[101] в исполнении англичан. Изабель быстрым движением смахнула со щеки слезу. Что теперь с ними будет? И от Николя до сих пор нет весточки… А братья? Успели ли они уйти вместе с уцелевшими ополченцами? В глубине души она знала, что с капитуляцией местные жители так просто не смирятся. Восстание еще будет, и не одно. И снова прольется кровь. И вдруг Изабель с изумлением осознала, что не хочет, чтобы французская армия продолжала сопротивление.

– На этом дело не закончится! – пробормотала Мадлен, которая, судя по всему, думала о том же. – Мой Жюльен и остальные придут и освободят нас, вот увидишь, Иза! А твой красавец де Мелуаз покроет себя славой, и ты сможешь выйти за него замуж. У вас будет роскошная свадьба…

Изабель не нашлась с ответом. Она сама не знала, на каком они с Николя теперь свете. Она так надеялась получить если не письмо, то хотя бы записку! Ей хотелось, чтобы он заверил ее в своих чувствах, опроверг слухи! В конце концов, она могла бы простить ему эту маленькую… ошибку, если он и вправду допустил ее… Временами она мечтала, чтобы Николя появился внезапно и увез ее с собой. Но уже в следующую минуту от мысли, что пришлось бы покинуть родные края, у нее внутри все холодело. Если Квебек останется в руках англичан, Николя придется уехать во Францию. Готова ли она последовать за возлюбленным?

Толпа всколыхнулась, и кто-то толкнул девушку в бок. Мадлен не дала кузине упасть, а когда та выпрямилась, потащила за собой. Де Рамзей возвращался в свой дом, который ему суждено было покинуть в тот день, когда он взойдет на корабль и отправится во Францию. Жители Квебека с изможденными лицами протягивали руки к захватчикам в надежде получить кусок хлеба.

– Зайдем в церковь, хорошо? – попросила Изабель.

– Зачем?

– Хочу помолиться. Попрошу, чтобы Господь смягчил сердца англичан.

– Если у них вообще есть сердца! – с ненавистью выпалила Мадлен.

– Они не все плохие, Мадо! И нельзя обвинять их в том, что они поступают, как им приказано!

– Ты сама понимаешь, что говоришь, Иза?

Изабель вспомнились любезные речи солдата Макдональда и вежливое обращение офицера, с которым она повстречалась в больнице и который только что ее поприветствовал. Но девушка прекрасно понимала: что бы она ни сказала, кузина своего мнения об англичанах не изменит.

– Я знаю, что права, и этого достаточно.

Глава 10. Лилия и чертополох

Жизнь семейства Лакруа потихоньку возвращалась в привычное русло. Было решено, что Мадлен останется с ними на зиму, поскольку их с Жюльеном дом сгорел дотла. Последние несколько дней семья посвятила сбору яблок в собственном саду. Часть урожая отвезли к сестрам-августинкам, у которых имелся пресс, а из выдавленного сока приготовили сидр. Оставшиеся плоды уложили в прохладный погреб, где они хранились всю зиму.

Семь яблонь пострадали во время бомбежек, но, несмотря на это, урожай был отличный. Только три дерева погибли – их расщепило снарядами. Чудо, что не пострадал особняк, – царапины на стене и карнизе не в счет, Батист быстро все поправил.

Изабель положила в наполненную корзину еще одно яблочко. Они решили отнести несколько корзин урсулинкам, чьи сады почти были уничтожены снарядами. Монахини вернулись из центральной больницы в свою обитель и вот уже неделю отмывали и ремонтировали ее, приводя в жилое состояние.

Батист поставил последнюю корзину на сиденье, а Изабель, закутавшись в накидку – с утра дул холодный ветер, – забралась в карету и присела рядом с Мадлен, которая только ее и дожидалась. Мгновение – и карета направилась к монастырю.

Когда они проезжали мимо места, где Николя предложил ей стать его супругой, Изабель вдруг стало не по себе. На прошлой неделе сестра Клотильда передала ей наконец с таким нетерпением ожидаемую записку от молодого офицера. Целый день девушка поглаживала ладошкой по карману, в котором лежало послание, ожидая момента, когда она останется одна в своей комнате и сможет его прочитать.

Милый друг,

простите, что не ответил Вам сразу. До сегодняшнего вечера у меня не было возможности это сделать. Не забывайте, я – солдат и мой первейший долг – служить королю. При этом не проходит и минуты, чтобы я не вспомнил о Вас. Я с нетерпением жду нашей встречи. После нашего поражения – злополучное тринадцатое сентября как будто предвещало Родине несчастье! – у Вас, я догадываюсь, сложилось нелицеприятное мнение о французской армии. И мне не в чем Вас упрекнуть. После гибели маркиза де Монкальма командование принял шевалье де Леви, и мы не теряли надежды отбросить англичан от города и заставить их вернуться на корабли еще до наступления сильных холодов. Но для того, чтобы собраться с силами, нам было нужно время… Как ни грустно мне в этом сознаваться, мы совершили много ошибок. Но себе в упрек я ставлю только одну, и она касается Вас. Мне следовало навестить Вас в тот вечер, когда я приехал в Квебек, чтобы сообщить господину де Рамзею о планах де Леви. Зная, что Вы в безопасности, и будучи уверен, что мы скоро вернемся в столицу, я предпочел повременить с визитом. У меня мало времени, поэтому буду краток. Правда состоит в том, что наше последнее расставание причинило мне боль и я не хотел бы пережить это снова. Какой же я все-таки эгоист! А теперь стены, которые, как я надеялся, будут Вас защищать, удерживают Вас пленницей вдалеке от меня. Прошу Вас, будьте осторожны! Не подвергайте себя опасностям, которые подстерегают жителей захваченного неприятелем города. И ради нашей любви не пускайте в свое сердце ложь, способную ранить его без всякой на то причины.

Ваш преданный слуга,

Николя Рено д’Авен де Мелуаз

Выходит, Николя знал, какие о нем ходят слухи, и решил, не вдаваясь в объяснения, защитить себя от нападок и успокоить ее, Изабель. Покончив с чтением, она долго смотрела на послание и ждала, когда же на нее снизойдет чувство облегчения. Но ничего такого не произошло. Расстроенная, Изабель сунула письмо под подушку и всхлипнула. В ту ночь Мадлен поняла, что кузина чем-то огорчена, но расспрашивать не стала и просто обняла ее покрепче.

Объехав последние нагромождения досок и камней, предназначавшихся для ремонтных работ, карета остановилась перед обителью. Неподалеку слышался стук молотков – там работали столяры. Погруженная в собственные мысли, Изабель не сразу заметила девушку, которая бегом направилась к ним. Длинные пряди черных как смоль волос обрамляли ее смуглое лицо со слегка раскосыми глазами.

– Уж не Марселина ли это? – спросила Мадлен, соскакивая на землю.

Изабель посмотрела на девушку и узнала ее.

– Марселина! Как я рада тебя видеть!

Девушки обнялись. Угостив подругу яблоком, Изабель присела на скамейку и пригласила Марселину составить ей компанию, пока Мадлен с Батистом управятся с корзинами. Ветер донес до них крепкий запах воска. Он напомнил Изабель о том, сколько счастливых часов она провела в этом монастыре. На уроках игры на скрипке они с кузиной часто умирали от смеха. Бедная сестра Мария-Марта! Но все это было так давно…

Изабель засыпала юную метиску вопросами, и та рассказала, какой ужас ей довелось пережить в первую ночь бомбардировок. Им с приемным отцом пришлось бежать из дома. Приютило их семейство друзей в Силлери. Узнав, что город сдался, они поспешили вернуться. Но от кабачка «Де Говен» остались лишь полуобвалившиеся стены. Поэтому, поручив дочку заботам урсулинок, старик Говен отправился на поиски пристойного жилища.

Изабель очень хотелось предложить подруге пожить у них, но она знала, как на это отреагирует мать. Жюстина терпеть не могла индейцев и в разговоре не упускала случая назвать их каким-нибудь гадким словом. Изабель взяла Марселину за руку.

– Если я могу хоть чем-то тебе помочь…

– Ты ничем мне помочь не можешь, Иза, – опустив глаза, промолвила Марселина. – Всю зиму мне придется жить здесь, с сестрами. Может, весной папе удастся отстроить кабаре… И все станет, как раньше. Ну, или почти все…

– Марселина, здесь, в обители, тебе будет хорошо, вот увидишь!

– Знаю. Мне только хочется забрать из дома мою шкатулку. Там мамин кулон… Это единственное, что мне от нее осталось.

– Но в дом входить нельзя! Это слишком опасно.

– Я знаю, но можно влезть через подвальное окошко. Я спрятала шкатулку в погребе.

– Кто-нибудь мог ее украсть… Как только начались бомбардировки, на улицах стало полно мародеров.

– Недавно я встретила Тупине и…

– Тупине? С ним все в порядке?

– О да! Он согласится помочь, если я угощу его чем-нибудь вкусным.

Изабель немного подумала. Может, все-таки получится раздобыть шкатулку?

– Ладно! Я принесу что-нибудь съестное, и мы пойдем к нему вместе. Где он теперь живет? Семинария ведь совсем разрушена…

Девушка замолчала, заметив монахиню, которая появилась на пороге в сопровождении белокурого мужчины в юбке. Он слушал свою спутницу и кивал в знак согласия.

– Что ты там такого увидела? – спросила Марселина, оглядываясь. – А, это шотландцы! Они приходят помочь урсулинкам починить часовню, в которой похоронили генерала Монкальма.

Еще пара хайлендеров присоединилась к беседующим. У одного были такие же черные, с рыжим отливом волосы, как у солдата Макдональда. Сперва Изабель показалось, что это он и есть, но мужчина был намного выше и массивнее. Удивительное дело, но она почему-то расстроилась.

– Иза, на самом деле они очень милые!

– Может, и так, но я не хочу даже близко подходить к английским солдатам. Ты ведь слышала, что о них говорят?

– Что вы, их не надо бояться! Они ведь католики, как и мы!

Изабель набрала в грудь побольше воздуха и сделала вид, будто что-то ищет в кармане юбки. Она смутилась, сама не зная почему, и злилась из-за этого.

– Правда? Я этого не знала. Но нам уже пора уезжать! – объявила она, вскакивая со скамьи. – Позови, пожалуйста, Мадо. По-моему, я забыла дома список, куда мы должны отвезти яблоки. Хотя, возможно, он остался на сиденье в карете.

Затем Изабель обняла подругу и сказала с улыбкой:

– Я очень рада была повидаться с тобой, Марселина. Когда мы управимся с варкой варенья, я за тобой приеду. А теперь передай Мадлен, что я подожду ее в карете. И пусть поторопится! У нас сегодня еще много дел!

Озадаченная внезапной сменой настроения подруги, Марселина кивнула, помахала на прощание рукой и побежала к монастырю. Изабель уселась на диванчик в экипаже и захлопнула дверцу. Из кармана она достала написанный в спешке список. Следующая остановка – дом нотариуса Пане́. Затем они отправятся к таверне «Королевский кубок», расположенной в том же квартале, что и дворец интенданта… Она украдкой посмотрела на монастырское крыльцо. Там никого не было. Откинувшись на спинку диванчика, она смежила веки и стала ждать возвращения Мадлен и Батиста.

Шло время, а девушка с зелеными глазами так и не появилась. Александер ждал ее каждый день, потом понял, что она не придет. Конечно, он расстроился, но потом решил, что так даже лучше… Одно воспоминание о взгляде этих прекрасных глаз заставляло его сердце учащенно биться, а он совсем не желал испытывать чувство, которое уже готово было в нем зародиться.

Александер тряхнул волосами, прогоняя наваждение, и застегнул на все пуговицы свою влажную после стирки куртку. В нескольких местах на ней зияли прорехи, и их еще предстояло залатать. Солдатам вменялось в обязанность содержать в чистоте и порядке свою форму и оружие, и он давно научился с этим управляться.

Колл и Мунро поджидали его, чтобы идти патрулировать Нижний город. Придя в себя после ранений, Александер покинул стены больницы и поселился вместе с товарищами в пригороде, на берегу речушки Сен-Шарль. Наконец представилась возможность посетить завоеванный город, которым он так часто любовался с укреплений на мысе Леви.

Масштабы разрушений были огромны, и зрелище оказалось не из приятных. Улицы Нижнего города превратились в анфилады руин, дома – в скелеты. Тут царила такая же разруха, какую он некогда застал в родной Шотландии, в зеленых долинах Хайленда, суровых и молчаливых. Замки и вотчины провинившихся кланов, чьим предводителям пришлось спасаться бегством, и окружающие их деревни почувствовали на себе ярость англичан, которые разрушали на своем пути все подряд, дабы быстрее поработить противника…

Выйдя из больницы, он первым делом направился в ставку, в квартал Сен-Рош. Там ему указали, где квартирует его рота вместе с еще четырьмя ротами хайлендского полка Фрейзера. Со стороны реки Сен-Шарль и прилегающих к ней болот несло тухлой рыбой и экскрементами. Квартал почти не затронули бомбардировки, а жили тут преимущественно ремесленники и моряки, чем и объяснялось большое количество маленьких питейных заведений.

Местные жители занимались повседневными делами и уже не обращали внимания на солдат. Прошло три недели, как англичане оккупировали Квебек. Складывалось впечатление, что население довольно легко привыкало к власти чужаков. Еще бы – благодаря присутствию четырех тысяч солдат торговля в городе оживилась, и это обстоятельство несколько смягчило разочарование квебекцев. Начался октябрь, поэтому всех заботил один вопрос: как обстоят дела с продовольствием. Мелкие фермеры начали продавать англичанам урожай и домашний скот, в то время как женщины предлагали им свои исхудавшие тела за монетку или кусок хлеба.

Многие горожане вернулись в свои дома, которые после ремонта снова стали пригодными для жизни. Нашлись сострадательные души, приютившие тех, кто лишился крова. Солдаты приводили в порядок реквизированные постройки, дабы сделать их как можно более уютными. Зима стремительно приближалась, и приходилось торопиться.

Александера с отрядом однополчан отправили на помощь урсулинкам – нужно было расчищать завалы и восстанавливать монастырь. Талант столяра и мастерское владение ножом наконец пригодились для чего-то, что не было связано с убийством. Работать приходилось почти каждый день, но он быстро привык к этому…

Время, не занятое патрулированием и работой в обители, Александер проводил на Оружейной площади. Там проходили учения и маневры, за которыми часто наблюдали любопытствующие горожане, в том числе и девушки. Что-что, а килты произвели на них довольно сильное впечатление! Когда появлялась возможность, он отправлялся туда, где подавали спиртное, чаще – в трактир «Бегущий заяц». Старые пороки, то бишь выпивка и кости, помогали заполнить пустоту в душе. Джеймс Мюррей, новый губернатор, запретил торговцам продавать солдатам спиртные напитки, но его никто и не подумал выполнять: слишком велико было искушение наполнить порядком истощившиеся кошели!

Крепкий запах дегтя ударил Александеру в нос, стоило только выйти из здания. В нескольких минутах ходьбы, у причала Сен-Николя, напротив разрушенного Дворца интенданта, в сухом доке ремонтировали корабли. Во время отлива рабочие спешно конопатили швы у судов, которые меньше всего пострадали в этой войне. Поодаль, на рейде, стояли недавно разгруженные корабли. Ценный груз – продовольствие – перевезли в Верхний город, на склады. Скоро суда покинут порт, спустятся по реке и поплывут либо в Англию, либо в Нью-Йорк, где им и предстоит перезимовать. Тело генерала Вольфа уже покинуло страну на борту судна «Роял Уильям». Вслед за ним взяли курс на Францию несколько британских кораблей с военнопленными. Предполагалось, что до самой весны английский гарнизон будет предоставлен сам себе…

Подойдя к брату и кузену, беседовавшим с двумя очаровательными девицами, Александер невольно залюбовался раскинувшимся перед ним пейзажем. Верная своим привычкам, осень, словно заправский художник, раскрашивала в теплые цвета холмы и равнины. Радостные яркие мазки на сером фоне странным образом контрастировали с городскими руинами.

Звонкий смех вернул его к реальности. Когда рядом оказывалась хорошенькая девчонка, Мунро сразу начинал паясничать и, даже не зная языка, всегда умел рассмешить собеседницу. Александер кашлянул, призывая кузена и брата к порядку. Поклонившись на прощание хихикающим девицам, троица направилась к сторожевому посту, где им предстояло сменить товарищей.

На улице де Повр колесо угодило в глубокую рытвину, и девушки, захватив с собой последнюю корзинку с яблоками, решили пройти остаток пути пешком. Ярко светило солнце, настроение было отличное, поэтому к «Королевскому кубку» они подошли, весело напевая. Владелец кабачка по имени Мишель Юэ, прихрамывая, вышел им навстречу.

Мсье Юэ был старый и кривоногий, и в детстве Изабель очень его боялась, думая, что он домовой или колдун из тех, кто, если верить молве, по ночам бродит по острову Орлеан. Когда они об этом вспоминали, Мадлен всегда смеялась. Разумеется, детские страхи давно развеялись, но сомнения насчет его корней остались. Никто о нем ничего не знал, кроме того, что в свое время Юэ был правой рукой знаменитого корсара, много плавал в водах Атлантики и что на плече у него было клеймо в виде лилии (то бишь он успел побывать и в тюрьме). Изабель недоумевала, зачем отцу иметь дела с таким подозрительным типом?..

Выпив по стакану прохладного оршада[102], девушки торопливым шагом отправились назад, чтобы Батист, который наверняка уже успел починить колесо, напрасно не волновался. Отбивая ритм своими сабо, они как раз завели новую песню, когда из ворот ближайшего дома им навстречу вышли два солдата в юбках.

Завидев их, тот, что повыше, умолк и толкнул в бок своего спутника, смотревшего в другую сторону. Перепуганные кузины прижались друг к другу. Остаться или бежать? Они знали, что солдаты – не важно, английские или французские, – представляли для них опасность.

Угадав мысли прелестных незнакомок, Колл галантно поклонился и улыбнулся. Смотреть в упор было не очень вежливо, однако он не мог отказать себе в удовольствии как следует разглядеть девушек. Его всегда привлекали блондинки, поэтому каскад золотистых локонов, украшавший обе головки, не мог не вызвать у него восхищения. Та, что была повыше, понравилась ему больше. Несмотря на худобу, она выглядела здоровой и крепкой, а мечущий громы и молнии взгляд выдавал пылкий темперамент.

Мунро тоже склонился в поклоне, изящно взмахнув беретом.

– Sae, why ye need tae be strolling here for? ‘T is no place for bonnie wee lasses tae be[103], – произнес Колл доброжелательным тоном. А затем, обернувшись, крикнул: – Och! Alas! Will ye come out here?[104]

Из двора послышался ответный возглас. Только теперь Изабель рассмотрела третьего. Он стоял лицом к стене дома. Щеки девушки порозовели, когда она приметила тонкую струйку и догадалась, чем именно он занят. Вскоре солдат обернулся и одернул клетчатую юбку. Приблизившись, он обратился к своему рыжеволосому товарищу:

– ‘T is ma last pint I pee, Coll. I’ll no listen tae ye till ma mind is[105].

В ту же секунду, увидев девушек, Александер умолк и едва заметно покраснел.

– Did the cat get ye tongue, Alas, or is the sight of a bonnie cratur disabling ye?[106] – насмешливо поинтересовался Колл.

Мадлен надоело стоять на месте. Она не поняла ни слова из сказанного шотландцами, которые, судя по всему, не говорили по-французски, и решила положить конец этой странной сцене.

– Идем, Иза! Батист нас уже ждет!

И она схватила кузину за руку. Изабель, еще не успевшая оправиться от удивления, не стала возражать и нетвердой походкой направилась вслед за кузиной.

– Мадемуазель! – услышала она голос за своей спиной. – Please, wait![107]

Изабель оглянулась. Солдат махал ей рукой, но Мадлен дернула ее, чтобы она шла быстрее. Они свернули на улицу Сен-Валье и направились к улице де Повр. К величайшему облегчению Мадлен, шотландцы не стали их преследовать. Удостоверившись в этом, она отпустила руку кузины. Изабель, к которой вернулось самообладание, сердито посмотрела на нее.

– Мадо, что на тебя нашло? Они не сделали нам ничего плохого!

– Да неужели? Если ты не можешь отличить глаза распутника от глаз порядочного человека, Иза, то лучше бы тебе сидеть дома! – воскликнула Мадлен.

Она хотела добавить еще что-то, но передумала. Задетая за живое, Изабель не собиралась сдаваться.

– Думаешь, я такая наивная? Или, наоборот, считаешь, что я куда бо́льшая бесстыдница, чем кажусь? С чего ты взяла, что я собиралась строить им глазки?

Взгляды кузин встретились. Это была их первая настоящая ссора. Мадлен, которая не могла отрицать, что рассердилась без причины и повела себя с кузиной бестактно, искренне огорчилась.

– Я… Нет, ничего такого я не думала. Прости меня!

Изабель, стараясь сдержать слезы, учащенно дышала. Конечно, Мадлен не сделала ничего плохого, когда увела ее оттуда. Больше всего ее огорчило, что, увидев солдата Макдональда, она вдруг ни с того ни с сего разволновалась.

– Хорошо, я на тебя больше не сержусь. Но признай, что ты не слишком к ним справедлива…

– Иза, неужели ты не слышала, что рассказывают об английских солдатах? Ну не можешь же ты не знать, что были случаи надругательств над женщинами, и…

– Он бы такого не сделал! – оборвала ее Изабель.

Мадлен на мгновение утратила дар речи.

– Он? Это кто же?

– Я узнала того солдата, который последним вышел из двора семейства Пакенов. Это он спас жизнь Ти-Полю и тому офицеру, Готье, о котором я тебе рассказывала, помнишь?

– Ты уверена?

– Да.

– Тебе следовало сказать мне…

– Ты не дала мне и рта раскрыть!

– Это правда! – призналась Мадлен с улыбкой. – Но я по-прежнему думаю, что болтать с английскими солдатами на улице – легкомысленное занятие. Он может потребовать от тебя благодарности… ты подумала об этом?

– Мадо, что за глупости! И разве я собираюсь с ним нарочно встречаться? Мы столкнулись с ними случайно! Нужно было просто поздороваться и идти своим путем!

Мадлен тихонько засмеялась.

– Хочешь, чтобы мы вернулись и поздоровались после того, что минуту назад сбежали от них, как испуганные зайцы?

– Забудем об этом, Мадо! – Изабель опустила глаза. – Слишком поздно. Идем! И на чем мы остановились? Ах да… На высокой ветке соловей поет…

– Я давно тебя люблю и не забуду никогда![108]

Напевая, они пошли вверх по улице де Повр, как если бы ничего необычного с ними не приключилось.

Глядя вслед девушкам, Александер пытался совладать с волнением. Толчок в плечо ускорил этот процесс. Колл и Мунро смотрели на него и посмеивались.

– Что, Алас, от местных девчонок глаз не можешь отвести? Или ты смутился, что дамы застали тебя за орошением стены?

– А они и вправду хорошенькие! – вступил в разговор Мунро. – Мне показалось, что та высокая злючка тебе понравилась, Колл!

– Проваливай к дьяволу, Мунро!

Александер решил, что лучше промолчать, и они пошли к лагерю. Ночь обещала быть долгой.

* * *

Облачко пыли взлетело вверх, когда Изабель открыла старый сундук. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь щели в ставнях на крошечном слуховом окошке и превращались в тонкие золотые нити, протянутые сквозь пространство. Изабель опустила стопку старых юбок на пол и встала на колени возле источенного червями сундука. Ему довелось так много путешествовать во влажном корабельном трюме, что время буквально въелось в дерево и теперь рассказывало его историю. Сундук принадлежал отцу, который всегда брал его в свои заморские вояжи.

Девушка погладила пальцем старенькую треуголку с оторочкой из испорченных домашними грызунами перьев. Под головным убором оказался синий сюртук с позолоченными пуговицами. Она улыбнулась. Сейчас он вряд ли пришелся бы отцу впору, который за годы раздался в талии… Трость с полированным латунным набалдашником в виде головы орла привлекла ее внимание. Нахлынули воспоминания… Изабель вспомнила, как отец грозил ей этой самой тростью, когда она опрокинула чернильницу на его новую сорочку. Она улыбнулась. Отец ни разу не поднял на нее руку…

Она совсем забыла о существовании этого сундука, хотя в детстве обожала перебирать его содержимое. Сколько счастливых часов провела она здесь, наряжаясь капитаном и представляя себя плывущей по лазурному морю, которое так часто описывал ей отец! Закрыть глаза и вдохнуть запах его сюртука – этого было достаточно, чтобы вмиг оказаться на своем выдуманном корабле. Она представляла его огромным, величественным. Слышала поскрипывание фаллов, крики матросов, шум рассекаемой форштевнем воды… Изабель вздохнула.

Сегодня у нее не было времени на мечты. Им предстояло вычистить дом, начиная с погреба и заканчивая чердаком. Большая уборка – от нее никуда не деться! У Перрены и Сидонии и так полно хлопот, поэтому она решила самостоятельно привести в порядок свою спальню. Подхватив стопку поношенных юбок, которую она принесла на чердак, Изабель уложила ее в сундук. Она уже закрывала крышку, когда палец зацепился за обтрепанную ленточку, торчавшую из-за подкладки (изнутри сундук был оббит тканью). Из любопытства она потянула за ленту. Обтянутая тканью планка отскочила, и на ворох одежды упало несколько листков бумаги. Неужели она отыскала тайник?

Взбудораженная находкой, Изабель собрала исписанные листки и, присмотревшись, поняла, что это письма, адресованные ее матери. Любовные послания? Трудно было представить, что когда-то отец с матерью вели интимную переписку. Но, раз уж они поженились, наверное, было время, когда они испытывали друг к другу нечто большее, нежели уважение… Изабель развернула верхний листок и прочла: «Милая Жюстина… моя вечная любовь… мое сердце…» Слова выражали чувство настолько сильное, что у нее на глаза навернулись слезы. Она даже не представляла, что отец может так писать! Жаль только, что восхищения и благодарности матери хватило совсем ненадолго…

Изабель нечасто случалось видеть, как отец и мать прикасаются друг к другу. Матушка не позволяла целовать ей даже руку. Снежная королева, холодная, как глыба льда… И как только отец мог в нее влюбиться? Но, быть может, она не всегда была такой? По правде говоря, Жюстина Лаэ была очень красивой женщиной. Даже по прошествии многих лет и трех беременностей она оставалась привлекательной и желанной. Вот только…

Изабель прочла несколько писем. Все они были подписаны одинаково: «Преданный Вам, капитан Вашего сердца». «Капитан Вашего сердца»? Развернув последнее, она улыбнулась. Это послание было написано по-английски. Значит, отец умеет писать на этом языке? Вероятно, да, поскольку почерк был тот же.

На лестнице послышались шаги. Девушка собрала письма, сунула их в тайник, прижала планкой и захлопнула крышку сундука. В люке показалось испачканное сажей личико Мадлен.

– Чем это ты тут занята? Я устала тебя ждать! Мне нужен поташ для стирки. Перрену не могу дозваться, Сидония слишком занята и не может за ним сходить…

– Я схожу за поташом, Мадо!

Отряхнув юбку, Изабель встала и незаметно сунула руку в карман. Бумага скрипнула у нее в пальцах – она прихватила с собой последнее письмо.

Изабель перебирала куски мыла в жестяной банке (туда его складывали, чтобы спасти от грызунов), когда услышала, как кто-то спускается в погреб. Она оглянулась и увидела желтый подол юбки Перрены. В тот же миг у нее созрел план: спрятаться и напугать служанку, чтобы она закричала от страха. Изабель присела за бочкой для засола рыбы и, дрожа от нетерпения, стала ждать подходящий момент. Однако стоило Перрене подойти к двери, которая вела в кладовую с провизией, как от инфантильных желаний не осталось и следа. Она вспомнила, как в день сражения мать поднялась из погреба с охапкой свертков и горшочков. Интересно, какие еще запасы успела сделать предусмотрительная мадам Лакруа?

Служанка вынула из кармана ключ и вставила его в замочную скважину. Петли были отлично смазаны маслом, и дверь открылась без скрипа. Со свечой в руке Перрена вошла в кладовую. Огонек потанцевал немного и успокоился. Изабель выбралась из укрытия и на цыпочках подошла к открытой двери. Девушка прислушалась, спрашивая себя, не делает ли она чего-то плохого? Перрена между тем передвигала на полках какие-то кувшины. Послышался характерный хлопок откупориваемой пробки, а следом за ним – хлюпанье чего-то жидкого. Рассудив, что Перрена обкрадывает семью, Изабель вбежала в крошечную комнату.

Перрена вскрикнула от испуга и едва не выронила кувшин, который сжимала в руках. Содержимое выплеснулось ей на подбородок и на шею, и на сорочке расползлось красное пятно. В нос Изабель ударил запах спиртного.

– Перрена Леблан!

– Мамзель Иза! – вскричала служанка, вытирая рот и пытаясь спрятать кувшин за спину. – Вы почему тут? Вы же должны быть в пристройке, где идет стирка!

– Тебе бы хотелось, чтобы я была там, верно? Скажи, с каких пор ты крадешь из дома продукты? Тебе прекрасно известно, что в городе голод и…

Глаза девушки успели привыкнуть к полумраку, и когда она осознала, что видит, то на какое-то время лишилась дара речи. Всюду – на полках и на полу – стояли горшочки, плошки, кувшины и бочонки разного вида и размеров, с потолка свисали гирлянды колбас и копченые окорока. Одна из этажерок была отведена исключительно под великолепные сыры, банки с конфитюром и соленьями.

– Но как… Откуда все это? Я думала, у нас почти ничего не осталось…

– Если вы о свежем мясе и яйцах, то почти ничего, – уточнила Перрена с оттенком презрения в голосе. – Но ваша матушка умеет достать все, что нужно.

– Ты хочешь сказать, что, пока люди умирают от голода, моя дорогая матушка хранит тут все эти продукты? Но это же ужасно!

– Ужасно? Зато вам всегда есть что покушать, мамзель Иза! Нашли на что жаловаться!

Изабель осмотрела другие полки. Оливки в рассоле, каперсы, анчоусы… Фрукты засушенные и засахаренные… Кофе, сахар, шоколад и патока… И все это – в количестве достаточном, чтобы прокормить семью из восьми человек на протяжении многих месяцев! Господи, какой позор! Ей было стыдно. Как мать, которая так кичится своим благочестием, может спокойно спать, зная, что в городе плачут дети, потому что им нечего есть и их животики пухнут от голода? Как такое возможно? Она перевела взгляд на Перрену, которая тем временем вытирала подбородок и шею краем фартука.

– Ты давно знаешь про эту кладовку?

– А что вы хотите, чтобы я делала? – спросила Перрена с вызовом. – Либо молчать, либо идти искать себе другое место! Думаете, я хочу оказаться на улице?

– Мама Донни знает?

– Нет, не думаю.

– А мой отец?

– Конечно, знает! Он всем и распоряжается. Вернитесь с небес на землю, мамзель Иза! Чтобы понять, много ума не надо! Ну, не коробейники же нам все это приносят!

Служанка шагнула было к выходу, но Изабель успела схватить ее за руку, а потом и вовсе загородила ей дорогу.

– И часто ты сюда наведываешься и пьешь отцовскую наливку?

Перрена попятилась под угрожающим взглядом девушки.

– Нет, это случилось впервые!

– Можешь поклясться головой младенца Иисуса? Как тебе известно, все лжецы попадают прямиком в ад…

– Ну, может, приходила раз или два…

– Или три, или четыре?..

– Вы донесете на меня, мамзель Иза, да? Куда мне тогда деваться?

Изабель не нравилось то, как она говорила с бедной Перреной, однако девушка решила добиться от нее обещания во всем ее слушаться.

– Этьен может взять тебя с собой. Он ведь тебя любит, верно?

Служанка побледнела, и с губ ее сорвался вздох изумления.

– В следующий раз запирайте дверь пристройки, если не хотите, чтобы вас застали!

Это было последней каплей – Перрена расплакалась. Изабель прикусила губу. Может, она зашла слишком далеко?

– Я люблю мсье Этьена! И он… он тоже меня любит. Только матери своей не говорите! Ей не понять…

– Я ничего не расскажу, Перрена, если пообещаешь, что больше не станешь красть сливовую наливку.

– Обещаю! Клянусь головой младенца Иисуса!

– Вот и ладно! Только я хочу попросить тебя еще кое о чем.

– Все, что хотите, мамзель Иза!

– Ты сейчас открыла кладовую ключом матери?

Молодая служанка, чье лицо было мокрым от слез, покачала головой.

– Нет, это другой ключ. Она знает, что я не проговорюсь, что тут столько еды. Меня ведь тоже хорошо кормят, и у меня есть крыша над головой… Если начну болтать о том, что меня не касается, я все это потеряю!

– Я тебе верю. Так вот, я хочу, чтобы ты давала мне этот ключ без возражений, когда я попрошу. Я знаю немало людей, которые благодаря частичке этих деликатесов хоть ненадолго смогут забыть свои несчастья! Ты понимаешь?

Перрена закивала так яростно, что у нее с головы чуть не упал чепец.

– Еще бы не понять! Вы хотите помочь беднякам. Но только не берите сразу слишком много, иначе ваша матушка заметит!

– Об этом не тревожься. С матерью я все улажу.

Изабель отошла в сторону, позволяя Перрене выйти. Оставшись в кладовой одна, она тяжело вздохнула.

– Надо же быть такой ханжой! – пробормотала она с горечью.

По правде сказать, эгоистичность матери не удивила ее. Роль отца во всей этой истории – вот что стало поводом для настоящего огорчения…

* * *

На улице с утра было прохладно. Изабель надела немного поношенную коричневую шерстяную накидку и обула башмаки из телячьей кожи – в сабо невозможно было идти так быстро, как хотелось бы. Последние несколько дней стояла солнечная погода, и грязь успела подсохнуть, так что на улицах было чисто, если не считать куч навоза, мимо которых прохожие пробегали, зажав нос.

Торопливым шагом девушка пошла по улице Сен-Жоаким к набережной де ла Канотри. По пути она не встретила знакомых, хотя время было не раннее. Сегодня жители города собрались посмотреть на первую при новом режиме публичную казнь: английского солдата приговорили к повешению за кражу. Он не только обокрал свою жертву, одного из местных торговцев, но и угрожал ему кинжалом. Губернатор Мюррей знал, что квебекцы придут посмотреть на показательную экзекуцию, и таким образом рассчитывал завоевать их расположение.

В Нижнем городе Изабель свернула на улицу Су-ле-кап и постучала в двери третьего по счету дома, хотя, по правде говоря, двери как таковой там и не было – проход закрывали щитом из нескольких наспех сколоченных досок. Появилось истощенное женское лицо. Изабель улыбнулась и протянула корзину.

– Это для вас и ваших детей, мадам Бутилье!

Женщина заглянула в корзинку. Отличная колбаса, горшок варенья, несколько кусков сыра… У нее вырвалось восторженное восклицание. Со страшным скрипом она отодвинула доски.

– Благодарю вас, мадам Лакруа! Такой щедрый подарок!

Прибежали три босоногих мальчишки в поношенной одежде и, крича, запрыгали вокруг молодой женщины.

– Вы как себя ведете? Оставьте в покое госпожу Лакруа, пострелята! Стойте смирно, если хотите получить свой кусочек!

Дети не заставили просить себя дважды.

– Зайдете попить воды, мадам Лакруа?

В глазах бедной женщины стояли слезы признательности. Изабель знала ее историю. Супруг мадам Бутилье работал смолокуром на верфи в Левитре, потом поступил в ополчение и в начале августа погиб в бою возле местечка Шато-Рише. Вдова осталась с четырьмя детьми на руках, причем младшему не исполнилось и года. Запасы провизии и денег в доме, от которого после бомбардировок остались полуразрушенные стены, быстро иссякли. О том, чтобы починить жилище, и думать было нечего.

Изабель часто видела мадам Бутилье с детьми возле собора во время раздачи пищи. Забыв про гордость, вдова ежедневно приходила за тем немногим, что могла получить. Зима обещала быть трудной для всех, но для утративших кормильцев – в особенности. Поэтому Изабель решила, что самое малое, что она может сделать, – это время от времени преподносить какой-нибудь обездоленной семье подарок, такой же, как она сделала сегодня утром. Женщина между тем ждала ответа на приглашение.

– Нет, благодарю вас! Я спешу домой.

Мадам Бутилье кивнула и сжала пальчики Изабель в своей исхудавшей руке.

– Спасибо!

– Приятного аппетита!

Пряча слезы, Изабель спустилась с крыльца на мостовую. Дверь у нее за спиной закрылась, и дети начали просить еду. Она невольно задалась вопросом, как может Господь спокойно взирать на то, что столько невинных людей живут в голоде и холоде, в то время как горстка привилегированных особ, называющих себя его преданными слугами, живут, не зная бед, в епископском дворце и монастырях. О нет, она несправедлива! Епископский дворец превратился в руины, а что до монахинь, то они – надежная опора общества: и душой, и телом служат ближнему, как и завещал Господь. В этом Изабель убедилась сама: сестры с христианским милосердием и истинным альтруизмом заботились о раненых, не делая различий между французами и англичанами. Ее матушке нужно бы у них поучиться… Да, недолгое пребывание в стенах монастыря пошло бы Жюстине Лакруа на пользу!

Почувствовав, что рядом кто-то есть, девушка смахнула слезы и огляделась. На крыльце соседнего дома стоял солдат Макдональд и внимательно наблюдал за ней. Изабель в растерянности опустила глаза. Из дома вышли еще два солдата. Послышалась незнакомая речь. Наконец солдат Макдональд направился к ней. «Иза, беги! Беги куда глаза глядят!» Однако ноги не хотели слушаться. С моря налетел ветер, и ее юбка забилась о щиколотки. Она стояла и ждала, когда он приблизится.

– Здравствуйте! – сказал он по-французски чуть хрипловатым голосом и посмотрел на нее в упор своими голубыми глазами, отчего девушка вздрогнула.

Он отвел прядь, танцевавшую перед лицом, и заправил ее за ухо. Изабель отметила про себя, что шея у него до сих пор в багровых и желтоватых пятнах.

– Здравствуйте! – ответила она дрожащим голосом.

Он улыбнулся и широким жестом обвел улицу.

– Вам… не надо быть здесь одна.

– Я знаю, но сегодня кузина не смогла пойти со мной. Ей надо было навестить кого-то и…

Мужчина нахмурился.

– Кузина?

– Мадлен, вы нас видели вместе вчера! Мне хотелось бы извиниться за ее поведение. Понимаете, она…

– She disnae like us, ae?[109]

Теперь настала очередь Изабель хмуриться.

– Мы ей не нравиться, да? Я понимать.

– Спасибо.

– Вы… возвращаться домой?

Изабель покосилась на тех двоих, что стояли поодаль.

– Да. Отец будет волноваться, если я задержусь.

Он нервно забарабанил пальцами по прикладу ружья, которое держал штыком к земле. Изабель понимала, что благоразумнее было бы тут же дать стрекача, но что-то не давало ей это сделать. Внезапно девушку осенило, что она даже не знает имени этого солдата.

– Как вас зовут?

– Александер. Александер Макдональд.

– Приятно познакомиться, мсье Александер.

– А вас, мадемуазель?

– Изабель Лакруа.

– Iseabail…[110]

– О нет, следует говорить «И-за-бель»!

– И-за-бель! Iseabail – это на языке моей родины.

– Вот как? Что ж, очень… мило.

– Очень мило, как вы.

Он улыбался. Но в душе Изабель нарастала тревога. Она отступила на шаг, готовая бежать, как если бы не один, а целый полк хайлендеров вдруг возник перед нею. Александер протянул руку, опасаясь, что она снова убежит. Всю ночь, пока они несли патрульную службу на улицах города, он вспоминал о ней. А теперь – подумать только! – она рядом и разговаривает с ним! Одна эта мысль наполняла сердце Александера радостью. Конечно, ему хотелось удержать ее рядом с собой подольше.

– Dinna go, please![111] Я хочу сказать вам спасибо, мадемуазель Лакруа.

Он произнес ее имя так, что Изабель поморщилась. Неужели у всех шотландцев такой ужасный акцент?

– Я делала для вас не больше, чем монахини, мсье, и не стоит говорить об этом. Особенно если вспомнить, что вы сделали для Ти-Поля…

Он передернул плечами.

– Я провожать вас до вашего… home[112]?

– До дома, – поправила девушка.

– До дома, да!

– Со мной все будет в порядке. А вам пора возвращаться на службу, я вас задерживаю!

– Со мной все будет в порядке, – радостно повторил он слово в слово ее фразу. – Я закончил. Я хочу идти спать.

Испугавшись, что она может истолковать его слова как неприличное приглашение, он поправился:

– Я быть усталый. Patrol[113] вся ночь.

Она с пониманием кивнула.

– Тогда доброй ночи, Александер!

Растревоженная и смущенная, она повернулась на каблучках. Было время отлива, и полоса обнажившегося песчаного берега блестела на солнце, как атла́с. Женщины и дети с лопатками и ведрами в руках искали на песке мидии. Чтобы не проходить мимо троих солдат в коротких юбках, ей пришлось направиться к набережной де ла Монтань. Это означало, что придется сделать приличный крюк, и Изабель совсем не радовал этот факт. Правда, пока море отступило, можно было срезать путь по отмели, через мыс Карси…

Пройдя несколько шагов, она не смогла справиться с искушением и оглянулась. Все-таки эти солдаты были… какими-то необычными… И форма у них забавная… Солдат Макдональд смотрел ей вслед, и девушка поспешно отвернулась. Она слышала от кого-то из женщин, что хайлендеры – это примитивная народность, которая живет в гористом краю с суровым климатом. Правда, их офицеры производили впечатление людей образованных и часто изъяснялись по-французски лучше, чем офицеры-англичане.

Жаль, что в корзинке пусто! Если бы она могла угостить его куском колбасы или сыра, то это был бы предлог постоять с ним подольше и узнать больше об этих… необычных людях. Но о том, чтобы вернуться, не могло быть и речи. Он мог бы подумать о ней плохо. В двух шагах впереди на дороге была глубокая рытвина. Еще шаг – и Изабель споткнулась и вскрикнула. Александер в два счета оказался рядом с ней. Поддерживая девушку под руку, он помог ей дойти до стоявшей на опорах рыбачьей лодки с покореженным бортом, о которую она и оперлась.

– Мадемуазель, вам больно?

– Наверное, вывихнула ногу. Какая же я неловкая!

– Позволите? – спросил он, приседая на корточки.

Осознав, что он хочет осмотреть ее ногу, Изабель тут же пожалела о том, что разыграла эту маленькую комедию, которая теперь грозила выйти за рамки приличий. И все же она позволила ему осмотреть левую щиколотку и даже поморщилась от воображаемой боли. Он осторожно приподнял ее ножку, держа ее своими широкими ладонями, и аккуратно коснулся сустава. Руки у него были грубые и все в занозах. Может, он еще и столяр?

Последовало непродолжительное молчание, во время которого Изабель осознала, насколько неприлично они выглядят со стороны: она стоит на одной ноге, а он, чуть ли не уткнувшись носом в ее поддернутую юбку, держит в руках ее другую ногу. Только заметив румянец у девушки на щеках, Александер понял причину ее смущения. И все же он осторожно ощупал сустав и саму щиколотку. С ногой все было в порядке, потому что мадемуазель даже не пискнула. Он поспешно разжал пальцы.

– Не больно? – решил убедиться он в своей правоте.

– Немножко… Думаю, скоро пройдет.

Он кивнул.

– А у вас все руки в ранках! – воскликнула Изабель, глядя на его руки. – Дайте я посмотрю!

Она взяла его руку и поднесла к глазам. Из ранки торчал кончик щепки. Изабель поддела его ноготком и резко дернула. К сожалению, удалось извлечь только половину занозы. Вторая попытка оказалась удачнее – из ранки появилась капелька крови.

– Нужно помыть руку и попросить кого-нибудь вынуть остальные занозы. Если этого не сделать, раны могут загноиться.

Бормоча слова благодарности, мужчина неловким движением вытер кровь о куртку. Их взгляды встретились, и пламя, которое обжигало щеки Изабель, распространилось на все ее тело. Она прикусила губку. Да что это с ней такое? Он – англичанин, враг! Может, он тоже стрелял в ее братьев, поджигал дом Мадлен и Жюльена, участвовал в грабеже кабаре «Де Говен» и совершал другие ужасы! Ей не следовало даже близко к нему подходить, а еще меньше – с ним разговаривать!

– Давайте я помогать вам идти!

– Я…

Изабель хотела возразить, но он уже обхватил ее за талию. Стоило ей ощутить запах его тела, как сердце еще быстрее забилось в груди, словно бы желая предупредить о надвигающейся опасности. Все тело ее напряглось. Он почувствовал это и отдернул руку.

– Sorry![114]

Она сделала шажок «больной» ногой, поморщилась, но останавливаться не стала. Что ж, она угодила в собственную ловушку, и теперь нужно было выбраться из нее так, чтобы не потерять остатки достоинства. Совесть ее была неспокойна. Изабель стиснула зубы, чтобы не вырвалось ругательство, которое вызвало бы у Мадлен улыбку.

– По-моему, не болит, – промолвила она, старательно избегая встречаться с ним взглядом.

– Правда?

Ради чего она рискует своим добрым именем? Господи, надо же быть такой глупой гусыней! Она ведь давно переросла возраст, когда девочки играют с мальчиками на улице в догонялки и прятки…

– Я пойду не спеша, мсье Александер, – пробормотала девушка, поднимая корзинку. – Спасибо за помощь!

– Вам точно не нужно помогать?

Она посмотрела на него. Чуть выше среднего роста, если говорить о мужчинах, но больше чем на голову выше, чем Николя… Да о чем она только думает? Разве можно сравнивать этого солдата с ее возлюбленным? С ее господином де Мелуазом? Узнай об этом Николя, что бы он подумал о ее манерах? Наверняка ему стало бы стыдно…

– Точно. Прощайте, мсье!

Шотландец отступил на шаг и поклонился. Страусовое перо у него на берете затрепетало под порывами соленого морского ветра. Когда он повернулся, чтобы уйти, клетчатая юбка вихрем взметнулась вокруг его ног. Минута – и трое шотландцев исчезли за углом дома.

Прижимая руку к сердцу, взволнованная Изабель поспешила домой.

* * *

Много дней прошло с той достопамятной встречи. Изабель не сиделось дома, и чаще всего она выходила на прогулку с корзинкой, полной деликатесов. Для нее было огромным удовольствием делиться с нуждающимися. Разумеется, накормить всех невозможно, но улыбки и радостные восклицания, которыми люди обычно встречали ее подношения, дарили девушке ощущение исполненного долга. Еще это был способ облегчить совесть. Сколько всего вкусного она съела в жизни – тающих во рту паштетов, вкуснейших мясных пирогов и рагу с зайчатиной, тортов со взбитыми сливками, румяных блинчиков, пончиков и булочек! Собственное чревоугодие мешало ей увидеть бедность, которая их окружала.

Часто Мадлен составляла ей компанию. На обратном пути девушки иногда проходили мимо квартала дю Пале, где в доме Женевьевы Гюйон поселилась Франсуаза, которая со своими тремя детьми вернулась в город.

В тот день у маленького Люка начался насморк. Его мать, которая весной ждала еще одного малыша, нуждалась в отдыхе. Поэтому Изабель с Мадлен решили устроить Франсуазе, день ото дня становившейся все бледнее, маленький отдых. Остаток утра они развлекали, а потом укладывали спать Люка, после обеда сели за шитье – одежда старших детей требовала починки.

Было решено, что сразу после ужина кузины отправятся домой, – ночь в это время года наступала быстро. Когда они покинули дом Франсуазы, уже смеркалось. Прихватив с собой зажженный фонарь, они быстрым шагом пошли по улице. Но перед «Бегущим зайцем» Изабель невольно остановилась и заглянула в окно. Трактир был переполнен. Сказать по правде, путь в подобные заведения Изабель был строжайшим образом заказан, но запрет только подогревал ее любопытство. Там ведь было так весело! Посетители смеялись и пели, приглашая прохожих разделить с ними праздник каждый раз, когда дверь распахивалась.

– Иза, идем! Нам нельзя тут быть! Идем, говорю тебе! Скоро совсем стемнеет!

– Я просто хочу посмотреть! В этом ведь нет ничего плохого?

– Иза, ты ведь знаешь, что думает твой отец о таких заведениях! Если он узнает…

– Луи с Этьеном часто ходят в кабаре! Посмотри, люди веселятся и…

– Конечно, они веселятся! – перебила ее Мадлен. – Не морскую же воду им подают! А потом они начнут валиться под стол, а оттуда – выкатываться на мостовую!

Не обращая внимания на суровую отповедь кузины, Изабель прижалась носом к стеклу и с любопытством оглядела помещение. В трактире собралось много мужчин, в основном солдат, но и несколько женщин были там тоже. Сквозь гул голосов временами прорывалось веселое пение скрипки – несколько танцоров, ударяя в ладоши и притопывая, отплясывали джигу.

Компания, собравшаяся вокруг стола в середине зала, привлекла внимание девушки. Мужчины были в красных мундирах, они играли в карты. Еще несколько солдат и женщин, которые, должно быть, забыли о приличиях, наблюдали за игрой. Один игрок вдруг встал и с довольной улыбкой бросил карты на стол. Сердце замерло у Изабель в груди. То был солдат Александер Макдональд.

Она стояла и смотрела, как молодой солдат, смеясь, собирает свой выигрыш. Его нельзя было назвать красавчиком из тех, по кому сохнут все девушки, но привлекательностью он, несомненно, обладал. Подумав немного, он снова сел за стол, предоставив Изабель рассматривать свой профиль.

Над ним склонилась какая-то женщина.

– Иза, что ты собираешься делать?

– Только на пару минуточек!

– Иза! Не ходи!

Но Изабель уже толкнула дверь. В нос ей ударил запах табачного дыма, смешанный с запахами многих десятков мужских тел, но атмосфера всеобщего веселья, нарушаемая громкой отрыжкой и раскатистым смехом, попукиваньем и гоготом, заставила ее остаться.

Стискивая кулачки и шипя, как рассерженная гусыня, Мадлен последовала за кузиной, но Изабель ее словно бы не слышала. Встав на цыпочки, она глазела на солдата. Девушка понимала, что поступает глупо, что ей не место в таком заведении, но ее неудержимо влекло к этому мужчине. А тут вдруг какая-то развязная девчонка наклоняется и что-то шепчет ему на ухо!

По спине Александера пробежала приятная дрожь. Эмили, склонившаяся над ним, шептала слова, которые заставили бы покраснеть любого мужчину. Что ж, эта хорошенькая канадка делает ему щедрые авансы! Сунув руку под юбку, он погладил ее по ноге ниже колена, когда кто-то больно пнул его локтем в бок.

– Мунро, ты забыл, что у меня там рана?

– Сейчас ты о ней забудешь! Алас, посмотри-ка, уж не та ли это красавица из богатых, с которой ты недавно разговаривал в Нижнем городе?

Оторвавшись от карт и от подружки, Александер посмотрел в сторону входа. Он узнал эту девушку без труда. Но как она тут оказалась? Неужели он ошибся на ее счет? Нет, вероятнее всего, она кого-то ищет… Словно ребенок, пойманный над коробкой с конфетами, он убрал руку из-под юбки Эмили и попытался сосредоточиться на картах.

– Макдональд, ты следишь за игрой или нет?

– Слежу!

Он взял карту и бросил ее на стол поверх остальных.

– Не пойдешь поговорить? – спросил у него Мунро по-гэльски.

– Взятка моя! – объявил Александер, придвигая все карты к себе.

Он повернулся к кузену:

– И что я ей скажу?

– Не знаю… Может, пригласишь за наш стол?

Александер поморщился. Он упрямо не отрывал взгляда от своих карт.

– Издеваешься?

– Твой ход, котик! – прошептала Эмили ему на ухо.

Он бросил карту. Макферсон метнул в него злой взгляд, и Александер ответил тем же. Ему так и не представилось случая отыграться, но рано или поздно его день придет… Шотландцы – упрямый народ, и у них отличная память. Мунро снова толкнул Александера.

– Глянь, старик, она с тебя глаз не сводит! Если ты не попытаешь счастья, это сделает кто-то другой и ты останешься в дураках! Наверное, дамочке просто хочется поразвлечься.

– Не говори глупости! Мадемуазель Лакруа не такая.

– Может, нет, а может, и да… Но зачем бы ей сюда приходить?

– Макдональд, не отвлекайся! – сердито одернул Александера солдат по фамилии Кэвенах.

Вздохнув, Александер запустил пальцы в волосы, потом снова посмотрел на дверь. Мадемуазель Лакруа все еще стояла там и смотрела в их сторону. С того самого момента, как он ее увидел, ему почему-то не удавалось по-настоящему сосредоточиться… Александер передал свои карты кузену, сказал, что тот может забрать себе половину выигрыша, если выиграет эту партию, и встал. Эмили, повиснув у него на руке, с недовольным видом спросила:

– Котик, ты куда? Игра еще не закончилась!

– Нужно кое с кем поговорить. Dinna fash yerself, mo maiseag, I winna be lang[115].

Осадив свою даму, он направился к Изабель, которая улыбнулась ему и покраснела. Александер подумал, что она похожа на голубку, случайно угодившую в орлиное гнездо. Только теперь он заметил, что сегодня рядом с девушкой ее вспыльчивая кузина, и решил, что предусмотрительнее будет не подходить слишком близко. Он вежливо поклонился дамам.

– Добрый вечер! Как ваша нога?

– Моя нога? Ах, ну да, моя щиколотка!

Указывая пальцем на правую ногу, девушка покрутила башмачком, демонстрируя, что она совсем не болит. Мадлен с ошарашенным видом прислушивалась к их беседе. Александер усмехнулся.

– Я думал, болит другая нога. Наверное, я ошибся.

Изабель покраснела, как маков цвет.

– Ой! Это потому, что ноги совсем не болят! Я даже забыла, которую подвернула!

– Еще бы! – буркнула Мадлен, за что тут же получила каблучком по ноге.

Александер растерялся, не зная, что еще сказать. После паузы он предложил девушкам сесть. Изабель, казалось, была склонна принять приглашение, но…

– Мадемуазель Лакруа в это время должна быть дома! Мы зашли… посмотреть, не тут ли ее брат. А раз его нет, то мы уходим. До свидания, мсье!

Мадлен схватила кузину за руку и потащила за собой. Александер стоял и смотрел, как они выходят на улицу. Потом вдруг подумал, что она в очередной раз ускользает от него, и поспешил следом. Кузины как раз пререкались посреди мостовой, но, увидев его, замолчали. Мадлен снова взяла Изабель за руку.

– Медемуазель[116], may I escort ye?[117] Я вас проводить?

В этот миг из трактира вышли два пьяных солдата и сразу же уставились на девушек. Когда они прошли мимо, один попытался даже ущипнуть Мадлен за мягкое место.

– Очень мило с вашей стороны! Мы принимаем ваше предложение! – воскликнула Изабель.

– Иза, не будь дурой! Все солдаты одинаковы!

– Мадо, не бранись перед посторонними!

– Он наверняка умеет ругаться получше моего!

– Уверяю тебя, он не такой, как другие! Это он спас Ти-Поля. И это он… ну, ты же помнишь, что я тебе рассказывала?

– Ничего это не значит! Он англичанин! Вот еще горе на мою голову!

Александер ждал с улыбкой на губах. Изабель сделала ему знак следовать за ними. Какое-то время они шли молча, прислушиваясь к приглушенным звукам, которые доносились из домов. Время от времени Изабель поглядывала на своего спутника, шедшего рядом. Великолепный кинжал наверняка был в ножнах, которые похлопывали своего владельца по бедру в ритме его шагов. Взгляд ее невольно зацепился за выступавшее из-под юбки колено.

Изабель понятия не имела почему, но ей вдруг вспомнились гладкие ягодицы Этьена. Интересно, они у всех мужчин такие? Она так увлеклась размышлениями об особенностях мужской анатомии, что угодила ногой в выбоину и едва не упала. Крепкая рука успела подхватить ее прежде, чем она растянулась на мостовой. Вцепившись в красную материю куртки, Изабель выпрямилась. Мадлен вперила в нее сердитый взгляд.

– Я не заметила эту ямку! Вокруг темно, как у дьявола в доме! Ты плохо светишь на дорогу.

– Ну конечно, все из-за меня! Или ты снова ногу вывихнула?

– Нет.

Заметив, что все еще держится за солдатскую куртку, Изабель разжала пальцы.

– Спасибо! – пробормотала она.

Александер решил промолчать, чтобы не сердить еще больше вспыльчивую кузину, и они свернули на улицу Сен-Жан. Спустя несколько минут Мадлен остановилась посреди мостовой.

– Что случилось, Мадо?

– Иза, ты же не собираешься показывать ему, где ты живешь?

– Мадо!

Не желая становиться причиной ссоры, Александер решил, что ему пора возвращаться в таверну.

– Мадемуазель Лакруа, ваша кузина права, – сказал он, поклонившись. – Нам пора прощаться. This part of Quebec is safer than the Lower-Toon[118].

– Не понимаю…

– Здесь меньше опасность, чем в Нижнем городе.

– Конечно, мсье. Я… Спасибо, что проводили нас!

– The pleasure was for me[119], мадемуазель Лакруа.

Отвесив еще один поклон, Александер удалился. Изабель и Мадлен смотрели ему вслед, пока он не свернул за угол. Только тогда они вошли в дом, у дверей которого стояли.

– Что на тебя нашло? – спросила Мадлен, поворачиваясь к кузине и упирая руки в бока. – Это же английский солдат, дуреха ты набитая! О чем ты только думаешь! Таких надо сторониться и бояться, как огня!

Изабель посмотрела по сторонам. Сидония спала в своем кресле в гостиной. Дверь отцовского кабинета была заперта, но из щели пробивался свет, а это значит, что он все еще там. Матери поблизости тоже видно не было. Она повернулась к Мадлен.

– Они не хуже, чем наши солдаты!

– Да неужели? У них одно на уме и между ног! Похитители целомудрия – вот они кто! – вскричала Мадлен, возмущенная дерзостью, которую продемонстрировала сегодня ее кузина. – И еще: получив желаемое, они обычно оставляют свою визитную карточку! Или ты, Иза, не слышала о постыдных болезнях?

– Почему ты думаешь, что они все одинаково плохие?

– Докажи, что я ошибаюсь!

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу. Но не надо думать, что только солдаты бывают такие… Вспомнить хотя бы Маргариту Дюмулен! Не от солдата же она получила свою… чесотку! Она святее всех святых!

– Это ее муж виноват. Он слишком близко сидел к одной из дамочек, которые с радостью обслуживают солдат! Ни для кого не секрет, что он часто бывал в кабаре «Вадебонкер».

– Вот! Все мужчины одинаковые, Мадо! Мужья и солдаты – у них одно на уме и между… ну, ты сама знаешь где. Когда супруга недоступна, они находят себе другие отдушины!

Мадлен вдруг покраснела, как пион, и вперила взгляд в Изабель.

– То есть… ты хочешь сказать, что мой Жюльен… А как же твой де Мелуаз? Он ведь тоже солдат! И красавец, надо признать…

– Не будь такой злюкой, Мадо, – прошептала Изабель. Она была готова заплакать. – Нам не из-за чего ссориться.

– Ты права, – согласилась Мадлен после недолгого молчания.

Изабель задумалась. Странное дело, но она ни разу не вспомнила о Николя, когда рядом оказывался солдат Макдональд. Но и он, наверное, не думал о ней ни секунды, когда был в кровати с… Нет, она не станет подвергать сомнению слова возлюбленного, ведь он уверил ее, что слухи, которые, возможно, дошли до нее, ложны. Однако сомнения не спешили рассеиваться. Она вспомнила, как та женщина в трактире наклоняется и целует привлекательного солдата по имени Александер. Несложно догадаться, что именно она ему предлагает, с горстью прыгучих вошек в придачу!

– Проклятье!

Мадлен посмотрела на нее с удивлением, но Изабель уже бежала наверх, в свою комнату.

* * *

Юго-западный ветер срывал с деревьев яркие осенние листья, с неба доносились крики диких гусей. Изабель подняла голову и прищурилась – так ослепительно светило солнце. Было тепло, и она решила расстегнуть несколько пуговиц возле ворота накидки, чтобы ветерок мог овевать ей шею. Она уже устала ждать, а потому встала и расправила складки на юбке.

Почему Мадлен так себя ведет? Вот уже несколько дней кузина держится отстраненно, уходит из дома, не сказав куда, и возвращается по прошествии двух или трех часов. Сначала Изабель подумала, что она встречается с мужчиной, но быстро отбросила эту мысль. Мадлен слишком сильно любит Жюльена, чтобы завести любовника. Оставалось еще одно, совсем уж неприятное предположение: кузина просто не желает проводить с ней время, а началось это после того эпизода в трактире.

В тот вечер она действительно повела себя неблагоразумно, но неужели Мадлен до сих пор на нее сердится? Какая глупость! Разве это повод для обиды? Изабель понимала, что надо поговорить с кузиной по душам, и сегодняшний день подходил как нельзя лучше – они решили воспользоваться ясной погодой и устроить пикник возле старой мельницы, в двух шагах от монастыря Сен-Рош. Изабель, которая заходила к урсулинкам, чтобы условиться с Марселиной о дне, когда они вместе пойдут в разрушенное кабаре за шкатулкой, назначила кузине встречу на скамейке у входа в монастырский сад. Она просидела там не меньше получаса, а Мадлен так и не явилась. Минуты ожидания тянулись медленно, и вскоре в животе Изабель заурчало от голода…

Послышались голоса, и девушка перевела взгляд на монастырское здание. Солдаты-шотландцы как раз выходили на улицу. Прекрасно понимая, что не следует даже смотреть в их сторону, она поискала глазами стройную фигуру спасителя Ти-Поля. Конечно, она ни разу больше не заходила в тот трактир, но они с Александером несколько раз встречались на улице. Стремительный обмен взглядами, смущенные улыбки, приветствие… Однажды они даже поболтали о чем-то незначительном. Шотландец был очень вежлив, и она заметила, что его французский улучшается с каждым днем. Правда, мысль, что этому немало способствовало тесное общение с той женщиной из трактира, огорчила Изабель, но ведь… Александер спас ее брата, верно? И она испытывает к нему одну только благодарность…

Изабель уже несколько дней отражала нападки своей совести. В душе она знала, что эти встречи с солдатом – не случайны. Она нарочно выбирала для прогулок улицы и переулки, где рассчитывала его увидеть. С одной стороны, такое поведение было недостойно девушки ее сословия, а с другой, ей хотелось отыграться за унижение, которое пришлось пережить, когда до нее дошли слухи о похождениях Николя. Она не собиралась отплатить ему той же монетой, конечно нет! Но… этот невинный флирт доставлял ей столько удовольствия! Ну разве это дурно – трепетать от волнения при каждом прикосновении руки Александера к ее руке, когда он присаживается рядом и начинает собирать продукты в корзину, которую она неловко «уронила»? Она так соскучилась по ласкам Николя… Они снились ей ночами, порождая желание такой силы, что она просыпалась и долго не могла прийти в себя.

Желания и ощущения, которые Изабель испытывала во сне, снова и снова оживали в ее мечтах. У нее появилась тяга к новым, еще не испытанным удовольствиям. И в то же самое время она презирала себя за подобные мысли, за свое нецеломудренное поведение и чувствовала себя порой едва ли не последней из распутниц. Ложась в постель, она обещала себе завтра же сходить к отцу Бодуану на исповедь, однако утром эти благие намерения таяли без следа.

Она намеревалась взять корзину, но кто-то ее опередил, и их пальцы соприкоснулись.

– Позвольте, я помогу!

Затаив дыхание, Изабель повернулась и уткнулась носом в расстегнутую форменную куртку Александера, который, склонив голову, смотрел на нее и улыбался.

– О! – только и сорвалось с ее губ, и она отдернула руку.

Он подождал ответной реплики, но девушка молчала, поэтому он решил продолжить:

– Возвращаетесь домой?

– Нет. Я жду мою кузину Мадо, а ее все нет… Мы думали сходить на пикник.

– Понятно. И вы решили идти одна? Или все-таки домой?

Она ответила не сразу, трепеща от волнения под взглядом его прозрачных голубых глаз.

– Да, наверное, было бы благоразумнее вернуться.

На самом же деле Изабель вовсе не была уверена, что ей хочется именно этого, но и устраивать завтрак на природе в одиночку было не очень весело. Нет, только не домой! Какое-то время оба молчали, и тишину нарушали только крики гусей. Внезапно Изабель осенило.

А если пригласить его? Какая дерзость с ее стороны! Однако надо же как-то отблагодарить его за храбрость, которую он продемонстрировал, спасая брата? Она никогда не забудет, чем они ему обязаны… Но разве она может остаться с ним наедине, без сопровождения? Может, взять с собой маму Донни? Вот только она уже старая и ей не спуститься по набережной Сент-Женевьев, а оттуда нужно еще добраться до мельницы… Нет, ее старая кормилица ни за что не согласится, тем более если узнает, с кем Изабель хочет провести день. И доводы она приведет такие же, как и Мадлен. Черт бы побрал эти приличия!

– Александер, вы завтракали?

Он помотал головой.

– Тогда я вас приглашаю… если, конечно, вы хотите.

– Меня?

Она приглашает его разделить с ней трапезу? Что за странная барышня! Он уже успел понять, что она смелая и не боится рисковать: ее поступки временами балансировали на грани благоразумия. Для себя он объяснил это ее молодостью и крайней наивностью. Но такое? Даже его сестра Мэри всегда приглашала с собой подружку, когда собиралась на прогулку с парнем. Чего же на самом деле хочется этой девушке? Чего она ждет от него, простого британского солдата?

Ходили слухи, что некоторые канадки из высшего общества, вдовы и просто одинокие дамы, завели знакомство с английскими офицерами и без смущения принимали от них приглашения поужинать вместе. Большая часть французских аристократов давно покинула город, поэтому оставшимся, чтобы немного развеяться, приходилось налаживать контакты с англичанами. В замок Сен-Луи, резиденцию губернатора, постепенно возвращалась прежняя праздничная атмосфера, правда, с оглядкой на царивший в городе голод, увеселения стали намного скромнее.

Но она? Трудно было поверить, что такая красавица может им заинтересоваться. У нее наверняка уже есть нареченный, сын какого-нибудь известного в городе семейства… Но что, если она, как и остальные, ищет развлечений? В таком случае отказываться было бы непростительной глупостью. Он слегка наклонился, ища в золотистой зелени глаз под широкополой соломенной шляпкой искорку лукавства, которая так часто зажигает взгляд женщин легкого поведения.

– Буду рад составить вам компанию, мадемуазель Лакруа, если вам этого хочется!

Она одарила его смущенной улыбкой и пошла по тропинке, которая вела через ворота в сад, а оттуда дальше, через монастырские земли.

Не замечая любопытных взглядов, которыми провожали их прохожие, Изабель шла по полю. Александер с удовольствием наблюдал за ней. Казалось, травы расступаются перед ней, а сама она порхает над землей, словно подхваченный порывом теплого ветра лепесток. Изабель шла легко, не глядя под ноги, приминавшие траву, которая ложилась с едва слышным шелестом.

Перед тем как перепрыгнуть через ручей, она приподняла юбки. Мелькнула и сразу же скрылась изящная щиколотка, а сама Изабель радостно засмеялась. Время от времени ветер раздувал ее юбку и она становилась похожа на венчик цветка – ни дать ни взять лилия в букете из чертополоха. Тогда она поворачивалась, чтобы посмотреть на него и улыбнуться.

Солнечный свет скользил по ее лицу, порозовевшему от быстрой ходьбы. «Да благословит Господь бабочку, которая сядет на эту бархатистую щечку!» – подумалось Александеру. Зрелище, которое являла собой Изабель, породило в его сердце новое чувство, и оно вдруг забилось в ином, ранее неведомом ритме.

Когда край подола зацепился за колючий куст, Изабель дернула юбку, и на примятую траву упал оторвавшийся от стебля цветок. Александер нагнулся его поднять.

– Знаете, что значит для меня этот цветок? – спросил он.

До сих пор они не обменялись ни словом. Придерживая шляпу, которую грозил унести ветер, девушка покачала головой. Ее роскошные светлые кудри были того же оттенка, что и собранная в снопы пшеница. Вырвавшись из-под лент, призванных их сдерживать, локоны развевались на ветру, как и высокие травы вокруг. Картинка была так прелестна, что Александер забыл, о чем хотел сказать.

– Мсье Александер, вы о чем-то хотели мне рассказать? Можно, я буду называть вас так?

– Конечно, мне будет приятно. Вот только… можете пропускать слово «мсье».

Он засмеялся, она тоже.

– Так что же он значит?

– О чем вы?

– О цветке! Мы говорили о цветке чертополоха.

– Ах да! Чертополох – символ моей страны.

– Англии?

– Шотландии, – поправил он.

– Забавно… А почему выбрали дикий цветок, к тому же такой колючий? Он на вас похож? – спросила она с лукавой улыбкой.

– Так вышло из-за… англичан.

– Из-за англичан?

Она посмотрела на него с живейшим интересом.

– Это давняя история, но мы не устаем ее пересказывать.

– Тогда расскажите и мне… Александер! Мне очень интересно!

Она склонила головку набок и вскинула брови.

– Это было темной ночью. Англичане решили напасть на лагерь шотландцев внезапно. Чтобы не шуметь, они все до одного сняли башмаки. Окружив спящих, они стали подкрадываться, и тут жуткий вопль разорвал ночную тишину…

Изабель поморщилась от отвращения, но Александер только улыбнулся.

– Пожалуйста, только не рассказывайте о резне, это ужасно!

– Och! Страшное еще не началось! Перед тем как лечь спать, шотландцы нарвали чертополоха и обложили им лагерь. Крики англичан, которым пришлось на него наступать, их разбудили. Хайлендеры вскочили на ноги, бросились вдогонку за англичанами и всех их перебили. С тех пор чертополох для нас – символ решимости. «Nemo me impune lacessit» – «Никто не тронет меня безнаказанно». Это девиз нашего рыцарского ордена Чертополоха.

Александер подошел к девушке, понюхал сиреневый цветок и с поклоном протянул его ей.

– На моем родном языке он зовется cluaran.

– Ваш язык английский?

– Нет, гэльский. Это древний язык кельтского происхождения. Шотландцы – не англичане, мадемуазель Лакруа. У наших народов разные корни. Мы не такие, как они, и мыслим по-другому. Нам пришлось подчиниться им так же, как вам сейчас.

Смутившись, она опустила глаза и стала смотреть на нежный цветок. В голосе Александера вдруг зазвучали стальные нотки. Когда она подняла голову, он уже направлялся к мельнице, чьи крылья виднелись сквозь заросли ивняка. Сунув цветок в карман, она побежала следом. Дома она положит его между страницами толстой книги…

Возле мельницы было пустынно, и Александер подумал, что так даже лучше. Ивы и густой кустарник служили естественной защитой от ветра. Изабель сняла накидку и аккуратно ее свернула, потом расстелила на траве скатерть и разложила продукты. Достав бокалы, она протянула один молодому человеку.

– Простите мое невежество, я ничего не знала о ваших корнях, – решилась она первой нарушить неловкое молчание.

– А вы, мадемуазель Лакруа, простите меня за грубость. Я знаю, что для вас шотландец, ирландец и англичанин – все на одно лицо. Но скоро вы поймете, что мы все-таки отличаемся друг от друга.

– О, конечно! – Девушка потянулась за бутылкой. – Я взяла с собой только вино, но солдаты, насколько я знаю, выбирают напитки покрепче?

– Я тоже могу оценить хорошее вино.

– Да, я полагаю, вы правы. Простите, я не хотела вас обидеть.

– Вы меня не обидели. Тем более что я и вправду предпочитаю виски.

Изабель улыбнулась. Он принял у нее из рук бутылку, откупорил ее, налил понемногу насыщенно-красного напитка в бокалы и поднял свой.

– Slàinte!

– Это снова по-гэльски?

Он кивнул, отпил глоток и поставил бокал на траву.

– «Слан-те»… А как будет «хлеб»?

– Aran.

– А «солнце»?

– Grian.

Девушка повторила слово и засмеялась.

– Теперь подыщем что-нибудь потруднее! Переведите-ка «День прекрасен!».

– Tha an latha cho brèagha.

– «А ан ла-о ко бррриииа»!

Александер тоже засмеялся.

– Почти правильно! – похвалил он, вытягивая ноги и расправляя на бедрах килт.

Изабель покосилась на «короткую юбку» – так местные жители называли шотландские килты и их владельцев.

– А почему вы носите… юбку?

– Это не юбка, это называется килт. В нашей стране их могут носить только мужчины. Килты намного удобнее и практичнее, чем брюки! Шьют их из шерсти с узором, который у каждого клана свой, – продолжал он объяснять серьезным тоном, – а сама шерсть называется тартан. Это – расцветка клана Фрейзеров из Ловата, которые командуют полком.

Изабель наморщила носик. Неужели юбка может быть практичной? А как же сквозняки?

– Это цвета и вашего клана тоже?

Он на мгновение задумался.

– Нет. Я из клана Макдональдов из Гленко. Ношение тартана в Шотландии запрещено с 1747 года. Исключение сделали только для личного состава нашего полка.

– Но разве вы не мерзнете зимой? Я хотела сказать, ведь бывает ветрено, да и мороз…

Молодой солдат прыснул, и она смутилась.

– Если бы в килте нам было неудобно или холодно, мы бы давно от него отказались, разве не так?

Сомнения Изабель так и не рассеялись. Она улыбнулась и протянула ему тарелку с едой.

– А где вы научились говорить по-французски? Я заметила, что, если не считать офицеров, мало кто из солдат его понимают.

– Мой дед по материнской линии настоял, чтобы я брал уроки французского. Думал, что однажды это может мне пригодиться. И… оказался прав, – добавил он, глядя на нее уже без улыбки.

– Вот как? – выдохнула Изабель, опустив голову и слегка покраснев. – А как звали вашего деда?

– Джон Кэмпбелл из Гленлайона. Это он подарил мне те часы.

Изабель поспешила отвернуться в надежде, что поля шляпки скроют румянец стыда.

– Да, часы, те самые… Александер, я не хотела рыться в ваших вещах… хочу сказать…

– Я на вас не сержусь, мадемуазель Лакруа.

– Я поступила… очень… м-м-м… невежливо. Вообще-то, у меня нет привычки копаться в чужих вещах. Просто я чрезмерно любопытна и… Простите меня!

Александер посмотрел на девушку, которая нервно отщипывала кусочки от ломтя хлеба и складывала их себе на тарелку. Полотняные крылья мельницы хлопали на ветру. Самцы трупиалов – красивые черные птички размером со скворца, с красивыми красными отметинами-эполетами на плечах и крыльях – весело тренькали в зарослях. Он протянул руку, поддел пальцем подбородок Изабель и повернул ее лицо к себе. Господи, как же ему хотелось ее поцеловать!

– Мадемуазель, вы не сделали ничего, за что нужно было бы просить прощения.

И он не спеша убрал палец. Изабель встрепенулась.

– Александер, расскажите мне о себе!

– Что вам хотелось бы узнать?

– Все, что рассказывают в таких случаях: есть ли у вас братья и сестры, где вы родились… Было бы интересно послушать забавные истории из вашего детства.

С полминуты он молчал, раздумывая, что бы такого интересного рассказать ей о своей жизни.

– Я родился в маленькой долине в Хайленде. Вы знаете, где это – Хайленд?

Девушка, рот которой был набит хлебом, помотала головой. Ее ответ нисколько не удивил Александера.

– Это горный край на севере Шотландии. Моя родная долина называется Гленко. У отца и матери было девять детей, и шестеро до сих пор живы. Ну, я так думаю.

– Вы не получаете от них писем?

– От тех, кто остался на родине, – нет. Зато с братом Коллом мы служим в одном полку. Это тот высокий рыжеволосый парень, с которым мы вместе ходим в патруль. А невысокий крепыш – это Мунро, наш кузен. Я в семье самый младший.

– А в Хайленде красиво?

Он посмотрел на девушку, черпая вдохновение в ее зеленых глазах.

– Красиво ли там? Я бы сказал… так красиво, что дух захватывает!

Вернувшись к еде, Александер описал ей родные края и традиции своего народа, рассказал несколько невинных забавных историй из своего детства. Разговор тек неторопливо и беззаботно, но глаза их говорили на другом языке. Прошло много минут, прежде чем Александер умолк. Тишину нарушало только жужжание пчел, привлеченных запахами еды.

– А что вы расскажете о себе? – спросил он в свою очередь.

– Я? А что вы хотите узнать?

Он засмеялся и прилег, опершись на локоть. Солнце просвечивало сквозь растрепавшиеся локоны Изабель, и они казались золотыми. Он охотно провел бы по ним рукой.

– Вы еще спрашиваете? Конечно, все, что рассказывают в таких случаях!

– Вы смеетесь надо мной, Александер Макдональд! – улыбнувшись, произнесла Изабель. – Что ж, история моей семьи чуть сложнее, чем ваша. У меня есть два брата, которых родила отцу первая жена, и еще два, которые родные мне по отцу и по матери. Сестер у меня нет, поэтому я так люблю свою кузину Мадлен. Она для меня – сестра, которой у меня никогда не было. Мой отец – негоциант и сын негоцианта.

– И я полагаю, кто-то из ваших братьев тоже однажды станет негоциантом, верно?

– Этьен уже сейчас торгует мехом, но по-настоящему его это занятие не интересует. Луи – пекарь, а Гийом еще учится в семинарии. Вернее, учился, потому что сейчас занятий, конечно, нет…

Придерживая трепещущую на ветру шляпку, Изабель посмотрела на поблескивающие воды реки Сен-Шарль, которые было видно сквозь листву. Александер понял, что она расстроилась, и укорил себя за неловкость: ему не следовало задавать этот вопрос. Ее братья наверняка были в ополчении, и, возможно, кого-то из них убили в стычках отдельных отрядов или в большой битве на холмах.

– Простите меня, мадемуазель. Я…

Губки Изабель изогнулись в печальной усмешке.

– Еще у меня есть младший брат Поль. Он мечтает о карьере военного.

– Тот, что решил идти воевать на холмы?

– Именно! Как же я его бранила! Теперь его не скоро потянет на подвиги, можете мне поверить!

Она развязала широкую шелковую ленту, сняла свою соломенную шляпку и спрятала ее под накидку, которая лежала на траве. На скатерть успело упасть несколько ярких осенних листьев. Грациозным движением девушка взяла листик, угодивший в тарелку с печеньем, какое-то время рассматривала его, а потом подбросила вверх, позволив ветру унести его к зарослям сумаха. Несколько прядей, вырвавшиеся из-под чепчика, танцевали вокруг лица девушки. Косынка из тончайшей ткани соскользнула с ее покатых плеч.

Взгляд Александера задержался на округлости груди, поднялся к красивой шее, а оттуда – к аппетитно округлившемуся кукольному ротику. Эта девушка приводила его в волнение. Осознав, что неприлично вот так пялиться, он перевел взгляд на реку, однако перед глазами стояла не блестящая на солнце вода, а лицо Изабель.

Повисла неловкая пауза. Изабель посмотрела по сторонам, запустила руку в пустую корзину. Она тоже была взволнована.

– Вам нравятся оливки, начиненные анчоусами? – указывая на горшочек, спросила она, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

Александер вздрогнул, когда она тронула его за руку. Вино выплеснулось из бокала, и капля его упала на рукав.

– Ваша сорочка! Теперь на ней винное пятно! И все из-за меня.

– Ничего страшного.

– Александер, простите! Подождите-ка…

Изабель намочила уголок салфетки и потерла пятно. Через ткань рубашки он ощутил тепло ее пальцев и закрыл глаза.

– Ну вот! Убрать его полностью у меня не получилось, но теперь его будет намного проще отстирать.

– Tapadh leat.

– Как это переводится?

– «Спасибо».

– Йи вилком, мистэр Макдональд![120]

Они дружно засмеялись. Александер подумал, что она очень красивая, когда смеется и на щеках появляются ямочки. Полные губы красиво приоткрывались, показывая великолепные ровные зубы, готовые откусить от жизни самый сладкий кусочек… Изабель излучала радость жизни, а Александер так в ней нуждался! Очарование было настолько велико, что он не мог отвести от девушки взгляд.

Чего же все-таки хочет от него эта беззаботная юная барышня? Просто развлечься? Но ведь любой офицер охотно согласился бы составить мадемуазель Лакруа компанию на этом пикнике…

Изабель наколола оливку и на кончике ножа протянула ее Александеру. Он открыл рот. Она смотрела на него и улыбалась.

– Вкусно?

– Очень соленая.

– Ой, вспомнила! – воскликнула Изабель. Она нашла наконец способ успокоить свое волнение. – Мы с Мадлен очень любим играть в одну игру…

Девушка окинула взглядом скатерть на траве, порылась в корзине, потом пожала плечами.

– Вот незадача! Салфетки слишком маленькие! Что же придумать? Ой, у меня же есть косынка!

Она сняла газовую косынку с плеч, в своей наивности даже не подумав, что обнажатся ее шея и декольте, и встала перед ним на колени.

– Повернитесь, чтобы я смогла завязать вам глаза!

Александер посмотрел на нее с сомнением.

– Ну же, я не сделаю вам ничего плохого! Я буду класть вам в рот всего понемногу, а вы – угадывать, что это!

Он послушно исполнил ее желание. Изабель побаловала его кусочком копченого окорока, орешком и несколькими видами засахаренных фруктов, каких ему не доводилось пробовать. Они посмеялись, когда она нечаянно вымазала его щеку вареньем. Александер вздохнул, стоило девичьему пальчику прикоснуться к его щеке, попутно задев уголок рта.

– Теперь ваша очередь!

Он придирчиво осмотрел все разложенные на скатерти деликатесы, потом потянулся за кусочком засахаренного ананаса, но передумал. Так же вышло и с голландским сыром. Наконец он взял заспиртованную сливу.

– Откройте рот!

Изабель послушно раскрыла рот и впилась в сливу зубами. Струйка сиропа потекла по подбородку, она слизнула ее и улыбнулась.

– Слива из наливки! Меня провести непросто!

– Och! ‘T is no fair![121] Вы все уже знаете!

– Так придумайте же что-то оригинальное, мой друг!

Она улыбнулась и открыла ротик в ожидании следующего угощения. Александер с трудом отвел взгляд от гранатово-красных губ, испачканных сиропом, и задумался. Потом взял маленький маринованный огурчик, обмакнул в варенье и положил Изабель на язычок. Она с аппетитом им захрустела.

– М-м-м…

Александер не мог оторвать глаз от этих губ, движения которых были алчными и в то же время потрясающе чувственными. Как же ему хотелось ощутить их вкус! Но нет, ему не следует… Краткий миг нерешительности… У Александера перехватило дыхание. Он приблизился, прогоняя все доводы рассудка в самый темный уголок своего воспаленного разума, и вдохнул ее аромат.

Изабель перестала жевать, слегка напряглась, но не шевельнулась. Теплое дыхание Александера щекотало ей щеку. Сердце вдруг сильно забилось у нее в груди, в то время как разум пытался наставить на путь истинный. Оттолкнуть его? Она была на это неспособна. Новое ощущение, каким стало для нее вожделение, возобладало надо всеми остальными чувствами и лишило ее воли.

Александер отмахнулся от всех правил приличия и прижался губами к ее блестящим от сиропа губам жадно, как пчела, привлеченная цветочным нектаром. Она вскрикнула от удивления и слегка отодвинулась. Он подождал немного, однако девушка не стала снимать с глаз косынку и осталась сидеть на своем месте.

– Это… что-то новое, – пробормотала она, проглатывая наконец огурчик. – Что-то острое и сладкое. Мне понравилось! Это был маринованный огурчик и… что-то еще.

– Что-то еще? Может, хотите еще раз попробовать?

– Это? Не знаю. Может быть…

Он снова придвинулся к прекрасной сладкоежке и легонько поцеловал ее в губы, которые больше не пытались ускользнуть.

– А теперь? Вы догадались, что это, мадемуазель Лакруа?

С дрожащих девичьих губ не сорвалось ни звука. Ее грудь быстро-быстро опускалась и поднималась под наплывом эмоций. Порыв страсти снова толкнул его к ней. Он даже решился исследовать ее рот языком – на первых порах осторожно, потом настойчиво. Потом обнял ее за плечи и прижал к себе так порывисто, что она вскрикнула. Но в поцелуе, который он сейчас срывал с ее губ, она и не думала ему отказать. Наоборот, она отвечала – страстно, жадно.

Сладкоежка Изабель… Чревоугодие – грех, но, к сожалению, у нее голова шла кругом, и она просто не могла об этом думать. Едва лишь губы Александера соприкоснулись с ее губами, волна новых ощущений прокатилась по ее телу. Словно бы тысячи бабочек затрепетали у нее под кожей, щекоча ее своими легкими крылышками… Ощущение странное, но такое приятное!

Она задохнулась под напором мужского рта, впившегося в ее собственный с такой жадностью, и покачнулась. Александер удержал ее, а потом осторожно уложил спиной на скатерть. Звякнула фарфоровая тарелка, где-то поблизости закричала сойка. Листва на деревьях шелестела под мягкими порывами ветерка. К ритмичному поскрипыванию мельничного колеса и плеску воды возле берега примешивались далекие возгласы играющих детей и стук молотков мастеровых, занятых восстановлением разрушенных фортификаций.

Биение двух сердец заглушало все остальные звуки… У Изабель снова закружилась голова, и она ухватилась за воротник рубашки Александера. Он крепко прижался к ней нижней частью тела, породив тем самым вихрь грешных мыслей. Изабель не знала, на каком она свете. Чревоугодие – грех, но его можно отмолить, однако же прегрешение плоти – совсем другое дело… И вдруг перед ее мысленным взором возникло лицо Николя.

Разве она его совсем не любит? Правда, они очень долго не виделись… К тому же Изабель так и не смогла убедить себя, что в тот вечер, в доме его сестры Анжелики Пеан, не произошло ничего предосудительного. Может быть, ее возлюбленный все же вернется в своем красивом, украшенном галунами офицерском мундире и его лицо осветится радостью, когда он ее увидит? Он поцелует ее, скажет, что любил и любит. А потом подхватит на руки и отнесет в церковь… Но это – сказка, а в настоящей жизни все устроено по-другому. И поцелуи Николя никогда не вызывали у нее такого волнения, никогда не пробуждали столь сладостного ощущения, отнимавшего всю волю к сопротивлению…

О неверная! Какой же несерьезной нужно быть, чтобы так легко уступить зову плоти? Изабель заставила себя оттолкнуть Александера и вздохнула.

– Не надо! Это… нехорошо. Нам надо остановиться.

Он отодвинулся, взволнованный не меньше, чем она сама. Изабель так и осталась лежать с завязанными глазами, и губы ее болели от поцелуев.

– Sorry[122], мадемуазель Лакруа! Простите мою дерзость. Я… Мне не следовало так поступать.

– О нет, не извиняйтесь! Хотя… Я и сама не знаю… Просто…

Изабель замолчала. Он аккуратно снял косынку, коснувшись попутно ее щеки. Она долго смотрела на него, не произнося ни звука. У него такие красивые ресницы – длинные, черные! Нос с горбинкой нравился ей меньше, чем остальные черты лица Александера, хотя его трудно было представить с другим носом. И эти губы… Пусть неправильной формы, но ведь это и делает их такими своеобразными! Изабель подумала, что он очень красивый. И вдруг она осознала, что перед ней не солдат-шотландец, а просто мужчина, которого ей очень хочется любить, пусть это и трижды сумасшествие.

– Как сказать по-гэльски «Александер поцеловал Изабель»?

– Thug Alasdair pòg do Iseabail.

– «Уг Аласдар пак до Ишбел»… Какой странный и красивый язык! «Аласдар» – так по-гэльски звучит ваше имя?

– Да.

– Очень красиво! Аласдар…

Ему доставило удовольствие услышать свое имя из ее уст. Изабель произнесла его негромко, но с силой и убеждением. По спине пробежала дрожь удовольствия. В устах Изабель «Аласдар» прозвучало как имя человека знатного, короля. Но он не был ни тем, ни другим.

Еще во время их первой встречи он отметил про себя, что эта девушка словно бы лучится внутренним светом. Одна ее улыбка заставляла забыть все ужасы, которые война заставила его совершить. Сегодня он не мог найти слов, которыми можно было бы описать то, что он чувствовал.

– Александер!

– Что?

– Ты мне очень нравишься.

– Mo chridh’ àghmhor.

Он слегка наклонился к девушке, но поцеловать снова не решился, только убрал с ее лица прядь белокурых волос. Изабель провела тонким пальчиком по его губам, потом тронула ямочку на волевом подбородке.

– Как это будет по-французски?

– Радость моего сердца.

Кровь прилила к лицу Изабель, окрашивая румянцем лилейно-белую кожу, в то время как по телу разливалась истома – так голубка подчиняется руке, ее поймавшей. Золотистые ресницы затрепетали над ее глазами, словно завеса над миром неизведанным, запретным… Александер ушел в этот изумрудно-золотой мир без страха и сомнений.

Повинуясь последнему всплеску стыдливости, Изабель смежила веки, прячась от этого взгляда, который, казалось, проникал ей в душу.

– Изабель! – прошептал он, заставляя ее снова открыть глаза.

Веки ее дрогнули и приоткрылись, а потом… Она посмотрела ему в глаза. Грудь ее приподнялась от вздоха, но прекрасные карминно-красные дрожащие губы уже приоткрылись. Птичка-королек с пронзительным щебетом взлетела в небо. Ветер ласкал осеннюю траву. Посреди звуков мира, настоящего, не сказочного, она попросила шепотом:

– Аласдар, поцелуй меня еще!

Глава 11. Назло дождям и ветрам

Холодный ветер проникал в помещение сквозь многочисленные щели в оконных рамах, монотонный осенний дождь барабанил по стеклам. Заснуть не получалось, и Александер потянулся за заготовкой, которую уже начал обстругивать. Ее очертания пока казались ему угловатыми, но когда он отполирует ее песком, она станет такой же гладкой и округлой, как…

Образ Изабель возник у него перед глазами. Поглаживая изваяние Богоматери, которое он держал в руке, Александер вдруг почувствовал под пальцами тепло девичьей кожи. Он закрыл глаза, чтобы снова услышать плеск реки, пощелкивание мельничных крыльев, едва слышный шелест юбки и… вздохи его юной спутницы.

Он взял свой sgian dhu и стал вслепую выстругивать тунику фигурки. Колл повернулся на своем ложе. По ритму дыхания Александер догадался, что брат тоже не спит.

– Чем ты занят? – шепотом спросил Колл, подтверждая его догадку.

– Ничем серьезным.

Привстав на локте, брат смотрел на него.

– Я думал, ты ее закончил.

– Нет. Для меня она никогда не будет по-настоящему закончена. Но придет день, когда я отдам ее урсулинкам.

– Это будет прекрасная статуэтка, Алас!

– Ну да, прекрасная.

– Вот только сейчас темно, лучше бы ты лег спать.

Довольно долго оба молчали, и тишину нарушал только храп товарищей, с которыми они делили холодную комнату. Потом голос Колла зазвучал снова:

– Где ты был сегодня днем? Мы закончили работать в монастыре, и ты куда-то пропал. Мы не зря волновались: сегодня утром во рве под городской стеной нашли еще одного солдата с ножом в животе. Это уже четвертый труп за последний месяц и второй – за неделю. Ты хотя бы помнишь об осторожности?

– Обо мне не беспокойся.

Колл помолчал немного. Он хорошо знал Александера, а потому без труда угадал причину его душевного смятения: брат влюбился.

– Ты был с той девушкой? – спросил он.

Скрежет ножа по дереву прекратился, но Александер молчал.

– Ты был с Эмили? – не отставал от него Колл.

– Конечно, не с Эмили!

– С той красивой девицей из богатой семьи?

Александер только хмыкнул в ответ, чем подтвердил опасения старшего брата.

– Ты уверен в том, что тебе это нужно? Ты обожжешься, Алас, и ты прекрасно это знаешь.

– Колл, я знаю, что делаю. Хочу тебе заметить, я давно не мальчишка.

– Это я уже заметил. Но в любви все мужчины превращаются в мальчишек.

– А кто говорит о любви?

– Я.

– Я не влюблен. Она бойкая и красивая, и…

– И ты в шаге от того, чтобы в нее влюбиться! Алас, хотя бы себе не ври!

Александер положил статуэтку на подоконник и со вздохом сел на постели. Глаза устали, и у левого начал дергаться уголок. Он смежил веки и осторожно помассировал глаза.

– Я не хочу об этом говорить, – тихо произнес он.

Тень Колла шевельнулась. А что, если брат прав? Несколько дней подряд он был слишком занят, чтобы проанализировать, что же все-таки чувствует по отношению к Изабель. Сегодня днем, когда он поцеловал ее, у него возникло ощущение, будто он пригубил кубок с божественной амброзией, приник к источнику жизни… Но если утратить бдительность, этот эликсир грозил разъесть ему душу. Он ведь поклялся никогда больше не любить! Однако, с другой стороны, было бы глупо не воспользоваться тем, что предлагала ему прекрасная мещанка. Обнимая эту девушку, он чувствовал себя непобедимым. Она стала щитом, который встал между ним и жизнью, подобно другим до нее. Тем женщинам, кому удалось отыскать путь к его сердцу…

– Ты недавно потерял Летицию, ты все еще слишком уязвим…

– Со мной все в порядке, Колл. Я уже понял, к чему ты клонишь.

– Только не говори, что расставание с Летицией тебя не задело! Ты перестал дорожить жизнью после…

– После экзекуции? Не бойся называть вещи своими именами.

– Ладно! Кристина ходила за тобой, как тень, но и на нее ты не обращал внимания… Но если бы мы оба не дали ту клятву, где бы ты был сегодня?

Александер не ответил. Он устремил взгляд в окно, в ночь.

– Ладно, я сам отвечу. Ты бы остался там, в Пуант-Леви, и твой труп сейчас пожирали бы черви! Вот где бы ты был! Ты… как бы это сказать… Ты слишком чувствительный, Алас.

– Не говори глупости!

– Посмотри правде в глаза! Эта девчонка насмехается над тобой, разве это непонятно? Не прирастай к ней душой! Она из другого мира. Она хочет попользоваться тобой, вот и все! Наверняка у этой мещаночки уже есть муж или жених, но ей захотелось поразвлечься с солдатом-иностранцем. Не она первая, не она последняя… И потом, ее отец и братья, если они у нее есть, наверняка служат в ополчении. Они найдут тебя и продырявят твою шкуру! Так что возьми лучше Эмили, она хорошенькая и души в тебе не чает!

– Я не такой дурак и прекрасно знаю, что Изабель никогда не будет только моей. Просто… Она мне нравится, понимаешь? И если я ей тоже нравлюсь, почему бы нам не побыть вместе, пока идет эта чертова война?

Произнеся последние слова, он лег и пнул одеяло, чтобы разрядить свою злость.

– А что ты будешь делать, когда война закончится?

– С божьей помощью, я до этого не доживу.

Между братьями вновь повисло мрачное молчание.

– Не надо так, Алас! Лучше вернемся вместе в Шотландию, – зашептал снова Колл. – Прошу тебя, не думай о плохом!

– О чем мне не думать?

– О смерти. Не надо! Хорош тот воин, который считает себя непобедимым. Ждать смерти – это все равно что заранее смириться с проигрышем.

– Смерть идет за мной по пятам, Колл, и уже давно. Не знаю почему, но это так. Если даже смерть и решила повременить, я чувствую, что она рядом и ждет.

– Она рядом с каждым из нас, братишка! Но не надо бросать ей вызов.

– Ты хочешь сказать, надо забыть о храбрости?

– Нет, это совсем другое дело. Бросать вызов смерти – это провоцировать ее, призывать. А храбрость – это побеждать врагов, свои страхи, ту же смерть. Ждать – удел трусов.

– Колл, тебе меня не понять. Ты не знаешь, какой была моя жизнь, поэтому не суди меня.

– Пускай, я и правда многого о тебе не знаю, но только не тебе одному довелось страдать! А еще есть люди, которым ты нужен.

Александер презрительно хмыкнул. Мунро пробурчал что-то нечленораздельное и повернулся на постели. Рядом кто-то захрапел, и в комнате снова стало тихо.

– Ты говоришь об отце?

Колл знал, что лучше не затрагивать эту тему. Александер был упрям и тверд как камень. И все же он рискнул привести последний довод:

– Храбрость – это когда мы бросаем вызов нашим страхам. Думаю, встреча с отцом для тебя и есть такой страх…

Колл умолк. Где-то хлопнула дверь, послышались голоса. Заплакал и начал звать маму ребенок. Слова Колла снова и снова звучали в голове Александера, разя его своей правдивостью. Да, он и вправду боится… Боится взгляда и жеста, которыми встретит его отец. Первых слов, которые он скажет. Но вот откуда Колл это знает?

* * *

– Тупине! Эй, Тупине, ты тут?

– Ты уверена, что он тут живет? Мне кажется…

– Погодите! – воскликнула Марселина. – Позовите его, мамзель Иза! С тех пор как англичане в городе, он все время прячется и выходит только по ночам.

– Тупине, это мадемуазель Лакруа! Выходи, я что-то тебе дам!

Шевельнулись испачканные сажей доски, и показался нечесаный чуб. Тупине посмотрел на девушек с подозрением, но, узнав, тут же вылез из кучи обломков и потянулся.

– Так ты спал, лентяй эдакий!

– Иди сюда, мой дружок! Я принесла тебе два красивых красных яблока и кусок сыра.

– А булочки?

– Сегодня булочек у меня нет. Ты, наверное, знаешь, что пекарня и магазин Луи разрушены.

Слегка огорчившись, Тупине все же взял угощение и сунул в карман своей грязной куртки. Выглядел он таким жалким, что Изабель невольно покачала головой.

– Кто стирает тебе одежду?

– Никто.

– Тупине, тебе обязательно надо помыться! У тебя голова не чешется?

Парень поскреб затылок, потом поднес руку к глазам и пристально осмотрел свои ногти, после чего сунул указательный палец в рот.

– Фу! – Марселина поспешно отвернулась. – Ну что, пойдешь с нами на прогулку?

Изабель пообещала себе, что подыщет место, где Тупине сможет перезимовать. Скоро начнутся морозы, и сегодня ночью уже выпал первый снег… Правда, на солнце он быстро растаял, но земля успела промерзнуть, поэтому шаги звучали по-зимнему гулко.

Улицы были завалены обломками, которые рабочие извлекали из разрушенных зданий. Пахло мокрым пеплом. Стараясь не вступить в еще дымящиеся кучки лошадиного навоза и замерзшие лужи, трое друзей, весело болтая, спустились в Нижний город. Марселина рассказывала про то, как они в монастыре устроили облаву на лесных мышей и как тряслась от страха сестра Катерина, которая до смерти боялась этих маленьких безобидных зверьков.

Оказавшись перед фасадом отцовского магазина на улице де Мель, Изабель погрустнела. Сквозь оконные проемы виднелось голубое небо, на обгоревшие потолочные балки было жалко смотреть. Кабаре находилось в таком же плачевном состоянии: крыша была разрушена, а полы второго этажа местами обвалились. Нижний этаж, казалось, сохранился намного лучше, но и там валялось столько обломков, что легко было пораниться. В подвал проникнуть можно было только через маленькое окно у самой земли, и Тупине благодаря своим скромным габаритам как нельзя лучше подходил для этой затеи.

Марселина дважды объяснила Тупине, что ему нужно сделать, и заставила все повторить, дабы убедиться, что он все правильно понял. Заслонка на окне была сорвана, а это означало, что в подвале кто-то уже побывал. Но за сохранность своей драгоценной шкатулки Марселина не тревожилась: она закопала ее в юго-восточном углу подвала.

Тупине пролез в окошко, и девушки услышали, как он спрыгнул на землю уже в погребе. Марселина стала направлять его к тайнику, в то время как Изабель подбадривала парнишку. Вдруг совсем рядом что-то хрустнуло, и девушки замерли. Испугавшись, что остов дома может обрушиться, Изабель хотела было позвать Тупине назад, когда чья-то рука закрыла ей рот. Противный запах вареной капусты ударил в нос.

Девушка стала отбиваться руками и ногами – но тщетно. Мужчина уже тащил ее в темный проулок между двумя домами. Когда он прижал ее к стене, Изабель увидела, что другой негодяй выкручивает руки Марселине, а та что есть сил пинает его ногами. Мужчина, который напал на Изабель, что-то сердито произнес по-английски, и девушка испытала некоторое облегчение, не уловив в его речи ставшего знакомым шотландского акцента. Наглец между тем стал задирать ее юбку. Только теперь девушка поняла, что ему нужно, и закричала, но крик прозвучал как жалкое всхлипывание – рукой он по-прежнему зажимал ей рот.

Мгновение – и на смену вонючей ладони пришел не менее зловонный рот. От мужчины так несло спиртным, что Изабель едва не стошнило. Марселине чудом удалось вырваться, но мучитель без труда догнал ее, схватил за волосы и притянул обратно. Пьяный хохот солдат жутким эхом отдавался в узком проулке. Слезы комом встали у Изабель в горле. Она поняла, что ей предстоит пережить изнасилование.

Марселина пронзительно вскрикнула. Увернувшись от жадных губ мерзкого типа, Изабель повернула голову и посмотрела на подругу. То, что она увидела, переполнило душу ужасом: словно тряпичная кукла, Марселина вздрагивала всем телом от каждого толчка навалившегося на нее насильника, во взгляде ее застыл ужас. Изабель почувствовала, что мужчина пытается просунуть руку ей между бедер, и в отчаянии вскрикнула. Отвердевший член терся о ее ноги, ища дорогу к девственному лону, в то время как его хозяин сопел и похрюкивал, как поганая свинья. Что-то теплое вдруг потекло у нее между ног, и мерзкий тип застонал от удовольствия прямо ей в ухо. Она закричала от омерзения.

Солдат ударил ее по лицу и приказал заткнуться, но Изабель все кричала и кричала. И вдруг она увидела Тупине. Парень спешил на выручку, передвигаясь, как всегда, неловко и чуть боком. Мгновение – и он с кулаками набросился на ее мучителя. Но второй солдат, который уже получил то, что хотел, от Марселины, встал и поспешил на помощь товарищу. Блеснул стальной клинок. Тупине уже падал, когда девушка поняла, что в руке у нападавшего был нож.

– Нет! Тупине, не умирай!

Хватка насильника ослабела. Изабель вырвалась и по стене сползла вниз, в то время как тот солдат, что напал на нее, переругивался с подельщиком. Со стороны улицы послышались голоса – кто-то спешил им на помощь. Оба мерзавца поняли, что запахло жареным, и побежали в сторону набережной. Изабель подползла к Марселине, которая уже давно лежала без движения. Она натянула яркую юбку на обнаженные ноги девушки и заставила ее повернуть заплаканное лицо.

– Марселина, ответь мне! Марселина!

Изабель потрясла подругу за плечи, но девушка так и не вышла из оцепенения. Тогда Изабель обняла ее и стала гладить по голове, нашептывая ласковые слова. Чтобы не видеть мертвое тело Тупине, распростертое на расстоянии нескольких шагов, она закрыла глаза.

Шаги и голоса приближались. По мере того как в проулок вбегали мужчины, он наполнялся звоном оружия. Снова английские солдаты? Ощутив прикосновение чьей-то руки, Изабель вскрикнула. Теперь к страху примешивалась ненависть.

– Не трогайте меня! Уходите! Мерзкие твари, вы их убили! Марселина…

По щекам девушки текли слезы. Но ее не оставили в покое. Кто-то попытался отнять у нее Марселину, но она вцепилась в тело подруги еще крепче. Она не отдаст им ее! Больше никто не сделает ей больно! Но ее продолжали тормошить, голоса зазвучали громче. Марселина застонала, и Изабель показалось, что еще немного – и ее голова попросту лопнет.

– Оставьте нас в покое! Чтоб вам, мерзавцам, провалиться! Насильники! Убийцы! Не трогайте нас! Возвращайтесь откуда пришли!

Двое мужчин подняли труп Тупине. Марселину в конце концов у нее отняли, а саму Изабель заставили встать. Однако ноги отказывались ей служить. Изабель пошатнулась, но кто-то успел ее подхватить. Стоило ей уткнуться носом в красную куртку, как в голову пришла шальная мысль – насильник вернулся, чтобы довести начатое до конца. Она вскрикнула и попыталась царапнуть солдата по лицу, но тот успел перехватить ее руку. Ощутив, как что-то твердое прижимается к ее животу, Изабель решила, что настал ее смертный час, и вновь закричала. Солдат поспешно сдвинул набок ножны, как только понял, что эфесом своей шпаги причинил девушке боль.

– Dinna be afraid, Isabelle, ‘t is me, Alexander…[123]

Она не сразу поняла, кто к ней обращается, но имя показалось знакомым. Александер… Александер? Изабель прильнула к груди молодого человека и зарыдала, изливая на него свои горе и страх. Ласковые руки обняли ее и принялись укачивать. Ей было безразлично, куда он ее несет. Хоть на край света, лишь бы только он был рядом! Наконец он остановился и прижал к груди так крепко, что она услышала биение его сердца. Он шептал слова, которые она не понимала, но уже по тому, с какой злостью они были произнесены, можно было угадать, о чем речь.

Он усадил ее на мокрый песок пляжа и произнес мягко:

– ‘T is over, Isabelle[124]. A Thighearna! Mic an diabhail sin! Их поймали! За то, что эти подонки сделали, их будут судить и повесят…

Фраза оборвалась, и он… всхлипнул? У Изабель вдруг закружилась голова, и она почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Она шарахнулась в сторону, и ее тут же стошнило. Ужас пережитого наконец достучался до онемевшего сознания. Неконтролируемая дрожь овладела ее телом, в то время как перед глазами заново прокручивалась жуткая сцена нападения: истошно кричит Марселина, падает от удара ножом Тупине…

Набрав в горсть песка, она стала ожесточенно тереть себе рот, чтобы не осталось даже малейшего следа, который мог оставить насильник. Острые мокрые песчинки врезались в нежную кожу, причиняя боль, но Изабель не обращала на это внимания. Она взяла еще горсть и принялась тереть с еще большим жаром. Когда она была готова поднять юбку, чтобы очистить бедра, Александер ее остановил.

– Я грязная, мне надо… надо…

– Изабель! No!

– Он меня…

– No! ‘T is over! – Александер не дал ей договорить. Его голос звучал довольно жестко, но Изабель поняла, что он взволнован до глубины души.

Он не хотел знать, не хотел видеть. Не хотел слышать правду, какой бы она ни была. Ужасный страх камнем давил ему на грудь. Теперь Изабель не позволит ему приблизиться, не даст к себе прикоснуться! Она выплеснет на него всю свою ненависть и отчаяние. Думать об этом было невыносимо…

Лицо девушки исказилось, и она попыталась вырваться. Она испытывала непреодолимую потребность в том, чтобы очиститься от этой грязи, чтобы уничтожить жуткий запах насилия. Но стоило ей увидеть выражение лица Александера, как она перестала отбиваться и замерла. Он смотрел на нее со странным выражением, словно хотел пронзить ее этим взглядом. Внизу живота у нее вдруг проснулась глухая боль. В глазах Александера читалась беспроглядная тоска и… еще что-то, что заставило ее испугаться.

– Алекс! – взмолилась она, сдерживая слезы.

Он помотал головой из стороны в сторону и смежил веки. Боль стала невыносимой. Она уцепилась за ворот его рубашки.

– Алекс!

Он никогда ее не полюбит! Ему не нужна изнасилованная женщина. Пусть даже тот мерзкий тип не успел сделать самое страшное, он ее осквернил!

– Алекс, посмотри на меня!

И вдруг новый страх сковал ее сознание. Что, если мужские прикосновения отныне станут ей противны? И поцелуй Александера больше не разбудит в ее теле сотни тысяч бабочек? Если она тоже никогда не сможет никого полюбить?

Словно бы желая изгнать из сердца страх, Изабель прильнула губами к губам Александера. Сперва он попытался ее оттолкнуть, но девушка цеплялась за него так отчаянно… Наконец он положил свои большие ладони ей на спину и крепко прижал к себе. Смешиваясь со слюной, песок ранил нежную кожу губ, скрипел на зубах. Но кто обращает внимание на такие мелочи, когда нужно немедленно убедиться, что твоя любовь взаимна и не зависит ни от каких условностей?

– Мне так жаль, Алекс! Так жаль… – всхлипывая, проговорила она.

– Мне тоже, a ghràidh… Мне тоже жаль…

Усталые, но уверившиеся в чувствах друг друга, они долго сидели обнявшись на берегу реки и слушали, как вода плещет о камни. На некотором отдалении Изабель увидела пятерых солдат-хайлендеров. Похоже, они сдерживали толпу любопытных, собравшуюся к этому времени на набережной. Изабель поежилась от холода. Это было неудивительно, ведь на улице уже ноябрь. Странно только, что до этой минуты она его не ощущала…

* * *

Мадлен взвизгнула и отдернула ногу. Весьма довольная собой, Изабель засмеялась.

– Иза, у тебя ноги холодные, как ледышки! Быстро клади их на грелку!

– Ты намного теплее и мягче, чем грелка, моя дорогая кузина! И я так привыкла делить с тобой кровать, что в монастыре подолгу не могла заснуть!

Девушки прижались друг к другу, чтобы сохранить тепло в нагретой несколькими грелками постели. Какое-то время они лежали молча и каждая думала о своем. Погода стояла ветреная, на окне без конца хлопали ставни. Снег укрыл дома своим пушистым белым одеялом и теперь ярко блестел в лунном свете.

– Я скучала по тебе, Иза. Я так рада, что ты поправилась!

– Я тоже. Оказывается, я теперь не люблю спать одна, особенно после…

Мадлен сжала ладошки Изабель в своих руках и подула на них, чтобы согреть. Облачка пара вырывались изо рта, стоило только заговорить, и носы у обеих были красные от холода. Во всех каминах и в очаге на кухне горел огонь, но стуже удавалось проникнуть в дом через мельчайшие щели, и его обитатели за ночь успевали замерзнуть. Изабель зябко поежилась и натянула одеяло на голову, хотя обе девушки были в теплых шерстяных чепчиках.

Она была рада вернуться наконец домой, к родным и спать в своей постели. Но самое приятное – что Мадлен снова рядом и, казалось, они, как и раньше, были сердечными подругами. Ночью в монастырской келье, где девушка ночевала одна, Изабель часто снилось, что она отбивается от насильника, поэтому просыпалась от своего крика. Одиночество не приносило ей ни капли успокоения.

Размеренное дыхание Мадлен успокаивало, помогало расслабиться. Оставалось надеяться, что этой ночью пережитый ужас к ней больше не вернется.

– Как Марселина?

– Ни лучше, ни хуже. Отказывается выходить из комнаты, не хочет есть. Это очень грустно. Я пыталась с ней поговорить, но мне кажется, что словам не пробиться сквозь стену, которой она себя окружила. Она меня тревожит…

– Ее можно понять, Иза! То, что ей… что вам обеим пришлось пережить!

– Но ей пришлось намного хуже, чем мне, уверяю тебя!

Последовала пауза. Нарушил ее неожиданный вопрос Мадлен:

– Иза, вы виделись?

– С кем? Ты имеешь в виду того солдата, который…

– Нет. С твоим шотландцем.

Изабель вздохнула. Она знала, что эту тему придется затронуть, пусть не сегодня, так завтра. Мадлен догадалась об их с Александером чувствах, и это стало для нее потрясением. Однако она не пыталась отговаривать кузину от дальнейших встреч, и Изабель была ей за это признательна.

– Нет. Он приходил к нашему дому?

Внезапно Изабель охватило беспокойство.

– Нет, сюда он не приходил. Но я видела его вчера в монастыре. Я думала, он приходил тебя навестить.

– Нет. Ты с ним говорила?

– А ты как думаешь?

Словно бы опомнившись, Мадлен заговорила более мягким тоном:

– Но он на меня смотрел и, как мне показалось, думал, стоит подойти или нет.

– И что было потом?

– Потом он ушел.

– И ты его не позвала?

– Иза! Даже если бы я и хотела, как бы это выглядело?

На самом деле Мадлен совершенно не хотелось говорить об этом человеке. Даже если он и спас, по всей видимости, жизнь Изабель, она не могла заставить себя забыть о том, что он и его товарищи представляли угрозу жизни ее дорогого Жюльена, от которого она давно не получала новостей. Последнюю записку три недели назад ей передал старый кузнец Дежарден. Жюльен сообщал, что с ним все в порядке, что он скучает по ней и ночи без нее кажутся ему длинными и холодными. Еще он писал, что не теряет надежды на скорую встречу. И тогда они наконец зачнут дитя, которое не спешило поселиться в ее лоне, до сих пор безнадежно пустом. Господи, сколько часов она проплакала, думая об этом…

Если бы только она успела подарить ему столь долгожданное дитя до начала этой проклятой войны! Или если бы забеременела несколько месяцев назад, то сейчас носила бы под сердцем частичку своего любимого. А теперь по вине проклятых англичан они с Жюльеном в разлуке и лишились всего, что имели! Она злилась из-за этого на Александера, злилась на Изабель, которая не понимала ее горя и не могла его с ней разделить. Она завидовала кузине, потому что та имела возможность касаться рукой того, кого любит, целовать его губы и прижиматься к нему, слушать, как он нашептывает ласковые слова…

Впервые в жизни Мадлен по-настоящему завидовала кузине, которую любила как сестру, и это делало ее еще несчастнее. Она боролась с собой, с этим чувством, однако ничего не помогало. Правду говорят люди: что для одних – счастье, для других – горе. Не желая винить во всем Изабель, Мадлен избрала для себя другого виноватого – Александера. Она упрямо верила, что этот вражеский солдат – источник всех зол, хотя ему самому те же самые события принесли счастье и радость разделенной любви.

Но счастье эфемерно… И очень скоро шотландец об этом узнает. Молодая женщина получила важное задание и намеревалась сделать так, чтобы он стал причиной поражения и гибели англичан. А Изабель, она такая молодая и наивная! Однажды она поймет, как сильно заблуждалась! И как могла она так быстро забыть красавца Николя ради запретной любви с солдатом, который понятия не имеет о вежливости и манерах? Но как только победоносная армия французского короля войдет в Квебек и Иза увидит гордого офицера на великолепном коне, она сразу же забудет даже имя этого шотландца!

– О чем вы говорите, когда остаетесь вдвоем?

– Обо всем на свете. Он рассказывает мне о своей стране и обычаях. О семье и о себе он не слишком распространяется. Мне кажется, он немного застенчив. Кстати, англичан он не любит так же, как и мы.

– А почему тогда сражается под их знаменами?

– У него не было выбора. Его народ умирает с голоду, но даже на родине, в горных районах, их преследуют. Поэтому он и стал наемником. Он разговаривал со мной на его языке. Он говорит на трех языках, представляешь, Мадо? Родной у него гэльский, но мне его ни за что не выучить, слишком сложно. Еще он изъясняется на английском, но только на диалекте скоттов. Он похож на английский, но разница есть. И французский у него хороший, хотя и чувствуется акцент. Признаюсь, мне нравится, как он произносит мое имя…

– Он рассказывал тебе о намерениях Мюррея?

– Мадо, он простой солдат, а не офицер! Ему плевать на планы губернатора Мюррея.

– Но ведь он слышит, о чем говорят между собой офицеры! И наверняка знает, когда ожидаются подкрепление и поставки провизии…

Изабель зашевелилась под одеялом.

– Почему ты об этом спрашиваешь? Почему тебя это интересует?

Мадлен прикусила губу и попыталась подыскать правдоподобное оправдание.

– В городе трудно с провизией, вот я и подумала…

– Мадо!

– Что?

– Мне кажется, я его люблю.

– А он? Он тоже тебя любит? Он тебе говорил?

– Ему и не надо говорить, я это чувствую. Некоторые поступки, жесты говорят о любви больше, чем слова.

– Не путай вожделение с любовью, Иза! Мужчины иногда говорят о любви, а подразумевают совсем другое. Может, он попросту тебя хочет? Или все-таки это настоящее чувство?

Изабель не ответила.

– Не давай ему шанса причинить тебе боль! Если это случится, ты будешь страдать, а он – похваляться перед товарищами, что получил от тебя все, что хотел. А как же твой кавалер де Мелуаз? Ты готова отказаться от прекрасной партии ради солдата, у которого нет ни су за душой? Ты готова ради него лишиться всех шансов на удачное замужество?

Изабель повернулась к кузине спиной.

– Иза, я о тебе беспокоюсь!

– Мне хочется спать, Мадо! Доброй ночи!

– Иза!

В ответ – тишина. Мадлен стало грустно. Им с Изой становится все труднее понимать и принимать друг друга… Ну почему война не ограничивается полем битвы, почему она разводит по разные стороны тех, кто еще недавно любил друг друга? Она вздохнула и закрыла глаза.

– И тебе спокойной ночи, кузина!

* * *

Изабель сидела за клавесином в гостиной и играла полонез композитора Куперена, когда громкий визг разрушил музыкальную гармонию.

– Ти-Поль! Уведи отсюда животное, я занимаюсь!

– Это не я его сюда впустил, Иза! И его не так-то легко поймать!

– Возьми его за хвост, приколоти гвоздиком к стене – и дело с концом!

Ти-Поль ошарашенно смотрел на сестру.

– Ты хочешь, чтобы я прибил поросенка к стене? Ни за что!

Изабель рассмеялась. Шарль-Юбер посмотрел на нее и вздохнул. Давно его дочь так не смеялась… Три недели прошло с того дня, когда… Он отказывался произносить это слово даже мысленно. С того дня, когда его племянница Маргарита, а ныне сестра Клотильда, прибежала к нему вся в слезах: «Это ужасно! Моя дорогая кузина Иза… Это ужасно!..» В потоке рыданий ему удалось разобрать слова «напали», «англичане» и «насильники». Тогда он уразумел, что она пыталась рассказать: его маленькую Изабель изнасиловал англичанин!

Схватив редингот и трость, Шарль-Юбер выбежал через заднюю калитку и поспешил в монастырь. По дороге пришлось несколько раз останавливаться: боль в груди становилась настолько невыносимой, что ему даже стало казаться, что до места назначения он не доберется. Но больное сердце выдержало. Дочь он нашел в одной из келий. Ей помогли помыться и переодели в чистую одежду. Она показалась ему такой хрупкой… На левой щеке у Изабель темнел кровоподтек. «Это пройдет», – сказал он себе. Гораздо больше его беспокоило ее душевное состояние.

Настоятельница монастыря пригласила его к себе в кабинет. Сохраняя суровый вид, она коротко изложила факты. Выяснилось, что жертвами нападения злоумышленников оказались также Марселина и бедняга Тупине. Отряд хайлендеров пришел им на помощь, поздновато, правда, но все же… В противном случае последствия могли бы оказаться еще более тяжкими.

«Более тяжкими? Но разве могло с Изабель случиться что-то худшее, чем изнасилование?» – с трудом сдерживая злость, вскричал он тогда. «Ее могли зарезать, как несчастного Тупине, да упокоит Господь его душу!» Какое несчастье! Господь решил покарать его, Шарля-Юбера, и вся тяжесть наказания обрушилась на его дочь. Какое несчастье!

Изабель встала из-за клавесина, чтобы поиграть с Ти-Полем и поросенком по кличке Блэз. Жюстина, положив книгу на колени, грустно смотрела на детей. Шарль-Юбер знал, что супруга до сих пор не оправилась от пережитого. Насильник не успел покуситься на целомудрие их девочки, однако насилие всегда остается насилием. Шансы Изабель сделать выгодную партию теперь приравнивались… их почти не было. Николя Рено д’Авен де Мелуаз, находившийся в расположении французской армии, скоро узнает о случившемся. С началом военных действий их с Изабель отношения прервались, что было вполне объяснимо, но теперь вероятность, что они когда-нибудь снова будут встречаться как жених и невеста, была очень мала.

Но было нечто, о чем Шарль-Юбер не решился рассказать Жюстине. Настоятельница монастыря урсулинок поведала ему, что Изабель «часто общается» с одним солдатом-хайлендером, из тех, кто временами приходит помогать монахиням с ремонтом. О нем она могла сказать только хорошее – молодой человек трудолюбив и наделен талантом скульптора. В доказательство своих слов она показала Шарлю-Юберу статуэтку Богоматери, которую этот парень вырезал из куска потолочной балки, найденного среди обломков. Шарль-Юбер не верил своим ушам: монахиня расхваливает достоинства английского солдата, зная, что один из его товарищей украл у Изабель частицу ее души! Окончательно рассерженный, он выбежал из кабинета, оставив настоятельницу в полнейшей растерянности.

Прошло несколько дней. Изабель вернулась домой, где ее поспешили окружить вниманием и заботой. Шарль-Юбер не решился заговорить с дочерью о ее отношениях с тем англичанином, хотя мысль об этом терзала его дни и ночи. И вот сегодня к Изабель наконец вернулась ее обычная безмятежность…

В темной комнате пахло чернилами, кожей и табаком. В очаге ярко пылал огонь, и его отблески плясали на позолоте, украшавшей внушительный письменный стол, за который опустился Шарль-Юбер. Изабель устроилась в удобном кресле, обтянутом темно-красной камчатной материей. Она была уверена, что отца что-то тревожит.

Несколько книг лежали на столе открытыми, еще несколько – аккуратной стопкой на самом уголке. Тут и там – потрепанные писчие перья, чернильница открыта… Взгляд Изабель задержался на красивой статуэтке севрского фарфора в китайском стиле. Подумать только, в этих стенах отец провел часть своей жизни! Сколько часов просидел он за столом, снова и снова сверяя цифры в счетных книгах? В детстве, перед сном, он брал ее на колени, целовал и желал доброй ночи, а иногда тратил несколько минут своего драгоценного времени на то, чтобы рассказать сказку или историю о своих приключениях на море. Но сегодня, разумеется, сказок она не услышит… Вид у отца был серьезный, лицо – изможденное и бледное. Внезапно она подумала, уж не болен ли он.

– Как ты себя чувствуешь, Изабель?

– Лучше, папа! Намного лучше.

Отец посмотрел на нее своими светлыми глазами так внимательно, как смотрит человек, который пытается получить ответ на беспокоящий его вопрос. Изабель заерзала в кресле. Она наконец догадалась, что его тревожит. Этот разговор был неминуем. Она ждала его и была благодарна отцу, что он решил поговорить с ней наедине. Изабель подготовила свою защитную речь: ничто и никто не помешает ей любить Александера. С ним, в отличие от Николя, она была готова отправиться в любые дали. Разумеется, им с мсье де Мелуазом предстояло объясниться. Она бралась за перо раз десять, но в итоге все письма отправлялись в камин.

Отец тихонько постукивал пальцем по испачканному чернилами и застывшим воском бювару. От Изабель не укрылось, что в последнее время он много времени проводит в кабинете. Может, с того момента, как бразды правления Квебеком перешли к англичанам, его дела пошли лучше?

– Изабель, – после довольно продолжительной паузы произнес отец и встал, – я хочу поговорить с тобой о твоем будущем.

– О моем будущем?

Повернувшись к ней спиной, Шарль-Юбер медленным шагом направился к окну.

– Да. Ты выросла, и молодые люди… я хочу сказать… Словом, ты достигла возраста, когда девушке следует подумать о замужестве.

Он повернулся и посмотрел на нее с едва заметной улыбкой. Изабель решила, что пока спорить рано, и с нетерпением ждала продолжения.

– Николя Рено д’Авен де Мелуаз дал мне понять, что желает взять тебя в жены. Но, я полагаю, обстоятельства помешали ему сделать официальное предложение. С тех пор прошло больше двух месяцев, и, думаю, у тебя было достаточно времени, чтобы решить, какой ему дать ответ.

– Папа, я… Я за него не выйду.

Плечи Шарля-Юбера внезапно поникли, и он кивнул. В отсветах огня в очаге сквозь редеющие волосы просвечивала плешь.

– Я так и думал. Что ж, мне очень жаль. Это достойный молодой человек – образованный, с прекрасными манерами и многообещающим будущим, к тому же он, судя по всему, в тебя влюблен. Может статься, ты больше такого не встретишь…

– Я знаю.

– Хм… Могу я по меньшей мере узнать причину твоего отказа?

– Я люблю другого. Было бы несправедливо по отношению к Николя связывать с ним мою жизнь, в то время как сердце мое принадлежит другому!

– Понятно. И могу я узнать имя этого «другого»?

Изабель посмотрела на свои руки, которые держала сложенными на коленях. Ногти были в ужасном состоянии, все заусеницы обкусаны… Она стиснула пальцы в кулак, чтобы ногтей не было видно, и посмотрела на отца.

– Его зовут Александер Макдональд.

Шарль-Юбер даже глазом не моргнул. «Он знает! – воскликнула про себя Изабель. – Он просто хотел услышать из моих уст подтверждение того, что ему рассказали!» Одно она знала точно – доносчицей была не Мадлен. Кузина пообещала молчать во время своего первого посещения монастыря урсулинок. Кто же тогда? Сестра Клотильда? Нет! Впрочем, какая теперь разница? Вскоре об этом узнает весь город. Сегодня утром их видели вместе на набережной Кюль-де-Сак. Вот уж сплетники отведут душу!

– Изабель, но ведь он – английский солдат!

Тон стал жестче, и девушка невольно сжалась.

– Он не англичанин, он – хайлендер.

– Одно и то же! Он стрелял в наших солдат, сражался против твоих братьев!

Изабель закрыла глаза и стиснула зубы. Раньше отец не разговаривал с ней в таком тоне. Ей хотелось расплакаться, однако она сдержалась. Нет, на этот раз она не подчинится! Не зная Александера, отец не может судить его!

– Я понимаю… Но Александер – хороший человек. Он даже спас жизнь одному французскому офицеру там, на холмах, и…

– И ты поверила этим россказням?

– Папа, я все видела собственными глазами!

– Что?

Пришло время рассказать, что заставило ее отправиться в деревушку Сент-Фуа и свидетельницей какой сцены она стала во дворе дома семейства Валейранов. Самые жуткие детали Изабель намеренно опустила, в том числе и то, как индеец скальпировал английских солдат у них с Ти-Полем на глазах. Потом она рассказала, как они с Александером встретились в монастырской больнице. Судьба упорно сводила их друг с другом. Что это, если не знак свыше? Шарль-Юбер вернулся к столу и долго молчал, вперив взгляд в открытую счетную книгу.

– Ясно. А что мне сказать твоей матери? Она еще ничего не знает. Каковы твои собственные намерения?

– Пока я не знаю. Мы так редко видимся! Он много работает и посещает учения. Пока я думаю оставить все как есть.

– А встречаетесь вы… наедине?

– Папа!

К лицу Шарля-Юбера прилила кровь, он с трудом сдерживал свой гнев.

– Я имею право знать, чем занимается моя дочь с…

– Ничем! Мы ничего не делаем! И мы редко бываем одни. Часто с нами либо его брат Колл, либо Мадо.

– Изабель, знай, если этот человек надругается над тобой, клянусь всем святым, он отправится вслед за теми мерзавцами, что напали на вас с Марселиной!

– Этого никогда не будет. Папа, вы не знаете Александера. Он никогда такого не сделает.

– Откуда ты можешь знать? Насколько я понял, он – мужчина, который оказался вдали от родины на завоеванной земле. Какой солдат откажет себе в удовольствии попользоваться дочкой побежденного врага? Я хочу… Нет, я требую, чтобы ты перестала с ним встречаться!

Изабель ничего не ответила, но посмотрела на отца без тени страха.

– Дочь, этот человек может принести тебе только горе, ты это понимаешь?

– Я его люблю! Папа, как вы можете требовать от меня расстаться с ним?

Шарль-Юбер поспешил отвернуться, чтобы дочь не увидела слез, готовых брызнуть из глаз. Ну как объяснить ей, чем могут закончиться эти встречи с вражеским солдатом? То, что шотландец сумел понравиться Изабель, его не удивляло. Разумеется, такая красивая и эмоциональная девушка не могла остаться безучастной к комплиментам и ухаживаниям мужчины. Но ведь Изабель к тому времени уже была помолвлена с де Мелуазом, и ей следовало вести себя соответственно своему положению невесты. И как она могла забыть, что война еще не закончена и что трое ее братьев рискуют своей жизнью, чтобы…

Боль в груди заставила Шарля-Юбера поморщиться. Он потянул за ворот мокрой от пота рубашки и упал в кресло.

– Папа, вам плохо?

– Нет, это пройдет. Наверное, я съел слишком много паштета из гусиной печенки. А теперь оставь меня одного. Мне нужно подумать.

– Хорошо. Прости, что причинила тебе столько неприятностей.

Он жестом отпустил ее. Изабель хотела было его поцеловать, как делала это каждый раз, уходя из кабинета, но передумала. Девушка вышла и тихонько закрыла за собой дверь.

Оставшись в одиночестве, Шарль-Юбер подождал, пока утихнет боль, потом медленно встал и плеснул себе сливовой наливки. Опустошив залпом бокал, он подошел к великолепному глобусу, купленному во Франции десять лет назад, и крутанул его. Пару минут он наблюдал за вращением, а потом резко остановил его. Оказалось, что палец его уткнулся в Южную Америку. Шарль-Юбер провел пальцем от южноамериканского континента к северному, потом, через океан, к Африке, а оттуда – к Европе. Франция… Палец его на мгновение замер в нерешительности. Великобритания… И, наконец, Шотландия.

– Шотландец, – пробормотал он и презрительно поморщился.

Чем может шотландец отличаться от англичанина? И в чем ЭТОТ шотландец может превосходить де Мелуаза? Конечно, до него тоже дошли слухи о неблаговидном поведении молодого офицера. Знал он и о том, что эти сплетни глубоко уязвили Изабель. Но ведь все это неправда! После поражения он исполнял обязанности связного между руководством в лагере Бопора и лейтенантом короля Франции Рамзеем, который остался в Квебеке. Приехав к Рамзею с сообщением, что французская армия отступает к реке Жак-Картье, де Мелуаз провел часть ночи в доме своей сестры и… в одной комнате с женщиной.

Этой несчастной даме он вынужден был сообщить о смерти супруга, получившего тяжелое ранение в сражении на Полях Авраама. Вдова категорически отрицала, что де Мелуаз утешал ее не столько добрым словом, сколько объятиями, однако злые языки это не остановило. Многие пересмеивались у Изабель за спиной, но Шарль-Юбер понимал, что злопыхателям нужно было прежде всего досадить ему, другу интенданта Биго.

Гнев его смягчился, переродившись в чувство вины. Шарль-Юбер покачал головой и вернулся в свое кресло. Имеет ли он право требовать от Изабель, чтобы она порвала с этим солдатом и больше никогда с ним не встречалась? До этого дня он делал все от него зависящее, чтобы дочь была счастлива. Неужели теперь он отнимет у нее это счастье? Есть ли у него право навязывать дочери мужа, который, по его собственному разумению, «ее достоин»? Шарль-Юбер знал, что Изабель подчинится прямому приказу и выйдет за де Мелуаза без любви, а что такое брак без любви, ему было слишком хорошо известно.

Конечно, у него были дети, и они щедро одаривали отца своей любовью. Но детям свойственно взрослеть и покидать родное гнездо! У Луи и Этьена была своя жизнь, и скоро по их стопам пойдет и Гийом. И Изабель… Дом опустеет. Правда, останется еще Поль. Вот только… этого оказалось недостаточно, чтобы восполнить недостаток любви, эту пропасть между ним и Жюстиной. Он острее, чем прежде, ощутил это отсутствие взаимной супружеской любви. Но разве не своими руками он сотворил себе несчастье?

С самого начала он знал, что Жюстина любит другого. Но вопреки всему заключил с Пьером Лаэ сделку, по условиям которой тот обязался отдать свою дочь ему в жены. Опытный делец, он всегда умел добиваться своего… И вот жизнь молодой женщины обменяли на исключительное право торговли с колонией. Сегодня Шарль-Юбер пожинал плоды этого взаимовыгодного соглашения, принесшего ему богатство, власть и… ни капли любви. Он эгоистично лишил Жюстину шанса прожить свою жизнь в истинной любви – той, которая прощает все…

Какое-то время он невидящим взором смотрел на столбцы цифр, потом со стуком захлопнул книгу. Ему было стыдно. О, как ему было стыдно за свою алчность, свою жадность! Он желал и привык получать желаемое. Что есть деньги, если не верховная власть? Они могут заставить человека продать свою дочь, вырвать еду изо рта голодного ребенка. Они позволяют обрести престиж и уважение, приводят на вершину социальной лестницы. Но разве это имеет значение, когда не хватает самого важного – любви?

Выходит, всю свою жизнь он шел по неправильному пути, но осознал это только на пороге смерти. Надо же быть таким глупцом! Гнев будоражил кровь, заставлял вздыматься грудь. Будучи не в силах больше подавлять рыдания, он дал излиться слезам, которые сдерживал долгие годы.

* * *

Снежинки медленно кружились в воздухе, укрывая пушистым покрывалом обновленные крыши домов возле Оружейной площади. Стая голубей подбирала крошки на площадке перед входом в церковь францисканцев.

– Right about face![125] – крикнул офицер. – Prime and load![126]

Приклады стукнули по мерзлой земле. Повинуясь ритму барабанов, Александер вынул из патронташа холостой патрон, сорвал наконечник зубами, а потом привычно зарядил ружье.

– Port arm!.. Make ready!.. Take aim!..[127]

Приложив приклад к плечу, он прицелился прямо перед собой. И тут в поле зрения возникла голубая лента. Сердце Александера замерло на мгновение и забилось быстрее.

– Fire![128]

Прогремел залп. Испуганные голуби, взмахнув крыльями, шумно взлетели над площадью. Над головами солдат закружились перья.

– Ты не выстрелил? – шепотом спросил Мунро у своего кузена.

– Recover your arms!.. Kneel!.. Stand up!.. Shoulder arms![129]

Александер посмотрел в ту сторону, где промелькнула лента, улыбнулся и послал воздушный поцелуй. Изабель «поймала» его и поднесла кулачок к груди. Александер заставил себя сосредоточиться на маневрах. Целую неделю он не получал от Изабель весточки, и это было невыносимо. Один раз он встретил на рынке Мадлен, но не осмелился подойти к ней. Он уже знал, какого она мнения о британских солдатах.

– Алас!

Он снова не выполнил команду. Хорошо, что офицер смотрел в другую сторону! В противном случае он получил бы наряд вне очереди.

– Left wheel, march!.. Halt![130]

Под ногами заскрипел снег. Он щелкнул каблуками, выполняя поворот, и воспользовался моментом, чтобы снова найти Изабель в толпе зевак, каждый день собиравшихся на площади поглазеть на строевые занятия.

– Present arms!.. Dismiss![131]

Солдаты стали расходиться кто куда. Сунув свою Brown Bess в руки Мунро, Александер поспешил к тому месту, где находилась девушка. Но Изабель там не оказалось. Пока он крутил головой, две маленькие холодные ручки закрыли ему глаза и послышался журчащий девичий смех.

– Отгадай кто!

– Мари?

– Какая еще Мари?

– О, простите! Тогда Жанна?

– Что-о-о?

– Анна? Ой!

– Поделом тебе! Это же я! Или ты уже забыл меня?

Александер стремительно обернулся, и юбка из тартана в красную клетку крутнулась вместе с ним. Схватив ручку Изабель, он поднес ее к губам.

– Ах, Изабель! Разве мог я забыть самое прекрасное имя из всех? Где ты пропадала? Я…

Увлекая его за собой, Изабель стала пробираться сквозь редеющую толпу – люди расходились по своим делам. Нашлись и те, кто проводил их негодующим взглядом, но молодые люди не смотрели по сторонам, они слишком спешили отыскать тихий уголок.

– Изабель! – прошептал Александер, когда девушка привела его под сень какого-то балкона.

Они обнялись, страстно поцеловались, а потом долго смотрели друг другу в глаза. Теплое дыхание, вырываясь на холодный воздух, превращалось в белесую дымку.

– Изабель, где ты пропадала? Мы так долго не виделись!

– Значит, ты по мне немножко скучал?

– Немножко? Очень!

– До безумия?

– До безумия!

Он попытался снова поцеловать ее, но она увернулась.

– Я болела. Простая простуда, но мне не хотелось тебя заразить.

– Я тоже болел… беспокойством!

Она засмеялась, прикрыла рот ладошкой и прижалась разрумянившейся от мороза и удовольствия щекой к его груди.

– Я уже поправилась. Ты надолго освободился?

– В полдень заступаю на вахту. Damn it![132]

– Я так надеялась, что у тебя сегодня свободный вечер!

Глядя на девушку с любовью, Александер погладил ее по щеке. Боже, как же ему хотелось оказаться с ней наедине! Может, все-таки можно что-нибудь придумать?

– Сегодня вечером ты будешь дома?

– Конечно. А почему ты спрашиваешь?

– Тогда привяжи ленточку к окну своей спальни. Я ничего не обещаю, Изабель, но все-таки попробую.

– Алекс, ты с ума сошел!

– Да, ты свела меня с ума!

Поцеловав ее в последний раз, он с сожалением отстранился. Этим утром ему с товарищами предстояло заняться заготовкой дров, а с полудня заступить на дежурство. Он попрощался и побежал, поскальзываясь на снегу. Изабель хотела крикнуть, что будет его ждать, но заметила на улице знакомую супружескую чету. Супруги смотрели на нее с нескрываемым удивлением. Она улыбнулась им и направилась в сторону квартала дю Пале.

* * *

Снег перешел в мелкий дождь, и вскоре дома, деревья и мостовая покрылись тонкой ледяной корочкой. Улицы были пустынны: горожане предпочли зимнему холоду уют своих домов. Солдаты, которые в этот вечер были в карауле, сменяли друг друга каждый час, чтобы погреться возле переносной жестяной печки. Правда, дрова были сырые и тепла она давала мало. Но даже такие дрова ценились, потому что запасы их в расположении английской армии почти истощились.

У Александера с товарищами в Нижнем городе был свой маршрут, и они его почти закончили. Александер хотел сегодня успеть зайти в мастерскую кузнеца, расположенную на улице Нотр-Дам неподалеку от косы Карси, по соседству с лавкой бочара Бедара, потому что у него было к нему дело.

Лед потрескивал под ногами, парни то и дело поскальзывались. Александер заметил, что некоторые горожане при помощи кожаных шнурков крепят к обуви металлические скобы. Было бы неплохо смастерить и себе нечто подобное из старых гвоздей…

Молодой солдат посмотрел на часы. До свидания с Изабель оставалось три часа. Ему повезло: сегодня до полуночи за часовых отвечал офицер Арчибальд Кэмпбелл. Если случится что-то непредвиденное, Александер рассчитывал рискнуть и попросить дядю, чтобы тот его «прикрыл». Макникол согласился подменить его на час в карауле в обмен на час работы по расчистке снега, но предупредил, что в следующий раз может и не захотеть.

Погруженный в свои мысли, Александер прошел мимо дома с вывеской «Кузня Дежардена», и лишь толчок в плечо вернул его к реальности.

– Разве не сюда ты хотел зайти? – спросил у него Колл, указывая на обгоревшую вывеску.

Два этажа постройки чудом уцелели во время бомбардировок, пожар их тоже почти не коснулся. Колл встал у двери, поудобнее перебросив на плече ружье. Финли Гордон прислонился спиной к стене и уставился на девушку с кувшином под мышкой, которая торопливо шла по улице.

– Эй, Финли! А как же Кристина? – насмешливо начал Колл. – Если она узнает, что муженек строит глазки…

– Никому я не строю глазки! Смотрю на хорошенькую девчонку, и только!

– Ну конечно! Тебя послушать, так все девчонки, которых мы видели за день, красотки!

Финли мрачно покосился на товарища и отвернулся. После суда над Александером Кристина Лесли ежедневно навещала его в палатке-госпитале на мысе Леви, ухаживала за ним, старалась развеселить. Это было нужно, прежде всего, для того, чтобы никто не усомнился в ее показаниях. Когда раны на спине зажили и Александер вернулся в расположение войск, девушка переселилась в его палатку.

Разумеется, у Александера и в мыслях не было делать ее своей «постоянной спутницей», как рассказывала Кристина на суде, но между четырьмя мужчинами и ею быстро завязались дружеские отношения. Особенно она сблизилась с Финли, и то, что должно было случиться, неизбежно случилось. Когда супруга одного из ротных офицеров умерла в родах, Финли попросил позволения жениться на возлюбленной. К тому времени девушке исполнилось четырнадцать, а по достижении этого возраста детей и других родственников военнослужащих снимали с армейского довольствия, и кормить их приходилось отцу, брату или же супругу. Надо ли говорить, что после свадьбы голубки не упускали случая остаться наедине?

Александер с Коллом знали, что Финли искренне любит свою хорошенькую женушку и в каждой женщине видит ее одну, но это не мешало им подшучивать над товарищем. Финли был отличным парнем, но вспыхивал по поводу и без, что забавляло хайлендеров.

Александер открыл дверь кузни и посторонился, выпуская на улицу двух посетителей. В горне ярко горел огонь, поэтому в помещении было тепло. Хозяин мастерской о чем-то беседовал с клиенткой за ширмой, защищавшей огонь от сквозняков. Ожидая, пока они закончат, молодой солдат вынул из споррана предмет, который он хотел оправить в металл. Это был маленький овал, выточенный из воловьего рога, который он хранил в надежде смастерить из него рог для пороха.

Он знал, что его работа ценится, и рог для пороха можно было бы продать, но у него появились другие планы, а никакого другого материала под рукой не оказалось. Оправа для безделушки требовалась особая, он даже сделал рисунок, и должна была открываться, как медальон. Работа требовала большой точности и… ювелирного мастерства. Но о том, чтобы нанять ювелира, Александер не мог и мечтать. Поэтому, если кузнец возьмется, ему будет что подарить Изабель на Новый год!

Вскоре ему надоело ждать и он приблизился к ширме, чтобы сообщить о своем присутствии. Голос посетительницы вдруг показался ему знакомым, и он прислушался.

– Батист придет забрать фунт гвоздей и резак.

– Договорились, мадам Госселен! Постараюсь все сделать побыстрее. Чем еще я могу быть вам полезен?

– Мсье Дежарден, вот вам письмо для моего Жюльена. Я ничего не смогла выудить у кузины про ее англичанина. Он ей не…

Она умолкла, увидев, что хозяин лавки переменился в лице. Александер не шевельнулся. Мадлен медленно обернулась, и кровь моментально отлила от ее лица.

– Простите, что помешал, – совершенно спокойно произнес молодой человек. – Добрый вечер, мадам!

– Мсье Макдональд! Я… я не услышала, как вы вошли. Я думала, что…

– Что в кузне, кроме вас, никого нет? – закончил он фразу за нее. – Двое посетителей вышли, когда я входил. Мне нужно было раньше заявить о моем присутствии.

– Моя проклятая беспечность!

– Вам есть за что себя ругать, мадам. А теперь дайте мне письмо.

Пальцы молодой женщины стиснули листок бумаги, и она отступила на шаг. Она была в панике.

– Вы не имеете права забирать у меня это письмо! – пробормотала она.

Александер коротко свистнул, и через пару секунд в кузню с ружьем наперевес вбежал его брат.

– Колл, я подозреваю эту даму в том, что она злоумышляет против Мюррея и, следовательно, против короля Георга. Возьми у нее из рук письмо.

– Я тут ни при чем! – возопил кузнец, вытягивая руки перед собой.

– Мадам Мадлен, – продолжил Александер, даже не взглянув на хозяина мастерской, – идемте с нами, прошу вас!

Пока они шли, Александер размышлял, что ему предпринять. Ситуация была весьма деликатной. С одной стороны, он собирался арестовать двоюродную сестру девушки, в которую был влюблен, но, с другой, вздумай он ее отпустить с ценными для командования сведениями, то рисковал бы уже своей головой. Все понимали, что французская армия готовится дать отпор, а значит, боевые действия, скорее всего, начнутся по весне. Но даже сейчас в послании могли содержаться данные, воспользовавшись которыми французы могут навредить британским войскам. Как же выпутаться из этой неприятной истории? Александер вынул письмо из кармана и развернул. Колл заглянул брату через плечо.

– Написано по-французски. Вот незадача!

– Да уж…

Оба остановились, и Александер попытался разобрать витиеватый женский почерк. Увидеть хотя бы одно знакомое слово, имя…

– Знаешь кого-нибудь, кто мог бы это прочесть? – спросил он у Колла.

– Гленлайон! Или сержант Фрейзер. Но этому Фрейзеру я не доверяю. Он мать родную продаст за пару монет!

– Проклятье!

Александер покосился на Мадлен. Надо же было им сегодня встретиться! И вдруг мысль настолько ужасная пришла ему в голову, что у него замерло сердце. Что, если Изабель решила его использовать? Неужели единственное, что ей нужно, – это вытянуть из него сведения, которые могут оказаться полезными для противника? Нет! Если бы это было так, она бы выбрала кого-то из офицеров, который знал много больше, чем простой солдат. К тому же Изабель ни разу не проявила интереса к военным делам.

Прежде чем решить, как поступить с Мадлен, нужно было узнать, что в письме. Пока он думал, молодая женщина переминалась с ноги на ногу – верный знак нервозности и беспокойства. В том, что ей есть что скрывать, Александер не сомневался. Как же он жалел теперь, что по возвращении в Гленко лишился возможности изучать французскую грамматику!

– И что ты теперь будешь делать? – спросил у него Финли.

– Пока еще не знаю. Если я вручу письмо лейтенанту Кэмпбеллу, он будет обязан передать его капитану, и эту женщину наверняка посадят под арест.

– Должен быть какой-то способ перевести письмо! Неужто нам и правда не остается ничего, кроме как ее выдать?

Колл то и дело поглядывал на Мадлен. Александер давно заподозрил, что молодая женщина очень нравится брату.

– Колл, я бы предпочел…

Вот влипли так влипли! Тряхнув головой, Александер подошел к Мадлен. Та смерила его холодным взглядом. «Нелегко иметь такую жену!» – подумалось ему. Он помахал письмом перед носом молодой женщины.

– Кому оно предназначалось?

– Не ваше дело.

– В этом, мадам, я с вами согласен. Но губернатор Мюррей наверняка рассудит по-другому. Вы меня понимаете?

– Вы собираетесь выдать меня ему из-за простого листка бумаги?

Мадлен расхохоталась, но в ее браваде чувствовалась фальшь. Колл поежился.

– Алас, может, отпустим ее? Ну что может быть страшного в этом письме?

Александеру очень хотелось согласиться, тем более что из-за нее он терял драгоценное время. Однако эта дама всегда смотрела на него свысока, и это был шанс немного ее проучить.

– Расскажите, что написано в этом письме, и я вас отпущу.

Мадлен посмотрела на него с изумлением.

– Это письмо к моему мужу. И вы прекрасно знаете, о чем жены пишут мужьям, мсье Макдональд. Ничего особенного…

– Письма, которые пишет мужу любящая жена, всегда особенные, как и письма мужа к жене. Но, быть может, в нем было что-то помимо чувств? Я знаю, что ваш супруг в ополчении. Может, вы добавили для него нечто интересное в постскриптуме?

– Нет, мсье.

– Клянетесь?

– Мне – клясться? И вы поверите мне на слово?

– А вашему слову можно верить? Или же мне отдать это письмо человеку, который нам обоим дорог, и попросить его перевести?

Мадлен поджала губы. Он задел ее гордость, на что и рассчитывал. Если молодая женщина такова, как Изабель ее описывала, ей можно было верить.

– Клянусь!

Удовлетворенный ответом, Александер выпрямился, отступил на шаг и положил письмо к себе в спорран.

– Отдайте мне его!

– Нет.

– Пожалуйста, отдайте! – попросила Мадлен, протягивая руку.

Он замер в нерешительности, но потом одумался. Лучше оставить послание при себе, тем самым дав Мадлен понять, что, если она его обманула, он всегда сможет все исправить.

– Go home![133] Возвращайтесь домой, мадам! – И он отвернулся от нее, чтобы уйти.

В тот же миг раздался полный ярости вопль. Александер повернул голову, чтобы посмотреть, и получил удар в скулу. Подоспели Колл и Финли. Они схватили молодую женщину за руки, но она продолжала кричать и вырываться. Колл попытался успокоить ее, однако, услышав язык врага, она разъярилась еще сильнее.

– Home? У меня больше нет home! Вы сожгли мой дом! Home рассыпался пеплом, мерзавцы вы эдакие! Понимаете, что я говорю?

Она запнулась и вдруг разрыдалась.

– Посмотрите вокруг, посмотрите, что стало с моей жизнью! У меня ничего не осталось, даже Жюльена! Вы все у меня отняли, все!

У Колла хватило смелости обнять ее за плечи. Она не стала сопротивляться и прижалась мокрым лицом к его шерстяной куртке. Он стал тихонько поглаживать ее по волосам, в которых таяли снежинки, ожидая, пока изольется вся ее тоска. Через какое-то время он шепнул ей на ухо:

– I’m sorry, we dinna intend tae harm ye… dinna want tae fight ye…but ‘t is war, lass. ‘T will be over soon. I ken what ye feel, there isna a Hielanman who disna… Sassannachs dirks tinted wi’ our bluid[134].

Она всхлипнула и вытерла глаза рукавом.

– Я ни слова не понимаю на вашем проклятом наречии!

– Мой брат выражает свое сожаление, что все так вышло, мадам. Мы никогда не испытывали желания с вами сражаться. Но война – это война. Мы понимаем, что вы чувствуете. Поверьте!

Молодая женщина вдруг отпрянула от Колла и обвела трех солдат сердитым взглядом.

– Как вы смеете говорить, что понимаете, что я чувствую?

– Ножи англичан в свое время были красными от крови хайлендеров. Нет такого поколения в нашей семье, кому не пришлось оплакивать смерть близких, убитых англичанами. Наш с Коллом родной брат погиб, сражаясь с ними…

– Тогда объясните, что вы делаете в их армии? Это ли не странно?

– Иногда приходится потанцевать с дьяволом, чтобы надежнее задурить ему голову, верно?

– Что вы хотите этим сказать?

Он задумался. Лицо молодой женщины уже не выражало ненависти, но эта снисходительность, которая так его раздражала, никуда не делась.

– Может, в другой раз, – холодно отозвался он и обратился уже к Коллу: – Escort the lass tae the Upper-Toon[135].

Ставни были нараспашку, и к задвижке одной из них была привязана голубая лента. Темная громада дома семьи Лакруа вырисовывалась на фоне звездного неба. Дул ледяной ветер, и килт хлопал Александера по замерзшим ногам, а он все стоял и смотрел на тени за покрытыми инеем стеклами. Он знал, что кузины вместе, и не решался подать Изабель условный знак. Он не испытывал ни малейшего желания вновь увидеться с Мадлен, но ему так хотелось обнять Изабель! Если бы только она смогла почувствовать его присутствие без всяких подсказок!

Ночная тишина помогла ему успокоиться. В запасе был всего один час, так что нужно было действовать. Он потер озябшие руки и сунул их под мышки, чтобы согреться. Хорошо еще, что он все-таки надел кальсоны…

Перед окном появился силуэт, и он узнал профиль возлюбленной. Ждать больше не было сил, и он стал искать, что бы такое бросить. Под руку попался кусок льда. С первого раза он не попал, со второго тоже. Хорошенькая меткость для одного из лучших стрелков в роте! Третья ледышка попала в цель: контуры женской фигуры стали четче, значит, Изабель решилась подойти к окну.

– Алекс, это ты?

Он помахал ей рукой. Она знаком попросила подождать.

Дрожа всем телом, румяная от удовольствия, девушка закрыла окно. Порыв ветра успел проникнуть в комнату, и пламя в камине сердито зашипело. В доме было всего три спальни с каминами, и одна из них досталась ей, Изабель.

– Иза, я грежу наяву или Александер и правда пришел к дому на тебя посмотреть? – спросила ошеломленная Мадлен.

– Дорогая кузина, ты угадала! Он ждет меня на улице.

– Но ведь он в карауле до завтрашнего полудня… Как он сумел?

– Значит, сумел.

Изабель схватила чепец, на мгновение задумалась, потом с сомнением посмотрела на Мадлен.

– Мадо, ты ведь никому не расскажешь?

– Ты идешь к нему?

– А ты думала, ему разрешат подняться наверх? Пообещай мне, Мадо, ну пожалуйста!

– Ладно. Но я считаю, Иза, что ты забываешь о благоразумии.

– Конечно! Я ведь влюблена!

И она исчезла в коридоре, оставив кузину во власти ревности и зависти. Вот уже шесть месяцев Мадлен проводила ночи без Жюльена. Несколько раз они виделись и даже ненадолго оставались наедине. Но какими же краткими были их объятия! И со дня последней встречи прошло уже больше двух месяцев… Это было накануне той большой битвы на Полях Авраама. Она так по нему соскучилась! Ей так хотелось ощутить близость его тела, тепло его кожи, сладость прикосновений! Ей хотелось, чтобы мужчина крепко обнял ее и успокоил…

Когда Колл прижал ее к себе, она на мгновение поверила, что оказалась в объятиях Жюльена. Слова на незнакомом языке, которые он стал нашептывать, подействовали успокаивающе. Но рассудок быстро вернул ее в настоящее. Она отстранилась от солдата, испытывая ненависть, которую только усилили этот его поступок и ее собственная слабость.

– Куда это вы собрались, дочь моя? – спросила Жюстина из темноты гостиной.

Изабель вздрогнула, вскрикнула от испуга и обернулась.

– Мама? Но… Что вы тут делаете?

– Я задала вам вопрос, Изабель, и хочу получить на него ответ.

– Я… Я хотела прогуляться. Посмотреть на небо… Сегодня ночью оно такое чудесное!

– Ни в коем случае! Вы ведь только недавно выздоровели. Неужели вы хотите, чтобы все повторилось? До Рождества осталось меньше трех недель, и я не хочу, чтобы вы простудились снова. Мало того, вы можете заразить всю семью, и тогда в праздники нам всем придется сидеть дома. Вы этого добиваетесь?

Девушка опустила глаза и до боли стиснула кулачки.

– Нет.

– И потом, уже начался комендантский час. Что, если вы столкнетесь с английским патрулем?

Изабель вздохнула. Придется придумать что-то другое, чего бы это ни стоило… Она сняла накидку, повесила ее на крючок и, пожелав матери доброй ночи, побежала вверх по лестнице.

Жюстина с минуту задумчиво смотрела на то место, где только что стояла ее дочь, потом встала с кресла, чтобы вернуть на полку давно закрытую книгу. Изабель переменилась, и это ее раздражало. После того ужасного нападения, жертвой которого она стала, девушка могла впасть в глубочайшее отчаяние, как это случилось с юной Марселиной. Но вместо этого ее дочь просто-таки лучилась от счастья! Это вызывало вполне понятное любопытство. Одно-единственное чувство могло заставить ее забыть пережитое – любовь. Но ведь от мсье де Мелуаза давно не было новостей. Значит, случилось нечто, о чем она, мать, еще не знает…

Запахнув на груди шаль, Жюстина закрыла глаза. Это дитя было постоянным напоминанием о том, что она навсегда утратила. И зачем только Господь послал ей дочь? Чтобы еще больнее наказать? Изабель была так похожа на нее молодую, особенно сегодня… То же овальное личико, те же милые ямочки на щеках, которые появляются, когда она улыбается… Жюстине казалось, что она сама не улыбалась уже целую вечность, и видеть дочь такой счастливой, когда на них на всех обрушилось столько горестей, Жюстине было горько.

Жизнь принесла ей одни лишь разочарования, ожесточила настолько, что она самой себе стала противна. И как только это могло случиться? Ведь Шарль-Юбер всегда был образцовым супругом – внимательным и любящим, несмотря на холодность, которую она почти не пыталась скрыть. Ну почему она так упрямо продолжала жить воспоминаниями? Она могла бы научиться быть счастливой, если бы захотела, если бы постаралась забыть…

Настенные часы пробили одиннадцать. Нужно пойти и попросить Перрену сделать чашку травяного чая и принести ей в спальню…

Стараясь не заплакать, Изабель вошла в свою комнату и закрыла за собой дверь.

– Что случилось? – спросила Мадлен, удивившись, что кузина вернулась так скоро. – Александер ушел?

– Мадо, надеюсь, что нет! – пробормотала Изабель, бросаясь к окну. – Мама увидела, как я надеваю накидку, и запретила мне выходить, потому что я только недавно выздоровела. Господи, что же мне теперь делать!

– Она права, Иза. На улице очень холодно.

– Но я хочу выйти к Александеру! Мы не виделись больше недели!

– А мы с Жюльеном – больше двух месяцев…

Изабель обернулась к кузине. И правда, в своем эгоизме она забыла, что Мадлен с начала лета живет в разлуке с мужем. Надо же быть такой глупой! Она подбежала к кузине и схватила ее за руки.

– Прости меня, Мадо! Я думаю только о себе, эгоистка несчастная! Я забыла, что…

– Иза, не извиняйся, ты тут ни при чем. Почему ты должна быть несчастной, если я несчастна? Скорее это я – эгоистка. Мне бы радоваться твоему счастью…

– Мадо!

Изабель вытерла со щеки кузины слезу.

– Я люблю тебя, Мадо! Твои горести – это мои горести!

– Значит, твое счастье – это мое счастье! Открывай окно и скажи ему, пусть поднимается!

– Что? – Глаза Изабель расширились от изумления. – Ты хочешь, чтобы Алекс поднялся сюда, в мою комнату? Это безумие! А если войдет мама или папа? Страшно даже представить, что будет…

– Я посторожу у дверей. Придумаю что-нибудь, если твои родители захотят войти. А если у меня не получится, два раза стукну в стену.

– Мадо, ты сошла с ума! Но мне даже нравится, когда ты такая!

Изабель поцеловала кузину и подбежала к окну, но у подоконника остановилась в нерешительности.

– Но как он сюда попадет? Не могу же я пригласить его в гостиную…

– По стене, Иза, по стене! Что ему эта каменная стена? В свое время он взобрался по обрыву в бухте Фулон, так что не беспокойся. Я сейчас принесу веревку, а потом выйду на улицу и объясню ему, что делать. Если ему и вправду не терпится тебя увидеть, он все сможет.

Медленно тянулись минуты. Александер сильно замерз, особенно ноги – не помогли и шерстяные кальсоны. Он решил, что Изабель уже не выйдет, и повернулся уходить, когда на пороге дома появилась женская фигурка в длинной накидке. С бьющимся сердцем он стоял и ждал, пока она приблизится.

– Изабель?

Женщина остановилась. Только теперь он заметил, что она выше и худее, чем Изабель. Готовый к бегству, Александер отступил в тень.

– Мсье Макдональд, это я, Мадлен!

Но как она тут оказалась? Изабель попросила ее выйти и отослать его?

– Изабель не может к вам выйти. Она… В общем, я решила, что это проще сделать мне.

Молодая женщина стояла в нескольких шагах от Александера и смотрела на него своими большими глазами, которые были до странности похожи на глаза Изабель. Только теперь он заметил, насколько кузины похожи, и понял, как умудрился Колл, на свое несчастье, влюбиться в Мадлен. Мало того, что она уже была замужем, она их еще и ненавидела.

– Ясно, – тихо ответил он. – Тогда я пойду.

– Поднимитесь через окно! – оборвала она его.

– Что?..

В этот миг Изабель открыла окно и выбросила веревку, которая, развернувшись, достала до самой земли.

– Сможете, мсье Макдональд?

Не веря своим глазам, Александер смотрел на покачивающуюся на ветру веревку. Полнейшее безумие!

– Она хочет, чтобы я влез к ней в комнату, как вор?

– Поторапливайтесь, мсье!

Мадлен старалась не смотреть ему в глаза. Он взялся за конец веревки и спросил:

– Почему вы это делаете?

После событий этого вечера Александер не удивился бы, если бы она решила отомстить, заманив его в ловушку. Что случится, если отец Изабель застанет их вместе? Но уже в следующее мгновение он отмахнулся от этой мысли. Не может быть, чтобы Мадлен придумала план, который мог скомпрометировать ее кузину!

– Я люблю Изабель. Я и правда не одобряю чувств, которые она к вам испытывает, и обрадовалась бы, если бы вы с поджатым хвостом ушли из этого города, который превратили в руины… Чтобы армия короля Франции обратила вас в бегство, как вы это сделали с нашими ополченцами… Но я злюсь на себя, что хотела воспользоваться кузиной, чтобы помочь моим мечтам стать реальностью. В письме, которое вы у меня отняли, мсье Макдональд, не было ничего, что могло бы вам навредить. Я поклялась в этом и не отказываюсь от своих слов и теперь. Но я могла бы поступить по-другому, я должна была так поступить. Я должна передавать все сведения о вашей армии и планах Мюррея, которые мне только удается собрать, ополченцам. Но ничего существенного я не узнала. Судя по всему, Мюррей слишком занят наведением порядка и восстановлением того, что вы разрушили. Изабель тоже не рассказала мне ничего интересного. Не могу сказать, что я ненавижу лично вас, мсье, но вы должны меня понять…

Ветер свистел в кронах деревьев, проникал под одежду, раздувал ее и выстуживал тело. Они стояли, глядя друг другу в глаза, не меньше минуты – бродячий кот успел проскользнуть у Александера между ног. Наконец молодой человек посмотрел на открытое окно, возле которого, потирая замерзшие руки, все еще стояла Изабель.

– Скажу вам правду, мадам Мадлен. У нас с вами есть нечто общее – ненависть к англичанам. Я не собираюсь оправдываться за все несчастья, которые вам принесла война, но… у меня не было выбора.

Мадлен передернула плечами, бросила взгляд на Изабель и решила поторопить Александера:

– Не теряйте времени, иначе кузина замерзнет до смерти!

Солдат потянул за веревку, чтобы удостовериться в ее прочности. Мадлен дернула его за рукав.

– Я хочу задать вам вопрос.

– Какой?

– Вы правда любите Изабель? Я хочу сказать… Мне бы не хотелось, чтобы она страдала из-за вас. Если это случится, я сделаю все, чтобы вы за это поплатились.

Александер посмотрел на молодую женщину со странной улыбкой на губах. Потом вынул из споррана письмо и протянул ей:

– Вы поверите, если я скажу, что люблю ее? Вы же прекрасно понимаете, я мог бы сказать что угодно ради того, чтобы увидеть ее сегодня…

Окоченевшими пальцами Мадлен сжала письмо.

– Это правда. Но некоторые поступки говорят больше, чем слова, мсье! Ну же, поднимайтесь!

Она отступила в сторону, давая ему дорогу. Накидка и «маленькая юбка» солдата развевались на ветру, но Мадлен смотрела на послание, адресованное Жюльену. Он вернул ей письмо! Как залог доверия? Или же успел предварительно прочитать его? Кто знает?

Как только окно было закрыто, Изабель и Александер бросились друг другу в объятия, но секунду спустя девушка отпрянула с тихим вскриком:

– Ты же совсем замерз!

– Так согрей меня!

– Снимай накидку и куртку! Они ледяные!

Руки у молодого человека тоже замерзли, пальцы слушались плохо. Изабель пожалела его и сперва помогла расстегнуть куртку, а потом и снять ее. Она успела прикоснуться к его рубашке и ощутить тепло его тела и движение мускулов. Внезапно осознав всю двусмысленность ситуации, она смутилась. Наверное, это была не лучшая мысль – позвать Александера к себе в комнату. Они впервые оказались наедине в таком интимном месте.

Сердце забилось в ее груди, и она покраснела. Они долго стояли не шевелясь, просто смотрели друг на друга. Она видела, как поднимается и опускается грудь Александера, ощущала на своей щеке его теплое дыхание. Огонь в очаге освещал его лоб, рельефные надбровные дуги, высокие скулы и резко очерченный подбородок. Он снял берет, обнажив взъерошенные волосы. Эта первозданная красота еще там, в больнице, тронула ее сердце… Изабель чувствовала, как сильно ее влечет к этому мужчине, но говорила себе, что, если она хочет сохранить целомудрие, нужно быть начеку.

– У меня мало времени, – прошептал Александер. – Мне нужно вернуться до смены караула. Изабель, я так по тебе скучал!

– Я тоже по тебе соскучилась.

Она подвела его к стулу, а сама присела рядышком на табурет.

– Расскажи, как проходили твои дни! Чем ты занимался?

Несколько минут они рассказывали друг другу о своих повседневных заботах – пожирая друг друга глазами, держась за руки, мучительно осознавая близость кровати. Изабель посматривала на красные от холода колени, торчавшие из-под жесткого килта. Чуть смутившись, Александер поправил шерстяные гетры. Девушка понимала, что обладатель этих сильных мускулов, если бы только захотел, мог бы воспользоваться ситуацией… Она посмотрела Александеру в глаза. Он остановился на полуслове. В его взгляде ясно читалось желание, и Изабель поняла, что их мысли текут в одном направлении. Он медленно встал, обхватил ее голову своими еще холодными руками, притянул к себе, заставляя подняться. Его губы легонько скользнули по ее губам.

– A Thighearna mhor… mo nighean a’s boidhche…[136] Iseabail… Неделя без тебя – это так долго!

Губы Александера впились в ее рот, а руки заскользили по плечам, по спине. Смежив веки, Изабель почувствовала, как земля уходит из-под ног. Запах Александера действовал на нее как мощный афродизиак. Она застонала, когда он подтолкнул ее к стене и прижал массой своего тела. Изабель показалось, что еще мгновение – и она потеряет сознание. Ей так хотелось расслабиться, отдаться в его власть…

Она зарылась пальцами в его густые мокрые волосы, в которых еще остались не успевшие растаять льдинки. У него такие красивые волосы – черные в пасмурную погоду и отливающие бронзой на солнце…

Рот Александера прочертил влажную тропинку по ее шее до самой груди. Запрокинув голову, она сделала глубокий вдох. Жесткая щетина на подбородке легонько покалывала ей кожу. Александер тоже с трудом переводил дух. Дрожь удовольствия пробежала по телу девушки. Приоткрыв глаза, она увидела их отражение в зеркале, и это возбудило ее еще сильнее. Влюбленная пара, слившаяся в своем стремлении к плотскому наслаждению… Изабель вдруг вспомнила Перрену и Этьена в кладовой, представила себе стройное, но крепкое тело того, кто склонился над ней сейчас, его широкую спину под сорочкой, сильные ноги под килтом… Поймав себя на том, что представляет гладкие ягодицы Александера, она почувствовала, что краснеет, а по всему телу уже порхают, дрожа крылышками, тысячи бабочек… И все же здравый смысл еще пытался напомнить ей, что существуют границы, которые не следует переступать. Но как удержаться, как?

Александер прошелся рукой по ее корсажу. Дыхание Изабель участилось, и внутренний голос зашептал, что опасность близка как никогда. Погладив лиф из камлота[137], его пальцы скользнули вверх, обхватили круглую грудь и стали ее ласкать. Изабель напряглась. Александер пробормотал нечто нечленораздельное, когда она вонзила ногти ему в плечи. Собственное отражение в зеркале вдруг напомнило ей испуганное лицо Марселины, каким она увидела его через плечо насильника. На девушку накатила паника. «Но ведь это Александер, ты его любишь! Он никогда не причинит тебе вреда!» Но картинка, которая сейчас отражалась в зеркале, напоминала другую, намного более страшную.

– Алекс!

Он не отозвался – целовал ее грудь у самого края декольте на платье. Она резко его оттолкнула.

– Алекс, не надо!

Этот возглас негодования прозвучал слишком громко. Изабель испугалась и прикрыла рот рукой. В этот момент в стену дважды постучали. Александер растерянно смотрел на нее, ожидая указаний, но Изабель молчала. Тогда он схватил с кровати свои накидку и куртку. В коридоре послышались голоса, и это привело Изабель в чувство. Схватив Александера за руку, она оттащила его в дальний угол комнаты, открыла дверцу платяного шкафа и втолкнула его внутрь. Потом взгляд ее упал на привязанную к столбику кровати веревку. Она успела накинуть поверх нее пеньюар, когда в дверь постучали.

– Изабель?

То был голос матери. Девушка в последний раз окинула комнату взглядом и направилась к двери. Услышав голос Мадлен, девушка замерла возле двери. В коридоре стали перешептываться, но о чем именно, она не расслышала, поэтому решила, что лучше все-таки открыть.

– Изабель, почему ты до сих пор не в кровати? Я увидела свет в твоей комнате. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, мама. Я просто… читала. Мне не спится.

Увидев, что дочь еще одета, Жюстина вскинула брови.

– Если ты разденешься и снимешь корсет, уснуть будет проще.

– Да, мама. Я зачиталась…

– Я как раз шла помочь ей раздеться, тетушка! Я была в кухне, готовила для Изабель липовый чай, он помогает уснуть.

Жюстина с недоверием посмотрела на девушек и пожала плечами.

– Ну хорошо. Только не засиживайтесь допоздна, дети мои. Я иду спать. Доброй ночи!

Когда она ушла, Мадлен вошла в комнату и быстро закрыла за собой дверь. Скрипнула створка шкафа, и Александер улыбнулся молодой женщине. На нем была форменная куртка, и это немного успокоило ее. Опасность была близка, но им удалось выкрутиться. Мадлен даже засмеялась от облегчения.

– Тебе смешно? – возмутилась Изабель. – Я чуть не умерла от испуга, а ты смеешься? Лучше принеси мне липового чаю, сегодня он мне понадобится!

Все еще улыбаясь, Мадлен посмотрела на Александера и вышла, закрыв за собой дверь. Изабель проследила взглядом за выходившей из комнаты кузиной и вздохнула. Слава богу, обошлось! Александер обнял ее сзади и положил подбородок ей на макушку.

– Мне не следовало приходить. Это слишком опасно для тебя.

Опасно для нее? О да! Но совсем по другой причине.

– А для тебя не опасно? Отец мог бы тебя за это повесить!

Он повернул ее к себе лицом и чмокнул в лоб. Было очень трудно довольствоваться невинными поцелуями и ласками.

– Я готов начать все заново и сделать намного больше, чтобы снова пережить эти минуты счастья, Изабель. Но теперь мне пора. А ты ложись спать.

Он посмотрел на широкую постель и закрыл глаза, представляя себе изгибы тела Изабель, которое ему довелось ласкать. Он осмелился к ней прикоснуться, и она отозвалась на его ласку…

– Сегодня ночью я буду думать о тебе.

– А я – о тебе, Алекс.

Она посмотрела на него блестящими глазами и робко улыбнулась. Эти слова она пропела, совсем как Конни когда-то. Ее глаза напоминали ему глаза Кирсти. Временами она улыбалась едва заметно и чуть насмешливо – совсем как Летиция. Нет, он больше не мог отрицать, что влюбился в Изабель, как раньше влюблялся в этих женщин… которых потом потерял.

– Изабель!

Он замолчал. Она стояла и ждала, что за этим последует. На лице появилось встревоженное выражение, тонкие брови нахмурились. Он в последний раз поцеловал девушку и обнял так крепко, что она охнула. Он боялся, что, стоит только произнести эти слова вслух, как он потеряет и ее.

– I love ye…[138]

Ошарашенная, Изабель стояла и смотрела, как его накидка растворяется в холодном мраке ночи. И только когда Мадлен с ворчанием принялась закрывать ставни, она пришла в себя.

– Да что с тобой такое, Иза?

– Он мне сказал… Сказал, что любит.

Глава 12. Беспросветные дни, бессонные ночи

Дни шли за днями. Лед, покрывший реки Сен-Лоран и Сен-Шарль, становился все толще, и на нем – от одного берега к другому – посредством вех, срубленных молодых сосенок, наметили «дороги» для саней. Иногда ночью Александер слышал звон колокольчиков на лошадиной сбруе и скрип снега под полозьями.

Условия жизни в оккупированном городе оставались тяжелыми. Из-за недостатка свежих овощей участились случаи цинги. Особенно этой болезни были подвержены солдаты, вероятно, по причине злоупотребления спиртными напитками. Цинга наводила бо́льший страх, чем французская армия, маневры которой тщательно отслеживались. Зима обещала быть суровой, особенно для тех англичан, которые разместились в наспех построенных и плохо отапливаемых хибарах.

Изабель старалась разнообразить рацион Александера – при первой же возможности приносила ему горшочки варенья, яблоки и другие вкусности, которыми он делился с товарищами. Рассудив, что последняя его вылазка была слишком рискованной, молодой солдат больше не приходил на улицу Сен-Жан. Влюбленные довольствовались короткими встречами в городских переулках и свиданиями на берегу реки Сен-Шарль.

Несколько раз Изабель приглашала Мадлен покататься на коньках и посмотреть, как солдаты «в юбках» играют в керлинг – толкают по льду тяжелые камни, стараясь попасть в намеченное место и заодно оттолкнуть как можно больше камней команды-соперника. Временами игра на радость зевакам заканчивалась потасовкой.

После ежедневных занятий на плацу и работ по расчистке от снега, уборки подсобных помещений и колке дров, если не было возможности встретиться с Изабель, Александер оставался в казарме и вырезал из дерева вещицы под заказ или же отправлялся в трактир «Бегущий заяц». Там, чтобы обмануть одиночество, он играл в карты и кости, пил с товарищами пиво.

В первый день 1760 года небо прояснилось, а воздух потеплел, но будущее по-прежнему рисовалось ему в самых мрачных красках. Он вырезал ножом из дерева фигурку и думал об Изабель, которая стала смыслом его жизни. В последнее время он много размышлял, но, несмотря на любовь, которую к ней испытывал, так и не смог придумать, как объединить их жизни. Денег у него было мало – жалкие десять фунтов. Для простого солдата, который умудряется растратить месячное жалованье, еще даже не получив его, сумма была значительной. Но для такой женщины, как Изабель, которая привыкла получать все самое лучшее, она показалась бы смешной, и этих денег, разумеется, не хватило бы на обустройство семейного гнездышка.

В моменты уныния здравый смысл принимался нашептывать, что лучше бы ему забыть Изабель и найти симпатичную, милую девушку где-нибудь в пригороде Квебека. Знал он и о том, что Эмили не заставит себя упрашивать, подай он только знак. Однако сердце просило довериться судьбе. Но разве судьба не покидала его в решающий момент? Вспомнилась Летиция, как это часто с ним случалось. К этому времени она уже должна была произвести на свет ребенка Эвана. Александер всем сердцем желал ей и ребенку благополучия и здоровья. Он с радостью помог бы им, но… жизнь распорядилась по-иному.

Временами он вспоминал и брата Джона. Он сожалел, что в свое время у него не хватило мужества поговорить с ним, уладить ту историю, которая вот уже пятнадцать лет отравляла ему кровь. Его брат-близнец, его отражение… Александер вспоминал, как они плескались в озере и играли в догонялки на заросших вереском холмах, и ему становилось грустно. Он очень скучал по Шотландии, хотя и отказывался признаться себе в этом. Отныне его жизнь протекала тут, в Канаде, которую еще предстояло восстановить. Но куда отправиться и как обустроиться в этой новой стране, он не имел понятия.

Многие солдаты мечтали о том, что станут трапперами – вольными охотниками, которые путешествовали по лесам и зарабатывали состояния на торговле мехом. Для Александера, любившего приключения, возможность таким образом заработать достаточно денег, чтобы попросить Изабель выйти за него замуж, представлялась весьма заманчивой. Но тогда бы пришлось уйти в леса на много месяцев, а то и лет. Стала бы Изабель так долго его ждать? Да и он сам выдержал бы испытание разлукой? Однако в любом случае нужно было дождаться окончания этой проклятой войны. На текущий момент губернатор Мюррей запретил своим солдатам вступать в брак с канадками. У Александера складывалось впечатление, что он в тупике.

В казарму вошла компания солдат. Они вдесятером ютились в помещении размером тридцать футов на шестнадцать, с двумя окнами и очагом, дававшим слишком мало тепла. Офицерам мерзнуть не приходилось – у них в комнатах стояли железные или чугунные печки. И все же в солдатских казармах всегда было чисто, и, кроме матрацев, разложенных на полу вдоль стен, в каждой комнате имелись стол и пять колченогих стульев.

Мунро бросил на стол жирную куриную тушку – жест, который породил спор о том, в чей матрас пойдут перья. Солдаты попеременно занимались уборкой и приготовлением пищи, но сегодня была не его очередь, и Александер, понаблюдав немного за товарищами, сосредоточил все свое внимание на личике младенца Иисуса, которое почти закончил. Он решил подарить статуэтку сестре Клотильде, связавшей ему пару отличных гетр. Монахини хорошо относились к солдатам хайлендского полка, ведь большинство из них были католиками и их помощь, особенно в такие холода, была неоценима.

Запах спиртного заставил его поднять голову. Колл стоял рядом и с широкой улыбкой протягивал ему кувшин с домашней водкой. Александер принял сосуд из его рук.

– А это откуда?

– От хозяина трактира.

– Подарок?

– Еще чего! Мы очистили от снега фасад и накололи ему две веревочные сажени[139] дров за три кувшина водки. Конечно, с виски из нашей винокурни в Гленко она не сравнится, но… Все же лучше, чем сосновое пиво, которым нас обычно поят!

Александер отхлебнул из кувшина и закашлялся. Огненный напиток опалил ему желудок. Надо же, а она крепкая! Наверняка эта водка поможет ему сегодня забыть, что они с Изабель не смогут увидеться…

В обмен на маленькие услуги горожанам и монахиням товарищи по казарме сумели раздобыть продукты, чтобы достойно отпраздновать праздник Хогманай[140]. В меню были заявлены курица, две колбаски, четыре брюквы и один кочан капусты, и все это – сверх их дневной нормы, состоявшей из куска соленой говядины, нескольких хлебов и небольшого количества сухого гороха и сливочного масла. Настоящий пир, верно? Так что час спустя из казармы солдаты вышли с полными животами, разгоряченной кровью и намерением закончить вечер в трактире, где найдутся сострадательные дамы, которые смогут обогреть им еще и сердце.

В просторном зале «Бегущего зайца» было людно. В последний день года солдат освободили от нарядов, и многие пришли в заведение с намерением предаться излюбленному времяпрепровождению – азартным играм, распитию спиртного и распутству. Некоторые перебравшие гуляки уже храпели прямо на столах, другие, пошатываясь, искали дорогу в уборную. Стучали кости, звенели серебряные монеты, смеялись женщины… Сегодня был праздник, поэтому офицеры закрывали глаза на незначительные проступки, если только, разумеется, речь не шла о серьезных нарушениях дисциплины.

Колл подтолкнул Александера к столу, за которым играли в вист. Миниатюрная Эмили Аллер приветливо улыбнулась им. Александер замер в нерешительности, но Колл ободряюще хлопнул его по плечу. Он прекрасно знал, что гнетет брата, и не хотел, чтобы тот уселся в одиночестве заливать свою тоску.

– Ну же! Сегодня все девушки Квебека будут наши! Среди них немало красоток, верно?

– Мне хватит и одной.

– Алекс, не обманывай себя! Эта девушка из буржуазной семьи, и ты прекрасно знаешь, что со дня на день она… Поговорим лучше о чем-нибудь другом. Тем более что сегодня я всех угощаю!

За столом их встретили смехом и приветственными восклицаниями. Мунро уже успел увлечь в уголок какую-то девицу и буквально утонул носом в ее декольте. Финли с товарищами идти отказался, и в компании не уставали шутить насчет того, что он сейчас занят. Кто-то даже предложил заключить пари на предмет того, как скоро он станет отцом.

Музыкант тронул струны старенькой скрипки, и она пронзительно вскрикнула. Но вскоре его пальцы согрелись, и он приступил к делу с бо́льшим пылом и мастерством. А потом к скрипке присоединились дудочка и варган. Кабачок наполнился музыкой, которая усилила веселье и обострила и без того разгоряченные чувства собравшихся, в основном шотландцев и ирландцев. Песню завели хором, после чего Мунро, признанный певец, под восторженные крики товарищей исполнил соло:

– Came ye o’er frae France? Came ye down by Lunnon? Saw ye Geordie Whelps, and his bonny woman?[141]

Ему начали подпевать. У многих на глаза навернулись слезы – вспомнились давно ушедшие времена, когда процветали кланы Хайленда и в битвах проливалась кровь храбрых, вдохновляя бардов на сочинение баллад. Нет, не угаснет стремление якобитов к независимости, в их душах по-прежнему живет мечта о свободе! Сегодня они снова пьют за здоровье Стюартов!

Увлеченный игрой, Александер не сразу почувствовал запах недорогих духов, уже несколько минут витавший рядом. Только когда две маленькие ручки принялись массировать ему плечи, он понял, что за спиной стоит Эмили. Он вздрогнул, когда она наклонилась, подставляя ему под нос свое декольте. Шнурок на корсаже – для бо́льшей соблазнительности – был слегка распущен. Эффект не заставил себя ждать: молодой солдат с вожделением уставился на розовые полукружья грудей.

Воздержание, которого Александер счел нужным придерживаться с того момента, когда они с Изабель начали встречаться, и алкоголь воспламенили кровь. Александер почувствовал, как напрягается все его тело, и в особенности внизу живота. Заметила это и Эмили.

– Мой красавчик Алекс! Ты совсем не скучал по своему «талисману удачи»? – зашептала она ему на ухо, подражая грубому шотландскому акценту. – А мне и вправду казалось, что я – твой талисман… Но ты почему-то про меня совсем забыл.

– Эмили, я…

С улыбкой на тонких губах Эмили села Александеру на колени. Товарищи тут же начали его подзадоривать. Поцеловав его в губы, она с удовлетворением отметила, что член у нее под ногой моментально напрягся.

– Твой французский улучшается день ото дня, и выражения сплошь элегантные, господские… Могу я узнать, где ты нашел такого славного учителя? Или я недостаточно хороша для тебя, мой котеночек?

– Aye! «Gros loup»! Ha! ha! ha! The wee lass is gantin for it! Ye auld devil, give her a bite in the doup![142]

Игроки за соседними столами захохотали.

– Что говорят твои приятели?

– Ничего, просто шутят.

– Я сегодня одна весь вечер, – шепнула дерзкая соблазнительница Александеру на ухо, касаясь попутно рукой его напряженного члена. – Может, пожелаешь мне счастливого нового года?

– Bliadhna Mhath Alasdair! Ye should take a lang stroll, if ye see what I meen? Go wish the lassie happy Hogmanay like a true Scotsman![143]

Голова от выпитого пошла кругом, и Александер дал увлечь себя в эту игру. Забрав выигранные деньги, он последовал за Эмили в каморку, отделенную от общего зала одной-единственной занавеской. Из мебели там были стул, лавка и небольшой столик. Александер оттолкнул в сторону стул и стол и загреб обеими руками мягкую плоть, которую любезно подставила ему его дама, торопливо развязав корсаж.

Опьяненный спиртным и похотью, которую он уже не мог удержать в узде, Александер схватил Эмили в охапку и поставил на четвереньки. Она поддернула юбки, подставляя ему свой зад, который он принялся мять. Потом, не тратя времени зря, он со вздохом облегчения вошел в нее – жестко, глубоко.

Наполовину человек, наполовину животное, он ерзал по полу на коленях, ссаживая их в кровь, но боль только подстегивала удовольствие. Все тело его словно бы горело в огне. Вопль наслаждения утонул в волосах любовницы… Ноги вдруг ослабли, и он повалился на грязный деревянный пол, увлекая Эмили за собой. Какое-то время они лежали не шевелясь – клубок спутанных рук и ног, одежды и волос – и слушали балладу «Mo Ghile Mear».

Прошло немало минут, прежде чем Эмили села и молча уставилась на Александера, который не отрывал взгляда от потолочной балки. Она знала, что молодой солдат без ума влюблен в хорошенькую дочку торговца Лакруа. Новости в городе распространялись с быстротой молнии. Но, даже понимая, что для нее в сердце Александера никогда не будет места, Эмили любила его. Сегодня вечером она воспользовалась его мужской слабостью, хотя знала, что бо́льшего ей не получить.

Терзаемый чувством вины и угрызениями совести, Александер привстал на коленях. Взгляд его упал на полуобнаженное тело молодой женщины, и он, закрыв глаза, мысленно обозвал себя самыми гадкими словами. Голова по-прежнему кружилась. Эмили тоже села, приблизилась и прижалась губами к его губам, а руку сунула в раскрытый ворот его рубашки. Но Александер моментально отшатнулся, как если бы прикосновение обожгло его.

– Прости, мне не надо было… – пробормотал он и осекся. – Нет, не надо было…

– Ты – мужчина, Алекс, и у тебя есть потребности, которые нужно удовлетворять. Это нормально.

Пристыженный, он схватился за стол, чтобы подняться на ноги. В теле по-прежнему ощущалась странная слабость. Эмили, время от времени печально поглядывая на него, принялась шнуровать корсаж.

– Жаль, что ты влюбился в девчонку, которая тебе не ровня. А я могла бы стать для тебя хорошей женой. Я верна своему мужчине…

Она подошла к нему и стала неторопливо поправлять на нем одежду. Александер не шевелился.

– Ты мне очень нравишься, – нежно произнесла Эмили.

– Не трать на меня время. Я не заслуживаю твоего внимания.

«А внимания дочки торговца, значит, заслуживаешь?» – подумала девушка и, сжав губы, отступила в сторону.

Александер злился на себя, сам себе был противен. Он воспользовался симпатией Эмили и обманул доверие Изабель. Впервые в жизни телесное удовольствие оставило после себя горькое послевкусие. Потрепав Эмили по щеке и пробормотав извинения, он подобрал с пола свою красную форменную куртку и вышел из трактира.

Морозный воздух обжигал лицо и шею, но ощущение показалось Александеру приятным. Изабель… Она одна занимала его мысли, к ней стремилось его тело и сердце. Грустно было осознавать, что он влюбился в женщину, которая никогда не будет его женой… Он решил пройтись немного, чтобы развеяться, и совсем не удивился, когда ноги сами привели его на улицу Сен-Жан. Там, притаившись в тени ворот, он какое-то время смотрел на каменный дом семьи Лакруа. Пальцы его теребили спорран, в котором лежал медальон. Александер рассчитывал преподнести его Изабель при первой же возможности.

Он все-таки вернулся в кузницу. Мсье Дежарден, получив заверения в том, что Александер ничего никому не расскажет, отнесся к заказу с должным вниманием. Разумеется, можно изготовить оправу по рисунку! Его зять служит подмастерьем у ювелира в городе Труа-Ривьер, и он, Дежарден, возьмется передать ему заказ, если только мсье английский солдат пообещает, что не станет распространяться о связях старого кузнеца с канадскими ополченцами… Послание зятю передадут индейцы, они частенько наведываются в кузню. Вот им за услугу придется заплатить. Одного фунта хватит, если, конечно, он у мсье солдата имеется… Александер согласился. Готовый медальон он получил вчера и был вполне доволен работой. Костяной овал оправили в бронзу, которая была намного красивее и прочнее олова. Конечно, безделушке далеко до изделий эдинбургских ювелиров, таких как его прадед Кеннет Данн, но и ее создатель, несомненно, был мастером своего дела.

Из-за поворота на улицу вышли трое молодых людей в толстых накидках и меховых шапках. Остановившись у дверей дома Лакруа, они постучали, и дверь сразу же распахнулась. Из дома донеслись музыка и смех. Молодые люди вошли, оббив предварительно о порог снег, налипший на башмаки и гетры, которые, по местным обычаям, изготавливались из кожи, валяной шерсти или же плотного полотна. Черт побери, зачем они явились? Судя по всему, сегодня Изабель проведет вечер в приятной компании и не станет по нему скучать. «An donas ort, Alasdair!»[144] – пробормотал он сквозь зубы. Благоразумнее будет вернуться к своим, в свой мир. Похоже, Колл прав.

В тот самый миг, когда молодой солдат, понурив голову, вышел из тени и побрел в сторону Нижнего города, занавески на одном из окон в большом доме дрогнули. Изабель прижала ладошки к покрытому морозными рисунками стеклу и стала смотреть вслед удаляющейся посреди холода и метели фигуре. Полы накидки развевались и хлопали на ветру. Солдат? Сердце девушки сжалось.

С рассвета все ее мысли были только об Александере. За день у нее не было и пары свободных минут, чтобы выйти из дома. Предстояло столько всего приготовить к празднику, что Сидонии с Перреной понадобилась ее помощь на кухне. А ведь ей так хотелось увидеться с Александером, пожелать ему счастливого нового года! Интересно, а в Шотландии празднуют Новый год? Он католик, значит, обычаи у них должны быть такие же. Чем же он может быть сейчас занят? Наверняка пирует где-то с товарищами.

Девушка машинально погладила рукой шарф у себя на шее. Мать требовала его снять. «Он не идет к твоему платью!» Но Изабель заупрямилась и заявила, что у нее болит горло. Жюстина, которая опасалась рецидива, не стала настаивать. Этот шарфик согревал Изабель сердце. Она связала его для Александера и надеялась, что подарок ему понравится. Но ей придется подождать день-два, прежде чем представится случай преподнести подарок. Она вздохнула, принимая из рук Мадлен хрустальный бокал с теплым пуншем и наслаждаясь ароматом корицы и мускатного ореха.

– Иза, идем! Тебя снова просят помузицировать. Твои прелестные пальчики делают праздник еще веселее!

– Иду!

Но сердце ее не лежало к шумному веселью. Изабель отошла от окна, села за клавесин и заиграла печальную мелодию, когда из кухни раздался пронзительный крик. Все побежали туда и обнаружили Ти-Поля в слезах. Мальчик, рыдая, указал на коронное блюдо вечера – заливного поросенка с яблоком во рту, удобно устроившегося на оловянном блюде и обложенного яблоками. Никто не счел нужным объяснить мальчику, какая участь уготована его четвероногому приятелю Блезу. Теперь Изабель стало совсем не до веселья.

* * *

Увиделись влюбленные только четыре дня спустя, да и то случайно: Изабель отправилась навестить свою невестку Франсуазу, которой нездоровилось. Спрятавшись в арке дома, они бросились друг другу в объятия. Изабель прижалась щекой к красной куртке из грубой шерстяной ткани и стояла так, вдыхая запах своего шотландца, руки которого в это время торопливо скользили по изгибам ее тела.

Прислонившись спиной к каменной стене, Изабель смежила веки и вздохнула. Придерживаться приличий становилось все труднее – руки Александера с каждым разом вели себя все более дерзко. Очнувшись от приятного забытья, девушка заставила себя оттолкнуть солдата.

– Алекс, я так рада тебя видеть! На Новый год мне хотелось вырваться из дома хоть на минутку, но не получилось.

– Зато сегодня мы вместе, и этим надо воспользоваться!

Молодой солдат потянулся, чтобы поцеловать ее, но Изабель снова отстранилась от него и сняла со своей шеи голубой шарф. Она надевала его на улицу каждый день в надежде, что встретит Александера.

– Это тебе! – тихо сказала она, повязывая шарфик ему на шею. – Я сама связала.

– Для меня? – воскликнул он, вдыхая исходивший от шарфа тонкий аромат. – Спасибо. Он очень красивый.

– И тебе в нем будет тепло.

Александер вынул из споррана маленький предмет.

– Закрой глаза. Я тоже приготовил тебе подарок.

– Правда? О, Алекс!

Он взял ее ручку и вложил в нее что-то холодное и тяжелое.

– Это все, что я смог себе позволить.

Изабель медленно открыла глаза. Сердце подпрыгнуло в груди, и она с трудом сдержала слезы.

– О! – только и смогла произнести девушка, настолько она была взволнована.

Смахнув слезинку, Изабель принялась рассматривать медальон, украшенный рисунком в кельтском стиле, который ей когда-то так понравился.

– Ты сделал его для меня?

Он поддел пальцем ее дрожащий подбородок, приподнял ей голову и заставил посмотреть на себя мокрыми от слез глазами.

– Для тебя, – выдохнул Александер.

Ради нее он был готов построить Вавилонскую башню…

– Конечно, я предпочел бы, чтобы оправа была из золота или серебра…

Она покачала головой и быстро прижала обтянутый перчаткой пальчик к его губам, заставляя умолкнуть.

– Он прекрасен и в бронзе, Алекс. Ты не мог подарить мне лучшего подарка. Я сохраню его на всю жизнь.

Произнося эти слова, Изабель почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Откуда взялось предчувствие, что это украшение станет для нее реликвией, напоминанием о запретной любви? К горлу подкатили рыдания, которые она не смогла сдержать.

– Dinna cry, Isabelle[145], – шепнул ей Александер.

Он крепко обнял девушку и стал целовать в закрытые глаза.

– Прости меня. Мне надо бы радоваться, а я вместо этого реву, как ребенок…

– Tha e ceart gu leòr…[146]

Он заглянул в изумрудные глаза, так напоминавшие ему цвет холмов в Гленко. Крапинки на радужной оболочке на ярком солнечном свету отливали золотом. Нет, никогда ему не налюбоваться этими глазами! В это мгновение во взгляде Изабель словно бы промелькнула тень, и он догадался, что тому причиной. Александер знал, что его счастье недолговечно, что придет день, и она поблагодарит его за эти встречи, за любовь и скажет, что им больше нельзя встречаться. Колл твердил ему, что этим все и закончится, с той самой минуты, когда он признался, что любит Изабель. В душе он был согласен с братом, но легче от этого не становилось. Изабель жила в мире, в который ему не было доступа, но и попросить ее снизойти к нему Александер не мог. Идиллия без будущего… Изабель это тоже понимает. Вот только он не думал, что решающий день настанет так скоро…

В тщетной попытке отвратить неизбежное он взял Изабель за плечи, притянул к себе и пылко поцеловал. Прижался к ней всем телом… Она не шевельнулась, когда его руки забрались под накидку и стали гладить затянутые корсетом талию и грудь.

– Изабель, a ghràidh mo chridhe… Я так хочу тебя, что не могу спать по ночам. Проклятье, как я хочу любить тебя…

– Алекс…

Она оттолкнула его с неожиданной силой, когда он потянул за шнурок корсажа.

– Алекс!

Девушка со страхом уставилась в одну точку поверх его плеча. Александер обернулся, чтобы посмотреть, что могло ее испугать, и увидел мужчину в длинной накидке из тяжелой коричневой шерсти. Он стоял и словно завороженный смотрел на них. Вдруг губы незнакомца изогнулись в едва заметной презрительной усмешке, которая не укрылась от Александера. На несколько мгновений все трое застыли без движения, потом мужчина отвернулся и пошел прочь, громко стуча башмаками по мостовой. Изабель издала тихий стон, который и вернул Александера к реальности.

– Ты его знаешь?

Бледная как мел, девушка кивнула.

– Это нотариус Пане. На этой неделе он несколько раз приходил к отцу.

– Изабель, если тебе не хочется, чтобы нас видели вместе…

– Нет, Алекс, меня это совсем не смущает, и ты должен об этом знать, – резко оборвала она. – Но я все равно беспокоюсь…

– Думаешь, он пойдет и расскажет отцу?

– Отец о нас знает. Но мать… Боюсь, она не смирится так легко. Однако, зная мсье Пане, не думаю, что он помчится докладывать моим родителям, что видел нас вместе. По меньшей мере я на это надеюсь.

Она прикусила губу. Рука шевельнулась у нее под накидкой, напомнив, о чем она хотела попросить Александера. Не сказать, чтобы она по-настоящему этого хотела, однако это был единственный способ сохранить целомудрие.

– Алекс, думаю… нам надо чуть реже видеться.

«Так я и знал!» – подумал он с горечью.

– Это будет разумнее… в настоящее время.

– Ну конечно… – пробормотал он, отстраняясь.

Она схватила его за ворот куртки. Выражение лица у Изабель было печальное, она часто-часто дышала. Казалось, девушка хотела что-то добавить, но так и не решилась. Он взял ее за руки.

– Я понимаю.

Издалека донесся залп – солдаты упражнялись в стрельбе из своих Brown Bess. Изабель вздрогнула и закрыла глаза.

– Алекс, только не думай, что я не хочу тебя видеть. Дело в том…

Ну разве может она сказать, что боится уступить его ласкам, наслаждению, которое они порождают? Что боится силы своей любви? Проклиная себя in petto[147], Изабель стиснула зубы. И зачем только она заговорила об этом сегодня? Сопутствующая моменту магия рассеялась, и сердце сжалось от страха. А если Александер найдет более доступную женщину, которая согласится дать ему то, в чем она, Изабель, ему отказывает? Он ведь молодой здоровый мужчина, а в Квебеке так много одиноких женщин… Ей вдруг захотелось все исправить, сказать, что она передумала, но страх перед божественным гневом в очередной раз возобладал над желаниями, и она промолчала. Тот, кто любит, поймет…

Александер отпустил ее пальчики и сунул руки под мышки, чтобы согреться. Он почувствовал смятение Изабель и объяснил его для себя просто: она ищет слова, чтобы сказать то, что он опасался услышать уже много недель. Но девушка молчала.

– Ладно, – пробормотал он, – буду ждать, когда ты дашь мне знать.

На душе почему-то стало легче. После кратких объятий с Эмили мечты об Изабель стали для него навязчивой идеей, он просто умирал от желания обладать ею. Что, если в решающий момент он не сможет сдержаться? Внизу живота заныло, и он отвернулся, чтобы скрыть смущение. Нет, Изабель не из тех женщин, которые отдаются после одного страстного поцелуя… Да, она затрепетала от удовольствия, когда он осмелился выйти за рамки приличия, но тут же напряглась от страха. Ему надо сдерживаться. Нельзя, чтобы Изабель скомпрометировала себя… с британским солдатом!

– Я иду к Женевьеве Гюйон, у нее сейчас живет моя невестка, – нерешительно начала Изабель. – Наша Франсуаза ждет ребенка и не совсем здорова. Я пообещала прийти присмотреть за ее младшим, Люком. У него как раз режутся зубки, он все время капризничает и плачет. Может… ты меня проводишь? Если, конечно, ты не занят…

– После полудня я работаю в кухне, но у меня еще есть немного времени.

Он заставил себя улыбнуться и согнулся перед девушкой в поклоне.

* * *

Январь принес с собой метели и гололедицу. По дорогам, идущим под уклон, перестали ездить повозки. Чтобы благополучно спуститься, да еще с заряженными ружьями, английским солдатам приходилось ехать вниз на «мягком месте» на потеху горожанам. Шотландцам с их килтами приходилось горше всех: выражение «стереть ноги в кровь» приобрело для них буквальное значение.

Британская армия провела несколько атак на французские посты, но особых успехов не добилась. Генерал Леви избрал партизанскую тактику ведения войны: ополченцы и солдаты регулярной канадской армии нападали на англичан, покидавших стены Квебека. С февраля бои участились, и Александер принял участие в нескольких карательных вылазках. Некоторые его товарищи в город так и не вернулись.

Март начался с нападения английского отряда на французский наблюдательный пост в Сен-Огюстене. В расположение британцев было доставлено восемьдесят пленных. Допросив их, английское командование пришло к выводу, что армия защитников Квебека насчитывает семь тысяч человек – солдат регулярной армии, ополченцев и индейцев.

В Пепельную среду[148] прихожане собрались в храме послушать проповедь отца Реше. До Изабель его слова доносились словно бы сквозь густой туман. Она машинально повторяла движения окружающих – преклоняла колени, вставала, садилась на скамью. Церковь была наполнена сероватым светом, сильно пахло ладаном. Справа от девушки сидела мать, слева беспокойно ерзал Ти-Поль. Отец не нашел в себе сил сопровождать их, и без него скамья, которую обычно занимала семья, казалась до странности пустой: Шарль-Юбер никогда не пропускал службу в церкви.

Изабель неотрывно смотрела на обезглавленную статую Богородицы, склоненную над множеством лампад, и до нее доносились лишь отдельные слова: «грех», «Мари-Луизон», «дитя», «еретики»… Наконец она перевела взгляд на мечущего гром и молнии священника. «Англичане попирают невинность наших заблудших белых агниц!»

Отец Реше призвал прихожан любыми способами спасать «наших юных девственниц от ненасытных псов в красных куртках, которых нам навязывает король-еретик». С высоты кафедры было названо имя Мари-Луизон Герен, одной из этих «заблудших овечек», которой выпало несчастье стать козлом отпущения. «Она совершила страшный плотский грех, и ребенок, которого она носит, – отравленный плод! Но есть и другие грешницы, и их надо изобличить, положив тем самым конец проискам сатаны!» Изабель невольно вздрогнула. Ее снедало желание исповедаться в прегрешении, которого она еще не совершила.

С того дня, когда она сказала Александеру, что им надо реже встречаться, они виделись всего семь раз. Она думала, что это охладит их чувства, но все вышло наоборот – каждое свидание воспламеняло их все сильнее. Александер старался сдерживаться, но хватало мимолетного прикосновения, выразительного взгляда, чтобы их тела переплелись, а губы слились в поцелуе.

– Отче, простите, я согрешила, – прошептала Изабель, не открывая глаз.

В исповедальне было темно, и это действовало успокаивающе. И все же девушка старалась избегать пристального взгляда отца Бодуана, находившегося по ту сторону перегородки с решетчатым оконцем.

– Слушаю вас, дитя мое!

– Но только в мыслях, отче! – поспешила добавить Изабель.

– Расскажите мне о вашем прегрешении.

– Хорошо…

– Речь идет о мужчине, дочь моя?

– Да. Я люблю его, отче, и он меня тоже любит.

– Вы совершили что-то предосудительное в глазах Господа?

«Нет, но в глазах людей – несомненно!» – подумала девушка с горечью.

Она подобрала юбки, чтобы они занимали как можно меньше места на скамеечке для коленопреклонений. Свистящее дыхание отца-иезуита нарушало тишину. Признание его не возмутило, в голосе звучал не упрек, а скорее усталость. Изабель услышала, как он переминается с ноги на ногу, но головы так и не подняла. Пальцы ее впились в крестильный серебряный крестик, висевший на голубой ленточке вместе с медальоном в бронзовой оправе.

– В глазах Господа – нет. Отче, наша любовь добродетельна, но…

– Зов сердца воспламеняет плоть, и в минуты опасности соблазн оказывается порой сильнее веры… Дитя мое, крепитесь!

– Отче, я боюсь, что не устою! Дайте мне силу!

– Вы должны отыскать ее в себе, дитя мое! Черпайте силу в молитве. Каждый человек на этой земле ищет спасения в добродетели. Это не всегда легко, ибо плоть, как известно, слаба. Но молитва дает нам силу бороться с соблазнами. Вы должны им противостоять! Если иного выхода нет, постарайтесь не встречаться с этим человеком.

Не видеться больше с Александером? Неужели эту жертву ей придется принести ради сохранения непорочности? Но выйдет ли? С другой стороны, если они будут продолжать встречаться, это приведет ее к погибели, в этом Изабель тоже не сомневалась. В каждую встречу они обнимались, касались друг друга… Ощущение, которые она при этом испытывала, лишали всякого желания противиться, как бы потом ни грызла ее совесть. Изабель неудержимо влекло к Александеру, и пылкость его натуры, граничащая с жестокостью, действовала на девушку как колдовское зелье. Эта зависимость пугала ее.

– В молитвах я попрошу Господа ниспослать мне силу!

– Вы говорите, что этот человек вас любит. Если так, он поймет. Если Господь предназначил вас друг для друга, придет день, когда все ваши усилия будут вознаграждены. Я помолюсь за вас, дитя мое…

Прихожане не спешили расходиться – толпились на паперти, обмениваясь новостями. Укрепившись в добродетели и ощутив прилив духовных сил, Изабель отправилась на поиски матери и младшего брата, но они, судя по всему, ушли, не дождавшись ее. Поддернув юбки, чтобы не испачкаться в грязи, и сердито бормоча вполголоса, девушка отправилась домой. Но не успела она сделать и дюжины шагов, как ее позвали по имени. Из толпы выбежала, размахивая руками, Перрена.

– Мамзель Иза, ваш батюшка! – выпалила она, задыхаясь. – У него опять… приступ!

– У него… что? О чем ты, Перрена?

– Ваш отец… Сидония вошла в кабинет, а он там лежит на полу! Он…

– Умер? – обмерла Изабель.

– Нет, но ему очень плохо. Батист побежал за доктором.

Изабель показалось, что земля разверзлась у нее под ногами. Отец, которого она так любит… нет, он не может умереть, он просто не может так поступить!

Сквозь закрытые ставни в комнату проникал один-единственный тонкий луч света. На прикроватном столике догорала свеча. Вокруг изголовья умирающего танцевали тени. Изабель однажды видела, как дикари точно так же извиваются в пляске у костров, разводимых в честь Иоанна Крестителя… Гуроны из Лоретты иногда приходили поучаствовать в этом летнем христианском празднике. Их обычаи никогда не казались ей нечестивыми. Наоборот, они были овеяны мистикой, в них было столько интересного… Временами Изабель даже ловила себя на мысли, что их божество кажется ей более снисходительным, чем Всевышний, внушавший ей такой трепет. Интересно, великий Маниту, бог гуронов, обрек бы ее на это новое испытание? Устыдившись, она вернулась к чтению «Аве Мария».

На лице Шарля-Юбера застыло страдание. Но Изабель не могла знать, что виной тому муки души, а не тела. Больной прислушивался к стуку жемчужин в четках и шепоту молящейся, понимая, что человеку в его состоянии молитвами уже не помочь. Господь продлил его пребывание на земле с определенной целью. Шарль-Юбер открыл усталые глаза и чуть повернул голову, чтобы посмотреть на любимую дочь.

Уловив перемену в ритме его дыхания, девушка подняла голову и, увидев, что отец проснулся, опустилась на колени возле кровати. Шарль-Юбер положил руку на чепчик, покрывавший светлые волосы девушки. Дочка осветила его жизнь своим присутствием… Несколько дней она провела у его постели, и темные круги у нее под глазами красноречиво свидетельствовали о недосыпании. Он был благодарен Изабель за то, что она делает все, только бы облегчить его страдания. Однако он лишь вполуха слушал отрывки из произведений Руссо и Кретьена де Труа. Мыслями он был далеко.

– Изабель, доченька… Я не был хорошим христианином, я это признаю и сожалею об этом. Я совершил поступки, которыми не могу гордиться, но никогда, слышишь, никогда я не хотел никому причинить зло! Я – человек, которому выпало любить безответно…

Девушка растерянно смотрела на него полными слез глазами.

– Папа, разве вам есть в чем себя упрекнуть? Лучшего отца невозможно и пожелать, а ваша доброта и преданность…

– Предоставим Господу судить об этом, согласна? Моя крошка Изабель, я ухожу из жизни раньше, чем мне бы хотелось. Прежде чем умереть, я хотел бы знать наверняка, что ты, моя девочка, благополучна и счастлива.

– Папа, неужели в вашей жизни совсем не было счастья?

Шарль-Юбер улыбнулся.

– Конечно, было. Благодаря тебе.

– Это мама… сделала вас несчастным?

Он со вздохом отвернулся.

– Что касается твоей матери… Монтескье однажды сказал, что существует две разновидности несчастных людей. У одних слабая душа, они ничего не желают, ничто их не трогает. У них так мало жизненных сил, что сама жизнь кажется им непосильной ношей. Но смерти они страшатся. Люди второго типа стремятся к тому, чего не могут иметь, их влечет недостижимое, невозможное. Их душу снедает стремление обладать тем, что для них запретно. Я из этой породы. Я любил твою мать, как не любил ни одну женщину в своей жизни. Но Жюстина из тех, кого ничто не трогает. Я пытался, моя куколка, я делал все, что мог, чтобы сделать ее счастливой. Богу известно, как я старался…

– Папочка, я знаю! С мамой бывает нелегко…

Он крепко сжал руки дочери в своих руках.

– Мне так хотелось увидеть, как она улыбается, увидеть хотя бы раз! Изабель, я не хочу обрекать тебя на такую же унылую жизнь.

– Папа, благодаря вам я всегда была счастлива!

– Я говорю о твоем будущем. Этот человек, шотландец… Ты ведь встречаешься с ним, несмотря на мои запреты, верно?

Шарль-Юбер почувствовал, как пальцы дочери выскальзывают из его рук, и попытался их удержать. Изабель потупилась.

– Да, папа. Но нечасто, поверьте!

– И ты правда его любишь?

Она замерла в нерешительности.

– Сильнее всего на свете.

– Вот как?

Глядя на руки, сжимавшие ее ладошки, Изабель вдруг осознала, насколько отец постарел. Через тонкую, как рисовая бумага, кожу с мягким рыжеватым пушком просвечивали синие вены. Неужели и его кожа почернеет, как кожа покойников, которых закапывают в снег в ожидании, пока оттает земля? Цинга унесла столько солдатских жизней… Она опасалась за здоровье Александера и носила ему яблоки из материнской кладовой.

– Я хочу, чтобы ты жила счастливо и в достатке, но временами приходится чем-то жертвовать. И скоро тебе придется сделать выбор, Изабель. Подумай хорошенько.

– Папа, я не очень хорошо понимаю, о чем вы говорите.

Он покачал головой. Изабель уголком простыни вытерла глаза. Сейчас не время для рыданий…

– Он тебя любит?

– Александер? Да.

– Это неудивительно. В тебя невозможно не влюбиться. А сказать тебе, дочка, я хочу вот что: я благословляю тебя, если твое сердце избрало этого… Александера Макдональда.

Ошеломленная, Изабель вскинула голову, чтобы посмотреть на отца.

– Вы меня… благословляете? Вы хотите сказать, что…

– Я понял, что сердцу не прикажешь и что терпение, возможно, и добродетель, но счастья оно не приносит. Есть натуры, которые умеют быть покорными, но ты, Изабель, так не сможешь. Ты слишком похожа на мать. Тебе будет трудно в это поверить, но Жюстина не всегда была такой, как теперь. Она была воплощением жизнелюбия, взрывом цвета в дождливый день, лучом солнца… В своем упрямом стремлении обладать этой женщиной… я погасил ее. Она сияла для другого, не для меня. Знай, Изабель, твою мать принудили к браку. Она меня не любила.

– Папа!

Признание взволновало Изабель до глубины души. Она отпустила руку отца, которую до сих пор сжимала в своих, и нахмурилась. Внезапно она вспомнила письма, случайно обнаруженные в старом сундуке. Тогда она решила, что они написаны отцом, хоть почерк был совсем другой. Вспомнила Изабель также и то, что последнее, написанное по-английски, она спрятала между страницами книги. Значит, эти письма написал матери чужой мужчина? У нее был возлюбленный?

– Папа, вы не обязаны мне об этом рассказывать.

– Я считаю, что обязан, и я хочу рассказать. Грехи прошлого не только отягощают совесть, Изабель, они душат меня. Ты очень многого не знаешь…

Шарль-Юбер поднял дрожащую руку, но она тут же упала на постель и сжалась в кулак. Он прищурился и как-то по-особенному посмотрел на дочь, потом отвернулся и продолжил:

– Мое завещание я передал нотариусу Пане, а он, в свою очередь, доверит его исполнение одному из своих коллег. Он тоже нездоров и старается больше отдыхать. Я сделал все, что следовало.

– Только не говорите о смерти! – взмолилась Изабель, закрывая руками мокрое от слез лицо. – Я не переживу, если вы умрете!

– Силы покидают меня, доченька, но такова воля Всевышнего. Твой брат Луи далеко, поэтому о последней услуге я попрошу тебя.

Изабель кивнула в знак готовности и заглянула в поблекшие глаза отца.

– Я сделаю все, о чем вы попросите, – пообещала она дрожащим от рыданий голосом.

– В моем кабинете, на самой высокой полке книжного шкафа, за стопкой корабельных журналов спрятана черная шкатулка. Я хочу, чтобы ты взяла ее и отнесла моему другу, который мне очень дорог.

– Вашему другу?

– Я говорю о Мари-Жозетте Дюнонкур. Она живет в Шато-Рише у своей сестры мадам Анны Шенье.

– У Анны Шенье, – повторила Изабель, чтобы запомнить имя. – А кто эта госпожа Дюнонкур?

– Хорошая подруга, которой я кое-что остался должен. Ты выполнишь мою просьбу?

– Да, папа.

– Прекрасно. Теперь у меня на душе спокойнее.

Ставни задрожали под порывами ветра, и солнечный луч запрыгал по простыне. Шарль-Юбер ласково погладил дочь по волосам. Мимо дома прогрохотала повозка.

– Ты – вылитая мать, Изабель. И я благодарю небо за то, что ты не родилась похожей на своего отца…

* * *

Шли дни. Шарлю-Юберу не становилось лучше, Франсуазе тоже. Изабель не могла отказать невестке, которая вот-вот должна была родить, в помощи, тем более что доктор запретил Франсуазе вставать с постели. Малыш Люк, которому редко позволяли видеться с мамой, изводил домочадцев своими криками, и только любимой тете Изе удавалось его успокоить.

С тяжелым сердцем, с трудом переставляя ноги, Изабель спустилась в квартал дю Пале. Снег быстро таял, и на повозке по улицам было не проехать. Здесь и там ручьи стремительно неслись к реке, унося с собой городской мусор. Патрульный отряд «коротких юбок» двигался вверх по улице Сен-Валье. Интересно, чем сейчас занят Александер? Она не пыталась искать с ним встреч с того самого дня, когда у отца случился первый приступ. Наверняка он недоумевает, почему от нее нет весточки…

Изабель сунула руки под мышки, чтобы согреться. Нежелание огорчать Александера своими горестями – чем не предлог для молчания? Но себя ей не обмануть… Все эти дни она проплакала, втайне мечтая о его объятиях, о прикосновениях ласковых рук, которые смягчили бы бремя обрушившегося на нее несчастья. Но эти мужские руки представляли для нее огромную опасность, и Изабель это понимала. Что, если новая встреча с Александером станет последним шагом на пути к погибели? Какое-то время она утешала себя тем, что все объяснит ему в записке, но, разорвав десятый вариант, передумала. Нет, лучше бы им поговорить! Только нужно, чтобы рядом был кто-то третий…

На перекрестке с улицей Сен-Николя Изабель остановилась в нерешительности. Она не знала, где именно находится казарма Александера. Поэтому, подумав, девушка направилась к «Бегущему зайцу». Там наверняка смогут подсказать, где ей искать его. До вечера было далеко, поэтому в заведении царила тишина. Жан Мерсье, хозяин, понятия не имел, где находятся в эту пору солдаты-шотландцы. В трактире они обычно появлялись после шести вечера. Изабель решила, что заглянет попозже.

* * *

Уложив поленья горкой у стены дома, Александер присел на толстую колоду отдохнуть. Когда он потряс свою флягу, оказалось, что сегодняшнюю порцию рома он уже выпил. Александер выругался. Спина невыносимо болела, и при мысли, что работа еще не закончена, хотелось кричать. А расколоть предстояло еще не одну колоду, а целых шесть! Он встал, собрал волю в кулак и доделал начатое. Мясник заплатил ему за старания, и Александер пошел прочь. Солдатам не разрешалось работать на горожан, но это был единственный способ разжиться спиртным, в котором Александер особенно нуждался сейчас, чтобы… забыться. Изабель занимала его мысли с утра и до вечера. Уже больше двух недель она не давала о себе знать, не прислала ему ни единой весточки.

На первых порах его это по-настоящему не тревожило. В Нижнем городе для него нашлась работа по столярной части, много времени солдаты проводили на плацу, и время летело незаметно. Но шли дни, и в душу начали закрадываться сомнения. Может, он ей надоел и она нашла себе мужчину, равного по положению, богатого и с более изысканными манерами? Что ж, этого следовало ожидать… Но смириться и забыть не получалось. Изабель была в нем – в его мыслях, в его крови, у него под кожей… И сердце его ужасно страдало. Даже Колл перестал говорить, что ему надо ее забыть, потому что понял – бесполезно.

Садилось солнце. Солдаты возвращались в казармы на ужин. Александеру есть не хотелось – аппетит и тот его покинул. Единственной «пищей», которая доставляла хоть немного удовольствия, было внимание со стороны Эмили, и последние несколько дней он зачастил в таверну «Бегущий заяц». Молодая женщина понимала, что с ним происходит, не задавала вопросов и довольствовалась тем немногим, что он готов был ей дать. Оказавшись возле трактира, Александер в сомнении остановился. Эмили служила в заведении разносчицей и наверняка сейчас была в кухне. Может, она, как бывало, угостит его куском сыра или еще чем-нибудь вкусным? Живот, который давно устал от алкоголя, издал жалобное урчание. Александер толкнул дверь и вошел.

Фонарь покачивался, и желтоватое пятно света танцевало на грязной дороге, распугивая темноту и крыс. Батист пришел, чтобы проводить Изабель домой. В питейных заведениях полно пьяных солдат, и девушке опасно в такой час оставаться одной на улице… Изабель поспешила спросить, как отец, но ответ ее не утешил: «Ему не лучше». Ах, если бы только повидаться с Александером хоть на несколько минут!

«Бегущий заяц» находился в паре шагов, но Изабель не решилась попросить Батиста туда зайти. Старый слуга относился к ней с истинно отеческой заботой, поэтому она послушно побрела домой.

Войдя в кухню, Изабель присела у стола и принялась доедать с тарелки ветчину. Мать поднялась проведать отца. Ти-Поля уложили спать. Мадлен с Перреной в гостиной играли в карты. Приятно пахло паштетом из мяса голубя[149]. Огромная стая странствующих голубей задержалась на несколько дней на поле недалеко от города, и предприимчивые горожане палками убили не одну сотню. Будет чем попировать на радостях! Завтрашний семейный обед уже варился в кастрюлях над огнем и останется там на всю ночь…

Запив вином последний кусочек хлеба, Изабель собралась было идти спать, когда в дверь кухни постучали. К удивлению девушки, запоздалой посетительницей оказалась сестра Клотильда. Молодая монахиня была в состоянии паники. Изабель поспешила усадить гостью, налила ей вина и только потом спросила, что же ее так встревожило. Но сестра Клотильда бормотала что-то нечленораздельное, и понять, в чем дело, не представлялось возможным.

Услышав рыдания монахини, прибежали Перрена и Мадлен.

– Что стряслось? – спросила Перрена. – Почему сестра Клотильда так горько плачет?

– Похоже, что-то случилось с Марселиной. Это все, что мне удалось разобрать.

– С Марселиной?

– Она все повторяет, что душа ее теперь пропала. Не понимаю…

Услышав это, сестра Клотильда зарыдала еще горше. Она что-то пробормотала, и Мадлен удалось разобрать несколько слов.

– Господи!

Изабель посмотрела на кузину вопросительно.

– Если я правильно поняла, Марселина… умерла! – прошептала бледная как полотно Мадлен.

– Как? – вскричала Изабель, широко распахнув глаза. – Умерла? Марселина умерла?

Бедная заплаканная монахиня кивнула и залпом выпила вино.

– Нашли сегодня вечером…

– Как это – «нашли»? Где? О чем ты говоришь? Расскажи, мы с ума сходим от беспокойства!

– Жак, наш водонос, ее нашел. На ветке большого клена там, на мысе Диамант…

Кровь отлила от лица Изабель. На ветке? Нет, должно быть, она неправильно истолковала слова сестры Клотильды! Но, увидев выражение на лицах Перрены и Мадлен, девушка поняла – Марселина повесилась.

Известие было настолько ужасным, что разум отказывался в него верить. Марселина умерла? Марселина повесилась на веревке, которую смастерила из обрывков собственной юбки? Разве такое возможно? Изабель почувствовала, как огромное бремя обрушивается на нее, давит на грудь. В голову пришло, что она тоже частично виновата в смерти подруги. Слишком занятая Александером и своими горестями, она не уделяла Марселине времени, не протянула ей руку помощи… Из рассказа сестры Клотильды выяснилось, что юная метиска была беременна, но даже мысль о ребенке, зачатом в насилии, была ей невыносима. Она не смогла пережить позор…

* * *

На следующий день Изабель не стала дожидаться Батиста. Выйдя из дома мадам Гюйон, она прямиком направилась к трактиру. Ей очень хотелось повидать Александера, и она злилась на себя за то, что не дала ему знать об этом заранее. Держа в вытянутой руке фонарь, а в другой маленький ножичек, она быстро пошла по улице. Неподалеку располагался квартал, где квартировали солдаты-шотландцы, и сегодня вечером там было особенно шумно. Изабель старалась держаться в тени домов, то и дело оглядывалась и шла тихо, как тень. От каждого шороха у нее замирало сердце. Наконец она увидела покачивающуюся вывеску «Бегущего зайца».

В игре ему сегодня не везло, поэтому Александер встал из-за стола, чтобы выпить по чарке с Коллом и Финли, отмечавшим скорое рождение своего первенца. День выдался трудным, и алкоголь уже успел затуманить ему разум – Александер вполуха слушал рассказ о том, как французы напали на отряд гренадеров, отправившихся в пригород за дровами.

Потягивая виски, он посматривал по сторонам. За столом возле самой двери сидели два офицера, и тот, у которого голова была перебинтована, как раз поднял свою чарку. За соседним столом пустовало место Артура Лэмма. Сегодня утром он умер от цинги. Никогда больше не запоет его скрипка… По залу гибкой походкой прошла молодая подавальщица. Александеру она показалась очень симпатичной – рыжие кудри убраны под снежно-белый чепец, пухлые щечки, лукавая улыбка… Некоторое время он с удовольствием представлял себе, как выглядит эта красотка без одежды, и вздрогнул, когда возле самого уха раздался голос Эмили:

– Глаз не спускаешь с Сюзетты, да, милый?

Александер улыбнулся ей и усадил к себе на колени.

– Ревнуешь?

– А у меня есть повод?

– Я еще не сделал ничего плохого! – прошептал он, целуя молодую женщину в шею.

– Ненасытный!

Она посмотрела на него со странным выражением.

– Еще немного, и я поверю, что ты и вправду в меня влюбился!

Эмили поцеловала его в губы и попыталась встать, но он удержал ее за талию и обнял еще крепче. Она улыбнулась и уперлась руками ему в грудь, словно бы желая оттолкнуть. Понимая, что это всего лишь игра, Александер удвоил старания.

– Знаешь, я бы смог сегодня…

– Алекс, не говори глупости! Ты слишком много выпил.

– Моя крошка Эмили, я в полном порядке! Let me show ye…[150]

И он поцеловал ее в губы так порывисто, что не сумел сохранить равновесие и свалился на пол, увлекая прелестницу за собой. Вокруг засмеялись. Все так же прижимая Эмили к себе, Александер покатился под стол. Однако происходящее вовсе не казалось молодой женщине забавным, и она попыталась вырваться. Тогда он подмял ее под себя, чтобы не дать высвободиться.

– Алекс, перестань! Я не из тех, кто готов лечь с кем угодно и где угодно!

– Alasdair, Sguir dheth![151]

– Och! Coll, dinna see?[152]

– Thig an-seo, Alas…[153]

Александер выругался, попытался встать и стукнулся головой о стол.

– God damn![154] Ладно, иду!

Он схватился за лавку, чтобы встать, и только тогда понял, что в заведении почему-то стало очень тихо. Пришлось хорошенько поморгать, чтобы в глазах перестало двоиться. Да, Эмили права – сегодня он хватил лишнего. Бормоча проклятия, Александер наконец принял вертикальное положение, повернулся и… застыл на месте.

Глядя на него широко раскрытыми от изумления глазами, перед ним стояла Изабель и качала головой, словно бы отказываясь верить в происходящее. В следующую секунду она сорвалась с места, едва не сбив при этом выпивоху с кружкой, и побежала к двери. Вечерняя прохлада заставила ее вздрогнуть. Она услышала голос Александера, который звал ее. Боже, как глупо было приходить сюда в надежде найти утешение и защиту! Судя по всему, он уже нашел себе другую подружку…

– Изабель! Wait! God damn![155] Изабель!

Фонарь она умудрилась уронить на пороге трактира, поэтому пришлось бежать в темноте. В глазах стояли слезы, сердце стучало так, словно хотело вырваться из груди. Рыдания душили ее. Уверившись, что ее никто больше не преследует, Изабель упала на колени и позволила боли овладеть своим телом. Лучше бы удар кинжалом, чем такое! Как же она теперь его ненавидит! Он предал ее, предал, предал!

– Пропади ты пропадом, Александер Макдональд! – пробормотала девушка сквозь сжатые зубы.

Александер споткнулся и растянулся во весь рост на мостовой. Изабель исчезла за поворотом. Теперь ее не догнать… Он с трудом поднялся на ноги, когда сзади послышался смех. Обернувшись, он увидел ухмыляющегося Макферсона.

– Чего скалишься?

– Не везет тебе с дамами, Макдональд! Убегают от тебя, как от чумы…

– Заткнись!

Александер сжал кулаки.

– Но, как говорится, если девчонка убежала, десять пальцев всегда при мне! – захохотал Макферсон, делая неприличный жест на уровне паха.

Получив удар в челюсть, он повалился к ногам любопытных, которые вышли поглазеть на ссору. Морщась и потирая костяшки, Александер склонился над поверженным противником:

– Ты прав, Макферсон, пальцы всегда при мне! И если не хочешь получить еще, лучше заткнись!

* * *

В течение следующей недели состояние здоровья Шарля-Юбера значительно ухудшилось: после второго приступа наступил частичный паралич. Изабель сутками сидела возле кровати больного, спала в кресле и ела за столом, не выходя из отцовской спальни. Мадлен пыталась хоть ненадолго выманить ее из этой мрачной, душной комнаты, но тщетно. Изабель, казалось, утратила вкус к жизни.

Вечером седьмого апреля Жюстина отправила по отдельности Перрену и Батиста к священнику, чтобы тот пришел причастить и соборовать умирающего. Она всерьез уверовала, что эти еретики англичане привезли с собой в Квебек самого сатану, но даже и ему не под силу будет помешать сразу двум посланцам задержать приход служителя Церкви, чтобы завладеть душой умирающего! Незадолго до полуночи пятидесятивосьмилетний Шарль-Юбер испустил последний вздох. Ни в чем не находя утешения, Изабель целиком отдалась своему горю.

Отпевание тела и похороны прошли словно во сне. Изабель в своей печали не заметила даже, что мать пролила немало слез. После церемонии молодой нотариус по имени Пьер Ларю прочитал завещание. Изабель без интереса слушала, как он перечисляет имущество покойного, и даже глазом не моргнула, когда выяснилось, что материальное положение семьи значительно ухудшилось. Если король соблаговолит-таки обменять карточные деньги на настоящие, их будущее будет обеспечено. Если же нет…

Жюстина пригласила мсье Ларю на ужин, во время которого Изабель не обращала на молодого человека никакого внимания, хотя он не сводил с нее глаз. Проявление элементарной вежливости – вот все, на что она была в данный момент способна, поэтому при первой же возможности извинилась и ушла баюкать свою печаль. Мадлен призвала на помощь всю свою сообразительность, желая вывести кузину из оцепенения, но ничего не помогало. Изабель отказывалась от общения с внешним миром и все глубже уходила в себя. Скоро Мадлен пришла к выводу, что если не сделать что-то действенное прямо сейчас, то кузина наверняка отправится на тот свет следом за отцом и Марселиной. Было лишь одно верное средство…

Александера молодая женщина нашла на вершине лестницы Касс-Ку. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел на серые воды реки Святого Лаврентия. Начался ледоход, и всякое сообщение с южным берегом прекратилось. Мадлен долго колебалась, прежде чем отправиться на поиски солдата, но он был ее последней надеждой. Почувствовав на себе чей-то взгляд, Александер обернулся. Судя по тому, как солдат вздрогнул, он не ожидал ее увидеть. Но уже в следующее мгновение его взгляд стал серьезным, в глазах появилась грусть. Отвернувшись, он снова стал смотреть вдаль. Мадлен пришло в голову, что влюбленные могли поссориться, а если так, стоит ли вообще затевать разговор? Молодая женщина повернулась, чтобы уйти, когда Александер окликнул ее:

– Это она вас послала?

– Нет. У меня к вам дело.

Мадлен подошла, встала с ним рядом и так же, как он, оперлась о деревянные перила балюстрады. Запах разлагающейся плоти, исходивший от покойников, которых не смогли закопать в зимние месяцы, взял город штурмом – вездесущий и невыносимый. Выходя из дома, Мадлен брала с собой платок, пропитанный Кельнской водой. А вот Александер этой ужасной вони как будто не замечал и дышал полной грудью.

В нескольких шагах от них первые малиновки что-то клевали на земле, не обращая на людей ни малейшего внимания. В Нижнем городе начались восстановительные работы, и оттуда доносился оглушительный грохот.

– И чего же вы хотите? Прочитать мне мораль или же поблагодарить за то, что я не пытаюсь с ней увидеться?

– Мне – читать вам мораль? К чему? Наоборот, я пришла сказать, что совсем не рада, что вы от нее отказались.

Александер усмехнулся и, повернувшись, посмотрел на Мадлен. Что ж, приходилось признать, что кузина выглядела не намного лучше, чем он. Должно быть, у них с Изабель вышла какая-то размолвка.

– Как она?

– Очень плохо, мсье Макдональд. После похорон отца чахнет на глазах.

Он выглядел удивленным.

– После похорон отца?

Александер слышал на днях, что в городе похоронили богатого торговца, но он был так занят своими невеселыми мыслями, что не стал вникать в детали. В один из вечеров, во время патрулирования, он оказался возле дома Изабель на улице Сен-Жан. Улица была пустынна, поэтому он рискнул подойти и заглянуть в окно. Изабель сидела за клавесином, наигрывая грустную мелодию. Прижавшись спиной к стене, он несколько минут стоял и с замирающим сердцем слушал, как душа возлюбленной изливает свое горе. Наивный, он решил, что это из-за него! Опасаясь, что кто-то может его увидеть, он ушел. Выходит, в тот вечер Изабель оплакивала своего отца…

– Когда это случилось? – спросил он с искренним участием.

– А вы не знали? Он скончался седьмого апреля. А незадолго до этого умерла ее подруга Марселина. Я боюсь за Изабель – она не ест, не спит. Поэтому я подумала, что вы можете ей помочь.

– Для этого она должна согласиться на встречу со мной!

Александер снова устремил взгляд на небо над Нижним городом.

– Что между вами произошло? Вы поссорились?

Вместо ответа он лишь устало пожал плечами и скрестил руки на груди. Мадлен это не обескуражило.

– Мсье Макдональд, Изабель нужно растормошить! И если вы правда ее любите…

Он вздрогнул, и тело его напряглось, как струна. Мадлен положила руку ему на предплечье.

– Вы ведь по-прежнему ее любите, правда?

Александер медленно кивнул, проглотив комок в горле.

– Она не захочет меня видеть, мадам Мадлен, – шепотом произнес он. – Она вам не рассказала? Думаю…

– Мсье Макдональд, Изабель ни с кем не хочет разговаривать, даже со мной. Что бы между вами ни произошло, это касается только вас двоих. Но я уверена, она вас все еще любит.

Он опустил глаза.

– Признаться, я сомневаюсь в этом.

– Я не говорю, что она на вас не сердится, но… Мы не станем ни о чем ее просить. Мы устроим встречу, случайную встречу. Она нуждается в вас.

– Не знаю…

– Александер, сделайте это ради нее! – взмолилась Мадлен.

Он был тронут доверием молодой женщины. И она в первый раз обратилась к нему по имени! Он попытался улыбнуться, глядя на ручку, все еще сжимавшую его руку. Пальчики у Мадлен были длинные и тонкие, коротко обрезанные ногти – безупречно чистые.

– Что вы задумали?

Она с довольным видом улыбнулась.

– Мы так давно не выбирались на пикник…

Глава 13. Ангельская песнь геенны

С утра поднялся резкий северо-восточный ветер, и, добираясь до старой мельницы у реки, кузины успели промерзнуть до костей. Изабель со вздохом облегчения закрыла за собой дверь, и помещение моментально погрузилось в полумрак. На небе, кусочек которого просматривался сквозь крошечное окошко, сверкнула молния. Девушка невольно вздрогнула. Гроза всегда страшила ее.

– Ну и день! Лучше бы мы, Мадо, остались дома, в тепле, чем идти сюда, чтобы перекусить на старой мельнице, да еще в дождь! Взбредет же тебе такое в голову!

– Дорогая, тебе надо развеяться! Подумаешь, дождь! Я решила вытащить мою Спящую красавицу из хрустального гроба, и я это сделала!

– Мадо!

– Ну, может, не из гроба… Но ты и вправду бледненькая. Вот увидишь, свежий воздух пойдет тебе на пользу.

Изабель посмотрела на пыльный пол (сюда с осени не заглядывала ни одна живая душа) и поморщилась.

– М-да… Можно подумать, здесь воздух очень свежий!

Мадлен не обратила внимания на язвительные слова кузины. Она что-то искала в корзине.

– Надо же! Забыла стаканы!

– Будем пить из горлышка.

– Ну нет, я за ними схожу. А ты оставайся тут и все приготовь. Я скоро!

– Мадо, не ходи! До дома далеко, а ветер такой сильный! Мы прекрасно обойдемся без стаканов, говорю тебе!

Но Мадлен уже выскочила на улицу. Изабель подошла к двери и какое-то время смотрела, как кузина бежит, вжав голову в плечи, под порывами ветра и первыми каплями дождя.

– Вот несчастье! Подумаешь, нет стаканов! Можно было обойтись и без них, да и без этого пикника тоже, тем более в такую собачью погоду! Если польет как из ведра, она вообще не сможет вернуться и мне придется сидеть тут и дожидаться, пока гроза закончится!

Изабель пнула дверь ногой, и она захлопнулась. От сотрясения над полом поднялось облачко белой пыли. Сердито бормоча себе под нос, девушка схватила стоявшую у двери метлу и принялась подметать. Не расстилать же скатерть в такой грязи, верно?

Когда с уборкой было покончено, Изабель притянула к себе корзинку. И стоило ей запустить руку под салфетку, как внутри что-то звякнуло. Стаканы оказались на месте!

– Ох, Мадо! Не я одна витаю в облаках…

Расстелив скатерть, она выложила еду, присела на колоду и стала ждать. Через пару минут едва слышный шорох привлек ее внимание. Он доносился из дальнего, самого темного угла комнаты. Наверное, какая-нибудь мышка решила, не дожидаясь приглашения, поучаствовать в пиршестве? Изабель прислушалась. Шорох повторился.

– Ах ты, маленькая воровка! Сыра я тебе не дам, даже не мечтай!

Девушка взяла метлу и стала подкрадываться к большому ларю, в котором в сезон хранилась мука. Новая молния на мгновение осветила комнату. Изабель застыла от изумления. Одновременно с раскатом грома из тени вышел человек. Она вскрикнула, и Александер бросился к ней:

– Dinna fear, Isabelle![156] Это я.

– Александер? Но как?..

Он остановился в метре от нее и смущенно кашлянул. Изабель пребывала в смятении. Она не знала, что и думать. Как здесь очутился Александер? И Мадлен, которая настояла на пикнике именно сегодня, а потом вдруг взяла и убежала… Выходит, они все это нарочно подстроили? И вдруг вся горечь разочарования, копившаяся в девушке на протяжении последних недель, всколыхнулась, едва не задушив ее. Изабель схватила метлу и замахнулась.

– Ах ты, гад! Юбочник, бабник проклятый! Тартюф в юбке! Ромео паршивый! А ну, проваливай отсюда! Видеть тебя не хочу, Александер Макдональд! Мало ты надо мной поиздевался? Я в тебя влюбилась, как дура, а ты надо мной насмехался? Свин похотливый! Получай!

Метла шаркнула об пол, поднимая тучу пыли. Александер увернулся и отпрыгнул в сторону. Изабель выглядела так комично, что он не смог сдержать улыбку. Девушку же это рассердило еще больше: размахивая метлой, она стала наступать так активно, что скоро загнала его в угол. Изабель на мгновение застыла в нерешительности, и шотландец этим воспользовался, чтобы отнять у нее «оружие». Это получилось на удивление легко, но ярость девушки только усилилась.

– Ты мерзкий тип, Александер! – выкрикнула она и подалась вперед в попытке расцарапать ему лицо. – Гнусный, мерзкий, подлый! Я никогда не прощу, как ты со мной поступил!

Осознав наконец тщетность своих атак, она одернула юбку, пнула ларь и, сделав круг по комнате, в облаке мучной пыли ринулась на улицу. Ей хотелось оказаться дома, в своей комнате, в своей постели. И никогда, никогда больше не видеть человека, который так жестоко посмеялся над ее чувствами…

– Изабель!

Струи дождя хлестали ее по лицу, ветер заглушал призывы Александера.

– God damn, Isabelle![157]

Молодой человек догнал ее и схватил за руку.

– Отпусти! Иди к этой своей… подружке! Она… Ай!

Он заломил ей руку и обхватил за талию, чтобы на этот раз она не смогла убежать. На небе то и дело появлялись росчерки молний, пейзаж в свете дождливого дня казался совсем серым. Изабель перестала отбиваться – просто стояла и кусала губы от злости. Но, как оказалось, это была минутная передышка перед новой бурей: девушка разразилась такой отборной бранью, которая заставила бы покраснеть даже Перрену. Ледяные капли дождя падали ей на лицо, стекали по щекам и по шее.

– Och! Isabelle, ’t is enough![158] – крикнул Александер и потащил девушку обратно к мельнице.

Закрыв дверь, он прислонился к ней спиной и посмотрел на Изабель, которая, чертыхаясь, отряхивала намокшую одежду.

– Изабель, не злись, нам надо поговорить.

Звонкий насмешливый смех эхом прокатился по пустой комнате. Александер закрыл глаза – ее холодность показалась ему невыносимой. Повернувшись спиной, чтобы не видеть его, Изабель снова принялась его оскорблять. Он понимал, что она должна была чувствовать, и все равно выслушивать все это было ужасно тяжело. Но настал наконец момент, когда запас ругательств у девушки иссяк.

– Поговорить? Но скажи, о чем? Я знаю, я все видела в тот вечер, и, поверь, мне… не нужны подробности!

Изабель говорила высоким истеричным голосом, и Александер почувствовал, что тоже начинает злиться. Он был готов признать, что поступил дурно, но это не только его вина! В конце концов, это же она не захотела с ним встречаться!

– Я хочу, чтобы ты поняла…

– Я уже все поняла, представь себе!

Она смерила его убийственным взглядом. Александер долго сдерживал себя, но тут его гнев все-таки вырвался наружу. Собираясь на эту встречу, он прокрутил в голове тысячу и один сценарий и, казалось, ко всему был готов. Но предусмотрительность канула в водовороте эмоций. Схватив Изабель за руку, он развернул ее и прижал спиной к ларю. Мучная пыль взметнулась и стала оседать на чепец девушки и ее черное траурное платье. Изабель чихнула, подняла голову и… встретила суровый взгляд сапфирово-синих глаз. Внезапно она испугалась.

– Я тебе не кукла, Изабель Лакруа! И не собака, чтобы ее прогонять, а потом звать, когда вздумается. День за днем я ждал, когда ты пришлешь мне весточку. Ты молчала. День за днем я сдерживался, чтобы не пойти тебя разыскивать, потому что помнил, о чем ты меня попросила. Откуда я мог знать, в чем причина твоего молчания? Я решил, что ты просто…

Последние слова утонули в раскатах грома. Справившись с волнением, Изабель наконец выпрямилась. Сердце в груди забилось быстрее: только сейчас она осознала, как сильно по нему соскучилась и как глупо и эгоистично вела себя по отношению к Александеру в последнее время. Он подумал, что она его разлюбила… А что еще ему было думать? Будучи не в силах выдерживать его пронизывающий взгляд, она отвернулась.

– Алекс, мне очень жаль, что так вышло. Конечно, нужно было послать тебе хотя бы записку и все объяснить. Я много раз пыталась ее написать, а потом решила, что уж лучше самой сходить в «Бегущий заяц». А там я увидела тебя с той женщиной… Это было очень больно и гадко. Ты быстро нашел мне замену…

– Эта женщина, она мне… подруга, ничего больше. Я решил, что больше не нужен тебе, Изабель. А Эмили, она…

– Но разве с подругами катаются под столом у всех на виду? Ну, что ты на это скажешь? Хотя нет, я не хочу ничего знать!

И она заткнула уши. Александер отпустил ее и отступил на шаг. Две крупные слезы прочертили дорожки на измазанных мукой щеках девушки.

– Изабель! By God! I am sae sorry![159]

– Скверная вышла история…

Дневной свет, похоже, устал бороться с непогодой – комнату потихоньку завоевывали сумерки. У них над головой поскрипывали мельничные крылья, отчего атмосфера в комнате становилась еще более мрачной. Изабель поежилась и шагнула к деревянному ящику, на котором оставила корзинку с едой. Она не знала, о чем говорить и что делать дальше.

– Боюсь, в такую грозу Мадо вернется не скоро. А у тебя наверняка есть еще немного времени…

– До тушения огней еще два часа.

Она сняла мокрую накидку и убрала волосы от лица. Только теперь Александер заметил, что под глазами у девушки темные круги, и про себя поблагодарил Мадлен за то, что она все ему рассказала. Жестом пригласив его присесть, девушка попыталась открыть бутылку вина. Он сел напротив и стал смотреть на нее.

Дожидаться прихода девушек пришлось долго, и все это время Александер мучился сомнениями – уйти или остаться. Дело в том, что ему было боязно встречаться с Изабель. Он опасался, что она подтвердит его опасения. Однако он уже пообещал Мадлен, что придет, так что отступать было нельзя. Он и представить себе не мог, что однажды встретит женщину, которая изменит его жизнь. В ней соединились чувственность Конни, нежность Кирсти, душевная сила Летиции, любовь его матери… Ему не хотелось всего этого лишиться. По правде говоря, она вывернула его душу наизнанку, словно перчатку. А ведь перчатку так легко выбросить, когда в ней пропала потребность…

– Изабель, я хочу знать, испытываешь ли ты ко мне что-нибудь или уже нет.

От неожиданности девушка застыла с поднятой рукой. Он взял у нее бутылку, откупорил и поставил на пол.

– Жаль, что ты сомневаешься в моих чувствах к тебе, Алекс.

– А разве ты не дала мне повод?

Избегая смотреть ему в глаза, Изабель стала перебирать предметы в корзине. А ведь если задуматься, он прав… Вынув на свет божий стаканы, она сделала вид, что внимательно их рассматривает.

– Алекс, я могла бы задать тебе тот же вопрос, – сказала она, бросив на него обвиняющий взгляд.

«Это правда», – подумал Александер, и ему вдруг захотелось превратиться в черепаху и спрятать голову в панцирь.

– Что бы ты там ни думала о том, что видела тогда в трактире, но между нами с Эмили ничего такого нет!

Он ждал, что она на это скажет. Но Изабель молча прикусила губу, взяла бутылку и стала наливать вино в стаканы.

– Лучше бы ты сразу у меня спросила и получила ответ. А ведь у тебя и так было большое горе, я знаю. Твоя кузина, спасибо ей, все мне объяснила.

– Значит, это Мадо устроила нашу встречу? – горько усмехнулась Изабель. – Просто мне не хотелось огорчать тебя своей печалью. Когда женщина все время плачет, это быстро надоедает.

– Нет ничего странного в том, чтобы оплакивать смерть родного человека. Неужели ты правда думаешь, что я мог отнестись к этому по-другому?

– Не знаю. Наверное, я так и думала…

На самом деле Изабель не стала писать Александеру и искать с ним встречи совсем по другой причине, о которой она предпочла промолчать. Девушка в несколько глотков выпила свое вино и подала стакан, чтобы он его снова наполнил. От алкоголя по телу разливалось такое приятное тепло… Прошло много минут. Вокруг ветхой мельницы по-прежнему бушевал проливной дождь.

– Очень жаль, что твой отец умер. Изабель, мне правда жаль…

Девушка всхлипнула, сдерживая слезы. Она опустошила второй стакан и потребовала еще.

– До сих пор не верится, что я больше никогда его не увижу… Господи!

Она отпила глоток и разразилась рыданиями.

– Iseabail, a ghràidh… – прошептал Александер, приближаясь и осторожно обнимая ее за плечи.

Девушка прильнула к нему, щекоча его лицо своими волосами, от которых исходил такой знакомый аромат. Испытав огромное облегчение, Александер легонько поцеловал ее в лоб и закрыл глаза. С каким удовольствием он снял бы этот проклятый чепец и погладил ее по золотистым, мягким как шелк волосам! Как ему хотелось почувствовать обращенную к нему любовь этой женщины!

– О, Алекс! Я осталась совсем одна! Теперь, когда отца нет, что со мной станет?

– Ты не одна, Изабель. Я с тобой.

Образы сменяли друг друга перед его мысленным взором. Живые люди, горы трупов… Слова Изабель об отце напомнили, насколько все в этом мире хрупко и переменчиво. Однажды смерть придет и за ними, и это может случиться завтра, а может – через час… Александер решил сосредоточиться на прекрасном моменте, который как раз переживал, чтобы насладиться им сполна. Carpe diem.

Поддавшись своему горю, слегка захмелевшая Изабель рыдала, уткнувшись ему в куртку. Ощущая под подбородком теплую макушку девушки, он тихонько поглаживал ее по спине. Ему хотелось сказать, что он любит ее и хочет увезти далеко-далеко, где они будут счастливы. Но это мечты, реальность же представлялась Александеру совсем по-иному. Поэтому он дал Изабель выплакаться, надеясь, что попутно утихнет и его печаль.

Она успокоилась и теперь только тихо всхлипывала. Александер молчал. Боже, как дороги ему стали эти глаза, которые опускались мгновенно, стоило ему попытаться в них заглянуть, этот нежный розовый румянец, это дыхание, в ритме которого поднималась и опускалась округлая девичья грудь… Догадывается ли она о его мыслях, желаниях? Испытывает ли что-то подобное? Или же настолько наивна, что верит, будто мысли и чувства, которые она в нем пробуждает, исключительно возвышенны и целомудренны? О Изабель, прекрасная, недоступная, невинная!

Но в то же самое время она любит вкусно поесть, любит жизнь со всеми ее удовольствиями. Александер это понял во время тех немногих встреч, которые у них с Изабель были. Он видел, как дрожали от желания ее губы, как они приоткрывались, когда он придвигался поближе. Он чувствовал, как она вздрагивает, когда он прикасается к ней, когда ласки становятся более дерзкими… Потихоньку он приблизил руку к ее лицу. Она не отстранилась. В этот самый миг в душе Изабель происходила ожесточенная борьба. Он готов был в этом поклясться. Эти сжатые пальчики, это учащенное дыхание, эти дрожащие веки… Молния отбросила на кожу Изабель яркий отблеск, и девушка напряглась в ожидании громового раската.

Александер поцеловал ее в щеку. Он так истосковался по ее губам! Они – источник, который утолит все его печали. О Изабель, его танталова мука! Ему хотелось утешить ее, сказать слова, которые ее успокоят. Но помимо добродетельных были ведь и другие резоны… Прекрасно понимая, что пользуется ситуацией, Александер нежно поцеловал девушку в губы.

Изабель почувствовала, что ее куда-то несут, но так и не открыла глаз. Сладковато-горькое дыхание Александера пьянило ее. Большие руки молодого человека обхватили ее за талию, притянули к нему еще ближе. Ария из произведения Баха вдруг зазвучала у нее в голове, заглушая вой ветра, пытавшегося вырвать мельницу из земли и унести в небеса, где они с Александером были бы вольны любить друг друга…

Ласки стали откровеннее, дыхание – еще более прерывистым. Изабель ощущала, как серебряный крестильный крестик буквально обжигает ей кожу, но взгляд, руки и губы мужчины, обращенные к ней, жгли еще сильнее. Она боролась со своей совестью, со своим желанием. Но странное дело – близость грехопадения ее возбуждала. Гореть ей в геенне огненной…

Александер задержался губами возле ее виска, потом прошептал на ухо слова, которых она не поняла. Его ласковый голос придал девушке сил. Когда же он прильнул ртом к ее шее, по телу Изабель пробежала сладостная дрожь. Губы его постепенно опустились ниже, к ложбинке между грудями. Она запрокинула голову. Чепец соскользнул, и волосы блестящим водопадом рассыпались по ее спине и плечам. Александер поднял голову и с минуту смотрел на нее как зачарованный.

– Iseabail, mo nighean a’s bòidhche…

Он провел ладонью по великолепным волосам девушки – длинным, волнистым, отливающим золотом. Никогда прежде он не видел их распущенными. Он много раз представлял их такими, но… Разве можно вообразить себе этот прекрасный поток света, текущий сейчас у него меж пальцев?

Он нашел губы девушки и провел пальцами по атласной коже у самого края декольте.

– Почему ты решила отдалиться от меня?

– Потому что я тебя люблю.

– Любишь и не хочешь видеть?

Это странное противоречие вызвало у Александера улыбку, но он тут же снова стал серьезным, чтобы не дай бог не обидеть ее. Пока его губы исследовали лицо Изабель и ее шею, пальцы прокрались под тонкий батист нательной сорочки и обхватили теплую девичью грудь, которая приоткрылась в вырезе корсета. Изабель ответила глубоким вздохом.

– A ghràidh mo chridhe…

– Алекс, не надо…

Он прижался ртом к ее влажной шее, чтобы помешать вновь обрести связь с реальностью, и потянул за ткань, раскрывая шире корсаж. Она почувствовала, как напрягаются соски от соприкосновения с тканью, которая никак не желала поддаваться. Ей придется заплатить за то, что она делает, и за то, что она позволяет делать ему, потому что… у нее нет ни сил, ни желания противиться. Музыка у нее в голове и сладострастие слились воедино, чтобы возобладать над волей.

– Изабель, может ли быть кара страшнее, чем невозможность любить тебя? В последние дни мне казалось, будто я умер…

Он стал целовать ее веки, щеки, нос. Его ладони легли ей на спину, и он с силой прижал ее к себе. Она вздрогнула от удовольствия, когда его губы нашли приют в глубинах ее декольте. Он прав: нет хуже наказания, чем невозможность любить его душой и телом! Ощущения, которые дарили ей его прикосновения и поцелуи, были воистину колдовскими. Изабель почудилось, что она теряет сознание. Внизу живота трепетали крылышками тысячи бабочек… По телу девушки пробежала сладостная дрожь.

Платье соскользнуло с плеч – Александеру наконец удалось распустить завязки на корсаже. Касание прохладного воздуха заставило Изабель вскрикнуть, и она попыталась прикрыть ладошками свои великолепные полные груди, открывшиеся взгляду молодого человека. Он перехватил ее руки и развел их, нежно прошептав:

– Ты такая… sae beautiful[160]… a ghràidh…

Его сапфировые глаза смотрели с вожделением и обжигали ее тело всюду, куда только устремлялся их взгляд. Несмотря на холод, Изабель было очень тепло. Губы Александера обхватили упругий сосок, и она застонала. По щеке девушки скатилась слеза. Разве это возможно – дрожать от наслаждения и горько плакать при этом? Изабель подумала о Николя. Изменница – вот она кто! Но ведь она любит, любит так отчаянно… Неожиданно Александер подхватил ее на руки. Каменные стены закружились, и через мгновение Изабель поняла, что сидит на деревянном ящике.

– Алекс!

– Tuch! Tuch!

Его руки терзали ее одежду, оголяя ей плечи и ноги. Нетерпеливые и дрожащие, они на своем языке выражали желания Александера. Пока глаза созерцали обнажившееся тело, мужской рот жадно пробовал на вкус все на своем пути – неутомимый, бесстыдный… Изабель не оказывала почти никакого сопротивления. Совесть пыталась до нее достучаться, но ее голос тонул в буйстве ощущений. Словно умудренная опытом куртизанка, она томно изгибалась под прикосновениями рук, которые теперь пытались раздвинуть ей бедра. Снова смежив веки, Изабель отдалась наслаждению, которое доставлял ей этот чарующий танец плоти. Ей вспомнилось, как двигались взад и вперед округлые ягодицы Этьена, как Перрена задыхалась от страсти… и только внезапное осознание, что на самом деле это ее, Изабель, дыхание, заставило девушку открыть глаза.

– Алекс, нет!

Но протест прозвучал так слабо… Их окутывала темнота. Запах их тел заглушил собой все остальные запахи, царившие в старой мельнице. И этот непривычный аромат пьянил не хуже вина. Изабель знала, что собирается совершить непоправимое… и осознание этого доставляло ей удовольствие.

– Изабель, mo ruin, я хочу любить тебя… Let me…[161]

О да! Она тоже испытывала острую потребность в любви, она страстно желала этого всю свою жизнь! Запустив пальцы в шевелюру Александера, девушка притянула его к себе и поцеловала. «Люби меня!» – прошептала она мысленно, в то время как мужские руки уже исследовали самый интимный уголок ее тела. Застонав, Изабель еще крепче зажмурилась, и перед глазами снова замелькали картинки. Она полностью отдалась во власть наслаждения. Этьен с Перреной в кладовой… Они с Александером – в старой мельнице… Она представляла себе столько всего… Как сатана, демоны и другие чудища преисподней пожирают души грешников… Сердце ее внезапно сжалось от страха. Она предприняла последнюю попытку спастись, когда вдруг почувствовала, как что-то теплое и твердое прижимается к внутренней стороне ее бедра – повелевающий скипетр Зла, который обрекает ее на вечные муки…

– Алекс, нет!

– Изабель! Let me love ye…[162]

На каком бы языке он ни нашептывал ей ласковые слова, они действовали на девушку подобно магическому заклинанию – сметали на своем пути все потуги к сопротивлению, сводили на нет попытки высвободиться из его плена. Он полностью подчинил ее себе, она была в его власти… И вот, пока мужской жезл пытался проникнуть меж ее бедер вглубь, в запретную пещерку, Изабель боролась со своими демонами, влекущими ее к геенне огненной, сражалась с собственными противоречивыми желаниями и порывами.

– Алекс!

– Winna hurt long, ma love… winna…[163] O mo Dhia![164]

Глаза ее расширились от потрясения, с губ сорвался крик. Крепкая рука сжимала ее талию и не давала вырваться. Он был уже в ней. Он двигался внутри нее с силой сдерживаемой и в то же самое время неукротимой, в своем собственном ритме – постанывая, не обращая внимания на ее протесты. Шотландец довершал свое завоевание…

Это случилось быстро и жестоко. Боль разорванного гимена затихала, между тем как другая, более страшная, нарастала и начинала камнем давить на грудь. Из глаз Изабель снова хлынули слезы. Что же она наделала? Что наделала? Она обречена, безвозвратно обречена!

– Sorry, Iseabail, dinna want tae hurt ye. Dinna…[165] – прошептал Александер некоторое время спустя.

Девушка открыла глаза и, тяжело дыша, уставилась в темноту. На окнах громко хлопали ставни – это демоны аплодировали своей победе. Голова Александера лежала у нее на плече, его волосы щекотали ей щеку. Его учащенное дыхание показалось ей почему-то особенно громким. И вдруг Изабель вспомнила о Мадлен. Она ведь могла вернуться в любую минуту! Что, если это произойдет сейчас? Что подумает она об Изабель, эта невольная пособница лукавого?

Чуть высвободившись из мужских объятий, она потянулась к юбке и накрыла ею свой влажный живот. Это движение обеспокоило Александера. Он поднял голову, и взгляды молодых людей на мгновение встретились. Изабель первой отвела глаза. Когда он встал, холод волной окатил ее тело, и она поежилась. Резким движением она вытерла себе лицо.

– Изабель! – ласково прошептал Александер. Вид у него был виноватый.

Будучи не в состоянии выговорить ни слова, она сжалась в комок на ящике. Разум ее пытался вернуть контроль над чувствами и эмоциями и найти для Александера оправдание. Что ж, он получил свое, как это наверняка не раз случалось между ним и той женщиной из трактира! А сколько еще было других дурочек, до нее! Он говорил ей ласковые слова, был с ней нежен, чтобы околдовать, подчинить себе… Она поддалась этим чарам и теперь страшно на него злилась. На себя, впрочем, не меньше.

– Прости меня.

Изабель сидела не шевелясь и плакала. Она ожидала услышать банальные оправдания, что-то вроде «ты даже не попыталась меня оттолкнуть» или «по-моему, тебе даже понравилось». Но ничего такого он не сказал. Эти упреки Изабель обратила против себя самой. В глубине души девушка понимала – она стала жертвой собственного слабоволия, и только.

Добровольная жертва, она сама взошла на костер любви. Ее тело, презрев увещевания разума, ответило на ласки Александера, более того – оно эти ласки поощряло… И все же в последний момент, предшествовавший превращению провинности в смертный грех, ее охватила паника и она попыталась остановить Александера. Но было слишком поздно.

Последним ударом для нее стало выражение лица Александера, с которым он отстранился, вытер ее бедра юбкой, опустил ей подол и отошел. Он будто бы стыдился содеянного… Изабель вскочила на ноги и стала приводить себя в порядок, как будто речь шла не об одежде, а о ее чувствах. Медленно, аккуратно и тщательно она одевалась, расправляла мельчайшие складочки. И все-таки собрать себя воедино у нее не получалось. Некая частичка ее оказалась навсегда утрачена… Изабель медленно повернулась к молодому шотландцу.

– Я… Мне пора возвращаться. Уже поздно.

Он как раз застегивал последнюю пуговицу на куртке и, встревоженно посмотрев на нее, произнес:

– Изабель… I thought… я думал, что…

Вот и пришло время банальных оправданий…

– Пожалуйста, помоги мне собрать посуду!

Сохраняя небольшую дистанцию, они шли к городу в тягостном молчании. В душе обоих бушевала буря, которую нужно было обуздать. Дождь кончился, но ветер не утихал, и на небе время от времени мелькали молнии. Александер набросил свою куртку девушке на плечи, заметив, что она дрожит под своей насквозь мокрой накидкой. Оставшись в рубашке и жилете, он, чтобы согреться, время от времени активно потирал себе плечи.

«Шлюшка! Ты обычная шлюшка, Изабель! Или даже хуже…» – Девушка дрожала от холода. Александер, как и положено хорошо воспитанному мужчине, взялся проводить ее до самого дома. У порога он снова, как воспитанный человек, пожелает ей приятного вечера и отправится рассказывать товарищам, как позабавился с дочкой торговца Лакруа… Мерзавец проклятый! Но ничего другого она и не заслуживает…

Чепец едва держался на голове, а волосы, которые она не стала пытаться под него заправить, раздувал ветер. Но Изабель не было до этого дела. Если придется, она объяснит свою растрепанность плохой погодой. А Мадлен… Вот с кем ей предстоит поговорить по душам! Изабель постепенно склонялась к мнению, что и на кузине лежит часть вины за то, что с ней случилось.

Когда они проходили мимо какого-то забора, совсем рядом залаяла собака. Изабель так испугалась, что едва не вступила в огромную лужу, в которой отражалась показавшаяся из-за туч луна. Александер успел поддержать ее под локоть. Боже, как же ему хотелось обнять Изабель и начать все заново с того самого момента, когда она, изливая свое горе, так доверчиво к нему прильнула!

Отстраненное выражение лица и молчание Изабель огорчали и тревожили его. Он предпочел бы, чтобы она накричала, устроила ему сцену, даже накинулась с кулаками. Он понимал, что потеря девственности для женщины – решающий момент в судьбе, своего рода обряд, открывающий для нее новую жизнь… Так объясняла ему в свое время Кирсти. Девственность – драгоценный дар… И не важно, любила ли девушка того, кому преподнесла его, или нет, этот мужчина навсегда останется у нее в памяти и… в душе. Знать бы, как – хорошо или плохо – станет вспоминать о нем Изабель?

Неужели в порыве страсти он все испортил? Но ведь она отдалась ему по своей воле, она желала его… Конечно, были моменты, когда он ощущал слабый протест, когда она замирала от стыда. Он истолковал это как страх перед неизведанным, потому что чувствовал, что дрожит она и от удовольствия тоже. Поэтому ему хотелось поговорить с ней, успокоить…

Дом на улице Сен-Жан казался темным, даже необитаемым. Над окном второго этажа горел один-единственный фонарь. Изабель это показалось странным. Интересно, куда все подевались? Не помня себя от волнения, девушка толкнула скрипучую калитку в воротах. Александер застыл на месте. Он чувствовал себя идиотом. Ну не расстанутся же они вот так, не обменявшись и словом? Преисполнившись решительности, он шире открыл калитку и вошел во двор, увлекая Изабель за собой.

– Алекс!

Поставив корзину на землю, он взял ее за плечи и заставил посмотреть себе в глаза.

– Listen tae me, Isabelle[166]. Ye must believe me, I dinna wanna tae hurt ye.

– Говори со мной по-французски! – внезапно взорвалась девушка, и глаза ее снова наполнились слезами.

– Aye[167]. – Он виновато опустил голову. – Изабель, поверь, я не хотел сделать тебе ничего плохого!

Она стояла, не говоря ни слова, не двигаясь. Это молчание было для Александера пыткой. Он потряс девушку за плечи, чтобы добиться хоть какого-то отклика.

– Изабель!

Он убрал руки и посмотрел на нее с нежностью, которая взволновала девушку до такой степени, что она зажмурилась и отвернулась. Что теперь ему делать? Он чувствовал себя беспомощным, глупым… Извиниться и поцеловать? Или уйти, не оглядываясь, и постараться ее забыть? Ни одно из этих решений не показалось ему разумным.

Он осторожно взял ее руки в свои. Пальчики у Изабель были холодные и дрожали от холода.

– Изабель, мы не можем вот так расстаться, – тихо произнес он.

Девушка всхлипнула. Александер бережно обхватил ее лицо ладонями и поцеловал в губы. Изабель спросила себя, чего еще он хочет, – теперь, когда она уступила. Чтобы она стала его любовницей? Той, с кем ему будет приятно проводить свободное время?

Неожиданно совсем рядом послышались шаги и голоса. Изабель очнулась от невеселых размышлений, и уже в следующее мгновение Александер потянул ее к густым зарослям сирени.

– Кто-то идет!

Голоса и вправду приближались, причем со стороны яблоневого сада. Изабель узнала их и подтолкнула Александера в сторону кладовой.

– Побудь там и, умоляю, не показывайся, иначе мы оба пропали!

Она закрыла за ним дверь, и та пронзительно скрипнула. Голоса умолкли. Изабель шагнула навстречу трем мужчинам, которые, оглядываясь по сторонам, направлялись к ней.

– Иза, ты? Что ты тут делаешь?

– Луи? Этьен? Это вы? Гийом!

Она бросилась в объятия старшего брата, и он порывисто прижал ее к груди.

– Милые мои! Мы так давно не виделись! Я уже стала бояться, что вы никогда не вернетесь. Сколько всего нам довелось пережить! Кажется, хуже уже некуда, а потом приходит новая беда. Наш бедный папа…

– Иза, о чем ты говоришь? Отец болен? Где он? Мы заходили полчаса назад, дом стоит пустой. Куда все подевались?

– Не знаю. А папа… папа ушел навсегда.

Изабель умолкла. Ей до сих пор было тяжело говорить об этом. Луи молча отвернулся, сразу как-то сгорбился и закрыл лицо руками.

– Как это случилось? – спросил Этьен охрипшим голосом.

– Мы думаем, это из-за больного сердца. Доктор ничем не мог ему помочь. Папа умер три недели назад.

– Проклятье!

– Это дело рук дьявола! – воскликнул Гийом, переминаясь с ноги на ногу. – Так мне сказали! Дьявол хочет заполучить нас всех! Нельзя ему это позволить! Нужно перебить всех этих псов, всю его армию!

Изабель нахмурилась. Что такое несет Гийом? В лунном свете взгляд брата показался ей блуждающим, внушающим беспокойство. Наверное, известие о смерти Шарля-Юбера стало для юноши таким ударом, что он на мгновение утратил способность рассуждать здраво.

– Мы пришли за вами, Иза. Иди и собери свои вещи. Только самое необходимое! – распорядился Этьен, положив тем самым конец странной тираде младшего брата.

– Зачем? Что случилось?

– Леви намеревается нанести англичанам решающий удар. Де Мелуаз не хочет, чтобы ты оставалась в городе, когда французская армия начнет наступление, – объяснил Луи, смахивая слезы с глаз.

– О чем ты говоришь?

– Дьявол! Дьявол! Смотрите, он среди нас! – крикнул Гийом, указывая пальцем на Изабель.

– Наш авангард уже на подступах к городу. Из Монреаля идет подкрепление, – продолжал Луи. – Вчера они высадились в Сен-Огюстене, а сегодня перешли через реку Кап-Руж и теперь направляются к Сент-Фуа. Де Мелуаз, включив меня в отряд разведчиков, поручил проникнуть в город и отправить тебя в безопасное место. Он очень за тебя волнуется. Конец уже скоро, Иза. У нас семь тысяч солдат, у англичан – вдвое меньше. Так что им не выстоять. Но где твоя мать, Ти-Поль и остальные?

– Не знаю. Я…

Изабель лихорадочно соображала. Они намереваются напасть на английский гарнизон? Де Мелуаз отправил Луи за ней в город? Но она не сможет уехать! И уж точно не хочет встречаться с Николя! Только не теперь!

– Я не могу.

– Надо спешить! Нам надо спрятаться! – снова заговорил Гийом, яростно ударив башмаком по земле. – Они всех нас зарежут, эти псы дьявола!

Этьен направился к двери, ведущей в кухню. В небе полыхнула молния, на мгновение залив двор ярким светом. На какую-то долю секунды Гийом вдруг застыл в странной позе. Изабель недоумевала: да что такое с ее братом? Может, выпил лишнего?

– Вам всем надо уехать, Изабель. Ты пойдешь с нами, – заявил Этьен, останавливаясь напротив двери в кладовую, где затаился Александер. – Жюльен должен был зайти за Мадлен и отвести ее к своему кузену Луи Перрону. Кстати, а ты где была? Почему ты не с остальными?

Внезапно взгляд брата остановился на уровне плеч девушки. Только теперь Изабель вспомнила, что на ней до сих пор куртка Александера. Во дворе повисла напряженная тишина. Даже Гийом перестал выкрикивать свои глупости.

В кладовой Александер стиснул рукоять своего кинжала. Ожидая, что в любое мгновение дверь может распахнуться, он затаил дыхание. Громыхнул пушечный выстрел, и кувшины на полке у него над головой жалобно звякнули. «Сигнал к тушению огней! – подумал он, стискивая зубы. – Проклятье! Меня хватятся во время переклички!»

– Откуда у тебя это? – вопрос, адресованный сестре, Этьен произнес почти угрожающим тоном.

Изабель инстинктивно отшатнулась от него и поплотнее закуталась в куртку.

– Иза, где ты взяла эту куртку? У какого-то английского солдата? Только не говори мне, что ты водишь с ними шашни! Или тебе мало, что тебя чуть не изнасиловали?

– Этьен, замолчи! – побледнев от возмущения, крикнула Изабель. – Это не твое дело! И вообще, с чего ты взял, что я знаюсь с англичанами?

– В письме Жюльену Мадлен рассказала, что в тот день ты пошла одна в город, в котором полно английских солдат. Ищешь беды на свою голову или, быть может, ты еще наивнее, чем кажется?

– Тогда я не была одна! Со мной были Марселина и Тупине.

Этьен уставился на нее с изумлением.

– Марселина?

– А о ней Мадлен вам ничего не написала? Марселину тоже…

– Что значит «Марселину тоже»?

Этьен шумно выдохнул, вены на его шее вздулись от ярости. Тишину прорезал крик.

– Этьен, прости… Я догадывалась, что между вами что-то было. Мне очень жаль, что пришлось вот так сказать тебе об этом…

Брат вперил в нее злой взгляд, потом схватил куртку за воротник, сдернул с дрожащих девичьих плеч и потряс перед глазами Изабель.

– Это – одежка дьявола, Изабель Лакруа! Где Марселина? Что эти подонки с ней сделали?

Подбородок Изабель задрожал от волнения и сдерживаемых рыданий. Она не на шутку испугалась. Что Этьен сделает с Александером, если найдет его, когда услышит ответ на свой вопрос?

– Она… умерла.

– Умерла?

Столько боли было в этом слове, что у Изабель сжалось сердце. Этьен замер на месте, по-прежнему сжимая в руке красную форменную куртку. Изабель отчаянно мерзла, но все равно не решилась забрать ее у брата.

– Умерла?

– Этьен… – пробормотал Луи, подходя ближе.

– Умерла? Марселина – умерла? Они убили ее?

– Нет. Она… – попыталась объяснить Изабель, – она повесилась.

Этьен испустил такой страшный крик, словно у него живьем вырвали сердце. И упал на колени, выронив куртку.

– Мне очень жаль. Я не знала, что ты так сильно ее любишь.

Луи взял сестру за руку.

– Есть вещи, которых ты, Иза, не знаешь. Марселина была… его дочка.

Новость поразила Изабель. Всхлипнув, она расширенными от изумления глазами уставилась на Этьена. Тот, стеная, колотил кулаками о землю. Марселина – ребенок Этьена?

– Иди собирай вещи. Пойдешь с нами.

Слова долетали до ее ушей, но не проникали сквозь пелену оцепенения. Еще не осознав полностью услышанное, она уставилась на старшего брата.

– Иза!

Кто-то тряс ее за плечо, очевидно желая привести в чувство. Девушка подняла голову.

– Ты меня слышишь?

– Я с вами не пойду, Луи, – тихо проговорила Изабель, отстраняясь.

Этьен, который успел встать на ноги, швырнул красную куртку ей в лицо. Изабель упрямо нахмурилась.

– Ты не ответила на мой вопрос! Кому принадлежит эта проклятая тряпка? – спросил он, чеканя каждое слово.

– К тому, что случилось с Марселиной, он не причастен.

Изабель охватила паника. Внезапно она ощутила на губах вкус поцелуев своего возлюбленного.

– Тех, кто на нас напал, повесили. Губернатор Мюррей…

– Пусть этот бастард Мюррей катится к дьяволу! Сколько наших у меня на глазах было разорвано снарядами и исполосовано мечами этих дикарей в юбках! У меня нет к нему ни капли симпатии!

– А наши доблестные французские солдаты… они, по-твоему, святые? – взорвалась негодованием Изабель. – Уверяю тебя, окажись они на английской земле, они бы оставили после себя столько же вдов и сирот! Этьен, они, не стесняясь, мародерствовали в наших домах с самого начала войны и насиловали наших женщин!

– Как ты можешь говорить такое после всего, что они с тобой сделали? Или, может, тебе понравилось?

Звук пощечины заставил Луи вздрогнуть. Гийом вдруг запел, а Этьен смерил сестру злым взглядом и сплюнул на землю.

– Ты – жалкая шлюха! Даже хуже, ты – предательница! Где он?

– Он тут ни при чем… Этьен, нет!

Изабель закричала от страха. Брат обнажил кинжал, и она инстинктивно бросилась к двери в кладовую и закрыла ее спиной. Он растерзает Александера, чтобы отомстить за Марселину! Она должна что-то предпринять, должна его предупредить! Луи схватил ее за руку.

– Алекс!

Она отбивалась, как дьяволица. Напрасно… Этьен вбежал в кладовую. До них донесся какой-то странный звук, потом – приглушенный стон, потом – тишина. Изабель заплакала.

– Алекс, не надо…

Гийом во весь голос принялся вещать о приближении Апокалипсиса, подпрыгивая на месте и размахивая руками. Изабель вдруг стало по-настоящему страшно. Луи с трудом удерживал ее. Дверь в кладовую скрипнула, и из темноты выступила белая рубашка Александера. Но кто из них кого схватил? Блеснул приставленный к горлу нож. Странно, но Изабель испытала облегчение. Александер, подталкивая, вел Этьена перед собой. Поймав взгляд Луи, он оттолкнул от себя Этьена и указал ножом на Изабель. Гийом все еще махал руками, моля Всевышнего о милосердии. После недолгого колебания Луи отпустил девушку, и она подбежала к возлюбленному.

– Грязная потаскуха! – с ненавистью прошипел Этьен. – Вся в мать пошла!

– Этьен, заткнись! – приказал брату Луи. – Или думай, что говоришь.

– Луи, ты ослеп? Твоя сестра путается с англичанами, пока мы проливаем кровь, чтобы выгнать их из страны!

– Это и твоя сестра, причем единственная. Утихомирься! Может, все не так, как тебе кажется.

Раскат саркастического смеха заставил Изабель вздрогнуть, и Александер прижал ее к себе. Гийом закружился на месте, а потом, воздев руки к небу, стал испускать душераздирающие крики.

– Луи, ты ослеп или на улице просто слишком темно? – продолжал буйствовать Этьен. – Я готов поклясться, что он уже успел поиметь ее, как хотел!

Луи смущенно покосился на Изабель. Он не решался задать ей прямой вопрос, потому что в глубине души был согласен с братом. Он хорошо знал порывистый, пылкий нрав младшей сестры. Бесстрашная и любопытная, жизнелюбивая и энергичная, Изабель могла пуститься в любую авантюру. Маленький ураган, сметающий все на своем пути… Но это была Изабель, и он любил ее такой, какая она есть… Он с нежностью относился к сестре с самого ее рождения. Но только сегодня вечером, в лунном свете, увидев ее с растрепанными волосами, в запачканном и измятом платье, он вдруг разглядел в ней молодую женщину, которой она стала. Красивая, грациозная, жадная до всех удовольствий, которые ей дарила жизнь. Женщина, созданная для того, чтобы любить и быть страстно любимой. Но даже в том, что касалось любви, она бессознательно стремилась сделать всем вызов. И так было всегда.

Бедная Иза! Своими проказами она постоянно пыталась привлечь внимание матери, нехватку которого воспринимала очень болезненно. Она так и не поняла, что эффект получался противоположный тому, что она ожидала. Де Мелуаза ожидало горькое разочарование. Надо же! Англичанин! Что ж, соперник достойный. О том, что шотландцы – неутомимые воины, он успел узнать на собственной шкуре: в то печальное утро на Полях Авраама один из этих парней гнался за ним до самой речки Сен-Шарль, размахивая мечом, и вопил, как какой-то дикарь. Благо, выяснилось, что плавать шотландец не умеет. Невероятно! Если бы не это, то его, Луи, точно пустили бы на корм собакам!

Гийом продолжал орать, что дьявол спустился на землю. Луи приказал ему умолкнуть и обратился к сестре:

– Изабель!

– Луи, не проси меня уйти с вами, я все равно не пойду.

– Ты больше для меня не существуешь! – с презрением выкрикнул Этьен.

Гийом снова завертелся волчком, крестясь и бормоча молитвы. Луи с тревогой посмотрел на брата. Он не знал, что с ним делать. Потом он перенес свое внимание на шотландца.

– Вы говорите по-французски? Вы все слышали?

Александер подумал, что ответить. Луи ведь тоже был вооружен. Изабель стиснула его запястье.

– Да.

– И, полагаю, вы намереваетесь сообщить эти сведения своему командиру?

– М-м-м…

Александер посмотрел на Изабель, которая, дрожа как осиновый лист, повисла у него на руке.

– Я еще не решил.

Этьен с яростным воплем на устах бросился на Александера. Изабель вскрикнула от страха.

– Этьен, не надо!

Луи, успевший схватить брата, воскликнул:

– Сейчас не время драться! Пусть уходит, иначе по нашему следу пойдет целый гарнизон!

– Что? Ты спятил? Он слишком много знает!

Луи понимал, что было бы разумнее позволить Этьену убить шотландца. Но была ведь еще Изабель… Может, есть какой-нибудь другой способ помешать этому солдату поднять тревогу? Он посмотрел Александеру в глаза.

– Мы его отпустим. Он не захочет для Изабель неприятностей.

Александер промолчал. Он не спускал глаз с трех стоящих перед ним мужчин. Они отпустят его, но пойдут следом и прикончат где-нибудь в темном переулке. Даже если он поклянется, что словом не обмолвится об услышанном, это ничего не изменит. Эти люди – такие же солдаты, как и он сам. И они понимают, что выбора у него нет, что ему придется пойти и доложить обо всем офицеру хотя бы ради того, чтобы оправдать свое отсутствие на перекличке. Но ведь есть еще Изабель, и они – ее братья… Положение представлялось Александеру безвыходным.

Хлопнула дверь, и из дома долетел шелест шагов. Братья Лакруа занервничали.

– Надеюсь, ты не зазвала в гости весь полк! – буркнул Этьен, проходя мимо Изабель.

В дверном проеме появилась мужская фигура. Высоко подняв над головой фонарь, на Этьена с удивлением уставился Батист.

– Ты – тут? Ну и дела! А Луи с тобой?

– Батист! – воскликнул Луи, бросаясь навстречу старому слуге.

Изабель высвободилась из объятий Александера и тоже направилась к старику, чтобы узнать, где мать и Ти-Поль.

– Луи, вот удача! Твоя жена… По-моему, ей совсем скоро рожать. Мамзель Иза, а вас всюду ищут! Идемте скорее, этой ночью вам отдыхать не придется!

* * *

В скупо освещенной комнате крепко пахло табаком. Кончик пера поскрипывал по бумаге. Морщась, Александер в десятый раз поменял положение на стуле. Он не сводил глаз с фаянсовой табакерки, стоявшей на уголке стола: в двух местах рисунок – сцена охоты – стерся, с одного боку имелась довольно-таки заметная щербинка.

– Хотите вина? – спросил у него лейтенант Кэмпбелл, не поднимая головы.

– Спасибо, нет.

По правде говоря, он бы с удовольствием чего-нибудь выпил, но желание поскорее покинуть этот кабинет было сильнее, чем жажда. Перо продолжало царапать бумагу. Сколько Александер помнил, его друг детства обходился с перьями так же безжалостно. Внезапно перед его внутренним взором возник дом в Фортинголе, построенный дедом Джоном Кэмпбеллом по возвращении из изгнания, через шесть лет после восстания 1715 года. В комнате, где они с Арчибальдом занимались, всегда пахло чернилами и книгами, а еще кофе и сладкими булочками, которые обычно в это время выпекали в кухне. Как же ему нравилось это! Беззаботное время!

Александер не особенно ловко управлялся с буквами и цифрами и при случае жульничал: отправлял Арчибальда за стаканом воды или яблоком, а сам в это время списывал у него ответы на заданные учителем вопросы. Разумеется, Арчи понимал, как у Александера получается за пять минут управиться с заданием, на которое сам он потратил полчаса, но он никогда и никому об этом и словом не обмолвился.

В теплое время года через открытое окно в классную комнату проникали армии назойливых мух, и, когда чтение становилось особенно скучным, они с Арчи устраивали охоту, прихлопывая их своими тяжелыми книжками. Целью игры было убить как можно больше насекомых, прежде чем на стук и заливистый смех прибежит нянюшка и прикажет, грозя пальцем, стереть со стен и с мебели некрасивые черно-желтые пятна.

Сколько раз он слушал рассказы Арчи, к которому относился как к старшему брату, об истории Шотландии! Лежа в зарослях вереска, они представляли себя воздевающими широкие шотландские мечи под сенью белой розы дома Стюартов, а уже через минуту смотрели на проплывающие по небу тучи и спорили, на каких животных они похожи. В то время им и в голову не могло прийти, что когда-нибудь они пополнят ряды армии палача их народа и выступят против тех, кто поддерживал якобитов в их попытках вернуть Стюартов на шотландский трон! Что ж, жизнь полна неожиданностей…

Как и отец, в душе Арчи был якобитом. Но, как и во многих хайлендских кланах, в семье Кэмпбеллов тоже не обошлось без разногласий. Старший сын лэрда Гленлайона, Джон, не был приверженцем Стюартов. Он поступил в полк «Черная стража» и верно служил королю Георгу II. Так вышло, что, пока его отец прятался в горах после битвы при Каллодене, закончившейся разгромом армии кланов, он переживал поражение англо-голландского войска при Фонтенуа. Теперь он считался седьмым лэрдом Гленлайона и все называли его An Coirneal Dhu[168].

Джон-сын так и не женился и всю жизнь посвятил службе в армии. Нелюдимый и склонный к меланхолии, он пребывал в уверенности, что причиной несчастий, которые преследовали его клан, было проклятие Гленко, тяготевшее над семьей с той страшной ночи 1692 года. Арчи рассказал Александеру о том, что случилось однажды на охоте, на которую они со старшим братом отправились вместе (из-за разногласий с отцом Джон-старший редко появлялся в его доме). В тот день Арчи, у которого было мало опыта в обращении с огнестрельным оружием, выстрелил в зайца, но пуля задела брата. Благо, рана оказалась легкой. Старший брат поспешил успокоить его, объяснив, что все дело в проклятии, которое его преследует.

Арчибальд отложил перо, посыпал документ золой, а потом стряхнул ее в корзинку для мусора. Еще раз прочитав написанное, он свернул послание и запечатал его.

– Готово! – сказал он, протягивая письмо сержанту Макалпину, который вошел на звон колокольчика. – Немедленно отошлите это губернатору Мюррею.

– Слушаюсь, сэр!

Хлопнула дверь, и в комнате снова повисло тягостное молчание. Шаги сержанта постепенно затихли. Слышалось только потрескивание огня и надоедливый скрип вывески «Золотого льва» – постоялого двора, в котором лейтенант снимал комнату, – на ветру у них под окном. Арчибальд, чьи короткие рыжие волосы стояли торчком, как мех у испуганного дикого кота, рассеянно поглаживал пальцем золотистый пушок у себя под носом. Александер удивился про себя, почему его дядя до сих пор ни с кем не обручился и у него нет даже подружки. Привлекательный внешне, прекрасно воспитанный молодой мужчина – отличная партия для любой дамы! Это навело его на новую мысль: если ни один из трех сыновей его деда не женится и не обретет наследника, род Кэмпбеллов из Гленлайона умрет. Может, именно этого братья и добиваются? Чтобы проклятие Гленко умерло вместе с ними? Неужели Арчи и правда в это верит?

– Вы точно не хотите бокал вина, Алекс? Я бы с радостью угостил вас виски, но у меня его не осталось.

– Если я вам больше не нужен, я бы предпочел уйти.

– Мне неприятно это говорить, Алекс, но я должен дождаться распоряжений губернатора. Он обязательно захочет поговорить с вами лично.

Александер не смог сдержать вздох разочарования. Скрестив руки на груди, он приготовился ждать.

– Это все, что вы слышали о намерениях шевалье де Леви?

– Да, это все. Я уже сказал, что прятался за стеной и слышал не весь разговор, а лишь его часть.

– И вы не знаете, кто были эти люди? Они не назвали ни одного имени?

– Ни одного. Было уже темно, у меня при себе имелся только нож, поэтому я решил не показываться. Их было несколько.

– Четверо.

– Трое. Я насчитал троих.

Арчи устремил на него взгляд своих внимательных голубых глаз. Умный и от природы наблюдательный, его дядя, естественно, сообразил, что Александер не открыл ему всей правды. Он слишком хорошо его знал. Но то, что представляло интерес для английской армии, Александер сообщил, остальное, как он считал, – дело выбора. Но по тому, как приподнялись в полуулыбке уголки губ дяди, по выражению его лица с резкими чертами Александер понял – Арчибальд догадывается, о чем именно он умолчал.

Александер долго бродил вокруг «Золотого льва», размышляя, как ему поступить. Сведения были слишком важными, чтобы промолчать, но, с другой стороны, ему не хотелось причинять неприятности братьям Изабель, и еще меньше – ей самой. В любом случае – решился бы он рассказать или промолчал бы – его сочли бы предателем. Оставалось только выбрать, кого предавать. И тогда он придумал эту историю, весьма близкую к правде: затаившись в переулке, он случайно подслушал разговор трех мужчин, скорее всего ополченцев или французских солдат.

Как того требует устав, он явился с докладом к командиру своей роты. Разумеется, чтобы объяснить, как он оказался в таком месте и в такое время, Александеру пришлось признаться, что это было свидание с дамой, имени которой шотландец не назвал. В этом месте рассказа Арчи усмехнулся и в его взгляде блеснул лукавый огонек. Но настаивать он не стал.

– Значит, противник наступает… Если французы высадились вчера, семитысячная армия прибудет к стенам города через… дайте-ка подсчитать… примерно через четыре дня. Нужно немедленно известить наши посты в Лоретте и Сент-Фуа. И эта эпидемия цинги! С сентября только в нашем полку потери составили семь сотен человек, а количество больных увеличилось до двух тысяч. Положение бедственное!

Задумчиво постукивая пальцем по столу, Арчи не сводил глаз с Александера.

– У вас, мой друг, насколько я вижу, с деснами порядок.

– Похоже, что так.

Александер засмеялся, что немного разрядило обстановку.

– Значит, вы неплохо питаетесь. Дамы Квебека щедры к нам, хайлендерам…

– Да, временами.

– С дамой, которую вы в тот вечер провожали домой, вы часто встречаетесь?

Александер насторожился. Выпрямившись на стуле, он поспешил расплести руки, но движение вышло довольно-таки нервным. Арчи это заметил.

– Не более чем любопытство с моей стороны, Алекс. Я не имею по отношению к ней дурных намерений. И я не счел нужным упоминать об этой даме в моем рапорте. Полагаю, если бы мы ее допросили, она не сообщила бы нам имена этих троих. Канадка не станет предавать своих даже ради того, с кем гуляет под луной… Мы бы только впустую потратили время. Так что я принимаю на веру ваши слова и заранее готов к последствиям, которые может повлечь мое решение. Но прошу вас, не забывайте, что мы на войне и что жители этого города, какими бы доброжелательными они ни казались, в душе остаются верны Франции. И нам, хайлендерам, нетрудно их понять. Как друг, я хочу вас предостеречь. Сегодня вечером вы не явились на перекличку, и сержант Росс подчеркнул этот факт в своем вечернем рапорте. И поведение ваше в последнее время далеко от образцового – драки, злоупотребление спиртным… А теперь еще и неявка в лагерь после тушения огней. Это серьезное нарушение, однако на сей раз я закрою на это глаза. Но вы же понимаете, что я не смогу это делать постоянно?

– Да, сэр.

Лицо Арчи вдруг погрустнело. Этот небольшой сговор, казалось бы, должен был их сблизить, но оба понимали, что закадычными друзьями, как в детстве, им больше никогда не быть.

* * *

В комнате было жарко. Ставни закрыли, чтобы не дать проникнуть утреннему свету, и только несколько почти сгоревших свечей освещали помещение. Франсуаза задремала в перерыве между схватками. До них доносился приглушенный шум просыпающегося города. Пушечный выстрел, которым будили солдат, давно уже прозвучал. Изабель, сама того не желая, постоянно вспоминала об Александере и спрашивала себя, доложит ли он губернатору о приближении французской армии.

Пока Батист рассказывал ей и братьям о том, что у Франсуазы начались роды, Александер, о котором все забыли, потихоньку улизнул. Изабель не сердилась на него, потому что знала – Этьен ни за что не согласился бы отпустить его живым. Брат поклялся, что, если когда-нибудь их с шотландцем пути снова пересекутся, он, не задумываясь, его прикончит. Потом Этьен ушел, а Луи и Гийом остались в Квебеке с семьей.

Изабель очень огорчилась, что Этьен так болезненно воспринял все, что связано с Александером, но другого она и не ждала. С юных лет Этьен пылко отстаивал свою свободу, и для него присутствие англичан на французской земле было невыносимо. Он не мог смириться с мыслью, что его сестра влюбилась в английского солдата. Он не понимал ее сейчас и не поймет никогда… Он совсем не походил на отца, в отличие от Луи, по натуре мягкого и уступчивого. Вероятно, Этьен удался в мать, первую супругу Шарля-Юбера. Если так, то Жанна Лемлен была женщиной весьма неуживчивой…

Дверь открылась, и вошла Перрена с миской горячей воды, а следом за ней Женевьева с чистыми полотенцами. Протяжный крик заставил повитуху, прикорнувшую в кресле у кровати, поднять голову. Франсуаза бредила. Ребенок никак не мог выйти, он был слишком велик для таза своей матери. Всю ночь Франсуаза стенала от боли и тужилась, но ничего не помогало – дитя оставалось «запертым» у нее в лоне. Кто-то первым высказал свои опасения за жизнь матери и ребенка… Схватки становились все реже – верный признак того, что силы понемногу оставляли роженицу. Надеясь на чудо, в дом даже привели священника…

Осмотрев Франсуазу, повитуха подошла к Женевьеве и что-то прошептала ей на ухо. Женевьева побледнела и кивнула, а потом, шурша юбками, вышла из комнаты. Через пару минут пришел Луи. Отправив в коридор Перрену, повитуха объяснила суть дела отцу, который едва не лишился чувств: дитя не выходит, нужно быстро принять решение. От этого зависела жизнь Франсуазы.

В маленькой гостиной Луи упал на стул и заплакал. Изабель, которая осталась с братом по его просьбе, сидела рядом и смотрела на него. Она ничем не могла ему помочь.

– Ну почему я должен это решать? Кто я такой, чтобы выбирать, кому остаться в живых – женщине или ребенку? И как только Господь может допускать такое?

Не зная, что ответить, Изабель уставилась на носки своих туфель.

– Я не могу потерять Франсуазу! Я ее люблю! И нашим детям нужна мать! Я не могу отнять ее у них взамен на маленького братика или сестричку! О, Иза! Мне нужно убить своего ребенка, чтобы спасти жену! Это несправедливо! Сначала умер отец, теперь – мое дитя!

Изабель встала и взяла Луи за руку. Она понимала, как ему тяжело, но не в ее силах было разрешить ситуацию, ей лишь оставалось разве что поддержать его решение.

– Бог читает в твоем сердце, Луи! Он знает, каких усилий это тебе стоит, и не осудит тебя.

Поскольку обстановка сложилась тяжелейшая, было решено удалить из дома детей, поэтому Мадлен и пожилая кухарка Сидония увели малышню обеих женщин, своей невестки и Женевьевы Гюйон, в доме которой Франсуаза жила с начала бомбардировок, в дом на улице Сен-Жан.

Жюстина почти все время проводила, стоя у окна, выходившего на реку Сен-Шарль и верфи. Она молилась, перебирая четки. В воздухе стоял запах смолы: с приходом весны большое количество кораблей привели на ремонт. Издалека доносились голоса глашатая и французского переводчика, приглушенные толстыми стенами дома, но суть уловить было невозможно.

Гийом сидел за столом, уставившись на картину с библейским сюжетом, и что-то бормотал себе под нос. Взгляд у него был пустой, что тревожило Изабель. С братом, обычно таким жизнерадостным и остроумным, творилось неладное. Казалось, он заперся в своем мире. Однако заговорить об этом с Луи Изабель пока не осмеливалась.

Старший брат ходил взад-вперед, меряя шагами расстояние между лестницей второго этажа и дверью в комнату, и каждый раз вздрагивал, когда сверху доносились душераздирающие крики Франсуазы. Создавалось впечатление, что его терзают противоречивые желания – убежать или броситься спасать жену и ребенка. И все-таки он остался здесь, в кухне, и лицо у него было такое бледное и изможденное, что Изабель подумала: он страдает не меньше своей бедной супруги.

– Выпейте кофе, вам станет легче! Франсуаза у нас крепкая. Вот увидите, все обойдется!

Луи посмотрел на чашку, протянутую Перреной, но на самом деле он ничего не слышал и не видел. На висках у него выступил пот, он нервно постукивал пальцами по ноге. Крики сменились страшным завыванием. От неожиданности служанка уронила чашку, и та разбилась. В панике Луи наступил на нее и бросился к лестнице.

– Господи, да что они с ней делают? Почему она так кричит? Иза, пойди к ней, посмотри!

Изабель окаменела от ужаса. Брат подбежал к ней и потряс за плечи.

– Изабель, пожалуйста! Ты нужна Франсуазе!

Собрав в кулак всю свою волю, девушка поднялась на второй этаж. Дверь в спальню была заперта, но крики проникали сквозь тонкую деревянную перегородку и вонзались ей в душу. Дрожа всем телом, Изабель вошла и… застыла на месте от ужаса. С лицом, искаженным страданием, Франсуаза лежала на кровати, раскинув руки. Запястья ее были привязаны к столбикам кровати, Женевьева держала раздвинутыми ноги. Несчастная выглядела как… умалишенная в момент приступа… На самом же деле это было сделано, чтобы ничто не мешало повитухе в ее трудной работе. Простыни под роженицей были густо пропитаны кровью.

Изабель не могла видеть, чем занята повитуха, стоявшая к ней спиной. Проследив за испуганным взглядом Женевьевы, она подошла к миске, которую сразу не заметила. При виде кровавых кусочков первая мысль ее была о том, что это разрезали матку, чтобы извлечь ребенка. Когда же она поняла, что это на самом деле, ее чуть не стошнило. Нечто, напоминавшее крошечную ручку со сжатыми в кулак пальчиками, фрагмент предплечья… Изабель поднесла руку ко рту, чтобы не дать себе закричать. Повитухе пришлось резать на части плод, чтобы спасти мать…

* * *

Ни писка новорожденного, ни маленькой ручки… На лицах не было радости, которую всегда вызывает чудесное появление нового человечка, а только грусть, потому что пришлось принести это крошечное существо в жертву. И ром разлили по чаркам не затем, чтобы отпраздновать счастливое событие, а для того, чтобы заглушить щемящую тоску. Все семейство собралось в гостиной дома Гюйонов, и все молчали. Гробик из древесины клена стоял на маленьком столе, и на крышке у него горела свеча. Внутри покоился маленький Морис Лакруа.

Перед домом ждала карета. Сидя в кресле с истертой тиковой обивкой, Изабель тихо плакала. Слишком много печалей, слишком много смертей…

Франсуазу помыли и уложили на чистую постель. Она больше не кричала и вскоре вместе со своей болью погрузилась в глубокий сон. Луи, умытый и чисто выбритый, обсуждал со священником последние детали предстоящей церемонии прощания. Никто не счел нужным рассказывать святому отцу, как именно умер младенец. Ему просто сообщили, что он родился мертвым. Луи, сознававший, какому страшному греху он позволил случиться, отдал свою душу в руки Всевышнего, который, несомненно, покарает его, если сочтет виноватым. Еще он решил в ближайшее время сходить на исповедь.

Только оправившись немного после событий жуткой ночи, которую им пришлось пережить, Изабель осознала, что они с Александером сделали и какие последствия могут из этого проистекать. Реальность свершившегося факта довлела над нею, словно непосильное бремя. Угрызения совести и безразличие, радость и грусть – противоречивые чувства смешались, не давая душе покоя, в то время как ее лоно хранило след, оставленный усилиями любовника.

«Потаскушка! Подзаборная девка!» – до бесконечности твердила она про себя. Но в то же время у нее не было ощущения, что она совершила самый страшный из грехов, а еще… ей казалось, что она как будто чего-то недополучила. Изабель испытывала внутреннее неудовлетворение и знала, в чем причина, – она отказалась разделить удовольствие с Александером.

Девушка медленно встала и подошла к зеркалу. Несколько долгих минут она рассматривала свое усталое лицо. Такие тени под глазами не скроет никакая пудра… Нет, она не потаскушка! Лицо, отражавшееся в зеркале, было лицом влюбленной женщины, которая не нашла в себе сил противиться сумасшедшему чувству, но вместе с тем не решилась целиком ему отдаться.

При воспоминании о мужских ласках дрожь волнения пробежала по ее телу. Изабель вздохнула. Толстая шерстяная накидка еще не успела полностью просохнуть и не давала тепла. Согреться и обрести душевный покой ей поможет нечто совсем другое… Александер заступает на пост в полдень и вернется с дежурства только через сутки. Будет ли он думать о ней? Безусловно, но как именно? Он соблазнил ее… Нет, это она отдала ему самое ценное, что у нее было, то, что следовало хранить для своего супруга! И он это понял. И хотя он пытался успокоить ее ласковым словом, давая понять, что его мучит совесть, она оставалась отстраненной и холодной. Что ж, вполне объяснимо, если он немного на нее обиделся…

На улицах города стало заметно больше солдат, но Изабель по пути в церковь этого даже не заметила. После мессы, уже на паперти, она, как и прочие прихожане, обратила внимание на прибитый к двери лист бумаги. Это было предписание губернатора Мюррея: всем горожанам в течение трех суток покинуть пределы города вместе с семьями и пожитками и ожидать дальнейших распоряжений.

Луи посмотрел на сестру. Изабель собралась уже встать на защиту Александера, когда брат сделал ей знак молчать. Заявив, что ему хочется пройтись, он предложил девушке составить ему компанию, в то время как остальные члены семьи отправились в отцовский дом в карете.

– Рано или поздно это все равно случилось бы, – сказал он, поднимая воротник камзола.

Северо-западный ветер принес с собой холод, а солнце словно играло с людьми в прятки, то и дело скрываясь за мрачными черными тучами. Изабель, старавшаяся не отставать, озадаченно посмотрела на брата.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Нам известно, что англичане регулярно посылают разведчиков к нашим аванпостам, поэтому они все равно узнали бы о наших маневрах, пусть и на несколько часов позже. Твой… друг незначительно ускорил ход событий.

– У него не было выбора, Луи!

– Знаю.

Он вздохнул. Изабель не спускала с него глаз. Порядка десяти месяцев ее старший брат служил в ополчении, и от симпатичного булочника с Рыночной площади в нем почти ничего не осталось. Не сказать, чтобы он стал казаться старше своих лет, но повзрослел – бесспорно. Ему пришлось стать солдатом. Пришлось убивать, а может, даже снимать скальпы. В бою так легко потерять голову… Сколько тех, кто опустился до невыразимой жестокости под воздействием страха или ярости! Она слышала много историй на эту тему, и Луи, вероятнее всего, не был исключением из правил…

– Как идут дела в доме после смерти отца? – спросил Луи, рассматривая загноившуюся ранку у себя на пальце.

– Мы просто живем, и все. Без папы никогда уже не будет так хорошо, как раньше.

– Думаю, ты права. А как твоя мать?

– Она часто запирается у себя в спальне. Она почти не разговаривает с нами.

– Смерть мужа огорчила ее больше, чем можно было ожидать.

Изабель нахмурилась и прикусила язык, чтобы не отпустить язвительное замечание. Луи заговорил о другом, но и эта тема оказалась для Изабель весьма неприятной.

– Де Мелуаз взял с меня обещание, что я отправлю тебя в безопасное место.

– Как у него дела?

– Нормально. Его ранили в плечо, и оно до сих пор не зажило, но он парень крепкий. Так что мне ему сказать, а, Иза?

– Наверное, мне надо ему написать.

– Полагаю, что так. Это наименьшее, что ты должна сделать, учитывая сложившиеся обстоятельства.

Изабель надолго замолчала. Луи тронул ее за плечо.

– Ты, случайно, не решила отомстить ему за ту обиду?

Девушка застыла на месте, глядя на него с изумлением.

– То есть я встречаюсь с англичанином, только чтобы отомстить де Мелуазу? Луи, как ты мог такое подумать!

– Я слышал, что говорят сплетники о де Мелуазе. Иза, ты не должна этому верить.

Изабель отвернулась и стала смотреть на собаку, копавшуюся в куче мусора.

– Сейчас это уже не важно, – тихо проговорила она. – Я никогда не смогу вернуться к Николя.

– Ты хорошо подумала? Уверяю тебя, он заслуживает доверия. И ничего страшного ведь не случилось…

– Речь идет не о нем, а обо мне! Луи, даже если бы я захотела, я бы не смогла вернуться к нему как ни в чем не бывало!

Луи внимательно посмотрел на сестру. Она нервно крутила в пальцах прядку волос. Он вспомнил, какой увидел ее вчера на улице Сен-Жан – чуть взбудораженная, с лукавым огоньком в глазах…

– Прошу, Луи, не осуждай меня, – почти шепотом произнесла Изабель, подняв на брата полные слез глаза.

Он медленно покачал головой и заправил выбившийся из прически локон ей за ухо.

– Ты сильно изменилась, Изабель. Ты… Скажи, ты его любишь?

– Да.

– Как его зовут?

– Александер Макдональд.

– И как вы встретились? Как ему удалось заставить тебя забыть о Николя де Мелуазе?

– Простое стечение обстоятельств.

Они продолжили путь. Изабель рассказывала свою историю, брат молча слушал, время от времени поглядывая на нее. Упоминая об Александере, она всякий раз улыбалась, и у нее были глаза влюбленной женщины. Так же блестели глаза у Франсуазы – на следующий день после брачной ночи…

– Искренне надеюсь, что он любит тебя так же сильно, как и ты его, сестренка! Как тебе известно, мужчина может сказать что угодно, чтобы завоевать сердце женщины, а потом и ее… тело.

Щеки Изабель окрасились алым румянцем, и она опустила голову. Девушке не хотелось, чтобы ей в душу заронили сомнения, особенно теперь.

– Иза, я просто не хочу, чтобы ты пострадала по наивности. Ты еще очень молода и… очень хороша собой.

Он улыбнулся ей, но, поскольку они как раз проходили мимо ворот Сен-Жан, которые охраняли часовые, оба умолкли и погрузились в свои мысли. Один солдат с подозрением посмотрел на Луи, однако докучать им не стал.

– Когда тебе возвращаться? – спросила Изабель, удостоверившись, что солдаты их уже не услышат.

– Когда устрою Франсуазу с детьми у нашего кузена Перро в Шарльбуре. Тебе следует поехать с нами, Иза! Вам опасно оставаться в доме одним – тебе, твоей матери и Ти-Полю! Батист слишком стар, он не сможет вас защитить.

«А как же Александер?» – подумала девушка с замиранием сердца.

Луи замедлил шаг. Изабель посмотрела на его истертые, залатанные мокасины. Ему непременно нужна новая пара!

– Обязательно возьми новые папины башмаки!

Молодой мужчина посмотрел на свои ноги и пожал плечами.

– Он сильно мучился?

– Папа не жаловался, только очень много спал. Я думаю, да, он сильно страдал, но больше душой, а не телом.

– Думаю, ты права. Кто может похвалиться тем, что умирает с легким сердцем?

Изабель кивнула и подумала, что у нее на совести уже лежит тяжелое бремя.

– Скажи, а кто такая мадам Дюнонкур? – спросила она, внезапно вспомнив о последней просьбе Шарля-Юбера.

Брат остановился и посмотрел на нее с изумлением.

– Кто рассказал тебе о мадам Дюнонкур?

– Папа. Он попросил, чтобы я отнесла ей шкатулку.

– Шкатулку? И ты это сделала?

– Я забыла. Потом столько всего случилось, что я только теперь о ней вспомнила. Но я обязательно отнесу…

– Я сам это сделаю, – отрезал Луи слегка рассерженным тоном, и это заинтриговало Изабель.

– Луи, ты знаешь, что в этой шкатулке?

– Ничего, что заслуживало бы внимания.

– Ты уверен? А если там что-то, связанное с его коммерцией?

– С папиной?

– Я не такая наивная, как ты думаешь. Луи, я знаю, что папины сделки не всегда были законными…

С минуту Луи молчал, с непроницаемым выражением лица глядя на сестру, потом вздохнул и закрыл глаза.

– Отец не всегда поступал как должно, в этом ты права, Иза. Но теперь ни к чему об этом говорить.

– А что в той шкатулке, Луи? Ты же знаешь, что в ней… Папа попросил меня передать ее мадам Дюнонкур, потому что ты был в отлучке. Он взял с меня слово…

– Там деньги и, может, несколько памятных мелочей. Мадам Дюнонкур была любовницей отца до того, как он познакомился с твоей матерью. Он намеревался жениться на ней по возвращении из Ла-Рошели, но судьба распорядилась так, что он влюбился в Жюстину Лаэ и взял в жены ее. А мадам Дюнонкур в то время ждала от него ребенка.

– Ой!

Изабель закрыла рот ладошкой. Уже успев пожалеть о своей откровенности, Луи обнял сестру за плечи.

– И я его знаю… этого ребенка?

– Это Марсель-Мари Бридо. Помнишь его?

– Юный мсье Бридо, который за мной ухаживал?

– Да. Можешь представить, как мне это не нравилось. Но потом ты повстречала де Мелуаза, и юный Бридо сдался. Извини, мне не следовало тебе все это сегодня рассказывать. Папа умер, так что давай обо всем забудем.

Они почти подошли к дому. Из открытого окна доносился монотонный голос Гийома, читавшего молитвы на латыни. Луи вздохнул, и они с Изабель переглянулись. После капитуляции Квебека младшие братья доставили ему много хлопот. Этьен в армии еще больше ожесточился и уже не раз навлекал на себя гнев их командира, лейтенанта Эртеля. Если бы не крепкая дружба, связывавшая их с Этьеном, тот давно бы оказался за решеткой. Что до Гийома, то он доставлял старшему брату заботы совсем иного рода.

– Иза, ты замечала, что Гийом иногда говорит странные вещи?

– Да. Вчера я подумала, что он слишком много выпил, но сегодня утром… Он словно бы все время витает в облаках.

– Думаю, он теряет рассудок.

– Гийом? Гийом сходит с ума?

– Нет, просто… Временами он говорит глупости, в его словах совсем нет смысла… Рассказывает, что какие-то голоса заставляют его делать ужасные вещи. Однажды я проснулся от странного шума. Вышел из казармы и увидел Гийома, который стоял на улице голый и размахивал руками. Сперва я подумал, что брат с кем-то подрался, но оказалось, что он просто стоит и разговаривает с воображаемым собеседником. Хуже того, когда он начинает говорить сам с собой, то не слышит никого вокруг. А стоит ему увидеть солдата в красном мундире, как он начинает кричать, что это дьявол, и нести откровенную чушь.

– Нет, Гийом не сумасшедший! Он просто видел слишком много ужасов…

– Иза, он может представлять опасность. Однажды он накинулся на своего друга Жасмена из-за того, что тот шептался с каким-то парнем. Гийом решил, что эти двое против него злоумышляют – придумывают план, как прикончить его во сне. В другой раз он стал гоняться за солдатом с топором, потому что на бедняге был красный шарф. Если бы я за ним не присматривал, он бы успел натворить такого…

Расстроенная Изабель прислонилась к стене отчего дома и какое-то время не шевелилась.

– И как долго это продолжается?

– Несколько месяцев. Он начал говорить сам с собой после большого сражения на Полях. Не часто, но другие это тоже заметили. Потом у него начались приступы, связанные с тем, что Гийому кажется, будто кто-то хочет причинить ему вред. Но в сложившихся обстоятельствах я не могу день и ночь следить за ним. Нужно что-то делать.

– И что же?

– Поместить в Центральную больницу. Думаю, его нужно изолировать.

– Мама никогда не согласится!

– Иза, ничего ей не говори. Я сам об этом позабочусь.

Взявшись за ручку двери, Луи грустно посмотрел на сестру. Изабель кивнула.

– Шкатулкой мадам Дюнонкур я займусь завтра же утром.

* * *

Нападение французов на английский гарнизон было неотвратимо. В городе говорили, что это случится не сегодня завтра. В гостиной скопилась целая гора сундуков и узлов с домашней утварью. Изабель металась между ними, словно в лабиринте, из которого никак не могла выйти. На нее то и дело накатывала грусть. Она расплакалась, увидев в углу прихожей отцовскую трость, которую никто не счел нужным убрать. А потом рыдала, глядя, как Франсуаза, устроившись в кресле, пьет крепкий бульон, – бледная, с удручающе опавшим животом… У нее началась истерика, когда старые школьные тетрадки Гийома рассыпались по всей комнате, стоило ей снять несколько книг с полки в книжном шкафу… Новым поводом для слез послужил момент, когда Перрена подала на обед последний кусок ветчины из кладовки…

Девушке стало казаться, что ее жизнь разбилась вдребезги, разлетелась на тысячи осколков, которые, словно листья, подхваченные бурей, улетали от нее все дальше и дальше. Удастся ли ей когда-нибудь собрать их воедино? Ночью она прижималась к Мадлен, стискивала в кулачке свой медальон и забывалась глубоким сном, в котором часто видела огромные сады с яркими цветами, ласковое солнышко, играющих детей и высокого шотландца с отливающими бронзой волосами, который, улыбаясь, протягивал к ней руки.

Глава 14. Последняя битва

Застыв на расстоянии шага, они думали о чувствах, которые испытывали, и неотрывно смотрели друг другу в глаза. Потом Александер вытянул вперед руку и медленно разжал кулак. Луч вечернего солнца осветил нечто темное и блестящее. Внезапно испытав прилив паники, Изабель уставилась на камешек в форме сердца.

– Он твой.

Александер взял ее руку, мгновение назад судорожно вцепившуюся в юбку, заставил раскрыть ладошку и вложил в нее теплый камешек.

– Можешь делать с ним все, что хочешь. Но решай сейчас.

Закусив губу, Изабель кивнула.

– А если выброшу?

– Тогда я исчезну из твоей жизни.

Пару мгновений девушка смотрела на камешек, а потом сунула его в карман. Чувство неизъяснимого облегчения толкнуло Александера к ней. Он обнял ее, прижал к себе и поцеловал в висок. Он держал камешек в руке с полудня, и размышления о том, как отреагирует на его слова Изабель, стали для него настоящим мучением. Он почти уверился, что…

– Изабель! – прошептал он срывающимся голосом. – Прости меня!

Вместо ответа она обняла его еще крепче, а потом запрокинула голову, подставив губы для поцелуя, к которым он прильнул, не дожидаясь повторного приглашения.

У них за спинами вытянулись тени, но дорога впереди была еще длинная. Заходящее солнце окрасило пейзаж в мягкие охряные тона. Впереди, на холме, поросшем сумахом, показалась мельница. Александер потянул Изабель за руку, принуждая ускорить шаг.

С сердцами, полными надежды и любви, сгорая от желания прикоснуться друг к другу, они вошли в темное помещение. В их распоряжении было только два часа. Два часа, чтобы сказать друг другу «до свидания». Французская армия приближалась к Квебеку, и жители спешно покидали город. Нагруженная карета семьи Лакруа была готова к отъезду. Изабель пыталась упросить мать не уезжать в Шарльбур, но Франсуаза, которая уже была там, чувствовала себя неважно и нуждалась в их заботах, равно как и ее маленький сын Люк. «Когда мы вернемся, над Квебеком снова будет реять французский флаг!» – заверила дочь Жюстина.

Прежде это не приходило Изабель в голову. Неужели Александер может исчезнуть из ее жизни так же внезапно, как и появился? Ее хайлендера вполне могли взять в плен и впоследствии отправить на родину, откуда он обратно не вернется. Или, что хуже всего, его могут убить! Тревоги и сомнения в конце концов подстегнули девушку к действию. Ей необходимо было узнать, какие чувства испытывает к ней Александер. Лучше знать правду, пусть даже она разобьет ей сердце… Поэтому она оставила для молодого солдата в «Бегущем зайце» записку и молилась только, чтобы он получил ее вовремя. Ее желание исполнилось: он поджидал ее на дороге Сен-Валье, где начиналось болотце.

Александер зажег свечу, которую Изабель предусмотрительно прихватила из дому. В корзинке еще были теплое одеяло, бутылка вина и горшочек с малиновым вареньем, который она стащила из опустевшей кладовой. Она расстелила одеяло, уселась и жестом пригласила Александера присоединиться.

– Стаканов у меня нет! – сказала девушка, протягивая ему вино.

Он сел напротив и взял бутылку. В устремленных на него зеленых глазах горел диковинный огонек. За то время, пока они с Изабель встречались, она сильно переменилась. От беззаботной девушки, с которой он когда-то познакомился, не осталось почти ничего, не считая согревающего душу хрустального смеха. Сегодня перед ним была женщина, познавшая горести войны, но, тем не менее, не утратившая способности радоваться мелочам. Он по опыту знал, какое значение эти мелочи приобретают, когда оказываешься на краю пропасти, и как вещи, которые еще недавно представлялись архиважными, теряют всякий смысл. Особенно когда речь заходит о спасении собственной жизни…

– Мы уезжаем из города! – объявила Изабель, принимаясь за шнуровку на корсаже. – Нас уже ждут в Шарльбуре.

– В Шарльбуре? – переспросил Александер, с некоторым недоумением созерцая ее манипуляции с платьем. – Что ж, в теперешнем положении это самое разумное решение.

– А я так не думаю. Но мама настаивает, а Луи ее поддерживает, требуя, чтобы мы ехали.

– Луи?

– Мой старший брат.

Она бросила на него короткий взгляд, не переставая при этом извиваться, словно гусеница, которой вздумалось выбраться из кокона. Наконец корсаж с мягким шелестом соскользнул на пол. Александер с удивлением и все возрастающим интересом наблюдал за девушкой.

– Ах да, твой брат…

Изабель замерла.

– Мой брат Луи, чья жена ждала малыша.

Александеру показалось, что говорить об этом ей почему-то было неприятно. Изабель вздохнула, взяла у него бутылку, сделала несколько глотков и отдала ее обратно. Он мигнул от удивления и сделал то же самое.

– Она его потеряла!

Изабель смахнула с подбородка винную каплю, вытерла пальцы о салфетку и стала развязывать шнурок на юбке.

– Очень жаль, – отозвался он с искренним сожалением. Поведение Изабель вызывало у него уже не любопытство, но беспокойство.

Узел никак не поддавался. Утомившись, Изабель прогнулась, давая отдых спине, и руки ее бессильно повисли.

– Ты когда-нибудь присутствовал при родах?

Она ждала ответа…

– Нет, – сказал он, протягивая ей бутылку.

Изабель сделала еще пару глотков. Александер был совершенно сбит с толку.

– Вот и для меня, Алекс, это было впервые.

Она замолчала, устремив взгляд в темноту. В комнате было тихо – не громыхали жернова, не поскрипывало, вращаясь, водяное колесо, не хлопали ставни на окнах. С улицы доносилось только пение вечерних птиц.

– Ребенок был слишком велик, – прошептала она. – Ты знаешь, как в таких случаях малыша извлекают из тела матери?

– Нет.

– Разрезают на кусочки, как говядину в мясной лавке! – зло проговорила Изабель.

В старой мельнице снова стало тихо. Ужас сказанного не сразу проник в сознание Александера. Он пригубил бутылку. Изабель снова вернулась к своему занятию.

– Но, к счастью, Франсуаза поправляется. А еще нас беспокоит Гийом, помнишь, тот из моих братьев, который заговорил об Апокалипсисе?

– Конечно, я его помню.

– Так вот, наш Гийом, он немного… не в себе. Ему всюду мерещится дьявол, слышатся какие-то голоса…

Распутав в конце концов узелок, она встала на ноги и потянула за юбку. Оставшись в нательном белье, девушка посмотрела на него со странным выражением. Он не смел шелохнуться. Через секунду дрожащими пальцами Изабель стала развязывать ленты на корсете.

– Придется запереть его в больнице, – словно бы между прочим обронила она, опускаясь на колени. – Моего брата, Гийома, – посадить под замок! А французская армия…

Она всхлипнула.

– Изабель!

– Французская армия наступает на город.

– Изабель!

– И сколько еще будет смертей! Сколько жизней еще будет разбито – как у маленького Мориса, Гийома, Марселины, Тупине… Сколько невинных жизней!

Плечи девушки сотрясались от рыданий. Она закрыла глаза и в молчании развязала корсет.

– С этим ничего не поделаешь – война, – с печалью в голосе прошептал Александер.

Огонек свечи отбрасывал тени на белую кожу Изабель, которая выглядела теперь трогательно хрупкой. Он мог следить за ритмом ее дыхания по тому, как натягивалась ткань нательной сорочки у нее на груди. Алые губы приоткрылись, и облачко пара вырвалось в прохладный апрельский воздух. Девушка поежилась и открыла глаза.

– Мне страшно, Алекс. Страшно за тебя и за нас. А тебе?

Он на мгновение задумался.

– Да, мне тоже страшно.

– А чего боишься ты?

– Тебя потерять и… смерти. Боюсь, что это может случиться завтра.

Изабель медленно кивнула и сняла корсет.

– Алекс, я хочу тебя, – прошептала она дрожащим от волнения голосом.

До глубины души взволнованный этой переменой в ее поведении и речах, Александер поставил бутылку на пол и, не проронив ни слова, приблизился к девушке. Его пальцы, слегка подрагивая, тут же продолжили ее раздевать, хотя он об этом даже не подумал. Начали они с чепца: аккуратно вынули шпильки, развязали ленты. Золотистые кудри рассыпались восхитительной волной. Александер уловил тонкий аромат, от них исходивший, – наверняка творение французских парфюмеров… По-прежнему не произнося ни слова, он раздевал Изабель с нарочитой медлительностью, в то время как сердце его было готово выпрыгнуть из груди. Она решила ему помочь и потянула за лацкан куртки.

– Говорят, второй раз лучше первого, – едва слышно прошептала она.

Удивительное дело, но стыд и тревога, терзавшие ее душу с того дождливого вечера, вдруг сменились пылким желанием. Ей не терпелось узнать, что заставляет любовников кричать. Хотелось испытать эти эмоции, эти вибрации тел, возносящие любовников к высотам абсолютного наслаждения. И еще ей хотелось… позабыть обо всем остальном.

Мускулы играли у нее под пальцами, двигались по мере того, как он ласкал ее. Стоя на коленях, она прильнула к его груди и нежно поцеловала в губы, попробовала их на вкус – терпкие, чуть горьковатые… И от него, как обычно, едва уловимо пахло табаком. Ей нравилось вдыхать запах его тела, хотелось унести его с собой, чтобы он составил ей компанию в бессонные тревожные ночи, которые ей предстояло пережить…

Робея, она приподняла его рубашку, а потом стянула ее через голову и замерла, чтобы полюбоваться телом, которое так часто рисовала себе в мечтах. Александер был строен, но при этом мускулы на его руках и животе были рельефные и крепкие.

Александер тоже не шевелился. Так же, как и девушка, он стоял на коленях, а его ладони лежали у нее на бедрах. В происходящее трудно было поверить. Меньше всего на свете он ожидал, что Изабель позволит ему прикоснуться к себе так скоро после того, что произошло во время их последней встречи. Вспомнив тот вечер и то, как он закончился, он решил, что надо кое-что прояснить.

– Изабель, в тот вечер, когда я сбежал от вас с братьями, я прямиком отправился к командиру.

– Я знаю.

– Изабель, у меня не было выбора. Я не мог не…

– Не надо! – Она приложила пальчик к его губам. – Люби меня, Алекс! Война подождет.

Дыхание с шумом вырывалось из груди Александера, и ритм его выдавал сильное волнение. Изабель шевельнулась, прижимаясь к нему всем телом и прекрасно осознавая эффект, производимый ее движениями. И вот наконец она расслабилась и позволила своим глазам закрыться. Он посмотрел на обнаженное тело, готовое отдаться, дрожащее от страсти.

Будь благословен тот, кто его создал! Спелый фрукт из Эдемского сада, ждущий, чтобы его сорвали! Он запечатлел в памяти совершенный изгиб бедер, едва различимую мягкую выпуклость живота, изящество талии, округлую тяжесть грудей. Ему уже доводилось видеть это великолепное тело, белое, как мрамор, но где и когда? Внезапно он вспомнил: в доме у дедушки Кэмпбелла! Однажды он снял с полки статуэтку и погладил ее. Он думал, что в комнате, кроме него, никого нет…

– Она прекрасна, не так ли? – спросил голос у него за спиной.

От страха стиснув пальцами статуэтку, Александер обернулся. Дедушка Кэмпбелл стоял в дверном проеме своего кабинета и с насмешливой улыбкой наблюдал за внуком.

– Я… Простите, дедушка! Я поставлю ее на место!

– Можешь не спешить. Можешь полюбоваться ею еще, если хочешь, Аласдар. В нашем мире нечасто встретишь совершенство, но красоты – очень много. Однако не надо думать, что она – наша единственная утеха. Известно ли тебе, что можно видеть и без помощи глаз?

Спросив себя, уж не издевается ли над ним дед, Александер молча кивнул.

– Закрой глаза и погладь статуэтку. Что ты видишь?

Подчиняясь, он пробежал пальцами по гладким изгибам, задержавшись на некоторых деталях, которые вызывали особое волнение и… заставляли его мучительно краснеть.

– Я вижу… нежность!

Это было самое пристойное слово из тех, что пришли ему в голову.

– Что ж, неплохо, учитывая твои юные года. Но я полагаю, что это нечто еще более тонкое. Ты как будто бы видишь то, что видел мастер, создавая свое произведение, было ли это в мечтах или же перед ним находилась живая женщина, которую он любил и хотел увековечить.

Изабель дрожала. До этой минуты она не ощущала холода, кусавшего ее обнаженное тело, так у нее внутри все пылало.

– Посмотри на меня! – приказал он негромко. – Посмотри, что ты со мной делаешь, Изабель! Понимаешь ли ты, какую власть имеешь надо мной и над всеми мужчинами?

Веки девушки приоткрылись.

– Ты можешь получить все, что захочешь, от любого мужчины, если пожелаешь. Это ты понимаешь? Взмах ресниц, улыбка – и он падет перед тобой ниц. Какое всепобеждающее оружие дано вам, женщинам, чтобы завоевывать мужские сердца и властвовать над ними!

Он говорил медленно, но твердо и… с некоторой долей гнева. Изабель растерялась. Холод понемногу брал над ней верх. Ей хотелось прижаться к Александеру, спрятаться в тепле, которое исходило от его тела. Но лицо молодого человека вдруг помрачнело, и она не понимала почему. Может, он в душе осуждает ее за дерзость и распущенность?

– Из-за женщин начинались войны, целые народы уничтожали друг друга! Сколько греков и троянцев полегло из-за прекрасной Елены!

– Алекс!

– Tuch! Listen tae me[169]. Дай мне договорить. Я хочу, чтобы ты знала, Изабель…

Пламенный взгляд скользнул по ее телу, которым ему так не терпелось овладеть.

– На этой войне я буду сражаться ради тебя. Ты – моя Елена, понимаешь?

Изабель кивнула, будучи не в силах сдержать слезы. Больше он не сказал ничего. Просто поцеловал в щеку, попробовав на вкус хрустальную жемчужину-слезинку. Потом настал черед разговаривать телам. Александер погладил изгибы этот прекрасного тела, подавшегося ему навстречу. Задыхаясь от удовольствия, Изабель запрокинула голову, подставила ему шею, и он жадно прильнул к ней губами. Запустив пальцы в золотую реку, струящуюся по плечам девушки, он бережно уложил ее на спину и лег сверху.

– Александер, люби меня! Люби так сильно, чтобы я забыла обо всем на свете!

Подталкиваемый острейшим желанием, Александер подчинился с пылкостью, которую трудно было сдерживать, но и со всей любовью, которую чувствовал к Изабель. Она прижалась к нему, обхватила его бедра ногами. Пальцы ощутили какие-то странные бороздки у него на коже, но сладострастное напряжение близилось к разрядке, и она тут же о них забыла. И вот настал миг, когда она полностью отдалась во власть запретному и крик, так долго теснившийся в груди, наконец вырвался наружу, словно предвестник возрождения.

В помещение мельницы вернулась тишина, и нарушал ее только звук дыхания влюбленных. Ночь обещала быть тихой, до странности тихой. Обнявшись на одеяле, думая каждый о своем, Изабель и Александер размышляли о завтрашнем дне, не осмеливаясь при этом даже представить, что их может ожидать. Они в полную силу проживали каждую минуту, которая была им отпущена. Что бы ни случилось, отныне они принадлежали друг другу, и ни война, ни люди, ни даже Господь не могли изменить этого.

Мокрые тела дрожали от холода. Александер привстал и потянулся за пледом. Когда он повернулся к ней спиной, Изабель вскрикнула от удивления и поспешно закрыла рот ладонью. Стиснув в кулаке жесткую шерсть пледа, Александер невольно сгорбился. Не то чтобы он стыдился этих отметин… Наказание он вытерпел мужественно, с честью, потому что понимал, ради чего это нужно. Но он не нуждался в ее жалости, а еще страшнее для него было отвращение. Закрыв глаза, он прикусил губу и вдруг почувствовал скользящее прикосновение теплой ладони.

Девичьи пальчики дрожали на истерзанной коже. В свете свечи длинные поперечные отметины выглядели особенно страшно. Изабель сдерживала слезы, чтобы не обидеть его. Что мог он сотворить, чтобы заслужить такое? Судя по тому, что шрамы были еще розовыми, а в некоторых местах – багрово-красными, Александера подвергли наказанию сравнительно недавно. Может, он пытался дезертировать? Нет, иначе бы его повесили…

Страдания этого человека были запечатлены на его спине, как на пергаменте. Но чтобы узнать всю историю от начала до конца, ей предстояло читать между строк. Александер ведь такой скрытный, с такой неохотой рассказывает о прошлом… И вдруг Изабель вспомнила про медальон, который он носил при себе в спорране. Вспомнилось и лицо изображенной на нем женщины, правда, чуть расплывчато. Странно, как она могла такое забыть? Кто эта женщина? Супруга, сестра, мать? Осталась ли она в Шотландии, жива ли, ждет ли его по-прежнему? У нее сжалось сердце. Был ли Александер до конца честен с ней? «Мужчина может сказать что угодно, чтобы завоевать сперва сердце женщины, а потом и ее тело»…

Она ощутила приятное тепло и прикосновение колючей ткани: Александер укрыл их пледом и теперь смотрел на нее с непроницаемым выражением лица.

– Я совершил кражу, – наконец произнес он.

– Кражу?

Она не сразу поняла, что он объясняет происхождение шрамов. Он украл… Всего лишь украл!

– Украл еду, – продолжал Александер, стараясь не смотреть ей в глаза.

– Алекс, ты не обязан мне рассказывать…

– Я сделал это ради женщины, Изабель.

Она замолчала и ошарашенно уставилась на него.

– Ради женщины?

Он кивнул.

– Она поступила в хайлендский полк простым солдатом, чтобы быть вместе с мужем. Возле Леви ее супруга убили индейцы, и некому было о ней позаботиться. В то время она уже была беременна, поэтому ей пришлось покинуть армию. Я хотел ей помочь.

– И ты нарочно выдал себя?

– Можно сказать и так.

– А она? Ей удалось спастись?

Он задумчиво смотрел на пламя свечи.

– Надеюсь на это всем сердцем. Портрет, который ты нашла в спорране…

– Так это она? Ой! Значит, у тебя нет жены?

Эти слова, вырвавшие невольно, заставили Александера улыбнуться.

– А ты решила, что это моя жена?

– Ну да. А может, сестра или мать.

Он со смехом привлек девушку к себе.

– О Изабель! Не бойся, только ты что-то значишь в моей жизни. И так будет всегда.

– Я люблю тебя, Александер Макдональд.

Она посмотрела на него своими зелеными, полными обожания глазами. Изабель была его частичкой Шотландии в Америке, холмами, которые ему не суждено было больше увидеть, сладким ароматом вереска… Конечно, не без легкого «французского» нюанса, но и это ему очень нравилось. Девушка между тем протянула руку и извлекла из корзины горшочек с вареньем, открыла его и сунула палец внутрь. Когда же она поднесла его к лицу Александера, тот послушно открыл рот.

– В детстве я часто прятала горшочек с вареньем под кровать, чтобы ночью полакомиться. На следующий день мама Донни ругала меня за пятна на простынях, но она никогда не выдавала меня матери, которая ежедневно проверяла содержимое кладовой. Говорила, что передала горшок-другой варенья монахиням-урсулинкам. Ну, вкусно?

Он кивнул и, словно птенец, требующий свою порцию, снова открыл рот. Она обмакнула палец в варенье и, смеясь, поднесла поближе. Большая капля упала Александеру на живот.

– Ой! Грешно растрачивать драгоценный продукт, когда в городе злобствует цинга!

С этими словами она наклонилась и слизнула варенье. Прикосновение ее теплого и влажного язычка заставило его вздрогнуть, и оба прыснули. Какое-то время они забавлялись, подкармливая друг друга, запивая варенье вином и хохоча над неловкими движениями друг друга. Устав, Александер с Изабель обнялись, чтобы насладиться минутами, которые могли стать последними. Они оба это сознавали. Изабель крепче сжала в руке костяной медальон, а Александер начал чертить ногтем замысловатые узоры у нее на плече.

– Что ты рисуешь?

– Трикветр – кельтский символ триады. Изначально он символизировал три ипостаси Великой Богини – девственница, мать и старуха. Речь идет, конечно, о языческой богине. В наши дни трикветр используют и христиане, для них это символ Святой Троицы – Иисуса, Бога Отца и Святого Духа. На деле же каждый интерпретирует понятие троицы на свой лад.

– Мне нравятся твои рисунки. Они великолепны. И что, у каждого символа есть свое значение?

– Кельтские символы – это чаще всего переплетение линий без начала и конца, и все они, в общем-то, олицетворяют непрерывность жизни и ее силу. Кельты верили, что жизненный цикл вечен и находится в постоянной, пусть и невидимой, связи с незримым миром. Рождение, жизнь, смерть и новое рождение… Смотри!

Он взял нож и нарисовал на полу три соединенных между собой завитка.

– Это – трискель. Завитки символизируют эволюцию жизни и словно бы стремятся изнутри наружу. Но если пройти по завитку в обратном направлении, то мы вернемся внутрь, что позволит нам найти в себе новые силы. Это тонкие понятия, но ты ведь понимаешь? У этого символа три ответвления, у трикветра тоже три лепестка. Тройка имела мистическое значение, она встречается у кельтов повсюду. Земля, вода и огонь. Божество, человек и природа. Триединство богов… все живые создания и стихии связаны между собой и объединены в бесконечный цикл, что-то типа круга.

– Кто тебе все это рассказал?

– Один старый ирландец, священник.

– Он был католик, да? Странно, все это скорее соотносится с языческими верованиями…

Александер усмехнулся, вспомнив, что в свое время задал старику О’Ши тот же вопрос.

– Христианство и язычество неразрывно связаны. Возьмем, к примеру, кельтские кресты. Они похожи на римские, но символика, которую они воплощают, – разная. Сегодня они – символ триумфа христианства над язычеством, но, как ни странно, могли бы символизировать Вселенную. Смотри, – начал он, рисуя крест, а в его центре – круг, – жизнь протекает в двух измерениях – продольном и поперечном. Другими словами, одна ось креста символизирует астральное измерение, а вторая – физическое. А по центру, на пересечении, находится нечто вроде двери между мирами – жизнью и смертью. Эту дверь мы называем «покров». Круг, окружающий точку пересечения осей, и есть бесконечный цикл, о котором я уже упоминал. Он объединяет два измерения, два мира. Существует ведь поверье, будто душа покидает мертвое тело только после того, как на могиле установят крест. Она отделяется от плотской оболочки и перемещается к «покрову», чтобы сквозь него попасть в Иной Мир.

– То есть в рай?

– Ну, можно сказать и так.

Взгляды молодых людей встретились. Александер смотрел на Изабель так проникновенно и серьезно, что она смутилась.

– Поэтому я и нарисовал этот символ у тебя на плече. Чтобы твоя душа знала, что однажды мы встретимся, даже если со мной что-то случится…

Девушка поспешила закрыть ему рот ладошкой. В глазах у нее уже стояли слезы.

– Нет! Алекс, не говори так!

Он закрыл глаза и поцеловал ее пальцы.

– Изабель, это вероятность, которую мы не можем отрицать.

Она опустила голову.

– А я ничего не смыслю в символах. У Франции он всего один – цветок лилии.

– Лилия – это прекрасно. Кстати, ты на нее похожа со своей нежной кожей и тонким ароматом…

Улыбаясь, она ноготком нарисовала у Александера на плече цветок лилии.

– Но историю этого символа я знаю! – объявила она, немного приободрившись. – Он символизирует три добродетели. Два боковых лепестка – мудрость и рыцарство, а третий, вертикальный, – веру. Мудрость должна направлять веру, а рыцарство – ее защищать. И эти три добродетели всегда должны быть едины, ибо без них не станет и Франции.

Александер едва заметно улыбнулся, обхватил рукой возлюбленную за шею и притянул к себе, чтобы поцеловать.

– Выходит, мы оставили свои метки на теле друг друга!

И он посмотрел на костяной медальон, который девушка не снимала с того дня, когда получила его в подарок. Изабель проследила за его взглядом, и в голову ей пришла идея. Она сняла свой нательный крестик на красивой ленте и повязала ее на шею Александеру.

– И мы оба будем носить на груди что-то, что раньше принадлежало любимому!

Слезы обильно струились у нее по щекам. Взволнованный Александер вытер их краешком пледа. Руки его сами собой потянулись к Изабель, которую у него могли отнять в любое мгновение. Быть может, цикл жизни и бесконечен, но осязаемая реальность живой плоти была куда утешительней!

* * *

На рассвете 28 апреля 1760 года над землей, напитанной влагой после затянувшейся на всю ночь грозы, повис туман, сквозь который не без труда проникали лучи солнца. Птицы перелетали с ветки на ветку в поисках пропитания и материала для гнезда, не обращая на людей ни малейшего внимания. Восточная часть неба окрасилась в нежный переменчивый оттенок голубого, напомнивший Александеру цвет глаз матери.

Если не считать шума, производимого солдатами, в городе, который жители покинули в преддверии боевых действий, царила подозрительная тишина – умиротворяющая и в то же самое время наводящая трепет. Александер прошел мимо дома Лакруа. При виде запертых ставен на душе у него стало грустно, а по спине пробежал холодок. Увидит ли он когда-нибудь ту, которую любит? Впервые мысль о грядущем сражении страшила его, вызывала желание все бросить и сбежать. Чтобы обрести хоть немного мужества, он прикоснулся к спрятанному под солдатским мундиром крестику.

За спиной у него тянулись редуты и траншеи, построенные минувшей осенью и подновленные в начале весны, а еще дальше – стены Квебека. Противник, ведомый стремлением отвоевать свое имущество и неукротимой жаждой мести, был уже близко, Александер это чувствовал. Что это такое – желать стереть с лица земли тех, кто угрожает его жизни и благополучию, он проверил на собственной шкуре.

Разведывательные отряды британцев вернулись еще ночью. Пришлось сжечь церквушку в Сент-Фуа: французы добрались до деревни и заняли позиции в домах вдоль дороги на Квебек. Мюррей распорядился взять под контроль Поля Авраама, оставив неприятелю редут на скале над бухтой Фулон.

Хайлендский полк Фрейзера, половина солдат которого совсем недавно вышла из госпиталя, расположился на холмах в Невё, недалеко от обрывистого берега реки. Он являлся частью левого крыла армии, и руководил им полковник Саймон Фрейзер. Шотландцы, как и остальные солдаты британской армии, ждали противника в полной боевой готовности, разместившись двумя шеренгами на пространстве между обрывом и дорогой на Сент-Фуа. Артиллеристы, установив и прикопав двадцать две пушки, ожидали приказа поджечь запалы заряженных орудий. Все было готово к «торжественной» встрече шевалье де Леви и его людей.

По сигналу солдаты медленно пошли на противника, еще не успевшего сформировать свои ряды под прикрытием леса Силлери: генерал Мюррей не хотел упустить шанс захватить французов врасплох. Последовал приказ, и все дружно вскинули ружья. «Целься! Пли!» Пушки загрохотали в тот самый миг, как только над равниной пролетели первые пули. Центральная часть французского строя понесла большие потери. Вскоре после этого британцы получили приказ атаковать.

Рельеф местности не способствовал быстрому передвижению – во многих местах сохранился снег, немало попадалось и луж с вязкой размокшей землей. Александеру то и дело приходилось выдирать ноги из грязи, но он все равно бежал, выставив перед собой штык. Зарядить, прицелиться, выстрелить и снова зарядить… Англичане приближались к редуту, построенному во время осады 1759 года, который теперь занял противник.

– Забирайте вправо! – крикнул капитан Макдональд, железной рукой направлявший своих людей.

Под шквальным огнем хайлендеры добежали до редута. Больше получаса ожесточенной борьбы потребовалось, чтобы выбить оттуда неприятеля. Французы отступили в лес. Потом их бросили на подмогу отряду легкой пехоты, который французские гренадеры выгнали из мельницы.

Сжимая в одной руке шпагу, а в другой – кинжал, Александер преодолел расстояние, отделявшее его от каменной постройки. Он обежал ее в поисках входа. Колл следовал за ним по пятам. Откуда ни возьмись появились трое французов, но, едва завидев орущих хайлендеров, тут же бросились наутек.

Александер на несколько мгновений утратил связь с реальностью, вспомнив о том, как обнимал обнаженную Изабель шесть дней тому назад. Потом желание выжить толкнуло его вперед. Ему претила мысль, что это было в последний раз. Волна гнева поднялась в нем, и он бросился в погоню за французским солдатом, только что скрывшимся в облаке дыма.

– Fraoch Eilean!

От пороховой вони першило в горле, глаза слезились. В серых завитках дыма он остервенело искал фигуру француза, но тот словно растворился в воздухе. И вот когда Александер уже повернул обратно, к мельнице, рядом что-то шевельнулось. Француз возник из рассеивающегося облака дыма и бросился бежать. Александер в несколько секунд догнал его, и они, сцепившись, покатились по желтой траве к маленькому ручью. От холодной воды у молодого шотландца на мгновение перехватило дыхание, но блеск стали привел его в чувство, и он чудом успел отклониться.

Схватив противника за волосы, он запрокинул ему голову, а потом повалил на спину. Француз взвыл от боли и стал отбиваться, как дьявол. Стиснув покрепче рукоять шпаги, Александер уперся коленом в живот противника, чтобы обездвижить, и полоснул клинком по шее. Испуганные глаза француза расширились, и из открытого рта вырвалось странное бульканье.

У Александера слегка кружилась голова, во рту ощущался горьковатый вкус земли и противный – крови. Он отпустил голову противника, но тут же снова рефлекторно сжал кулак. Подобрав с земли шпагу, он в последний раз посмотрел на убитого – наверняка местный, ополченец, но одет на индейский манер. В кожаных гетрах с бахромой и капюшоне из синей шерсти, он напомнил ему Этьена, брата Изабель. Что ж, убитым мог бы оказаться и Этьен. Что бы тогда он, Александер, сказал Изабель? Как бы смотрел ей в глаза, зная, что перерезал горло ее брату? Но, слава Господу, это был чужой человек.

Пушки стреляли без перерыва, и снаряды делали свое страшное дело – разрушали, сносили головы, отрывали руки и ноги. Смерть с рычанием косила всех без разбору. Александер перепрыгнул ручей и вознамерился уже вернуться к мельнице, за которую по-прежнему сражались солдаты обеих армий, когда новая мысль заставила его остановиться. Ручей мирно журчал, стекая по пологому склону холма вниз, к лесу. И рядом – ни души… По расположению солнца и своей тени Александер заключил, что стоит лицом к северо-востоку, в направлении деревни, где семья Изабель нашла приют. Мелькнула мысль: «Как же это просто – взять и уйти… В конце концов, это не моя война». Да, он может сбежать, отыскать Изабель и увезти ее далеко-далеко отсюда. Но захочет ли она последовать за ним? Возле мельницы мелькнула огненная шевелюра Колла. Все еще раздумывая, он следил глазами за передвижениями брата. «Нет, я не могу предать мою кровь!» Приняв решение, Александер устремился на подмогу к своим.

Французские гренадеры бежали с поля боя, оставив нескольких ополченцев на растерзание рассвирепевшим хайлендерам. Александер нашел взглядом Колла, благо он был выше остальных солдат.

– Туда! – крикнул кто-то совсем рядом.

Англичане как раз пробились к двери во внутреннее помещение мельницы, когда она распахнулась и на пороге показался гренадер в грязном и изорванном белом мундире с голубой отделкой. Взгляд этого великана-усача встретился с взглядом Александера. Ничего не менялось: страх и ненависть читались в расширенных глазах противника независимо от того, какими они были – серыми, синими или карими… Солдат поспешно закрыл дверь, но шотландец успел сунуть в щель клинок шпаги. Оглушительные крики товарищей с трудом пробивались в его взбудораженное сознание. Кровь пульсировала в висках, и под толстым съемным воротником из кожи, защищавшим ему шею, рубашка была мокрой от пота.

– Достаньте мне этого сукина сына! – крикнул кто-то.

Один из хайлендеров ударом ноги открыл дверь. В ответ громыхнули сразу несколько ружей. Британцы перекатом через голову ворвались в помещение и выстрелили в свою очередь. Гренадеры по маленькой лесенке побежали на второй этаж. Действуя интуитивно, Александер вспрыгнул на бочку и полоснул пространство перед собой клинком. Противник получил удар в икру, причем глубокий, до кости. Крик, щелчок спускаемого затвора…

Левый висок обожгла боль. Александер выругался и обрушился на выстрелившего. Выронив ружье, француз дернулся ко второй лестнице, которая вела в помещение, где располагались непосредственно жернова. Но Александер, успев схватить его за штанину, с силой дернул, и они покатились по полу.

От боли голова горела огнем, но шотландец держался молодцом, сражаясь с гренадером, дотянувшимся в конце концов до его горла. Пальцы француза сжались, лишая Александера способности дышать. Перед глазами все поблекло, сознание начало ускользать… Собравшись с силами, Александер вскинул руку с ножом и ударил наугад.

– Cut down that bastard![170] – хрипло крикнул кто-то.

В ту же секунду противник перестал давить на него весом своего тела. Александер жадно вдохнул ртом воздух и закашлялся. Потом оттолкнул труп, в который Макниколл вонзил шпагу меж лопаток. Александер медленно привстал на коленях и оперся о лоток, по которому мука ссыпается в деревянный ларь.

– Алас!

Александер посмотрел на брата. Колл как раз вскинул ружье и прицелился. У Александера замерло сердце. Перед глазами за долю секунды пронеслась вереница образов. Потом происходящее словно бы замедлилось. Он оглянулся. У него за спиной стоял гренадер со штыком наперевес. Сталь блеснула в проникшем сквозь окно луче солнца. В голове по-прежнему глухо отдавались крики. Александеру вдруг показалось, что он слышит голос Джона, своего брата-близнеца. Джон кричит, чтобы он падал на землю, но он, Александер, не может даже шевельнуться. Джон нажимает на спусковой крючок, темное дуло ружья выстреливает язычком огня, и звук выстрела раздирает ему барабанные перепонки. Толчок… Обжигающая боль в плече… Крик…

Яркий свет заставил его зажмуриться. Кто-то сгреб его за воротник и тряс, называя по имени. Он рассмотрел окровавленный тартан Фрейзеров, а потом и берет с пером. Мало-помалу стало различимым и лицо.

– Алас, ты жив! Отвечай, черт бы тебя побрал!

Он застонал от боли.

– Проклятье! – буркнул Колл, распахивая на груди брата мундир.

Что же произошло? Александер стиснул зубы, чтобы не закричать. Рубашка прилипла к коже. Холодные пальцы принялись его ощупывать. Повернув голову, он встретил пустой взгляд гренадера. Черная струйка стекала по его носу к искаженному гримасой рту и ниже, на белую куртку. Он полулежал, привалившись к стене. Пуля вошла точно между глаз.

– Подняться сможешь?

– Не знаю…

– Он чуть тебя не достал! Пройди пуля на дюйм ниже, и она угодила бы тебе в сердце! Ну, двинулись?

Три хайлендера через окна стреляли по французам, которые никак не желали уступать противнику мельницу. Александер поморщился от боли, когда Колл поставил его на ноги и подвел к скамейке. Еще затуманенный разум отказывался понимать, что произошло. Он же видел, как Джон в него стреляет!

Запах виски кольнул обоняние. Он глотнул обжигающее пойло. Вокруг все так же громыхали пушки и ружейные выстрелы. Где-то вдалеке били барабаны. Он различил сигнал сбора полка Лассела, а потом и полка Лоуренса. Наконец адский шум пронзила гнусавая трель волынки. Значит, приказано отступать…

– Черт! Только мы вышибли французов с мельницы, как они дают сигнал к отступлению!

Сержант Макки осторожно выглянул в окно.

– Сдается мне, они потеснили наш правый фланг! Надо скорее уходить, если мы не хотим оказаться в ловушке, как какие-то крысы! Капрал Гоу!

– Слушаю, сэр!

– Наши потери?

– Трое раненых, убитых нет.

– Идти смогут?

– Думаю, да, сэр.

– Хорошо. Кэмерон, Маклеод и Шоу – прикрывайте отступление. Галлахан, Уотсон – пойдете первыми!

Спуск по лестнице оказался делом болезненным. На полпути Александер почувствовал, что сознание снова ускользает, и едва не упал. Товарищи успели подхватить его. Британские войска отступали к Квебеку, соблюдая некое подобие порядка, с трудом поддерживаемого барабанным боем. Офицеры покрикивали на подчиненных, дабы те держались рядом друг с другом. Но близость городских стен явно снижала эффективность приказов – отступающие больше походили на взбудораженную толпу, чем на дисциплинированную армию.

Александер то и дело спотыкался, оскальзывался в грязи и на снегу. В груди болело, и он с трудом переводил дух. Споткнувшись о зарывшееся в землю ядро, он упал. Перед глазами возник очередной труп, и в голове вдруг снова зазвучали крики умирающих. Он отвернулся.

Колл потянул его за руку, чтобы помочь подняться. В землю у его ног, вздыбив фонтанчик грязи, вонзилась пуля. Они намеревались продолжить путь, когда Александер заметил неподалеку на куче покрасневшего снега тело их соотечественника. Он лежал ничком, из-под парика выбилось несколько жестких рыжих прядей. Цвет волос показался на удивление знакомым… Оттолкнув брата, Александер добрел до тела и перевернул его лицом вверх.

– Арчи Рой! Проклятье! Арчи!

Он наклонился, надеясь услышать биение сердца.

– Колл, он жив! Помоги!

Лейтенант Кэмпбелл застонал и испустил душераздирающий крик, когда парни подняли его за обе подмышки. Глаза его расширились от испуга, но, узнав своих спасителей, он успокоился.

– По-моему, он ранен в живот. Держись, Арчи Рой, мы возвращаемся в город!

Арчибальд выдавил слабую улыбку. Его очень давно никто так не называл… По правде говоря, с тех пор, как он уехал из Фортингола. Колл подобрал ружье лейтенанта и уже собирался закинуть за плечо, когда Александер выхватил его, чтобы проверить, заряжено ли оно. Оказалось, что да. Приладив ружье к плечу, Александер прицелился во французского офицера, размахивавшего хайлендским клинком. В момент, когда он был готов спустить курок, Александер увидел второго офицера, притаившегося у того за спиной. Француз тоже целился, и наверняка мишенью был он, Александер. На короткое мгновение их взгляды встретились. Потом в двух шагах от французов упал артиллерийский снаряд, и они исчезли в облаке дыма и земляной пыли. В первый и последний раз Александер увидел капитана и помощника командира батальона Николя Рено д’Авена де Мелуаза и его брата, лейтенанта Луи-Франсуа.

Солнце, отражаясь в последних лужах растаявшего снега, слепило глаза. Яркий свет причинял Александеру боль – ему казалось, что еще шаг, и голова попросту лопнет. Он не верил, что они доберутся до города, когда его подхватили чьи-то сильные руки. Рана обильно кровоточила, красная пелена застилала глаза. Он услышал пение ветра в голых кронах деревьев. Неподалеку закаркали вороны. Бой закончился, возбуждение, толкавшее вперед, в схватку, оставило его, как теперь оставляли и последние силы. Он еле передвигал ноги, чувствуя, что больше не в силах выдерживать вес тела Арчи. Он споткнулся.

– Еще немного, Алас! Мы уже близко! Думай об Изабель!

Изабель… Интересно, чем она сейчас занята? Наверняка они знают о сегодняшней битве. Кстати, а какое сегодня число? Он не мог ни вспомнить, ни подсчитать.

Рядом хлопнула дверь. Взлетевшие голуби встретили их испуганным биением крыльев. Александер больше не мог сделать ни шагу. Он упал, увлекая за собой и лейтенанта Кэмпбелла.

* * *

Изабель стояла у окна, прижав ладони к холодному стеклу, и смотрела вдаль. Солнце клонилось к закату, и яркие ленты облаков в западной части неба постепенно блекли. Канонада давно стихла. Сражение продолжалось три часа. Три самых мучительных часа в ее жизни… Луи пообещал прислать весточку, как только все закончится. Если над городскими укреплениями взовьется французский флаг, они вскоре вернутся домой. Если же нет, придется ждать распоряжений Мюррея. Знать бы, где сейчас Александер… И жив ли он?

– Вы беспокоитесь о нем?

Вздрогнув, Изабель обернулась. Мать смотрела на нее с непроницаемым выражением лица.

– О ком?

– О мсье де Мелуазе, – уточнила Жюстина, чуть хмуря брови. – Надеюсь, вы не забыли о нем? Он этого не заслуживает.

Девушка предпочла промолчать. Мать не сводила с нее испытующего взгляда. Известно ли ей об Александере? Скорее всего, да. Они и не пытались скрываться, а в городе столько любительниц позлословить… Вздернув подбородок, Изабель с вызовом посмотрела на мать. Убедившись, что дочь не намерена отвечать, Жюстина продолжила размеренным тоном, который Изабель очень не нравился:

– В последние дни вы витаете в облаках, дочь моя. Вас тревожит исход сражения?

– Да, немного.

– И вам, конечно же, не терпится снова увидеть очаровательного капитана де Мелуаза?

– Я… я не думаю, что он вернется, мама.

Жюстина склонила голову набок и в недоумении вскинула брови. Несмотря на ее извечную сдержанность и холодность, Изабель не могла не признать – мать и теперь была очень красива. Даже траурное платье шло ей: черный цвет подчеркивал белизну кожи и яркий оттенок губ.

– Он вам об этом написал? Вы ничего мне не говорили…

– Нет.

– Тогда объяснитесь!

Строгая прическа подчеркивала тонкие правильные черты матери: Жюстина убирала волосы в тугой узел и прятала их под муслиновым чепцом, и только несколько легких локонов у лба и на висках выбивались, эффектно и гармонично обрамляя лицо. Единственным отрицательным нюансом было извечное суровое выражение, которое, казалось, давно превратилось в маску. Изабель вдруг подумала, что монашеский головной убор ей бы тоже очень подошел.

– Я не выйду за Николя, мама, – наконец проговорила она. – Я его не люблю… в достаточной мере, чтобы стать его супругой.

– Какое отношение любовь имеет к браку? Супружество – это добровольный союз мужчины и женщины, закрепленный законом и получивший благословение Господа. Он не исключает любви, и, если она есть, это прекрасно. Но любовь в браке – не главное. Женщина прекрасно может исполнять свой христианский долг, то есть производить на свет божий детей, и не любя своего мужа. Полагаю, вам это известно.

Изабель словно бы окаменела. По спине пробежал холодок, сердце чаще забилось в груди.

– Да, мне это известно. Но я хочу любить человека, за которого выйду замуж. Папа обещал, что так и будет.

– Любовь эфемерна, она кружит голову и пьянит сердце, но на губах оставляет весьма неприятный вкус… Вкус горечи и сожалений. Ваш отец, к слову, неподобающим образом всю жизнь вас баловавший, сошел в могилу, и вы, мое бедное дитя, на законных основаниях до совершеннолетия будете пребывать под моей опекой. А значит, вы подчинитесь любому моему решению, я повторяю – любому, нравится вам это или нет.

Сердце Изабель сжалось, а в душу стала проникать паника. Не дав дочери времени ответить, Жюстина продолжала:

– Вы не желаете вступать в брак с Николя де Мелуазом. Это глупо – отказываться от союза, который обеспечил бы вам подобающее место в обществе. Мсье де Мелуаз – достойнейший молодой человек, и неизвестно, повезет ли вам повстречать такого в будущем, Изабель. К тому же он потомок одной из старейших дворянских семей Франции. С ним вы имели бы счастье побывать в Париже, а возможно, и при дворе короля в Версале. Вы смогли бы покинуть эту презренную колонию, населенную кровожадными индейцами и поселенцами, почти такими же дикими!

– Но я не хочу уезжать из Канады! И еще меньше – толкаться среди придворных в Версале!

– Мне жаль это слышать. Скоро вам исполнится двадцать один год, но вы не получили еще ни одного предложения руки и сердца. Пока не закончится война, о балах и званых обедах, где вы могли бы встретить потенциального супруга, речи быть не может. Поэтому я взяла на себя труд пригласить к обеду человека, которого считаю выгодной для вас партией. Две недели назад мсье Ларю нанес мне визит и попросил разрешения с вами встречаться. И я согласилась.

– Что? – вскричала Изабель, не веря своим ушам. – Но как…

– Я говорю о нотариусе Пьере Ларю. Надеюсь, вы его помните? Этот молодой человек приводил в порядок дела Шарля-Юбера, и я нахожу его очаровательным и весьма предупредительным. Что касается вас, Изабель, то вы могли бы быть с ним и полюбезнее. У мсье Ларю сострадательное сердце, и он знает о том неприятном случае с английским солдатом, который произошел прошлой осенью. Он отнесся к этому с пониманием. Поверьте, на это способен далеко не каждый мужчина.

Наглость и холодность матери вызывали у Изабель такое отвращение, что она решила промолчать. Отрицательно помотав головой, она села в стоявшее неподалеку кресло. Жюстина улыбнулась. Она была довольна впечатлением, которое произвели на дочь ее слова. Изабель придется примириться с неизбежным. Не может быть и речи о том, чтобы показываться на людях с простым солдатом, да еще англичанином! Пусть зарубит это себе на носу!

– Идите и переоденьтесь к ужину. И не забудьте пощипать себя за щеки, сударыня, вы слишком бледны!

* * *

– Fraoch Eilean! – кричал он снова и снова, отчаянно ища глазами отца.

Пушки дали залп, и запах пороха проник сквозь поры кожи, опалил изнутри грудь. Брат бежал следом, звал его, просил вернуться. Александер обернулся, собираясь сказать ему, чтобы он оставил его в покое, но из-за наведенного на него дула мушкета вынужден был застыть на месте. Джон решил подстрелить его, чтобы помешать совершить глупость? Или чтобы отомстить? В панике он бросился бежать. Из-за спины еще раз донеслось «Александер!», потом раздался щелчок. В тот миг, когда пуля вонзилась в плечо и свалила его на землю, он встретил взгляд светлых глаз… а потом увидел испуганное лицо отца. Джон закричал. Александеру никогда не было так больно, но душа страдала сильнее тела. Джон… Почему? Неужели это дедушка Лиам его пальцем нажал на спусковой крючок? Александер закрыл глаза. Ему хотелось умереть.

Вцепившись пальцами в одеяло, Александер сел на своей подстилке. Он задыхался, как после быстрого бега. Потревоженный его криком, прибежал Колл.

– Алас, ты в порядке?

Еще не оправившись до конца от пережитого ужаса, он кивнул и проглотил комок в горле. Брат нашел свою флягу с водой и протянул ему.

– Опять кошмар?

Александер снова кивнул. После того боя у мельницы один и тот же сон снился ему каждую ночь, и он просыпался весь в поту. Но на этот раз нечто новое добавилось к образам, не перестававшим его преследовать. Что же это было? Взгляд противника, такой же ясный, как и у О’Ши. И чуть дальше – испуганное лицо отца. Что-то зазвучало по-новому, но что?

Что крикнул ему Джон перед тем, как выстрелить? Он снова и снова вызывал в памяти лицо склонившегося над ним брата. Джон шептал какие-то слова. Но какие? Вспомнить не получалось, все перемешалось, перепуталось… На смену этой картинке пришла другая: армия хайлендеров отступает, измазанные в крови и земле ноги заслоняют ему небо… Его пинают свои же, его оставляют умирать на Драммоси-Мур!

Он очнулся много позже во дворе какой-то фермы. На него ласково смотрел старик, странным образом похожий на Бога.

* * *

С перевязанной головой, уставший и осунувшийся, Александер старательно смазывал металлические части ружья, пока его товарищи, сидя на солнышке, играли в кости, устроившись вокруг деревянной колоды. Настроение у солдат было не радужное. Из осаждающих они превратились в осажденных. Уже десять дней армия шевалье де Леви рыла окопы и бомбардировала с Полей Авраама городские укрепления, причем из брошенных там англичанами пушек. Положение не было отчаянным, но и радоваться было нечему. Только прибытие подкрепления могло обеспечить им истинную победу и стабильный контроль над городом.

Сражение возле леса Силлери и дороги на Сент-Фуа имело катастрофические последствия: двести шестьдесят убитых и более восьми сотен раненых. Противник тоже понес потери, но, предположительно, не столь значительные. Мысль о том, что армия лишилась четверти боевого состава, не назовешь утешительной… Ожидание было мучительным.

Капитана их полка убили в бою, и его патент получил Арчибальд Кэмпбелл из Гленлайона. Теперь рота подчинялась непосредственно ему, и Александер был этому очень рад. Рана причиняла новоиспеченному капитану сильные страдания, но он настоял на том, чтобы дать смотр своим людям и похвалил их за проявленное в сражении мужество. Александеру и Коллу в знак благодарности он передал две бутылки лучшего шотландского виски, какое оставалось у него в запасе. Братья выпили его вместе с товарищами по казарме, и вечер, как обычно, закончился в таверне.

Опасаясь не устоять перед заигрываниями какой-нибудь женщины из тех, кто еще оставался в городе, Александер не стал злоупотреблять спиртным. Он скучал по Изабель и с нетерпением ждал новой встречи. Десятки раз он подавлял в себе желание бросить все и дезертировать, подавлял ради Колла.

Он в последний раз проверил механизм ружья и с удовлетворением поставил его к стене. Потом достал из споррана колечко, вырезанное из того же самого рога, что и медальон Изабель. Он сделал украшение совсем маленьким, как раз по руке… Эмили, которую попросил примерить колечко, – пальцы у них с Изабель были одного размера. Он уже знал, какой вырежет на нем узор, набросок он предварительно нарисовал угольком на клочке бумаги.

– Чем ты занят? – спросил Колл, заглядывая брату через плечо. – Новый заказ?

– Нет. Решил сделать… так, безделушку, – ответил Александер сердито.

Ему не хотелось рассказывать, потому что он знал – Колл этого не одобрит.

Брат же какое-то время внимательно рассматривал заготовку, потом вздохнул.

– М-да…

И сел напротив.

– Сегодня утром ты выучил несколько новых слов? – спросил Александер, спеша сменить тему разговора.

Колл расхохотался и продемонстрировал свои успехи в изучении французского. Он завел дружбу с одной вдовушкой, и Александер подозревал, что уроками языка их встречи не ограничивались. Последние несколько недель Колл пребывал в прекрасном расположении духа.

– Неплохо, «мон фрэр»[171]! Я рад, что твоя учительница не только хорошенькая, но и старательная. А мне приходится довольствоваться уроками Гектора Макензи. С ним не так-то весело изучать язык великих поэтов!

Глухой рокот, донесшийся издалека, привлек всеобщее внимание. Игроки даже забыли о своих костях. Все настороженно вслушивались, пытаясь определить, откуда доносится шум толпы. На одно страшное мгновение Александер предположил, что это французы проникли в город. Но крик радости быстро развеял все опасения и был подхвачен десятками голосов. Солдаты в едином порыве сорвались с места и побежали по улице. Некоторые были полуодеты, иные забыли положить инструмент, с которым работали в мастерской.

– На горизонте корабль! В порт входит корабль! – крикнул кто-то.

Новость распространилась с быстротой молнии. Гарнизон ликовал, и солдаты с радостными воплями спешили к городским укреплениям.

– Английский или французский?

– Пока не видно.

– Это фрегат! Подплывает!

– Но чей на мачте флаг?

– Погодите-ка…

На набережной в Нижнем городе собралась толпа. На мысе Диамант и террасе замка Сен-Луи, над которым развевались три британских флага, тоже было многолюдно. Притихнув и затаив дыхание, все с волнением ждали, когда же на корабле поднимут флаг. Наконец на юте показался британский флаг, затрепетавший на ветру. Город взорвался радостью: напротив городских укреплений готовилось отдать якорь первое английское судно!

От пушечной канонады вздрогнула земля. Солдаты кричали, подбрасывали в воздух головные уборы. Всеобщую радость невозможно было описать. Это была победа. «Lowestoff» был предвестником прибытия целого флота. Они получат продовольствие, оружие и личный состав… Но для Александера событие, которое произошло девятого мая, имело еще более важное значение – оно обещало воссоединение с Изабель.

* * *

– Батист, сюда! Скорее! Он может сделать что-то ужасное!

Размахивая кочергой, Гийом испуганно озирался по сторонам. Напрасно Изабель уговаривала его, пытаясь объяснить, что англичане не придут за ним. Юноша был твердо уверен в обратном и грозил кочергой любому, кто пытался к нему приблизиться. Только старику Батисту силой добрых, успокаивающих слов удавалось утихомирить его.

Вслед за Батистом в кухню, где после начала бомбардировки собралась вся семья, ворвался Луи. Уже больше часа пушки палили безостановочно. Вид у молодого человека был такой, что все подумали о начале нового сражения.

– Корабль! В порт прибыл фрегат, и на нем… британский флаг!

Все лица, за исключением одного, помрачнели от огорчения. Изабель отвернулась, вышла из дома и остановилась уже в саду, возле скамейки. Сердце у нее в груди стучало как сумасшедшее. Она не могла больше сдерживать слезы облегчения. Но девушка их стыдилась. Еще бы, она обрадовалась, услышав новость, а остальных членов семьи это привело в уныние. Прибытие британского судна означало для ополченцев конец осады и окончательную потерю города. Французской армии придется отойти к Монреалю и усилить защиту фортов Леви[172] и Иль-о-Нуа[173]. Военным действиям не было видно конца, а это означало, что Александеру придется в них участвовать.

Почувствовав, что рядом кто-то есть, Изабель торопливо смахнула слезы и оглянулась. Это была Мадлен. На лице молодой женщины читались печаль, ярость и ненависть, а бледность кожи контрастировала с черным цветом ее шали.

– Плачешь от радости или от горя, Иза?

Изабель приняла удар, не моргнув глазом. Разве можно было ожидать от кузины другого? Она понимала ее состояние и не сердилась за то, что Мадлен решила излить свою желчь на нее. Жюльен погиб в бою возле дороги Сент-Фуа двадцать восьмого апреля. С тех пор Мадлен почти не разговаривала, и Изабель с уважением относилась к ее состоянию. Но время расставить все точки над «i» для двух сестер наконец пришло.

– Я могу ответить за тебя! Все, что случилось, не может тебя не радовать!

– Мадо, не говори так! Я не радуюсь тому, что…

– Меня не проведешь! Ты так спешишь увидеться со своим шотландцем, что собрала бы свои вещички хоть сегодня, если бы было можно!

Врать не имело смысла: Мадлен слишком хорошо ее знала. Девушка опустила глаза, чтобы не видеть взгляда кузины, ненавидящего и осуждающего, словно она, Изабель, была предательницей.

– Мне очень жаль, Мадо. Искренне жаль.

– А знаешь, что будет дальше? Англичане – протестанты, и они принудят нас отречься от нашей веры точно так же, как заставили в октябре принести присягу проклятому королю Георгу! Нас заставят говорить на их языке! Иза, они заставят нас жить по своим обычаям. Тебе это нравится, да? Ты и сама стала англичанкой! Это хоть ты понимаешь? Проклятой англичанкой!

– Неправда! Они не смогут обратить нас в свою веру против воли.

– «Что ж, да будет так! Только перебейте их всех, чтобы некому было потом меня упрекать!»[174] Помнишь это высказывание? Его часто повторял Пьер Дюбуа.

– Мсье Дюбуа был швейцарец и гугенот, чьи предки избежали смерти в Варфоломеевскую ночь. Это была религиозная война, Мадо. И потом, это случилось в 1572 году! Мы же не в Средневековье живем!

– Ты думаешь, протестанты забыли? Думаешь, с тех пор человеческая природа изменилась? Иза, твой шотландец – католик, который живет в протестантской стране, верно? Так спроси у него, какого мнения англичане о таких, как мы, папистах[175]. Что ж, у каждой религии есть свои еретики! Но твой Александер хотя бы умеет изъясняться на их языке и сражается в их армии. Вспомни про Акадию, Иза! Вспомни, что рассказывала нам Перрена о насильственном выселении ее жителей. Это случилось совсем не в средние века!

Только теперь Изабель в полной мере осознала, какие последствия для канадцев будет иметь происходящее. Кузина же смотрела на нее с бесконечной грустью.

– Иза, мне так хочется, чтобы ты поняла… Ты любишь англичанина, любишь нашего палача!

Легкий бриз раздувал юбки Мадлен, которые стали слишком широки ей в бедрах. Длинные волосы трепетали, обрамляя ее исхудавшее лицо. Она почти перестала есть. Гибель Жюльена лишила ее желания жить. Сидония при посредстве Перрены и Катрин, супруги их кузена Перро, пыталась уговорить молодую женщину хоть что-нибудь съесть, но организм несчастной вдовы отказывался принимать пищу. И это очень тревожило Изабель.

– Я люблю мужчину, Мадо, а не его мундир. Это ты способна понять?

Уязвленная Мадлен вздернула подбородок. Как ни сжимала она губы, чтобы не заплакать, это не помогло. Изабель в знак примирения протянула ей платок. Мадлен какое-то время смотрела, как квадрат из тонкого полотна развевается на ветру. Потом взяла его и шумно высморкалась.

– Спасибо.

Означало ли это «спасибо», что Мадлен смягчилась? Что-то теплое потерлось о щиколотку девушки, и она вздрогнула от неожиданности. Оказалось, это мурлыка Громинэ пришел, чтобы потереться о ее ноги. Она присела на скамью, взяла кота на колени и стала гладить. Громинэ удобно устроился на нагретом солнышком платье. С тех пор как на его территории появился этот ужасный пес Мюзо, кот семейства Перро предпочитал не показываться хозяевам на глаза, и еще меньше – их гостям.

– Ты очень на меня сердишься, Мадо?

Мадлен посмотрела на кузину, спрашивая себя, не ослышалась ли она.

– Ты очень на меня сердишься? – повторила вопрос Изабель, потому что в первый раз она произнесла его едва слышным шепотом.

Лицо кузины по-прежнему ничего не выражало. Спустя некоторое время она ответила тихим дрожащим голосом:

– Да.

– И тебя бы обрадовало, если бы я больше не увидела Александера или если бы его убили там, на Полях Авраама?

В сердце у Мадлен скопилось столько печали, что она уже готова была ответить утвердительно, но в последний миг сдержалась, буквально стиснув зубы. О да! Молодая женщина мучительно завидовала Изабель, потому что та была счастлива, в то время как она сама умирала от горя. Ей хотелось бы видеть, что кузина страдает так же сильно… чтобы она разделила несчастье с ней, Мадлен, сегодня, как в детстве они делили маленькие радости. О да! Ей хотелось кричать, драться, ломать, убивать… однако враждебность по отношению к Изабель возымела над ней обратный эффект – сделала еще более несчастной.

Во имя уз, их связывавших, она была обязана смириться. Они с Изабель были близки, как родные сестры. Кроме нее, у Мадлен больше не осталось родных. Особенно остро это ощущалось теперь, когда умер Жюльен. И загубить это из-за банальной зависти? Придется научиться отставлять в сторону собственные переживания, принять как факт, что жизнь разбилась на тысячу осколков по причинам, ей, Мадлен, непонятным. Нужно научиться радоваться тому, что у нее есть, – просто, не пытаясь понять, не растрачивая душевные силы на ненависть. Что бы она ни сделала, Жюльен не вернется. Никогда больше она не вздохнет от удовольствия и удовлетворения, ощутив на себе вес его тела… Никогда не услышит едва слышный шепот: «Я люблю тебя, моя сладкая Мадо!» Изабель не виновата в смерти Жюльена и в несчастье своей кузины. Как говорит пословица, у каждого свое бремя… И на долю Изабель тоже выпало немало горестей.

Мадлен посмотрела на кузину и покачала головой. Она не могла подобрать слова, чтобы выразить свои чувства. В груди нестерпимо болело. Наконец, упав на колени, она разрыдалась. Горячие слезы закапали на юбку Изабель и на мягкую шерстку Громинэ. Тиски, сжимавшие сердце, распались, но пустота, которую в нем оставил Жюльен, никуда не делась.

Изабель склонилась над кузиной. Ее собственное счастье вдруг показалось ей предательством по отношению к Мадлен. И еще у нее появилось недоброе предчувствие. В этом мире все имеет свою цену, даже счастье, а потому расплата неминуема. Настанет день, когда ее постигнет наказание за совершенный грех. Господь видит и знает все. Все…

Мадлен почти успокоилась, но не спешила поднимать голову. Солнечный свет пригревал пушистый кошачий бок, золотил рассыпавшиеся по коленям Изабель волосы кузины. В последнее время Мадлен перестала за ними ухаживать, но они по-прежнему оставались густыми, шелковистыми и блестящими. Изабель ласково провела по ним ладонью. Мадлен посмотрела на нее. В ее зеленых глазах застыла бесконечная тоска, но взгляд был умоляющим.

– Иза, прости меня! Я слишком люблю тебя, чтобы ненавидеть! И не желаю тебе ничего плохого.

– Я знаю, Мадо. Тебе не в чем оправдываться. Я тебя понимаю. Мое счастье тебя огорчает, потому что ты всего лишилась.

– Я прекрасно знаю, что твой Александер не виноват в моем горе. Но я все равно на него злюсь. Тебе повезло, мне – нет. Вот и все! И в этом нет ни твоей, ни его вины. Иза, но мне все равно больно!

Изабель кивнула в знак согласия.

– Вы скоро уедете обратно в город, а я… я останусь тут. У меня не хватит сил вернуться. Там мне пришлось бы постоянно смотреть на тех, кто убил моего Жюльена!

– Я тебя понимаю, Мадо.

Глаза Изабель затуманились слезами. Она теряла единственного человека, не считая отца и Александера, который искренне ее любил. Внезапно она почувствовала себя ужасно одинокой.

* * *

Шесть долгих дней палили пушки. Французы расходовали свои запасы снарядов и пороха в надежде на скорое прибытие подкрепления, о котором они уже долгое время просили короля Франции. И вот долгожданные корабли наконец приплыли, но… под британским флагом. Два военных судна, «Vanguard» и «Diane», встали на якорь в порту Квебека, и теперь ожидалось прибытие еще нескольких. Все планы французских войск были разрушены. Французская эскадра им не поможет.

Сняв с города осаду, французская армия отошла к Монреалю, причем во время этого маневра значительное количество солдат дезертировало. Английские корабли бросились в погоню за флотилией шевалье де Леви. В итоге судно «Pomonte» село на мель, а «Atalante» сдалось. Уцелело лишь одно – «La Mane».

Население Квебека вернулось в свои дома, дабы продолжить привычный образ жизни и тем самым вдохнуть в город жизнь.

При первой же возможности Александер спешил к дому на улице Сен-Жан, но ставни по-прежнему были закрыты, и молодым солдатом стало овладевать отчаяние. Может, мать Изабель решила не возвращаться? Одна мысль, что им с любимой больше не встретиться, пугала его и заставляла строить самые невероятные предположения. Или де Мелуаз, о котором говорили братья девушки, приехал и увез ее? Александер о нем слышал. Де Мелуаз имел звание капитана французской колониальной морской пехоты и владел большим поместьем недалеко от Квебека. И их с Изабель наверняка связывало нечто большее, чем дружба. Может, они обручены?

Утвердившись в Квебеке, Мюррей начал готовиться к новой кампании. На этот раз целью был Монреаль. Новая Франция еще пыталась бороться. Генералам Хевиленду и Амхерсту предстояло захватить несколько фортов, по-прежнему остававшихся французскими. Все силы колонии собрались теперь под началом действующего французского наместника – губернатора Монреаля. Если и этот, последний, оплот сопротивления сдастся, то придется признать полное подчинение французских территорий Великобритании.

Измученный ожиданием и тревогами, Александер быстрым шагом направлялся к кварталу Сен-Рош, где располагались казармы, когда кто-то окликнул его по имени. Сердце замерло у него в груди. Он обернулся и прищурился на ярком свету. Навстречу ему бежала женщина. Черное платье развевалось над мостовой, поднимая облака пыли. Забыв в одно мгновение, что ему сегодня дежурить в кухне, Александер сломя голову полетел ей навстречу. Подхватив Изабель, он с радостным смехом закружил ее. Она вернулась к нему, все-таки вернулась!

Подгоняемые страстью, они бежали через поля к старой мельнице. Временами Изабель посматривала на своего спутника, чтобы убедиться – это не сон. Он рядом, он живой, он улыбается ей своими чувственными губами, которые ей не терпелось поцеловать. От земли исходило приятное тепло и, поднимаясь под юбкой, ласкало ей ноги и заставляло низ живота вибрировать от желания.

На полпути к мельнице Александер обхватил девушку за талию и снова закружил ее. Они больше не могли ждать – хотелось прочувствовать не только глазами, но и прикосновениями едва не ускользнувшее от них счастье. И они устремились друг к другу с неистовой жадностью и наслаждением, путая теплую кожу с тканью. Сердца у обоих стучали как сумасшедшие.

Сухие прошлогодние стебельки и новая зеленая трава, которая успела прорасти, повинуясь вечному природному циклу, стали для них ложем. От Александера пахло ромом, потом и табаком, и этот запах действовал на Изабель опьяняюще. Чепец был снят и отброшен, и длинные волосы девушки рассыпались по земле. Острые травинки покалывали затылок и плечи Изабель. Лежа на девушке, Александер на мгновение замер, чтобы полюбоваться ею. Он разложил локоны вокруг ее головки так, чтобы они напоминали золотой светящийся ореол. Его солнышко… Золотые искорки поблескивали и в ее прекрасных глазах, лилейно-белая кожа розовела от удовольствия, когда он осыпа́л ее поцелуями, яркие алые губы раскрывались в очаровательной улыбке… Как выразить радость, которую он испытывал? Он поцеловал ее – глубоко, долго. Она задрожала под ним. К черту мельницу! До нее слишком далеко…

Александер смотрел на нее так, что Изабель чудилось, что ее сердце вот-вот лопнет от вздохов, которые она сдерживала в дни разлуки. Пыл шотландца укреплял ее веру в его чувства и усиливал ее собственные. Трепеща в его руках, она ощущала потребность в том, чтобы восполнить пустоту, оставленную в ней долгой разлукой и страхом. Изогнув стан, она притянула его к себе.

Земля испаряла влагу, оставшуюся от вчерашнего дождя, так что влюбленные оказались окружены легкой дымкой тумана. Сухая трава шелестела на ветру, и этот звук заглушал их тихие стоны. Александер чувствовал, как солнце греет ему ноги. Рубашка успела прилипнуть к спине. Изабель задвигалась под ним, пытаясь приподнять юбку. Он встал на колени, чтобы ей помочь. Она выгнулась в талии и обхватила его ногами за бедра. Прерывистое дыхание девушки и сладкий запах, источаемый ее нежной женственностью, привели его в неистовое возбуждение. Его непреодолимо влекло к ней, в нее. То была жажда, обостренная долгим ожиданием. Потрясенные остротой ощущений, не обращая внимания на звуки природы, которые никуда не делись, на войну, которая по-прежнему бродила по окрестностям, и опасность, что их могут застать вместе, влюбленные отдались своей страсти.

До сих пор ни один из них не произнес ни слова. Самого факта присутствия любимого, ощущения, что он в ней, хватило, чтобы улеглись все страхи, исчезли опасения. Очень долго они лежали обнявшись и наслаждались неизъяснимой радостью, которую подарила им встреча после мучительной разлуки. Крики чаек и благоуханный бриз окутали их собой, словно одеялом. И каждый боялся шевельнуться, положить конец этому моменту блаженства. Если бы только можно было остановить время!

Шорох заставил Изабель вздрогнуть. Совсем рядом, между примятыми травинками, пробиралась мышь-полевка. Внезапно осознав всю бесшабашную дерзость их порыва, она привстала и испуганно огляделась. Никого… За полосой деревьев с монотонным скрипом крутились крылья мельницы. И как только ей в голову пришло сюда отправиться? Мельник Донэ наверняка перемалывает сейчас в муку остатки зерна…

Пока они лежали, с дороги их вряд ли можно было увидеть, но вот если они оба сядут… Она посмотрела на Александера, который вставать не спешил. На виске у него была рана, которая еще не успела как следует зарубцеваться. Изабель осторожно провела по ней пальцем. Он не шевельнулся, продолжая поглаживать ее по шелковистой коже бедра.

– Болит?

– Чуть-чуть. Хуже, когда болит не рана, а голова. Но это скоро пройдет.

– Как это случилось?

– Я поймал пулю, но, как видишь, башка у меня такая твердая, что пуля отскочила.

– Алекс, это не смешно!

Она ощупала его грудь, заставив смеяться от щекотки, а потом и плечи. Когда очередь дошла до левого, он тихонько охнул и напрягся.

– А ну-ка, посмотрим…

Изабель быстро расстегнула на нем рубашку, а когда он попытался ее остановить, уложила его спиной на землю.

– А это что такое?

– Это от штыка.

– Пуля, удар штыком! Господи, ужас какой!

Склонившись, она чмокнула его сначала в рану, а потом в щеку.

– А твои братья, Колл и Мунро, с ними все в порядке?

– Да, пара царапин на двоих. А как твои?

– Слава богу, они целы.

Александер с облегчением кивнул. Изабель выпрямилась, и ее волосы скользнули по его голой груди, породив приятный трепет.

– Я так за тебя боялась! – шепотом призналась она.

Глаза девушки заблестели от слез, и она с отсутствующим видом запустила пальцы в свои спутанные волосы. На лице у нее появилось грустное выражение.

– Алекс… О, Алекс! Ну почему так случилось, что ты – солдат и обязан сражаться с моими братьями? Это… ужасно!

Смежив веки, она отвернулась. Александер привстал на локте и взял ее за подбородок, чтобы заставить посмотреть ему в лицо. Он вспомнил последнее сражение, когда убил канадца, который был одет как индеец. Спору нет, он представляет угрозу для всех, кого Изабель любит! Но верно и обратное: если бы там, возле мельницы, он попался на глаза Этьену, тот, не задумываясь ни на секунду, взял бы его на мушку. Вот только говорить об этом Изабель ему не хочется…

– Жюльен Госселен, муж Мадлен… Его…

Волнение захлестнуло Изабель, и она умолкла. Александер со вздохом закрыл глаза.

– Понятно. Как она?

– Не очень хорошо, ты и сам, конечно, понимаешь. Они с мужем очень любили друг друга.

Он улегся на траву, подложив руки под голову. Изабель приникла к его груди и прислушалась к биению сердца.

– Война почти закончилась, Изабель. Остается только поход на Монреаль.

Он осекся. Ведь речь идет о завоевании ее родины! Что, если бы ему кто-нибудь сказал будничным тоном: «Скоро мы подчиним себе Шотландию, Аласдар. Остается только вырезать население Хайленда, и все будет кончено»? Александер провел рукой по лицу.

– Och, Alas! – пробормотал он. – Dinna have naught better tae do than dirk the lass wi’ stupid words? Mo chreach![176]

Изабель не поняла ни слова, а поэтому обиделась и поджала губы. Но уже в следующее мгновение ее губки сложились в улыбку и она проговорила:

– Дина онедстанд, мистэ́р Алас![177]

Брови Александера поползли вверх от удивления. Он украдкой посмотрел на девушку. Впервые Изабель попыталась произнести по-английски целую фразу. Он погладил ее по щеке с симпатичной ямочкой и улыбнулся в ответ.

– I love ey, Isebail!

– Ай лав ю осси[178], – прошептала она, прижимаясь к нему и тихонько смеясь. – Когда у тебя будет время, научишь меня своему языку, хорошо? Он мне пригодится. Я смогу даже перекинуться парой слов с Коллом и Мунро.

Может, правильнее было бы попросить ее обучить их с братьями своему языку? Или англичане собираются искоренить французский в Канаде теми же методами, что и гэльский в Хайленде? Эта мысль заставила Александера нахмуриться. Неужели канадцев депортируют так же, как несчастных акадийцев в свое время? Действия английского правительства в той части Северо-Американского континента Александер считал варварскими: земли Акадии буквально очистили от жителей, чтобы поселить вместо них английских и шотландских фермеров. А шотландцы, как известно, стремились за океан по одной простой причине – их вот так же выгнали из родной страны. Все эти люди были банальными пешками в экономико-политической игре, которую вела Британская империя.

Дабы эффективнее подчинить побежденных, завоеватели без зазрения совести «корчевали» их традиции и культуру. «С каждым днем мы становимся все больше похожи на них, – говаривала бабушка Кейтлин. – Медленно, но верно. И если ничего не предпринять, мы исчезнем. Поезжай за океан, в Америку! Я слышала, это огромная страна и люди там живут свободно». Свободно? Как бы не так! Канада тоже скоро подчинится английскому господству. Где же тогда ему искать свободу?

– Damned sassannachs![179]

– Алекс, что-то не так? Тебя что-то мучит, я это чувствую!

Он вздохнул и посмотрел на нее с нежностью. «О, Изабель, оставайся всегда такой, какая ты есть! Обещай, что так будет!»

– Все в порядке. Немного болит голова, mo chridh’ àghmhor.

Какое-то время Изабель наблюдала за ним со скептической улыбкой, но ей тоже не хотелось портить такой прекрасный момент, и она решила не настаивать. Издалека донеслись голоса. Девушка испуганно замерла. Александер знаком призвал ее к молчанию и осторожно сел. По дороге шел отряд разведчиков. При виде солдат Александер вспомнил, что сегодня его очередь дежурить на кухне.

– Och! Should get back tae the barracks! ‘T will be no wee skelping from Coll![180] – пробормотал он, вскакивая на ноги. – А если не голову, то уши – точно!

Изабель не ожидала, что время расставаться наступит так скоро. Пока Александер приводил в порядок мундир, она сидела и смотрела на него. Он наклонился и одернул на ней юбку.

– Мне нужно бежать в казарму! Изабель, я тебя люблю!

Он поцеловал девушку и оторвался от нее с видимым сожалением.

– Когда я снова смогу тебя увидеть? – спросил он, глядя через ее плечо на удалявшийся отряд.

Изабель задумалась. Когда они смогут увидеться? Мать стала строго следить за ее передвижениями по городу, поэтому придется найти способ обмануть ее бдительность. На помощь Мадлен она больше не могла рассчитывать. Попросить Перрену? Нет, она ненавидит англичан еще сильнее, чем кузина Мадо. Что касается матушки Донни, то она ни за что не отпустит ее из дома без надлежащего сопровождения. Оставался Ти-Поль. Мальчик не откажет ей в просьбе, в этом Изабель была уверена. Место встречи? Старая мельница не подходит, нужно придумать что-то другое.

– У стены нашего сада есть небольшая кладовка, там хранятся инструменты. Если увидишь на моем окошке голубую ленту, жди меня там. Думаешь, у нас получится?

– Изабель, ради тебя я пройду пешком до самой Азии! – отозвался Александер уже на ходу.

Глядя вслед бегущему молодому человеку, она засмеялась. Но улыбка быстро померкла. Она не отважилась сказать Александеру, что мать решила выдать ее замуж за другого.

Глава 15. Любовь и музыка

Затаившись в тени, Александер не сводил глаз с дома. Ошибки быть не могло: после полудня он точно видел на окне Изабель ленту! Но на свидание девушка не пришла. Он ждал довольно долго, а потом решил вернуться на улицу и посмотреть, на месте ли знак. Лента пропала… Заинтригованный, он задержался перед домом, размышляя, что могло помешать Изабель. Внезапное недомогание? Необходимость выйти по делам? Но тогда она наверняка отправила бы младшего брата в таверну. Однако хозяин «Бегущего зайца» сказал, что никакой записки для Александера никто не оставлял.

Александер считал, что подглядывать стыдно, однако не смог устоять перед соблазном заглянуть в окно гостиной дома Лакруа. Девушка была там, он прекрасно ее видел. День выдался жарким, и все окна были открыты. На Изабель было очень красивое платье, и это разожгло его любопытство. В один момент она даже подошла к окну и выглянула с таким видом, словно искала кого-то на улице. Он вышел из тени, чтобы подать ей знак, но тут же столкнулся с мужчиной, которого в спешке не заметил. Тот смерил Александера надменным взглядом, одернул камзол из добротной шерсти и направился прямиком к дому. Мгновение, и он уже стоял на крыльце.

У Александера сжалось сердце. Кто это? Друг семьи, дядюшка, кузен? Или все-таки поклонник? Поспешные выводы часто бывают ошибочными, поэтому он решил постоять немного у дома, затаившись в тени оплетенной виноградом ограды. Подстрекаемый ревностью, он в первую очередь подумал о де Мелуазе, которого упомянул в разговоре в тот ненастный вечер брат Изабель.

В десятый раз он посмотрел на часы: двадцать минут десятого. Гостю пора уходить… В десять часов дают сигнал к тушению огней, и любому, кто рискнет прохаживаться после указанного времени по улицам, ждет арест. Наконец через несколько минут дверь открылась и показался тот самый посетитель. Он поклонился Изабель и ее матери, и последняя, наскоро с ним попрощавшись, вернулась в дом. Молодые люди остались наедине. Изабель заметно нервничала и стояла с опущенными глазами.

Александеру, наблюдавшему эту сцену из своего укрытия, захотелось наброситься на незнакомца, когда тот склонился над ручкой его возлюбленной, но он сдержался. Дрожа от гнева и цепляясь пальцами за ржавые прутья ограды, шотландец остался стоять за пологом из листвы. Незнакомец поклонился и, держа перед собой фонарь, пошел прочь. Словно во сне, Александер смотрел, как удаляется огонек. Выходит, Изабель видится с другим?

* * *

– Ти-Поль, ты точно передал записку ему в руки? – спросила Изабель.

– Конечно, Иза! Или ты думаешь, что я вру?

– Нет, конечно нет. Спасибо!

Девушка отвернулась. Она не знала, что и думать. Уже три дня Александер не приходил на свидания. В первый день она даже не встревожилась: наверняка его задержало какое-то важное дело. На следующий день она почувствовала смутное беспокойство. Это было на него не похоже. Если бы Александер знал заранее, что не сможет прийти, он бы прислал Колла предупредить ее. Может, он заболел? Или получил травму во время строевых упражнений? Или, что еще хуже, сделал какую-нибудь глупость?

Ти-Поль по ее просьбе отнес в «Бегущего зайца» три записки. И ничего! Ни на одну Александер не ответил. При этом Ти-Поль сказал, что однажды видел молодого шотландца в Нижнем городе, на набережной де ла Рэн. Что же могло случиться?

Изабель взяла шерстяную накидку и спустилась в гостиную. Матери там не оказалось. Что ж, так даже лучше: не придется врать. Одевшись, девушка вышла на улицу и, сжимая в руке нож, который она решила взять на всякий случай, направилась к солдатскому кварталу.

Посетители таверны разговаривали и смеялись громче обычного. Скрипач наигрывал веселые мелодии, и подвыпившие солдаты под музыкальный аккомпанемент оживленно обсуждали планы своих генералов. С начала июля главной темой разговоров были успехи армии Амхерста и предстоящая кампания. Перспектива скорого окончания войны и славной победы над французами радовала всех. Ну, или почти всех…

Еще не оправившись от потрясения, Александер сидел в тихом уголке и размышлял о том, что увидел на улице Сен-Жан. Силой воли он подавил свой порыв ответить на последнее послание Изабель. Слова девушки тронули его сердце, и все же… Стоило ему вспомнить, как тот человек целует ей руку, как его снова захлестывала ярость. Он прекрасно запомнил лицо незнакомца, склонившегося над маленькой белой ручкой. Наглец был очень хорош собой, этого Александер не мог отрицать.

Он опрокинул в себя содержимое стакана и налил еще. Количество выпитого наконец дало о себе знать. Закрыв глаза, он прислонился к стене и сосредоточился на музыке. Ему так хотелось забыться…

Внезапно что-то рухнуло ему на плечо. Потеряв равновесие, Александер упал с лавки. Под дружный смех товарищей он вскочил с проклятьем на устах, схватил Мунро за воротник и прижал спиной к стене.

– Эй, полегче! – запротестовал кузен, поднимая руки перед собой. – Я только хотел сказать, что к тебе пришли.

Кулак Александера застыл в нескольких дюймах от носа Мунро, и без того плоского, и тот громко вздохнул от облегчения. Отпустив кузена, Александер мягко похлопал его по животу.

– Прости, старик! Я принял тебя за чужого.

– Ты уж смотри повнимательней спросонья, Алас! Мне нос жалко…

– Кто ко мне пришел? – перебил его Александер, оглядывая посетителей заведения.

– Она ждет на улице, с Коллом. Он не захотел оставлять ее там одну, а она отказалась войти, так что…

– Она? Кого ты имеешь в виду? Изабель?

– А кто же еще? Вот болван!

Словно вихрь в красном мундире, Александер бросился к выходу. Значит, ей хватило смелости – или наглости? – прийти за ним сюда? Ища глазами среди стоявших у входа в таверну товарищей фигурку Изабель, он размышлял, как себя с ней вести. Встретить ее холодно и отстраненно? Или же сделать вид, будто ничего не случилось? Наконец он увидел пылающий в лучах заходящего солнца рыжий чуб Колла и направился к нему.

Девушка стояла к Александеру спиной и разговаривала с его братом-великаном. Он остановился в паре шагов, чтобы понаблюдать за ними. Заметив его присутствие, Колл замолчал, и Изабель медленно обернулась. Чувствуя, как деревенеет от напряжения спина и шея, он расправил плечи и набрал в грудь побольше воздуха, чтобы сдержать рвущийся на волю гнев. Пухлые губки интриганки сложились в робкую улыбку.

– Алекс!

Не проронив ни слова, он преодолел разделявшее их расстояние и схватил ее за руку.

– Идем!

Колл отодвинулся, хмуря брови. Он хотел было что-то сказать, но передумал и пошел в направлении набережной де ла Канотри. Знакомая вдовушка давно ждала его, чтобы дать очередной урок французского.

– Алекс, мне больно!

Александер ослабил хватку, но руку девушки не отпустил. Волоча ее за собой, он быстрым шагом направился к броду через реку Сен-Шарль, сейчас полностью скрытому приливом. Там он свернул в тихий закуток между двумя постройками ближайшей корабельной верфи, отпустил руку Изабель и снова глубоко вдохнул, чтобы совладать с постепенно возраставшим волнением. Скрестив руки на груди, он вперил взгляд в лицо стоявшей перед ним девушки.

Острый запах смолы перекрывал сладковатый аромат гирлянд из морских водорослей, обрамлявших речной берег. Чайка пролетела у них над головами и присела на флор[181] стоявшей на опорах шхуны. Это судно не успели закончить в срок, и оно находилось тут с прошлого лета.

Оказавшись в ореоле света, стройная, как деревце, Изабель смотрела на него широко распахнутыми от изумления глазами. Он прикусил губу, ненавидя себя за то, что делает. Но воспоминания о том, как незнакомец поцеловал ее руку, хватило, чтобы его ярость удесятерилась.

– Алекс, что случилось?

– Это мне надо спрашивать, а не тебе!

– Не понимаю…

– Да неужели?

Он всмотрелся в лицо Изабель, ища доказательств совершенного ею предательства.

– Тогда, может, поговорим о мсье де Мелуазе?

Девушка побледнела, и ее губы сжались в нитку. Это было плохое предзнаменование.

– О де Мелуазе? О Николя? Кто тебе о нем рассказал?

Вот как? Она называет его по имени? Изабель опустила голову, ища спасения в разглядывании гальки под ногами.

– Изабель, смотри на меня! Я хочу, чтобы ты ответила на один вопрос, только один! И если ты соврешь, я прочитаю это по твоим глазам!

Она подняла на него испуганные глаза и молча кивнула. В лучах закатного солнца ее кожа отливала перламутром. «Боже, как она хороша!» С губ Александера слетел саркастический смешок. Интересно, сколько же у нее поклонников? Дышала девушка часто-часто, но была ли этому причиной жара́? А может, ее дыхание ускорилось от страха перед разоблачением? Жестокий приступ ярости заставил его сжать зубы. Может, ее ласкал не он один? Может, даже этот французский офицер?

– Алекс, ты меня пугаешь! Объясни, что случилось!

Теребя ткань юбки, она ждала, сама не своя от волнения, когда же он наконец объяснится. Что такого она сделала, чтобы Александер так рассердился? И почему он заговорил о де Мелуазе? Они с Николя давно не виделись. Выяснилось, что в ходе того апрельского сражения его серьезно ранило в бедро осколком снаряда, однако она даже не подумала навестить раненого в Центральной больнице, хотя мать и советовала это сделать. И даже тот факт, что в том же бою Николя потерял младшего брата, Луи-Франсуа, и тяжело перенес эту утрату, не заставил ее переменить решение.

Внезапно Изабель пришло в голову, что мать, которая, несомненно, о чем-то догадывалась, могла подстроить эту ссору. По спине у девушки пробежал холодок. Александер же нервно ходил взад и вперед, и песок скрипел у него под ногами. Изабель проглотила комок в горле и посмотрела на него.

– Изабель, что вас связывает с этим де Мелуазом?

– Что?

– Ты прекрасно меня услышала!

– Ничего! Он – капитан в полку…

– Я знаю, кто он такой. Сейчас я спрашиваю, что тебя с ним связывает.

– Алекс, между мной и мсье де Мелуазом больше ничего нет.

– Больше ничего? Значит, что-то все-таки было?

– Да, можно сказать и так. Но теперь все кончено.

– Разумеется! Вряд ли капитан французской армии рискнет сунуться в город, кишащий англичанами!

– Алекс, это смешно! Николя сейчас в плену и…

– Смешно? Ты называешь меня смешным?

– Да что с тобой такое? Что я сделала, чтобы ты так разозлился? Алекс, я люблю тебя…

– Посмотри мне в глаза и повтори!

Он приблизился едва ли не с угрожающим видом. Инстинктивно она шагнула назад и наткнулась на стену ангара. Да как он смеет? В Изабель всколыхнулся гнев. Она набрала в грудь побольше воздуха и стиснула кулачки. Это оскорбительно – сомневаться в ее чувствах! Она уйдет и будет ждать, пока он не извинится. Приняв горделивый вид дамы из высшего общества, то бишь расправив плечи и вздернув подбородок, Изабель повернулась на каблучках так стремительно, что юбки вспорхнули вокруг ее дрожащих от волнения ног, и пошла прочь. Но железная рука снова схватила ее за запястье. Мгновение – и она оказалась зажатой между стеной и напряженным телом Александера.

– Повтори свои слова!

На этот раз он говорил мягче. Она выдержала его взгляд, в котором сквозил страх. Весь ее гнев внезапно испарился.

– Я люблю тебя всем сердцем, душой и телом, Алекс! Как ты мог в этом усомниться?

– Кто тот мужчина, что приходил к вам в среду? – спросил он едва слышно.

Кровь застыла в жилах у Изабель. Внезапно все стало понятно: он увидел Пьера Ларю, когда тот входил в дом или же выходил из него, и встревожился. Причем не без причины… Но как объяснить ему? Не могла же она сказать: «Он ухаживает за мной с вполне определенной целью – хочет на мне жениться. Этого желает и моя мать, но тебе, Алекс, нечего волноваться…»

– Он наш… друг. Нотариус, распорядитель завещания моего отца.

– Друг?

В голосе Александера прозвучал неприкрытый скепсис.

– Ты лжешь!

– Но это правда!

– А мне показалось, что он тебе больше чем друг!

Изабель устремила взгляд на серебряный крестик у него на шее. Изабель подарила ему его на голубой ленте, но Александер заменил ее кожаным шнурком.

Александер отмахнулся от надоедавшего ему комара и рыкнул от ярости. К мускусному аромату его тела, усиленному жарой, примешивался запах спиртного. Он выпил, но впечатление пьяного не производил.

– Ты следил за мной? Но зачем? Разве я сделала что-то, что могло тебе не понравиться?

– В тот день я увидел у тебя на окошке ленту, а потом она пропала. Я захотел узнать почему и остался ждать у твоего дома.

Изабель вспомнила, что побежала снимать ленту, как только мать предупредила ее о вечернем визите нотариуса Ларю. Но ведь ленточка не успела провисеть и десяти минут! Девушка и подумать не могла, что Александер успел ее увидеть. Господи, как нелепо получилось! Но теперь она по меньшей мере поняла, какие выводы мог сделать Александер из увиденного… вне зависимости от того, что именно он увидел.

– И поэтому ты не приходил, да, Алекс?

Смягчившийся тон Изабель несколько успокоил тревогу Александера. Его рука перестала с силой сжимать руку девушки.

– Я… Пойми меня… Изабель, прости! Мне нужно было убедиться.

– И теперь ты спокоен? Если ты хотел увериться в моих чувствах, мог бы просто спросить, вместо того чтобы злиться и вести себя как грубиян!

Пристыженный Александер вздохнул. Неужели он будет набрасываться на каждого, кто подойдет к ней слишком близко? Никогда прежде он так не ревновал женщину, и это беспокоило шотландца. Но ревность оказалась сильнее его. Последние несколько дней он терзался страхом, что может ее потерять. Что ж, придется сдерживать свои порывы. Чувствуя себя глупым ослом, он закрыл глаза, отстранился и повернулся к девушке спиной.

– Можешь идти, я больше тебя не держу.

Она посмотрела на его фигуру, вырисовывавшуюся на фоне красно-сиреневого неба. Волосы Александер заплел в косу, но несколько прядок выбились из прически и развевались на легком ветру. Ей совсем не хотелось уходить. Неуверенным шагом она приблизилась, обняла его за талию и прижалась щекой к спине. Она была теплой, и изношенная влажная ткань сразу же прилипла к ее коже. Изабель почувствовала, как большие шершавые ладони накрывают ее руки и крепко прижимают к мужскому животу.

– Что бы ты себе ни вообразил, Александер, уверяю тебя, этот человек – знакомый, который пришел, чтобы объяснить моей матери, насколько печальна ситуация с наследством, оставленным нам отцом.

Если ложь, то лишь наполовину… Нотариус Ларю и вправду использовал этот предлог, чтобы нанести им визит. Но цель у него была иная. Весь вечер он бросал на Изабель красноречивые взгляды, старался, чтобы их руки как можно чаще соприкасались… Любезный кавалер, хорош собой, отлично сложен… Но ведь она, Изабель, любит Александера и желает видеть своим супругом только его! Как бы ни упорствовал Пьер в своих ухаживаниях, она никогда его не полюбит!

– Ваши дела настолько плохи? – спросил Александер после паузы, желая переменить тему разговора.

– Да.

Когда стало ясно, что в ближайшее время обмена так называемых «карточных денег» на обычные ожидать не приходится, ситуация стала катастрофической. Как только над семьей нависла угроза разорения, Жюстина заперлась в своей комнате и выходила только во время трапезы. Ночью Изабель часто слышала, как она плачет, но из страха оказаться отвергнутой она не решалась выказать матери свое сочувствие. Ти-Поль, догадываясь, что происходит что-то тревожное, стал задавать вопросы, на которые Изабель затруднялась ответить.

– Боюсь, отец оставил нам только долги. Конечно, у него тоже есть должники, но многие из них уехали во Францию или же разорились, а потому не могут выполнить свои обязательства. Король Луи перестал обменивать «карточные деньги»… Франция разорена. Склады отца пусты, товары с кораблей изъяты, а некоторые суда вообще пропали бесследно. Мы остались совсем без средств. В нашем распоряжении только дом на улице Сен-Жан, который отец записал на имя матери.

Александер медленно повернулся, и они с Изабель оказались лицом к лицу.

– Och! Изабель, прости меня. Я должен был сдержаться, не кричать на тебя…

Их окружали спокойствие и тишина, нарушаемая только пронзительными криками морских птиц, паривших у них над головами. Изабель почувствовала, как нарастает в душе ничем не оправданный страх, что Александер ее покинет. Нет, он не может, не должен… Только не теперь! Пальцы девушки сжались, и она всхлипнула.

Капля упала на тыльную сторону руки Александера. Молодой солдат поднял глаза. Небо было светлым, ярко светила окруженная молочно-белым гало луна. Еще одна слезинка упала ему на руку. Склонившись к Изабель, он провел пальцем по ее щеке. Она была теплой и влажной. Он развернул девушку так, чтобы она могла на него посмотреть. Им обоим было ужасно жарко, но никакие блага мира не заставили бы Александера от нее оторваться.

– Не плачь, mo chridh’ àghmhor. Я о тебе позабочусь.

Изабель вцепилась в рубашку у него на спине и разрыдалась, и странный огонек, который Александер разглядел у нее в глазах, угас так же стремительно, как и появился. Обезоруженный ее страданием, он зарылся лицом в ароматные волосы Изабель.

– Алекс, обещай, что не оставишь меня!

– Обещаю. Если ты пообещаешь меня дождаться…

– Крест деревянный, крест оловянный! Чтоб мне в ад провалиться, если совру! – проговорила Изабель скороговоркой и быстро перекрестилась.

Прежде такой клятвы Александеру слышать не приходилось, и он невольно улыбнулся. Видя, что он улыбается в такой ответственный момент, Изабель нахмурилась и сердито прикусила губку.

– Что-то не так?

– Все в порядке, – прошептал он, наклоняясь и нежно целуя ее. – Я тебя люблю.

– И я тебя тоже люблю.

* * *

Принесенная юго-западным ветром сильная гроза прогнала жару и рассеяла тучи досаждавших солдатам комаров. Вечер выдался прохладный, и Александер легким шагом направился к улице Сен-Жан. На нем была свежевыстиранная рубашка и курточка, которую он тоже почистил и залатал. Прошло три дня. Солдат нещадно муштровали на плацу, и, возвращаясь после учений в казарму, он буквально валился с ног от усталости.

Британские войска готовились к последней канадской кампании. Мюррей рассчитывал отправить в Монреаль три тысячи солдат. Согласно плану, армия поднимется вверх по реке на семидесяти судах различного водоизмещения и принудит к покорности все населенные пункты на своем пути – заставит местных жителей сложить оружие и поклясться, что они не станут вредить англичанам.

Солдат предупредили, что погрузка на корабли может начаться в любой момент и что об отплытии им сообщат не раньше чем за несколько часов. Поэтому стоит ли удивляться, что каждый час стал для Александера невыносимой мукой? Он мечтал лишь об одном – чтобы фортуна подарила ему еще хотя бы пару дней…

Остановившись у калитки, ведущей во двор дома Лакруа, он огляделся. Прохожие, которые за многие месяцы пребывания англичан в городе успели привыкнуть к ним, не обращали на него ни малейшего внимания. Он толкнул дверцу – Изабель заранее отодвинула задвижку, чтобы он мог войти. Ловко, как кот, он проскользнул во двор и направился к конюшне, обойдя которую можно было пробраться к месту встречи не замеченным обитателями дома. Александер осторожно шел вдоль стены фруктового сада, понимая, что короткий отрезок пути между углом дома и садовой калиткой был самым рискованным. Но кто не рискует, тот не выигрывает, верно? Александер проделывал этот путь уже раз двадцать, и ничего страшного не случилось. Убедившись, что вокруг безлюдно и тихо, он быстрым шагом направился к цели.

– Я так долго тебя жду, моя любовь! – выдохнула Изабель ему в шею.

Он крепко ее обнял и уткнулся носом в золотистые волосы девушки.

В кладовке пахло чабрецом и какими-то цветами, более сладкими по аромату, чем садовые розы. Эти запахи пришли на смену ароматам яблоневого цвета и сирени, которая увяла несколько недель назад. Маленькое помещение было буквально забито старыми вещами и инструментами, причем некоторые выглядели такими ржавыми, словно ими не пользовались лет сто. В щель между стенными досками просматривалась садовая калитка, поэтому никто не смог бы подобраться к кладовой незамеченным. И действительно, до сегодняшнего дня удача была на стороне влюбленных: их ни разу никто не побеспокоил.

– Мне пришлось задержаться. Я приготовил тебе сюрприз, – дрожащим от волнения голосом проговорил Александер.

Чуть отстранившись, Изабель посмотрела на него своими ясными зелеными глазами.

– Сюрприз? Для меня?

– Да. Ты сможешь на пару часов отлучиться из дома?

– А куда мы пойдем?

– Иди в дом, возьми накидку потемнее и возвращайся сюда!

– А куда ты меня поведешь?

Он загадочно улыбнулся.

– Если скажу, сюрприз перестанет быть сюрпризом.

Изабель захлопала в ладоши, потом вихрем вылетела из кладовой и побежала к дому. Сердце ее трепетало от радости.

Вечер выдался ясный, в синем небе ярко блестели звезды. Чего еще желать, когда у тебя над головой – свод величественнейшего в мире собора? Маленькую поляну окружали тени, а бледное лунное сияние, освещавшее ее в этот вечер двенадцатого июля, казалось, обещало исполнение всех желаний…

Колл и Мунро поджидали их на поляне. Оба – в чистых мундирах и самых лучших рубашках. Изабель поздоровалась и вопросительно посмотрела на Александера. Возлюбленный улыбнулся ей, взял свечу, которую ему подал Мунро, зажег ее и сказал:

– Я знаю, это всего лишь старинный языческий обряд, но для нас он имеет ту же силу, что и брак, освященный Церковью.

– Брак? – вскричала ошеломленная Изабель.

Он повернулся и протянул ей руку. «Брак?» – повторила она про себя, но в голове у нее уже звучала божественная музыка. В дрожащем свете свечи деревья вдруг превратились в огромные органные трубы, а кружевные листья папоротника – в мириады танцующих фей и эльфов.

– Клятва соединенных рук… Я тебе рассказывал, помнишь?

Голос Александера донесся словно бы издалека…

Молодой шотландец встревожился. Может, лучше было бы поговорить с ней заранее? Он знал, что католики-французы порицают все, что связано с языческими верованиями, которые считают ересью. Взгляд блестящих глаз Изабель задержался на Мунро, потом на Колле, которые до сих пор не произнесли ни слова. После этого она снова посмотрела на Александера. Все его сомнения улетучились, стоило ему увидеть улыбку, озарившую ее прекрасное лицо, и он закрыл глаза, благодаря про себя Создателя.

По кивку Александера Мунро вынул меч из ножен и поднял к небу, словно факел. Поочередно указав острием на каждую из четырех сторон света, он произнес слова, которых Изабель не поняла, и положил сверкающий, недавно наточенный клинок к ногам жениха и невесты. Александер с Коллом ждали, когда он закончит. Изабель зачарованно наблюдала за ходом церемонии. Рука любимого сжимала руку девушки, чтобы приободрить ее.

– Ye’d best start, Munro, we’ll no’ wait all night![182]

Мунро кашлянул и провел пухлыми пальцами по волосам, приводя их в порядок. Изабель догадалась, что проводить ритуал будет он. У кельтов ведь были свои священники, но только как они назывались? Ах да, друиды! Правда, представляла она их себе совершенно иначе: высокая сухонькая фигурка, длинная темная накидка с капюшоном, из-под которого видна только пышная белоснежная борода… А Мунро, наоборот, был широкоплечим крепышом с округлым животиком, обтянутым ярко-красной форменной курткой! Его черные волосы торчали в беспорядке, обрамляя некрасивое, с грубоватыми чертами, но добродушное лицо. Когда же он посмотрел на Изабель, той стало неловко. Мунро спросил:

– Isabelle, did ye come here willingly?

– Изабель, вы пришли сюда… – начал переводить Колл.

– …по доброй воле? – закончил фразу Александер.

– Да! – прошептала Изабель.

– Aye! Hands joint, ye shall listen tae ma saying. ’T is precipitate, sae aye, ye must ken what implies…[183]

– Och! Munro… D’ye ken what time ’t is?[184]

– Aye! ’T is yer handfast, Alas![185]

– Sae ’t is[186].

Изабель, которая из сказанного не поняла ни слова, ждала. Сердце билось так, словно хотело выскочить из груди. Только теперь она поняла, что задумал Александер. Он хочет взять ее в жены по хайлендскому обычаю! Клятва соединенных рук… Он когда-то рассказывал об этом обряде и о том, что в Шотландии такой брак признается наравне с церковным. Но будет ли их союз иметь статус законного здесь, в Канаде? Как бы то ни было, он хочет, чтобы они поженились, пусть даже символически…

Мунро по-прежнему говорил на непонятном для девушки языке, а Колл с торжественным видом переводил, иногда не без помощи Александера.

– У нас над головами – звезды. У нас под ногами – земля. Они… м-м-м…

– …вечны…

– …как вечно быстротекущее время. И как они…

– …наша любовь должна быть крепкой и непреходящей.

– Да пребудет сила… Och! Alas, ’t is tae hard![187]

Александер вздохнул. Изабель опустила голову, чтобы мужчины не заметили, как она улыбается. Колл очень старался исполнить отведенную ему роль, это было так трогательно и… так забавно!

– Я скажу дальше, Колл!

И, глядя на Изабель, Александер заговорил:

– Да пребудет их сила в наших душах, да укрепит она нашу любовь, станет нам поддержкой в грядущих испытаниях, потому что отныне мы – одно целое. Пусть Господь, как солнце, осветит наше сердце и одарит нас плодородием так, как одаривает он землю…

Она слушала рассеянно, во все глаза глядя на широкое лицо своего шотландца – с неправильными и грубоватыми чертами, но такое любимое! Этого человека она скоро назовет своим супругом… Изабель улыбнулась.

– Alas, – обратился к кузену Мунро, – ’T is no’ ma power tae do this. Handfast wi’her[188].

Александер порылся в спорране, вынул ленту и передал ее Коллу. Это была та самая голубая лента, на которой Изабель в свое время носила крестильный крест. Значит, он все-таки сохранил ее! Александер взял Изабель за тонкое запястье, полюбовался им немного, погладил большим пальцем, потом посмотрел на нее влюбленными глазами.

– Сами, по своей воле, мы можем соединить наши судьбы. Изабель, ты этого хочешь?

Его пальцы легонько сжали руку девушки.

– Да!

Улыбаясь от переполнявших его чувств, Александер вложил ей в руку маленький предмет, но отпускать не стал.

– Перед лицом Господа я, Александер Колин Кэмпбелл Макдональд, ради жизни, которая течет в моих жилах, и ради любви, которая переполняет мое сердце, беру тебя, Изабель Лакруа, в жены. Обещаю любить тебя всегда, в здоровье и болезни, достатке и бедности, в этой жизни и в мире ином, где мы снова встретимся и будем вместе. Я буду уважать тебя, твои обычаи и твоих родных, как уважаю самого себя!

Он ненадолго замолчал, а потом, внимательно глядя на нее, чтобы заметить малейшую тень сомнения, предложил повторить эти же слова.

– Изабель, тебя никто не принуждает… Только если ты правда этого хочешь, потому что эта клятва – не шутка…

Рука девушки дрожала. Александер сжал ее крепче.

– Перед лицом Господа я, Мари Изабель Элизабет Лакруа, ради жизни, которая течет в моих жилах, и ради любви, которая переполняет мое сердце, беру тебя, Александера Колина Кэмпбелла Макдональда…

Положив одну руку на живот, в то время как другая все так же покоилась в руке любимого, Изабель произнесла слова, соединявшие ее с Александером. Когда она закончила, все четверо какое-то время молчали. Стрекот кузнечиков, кваканье лягушек и крик совы слились в радостную ночную симфонию звуков. Феи и эльфы снова завели свой призрачный хоровод.

Взволнованный до глубины души, Александер знаком попросил Изабель разжать пальцы, взял с ее ладошки костяное колечко и надел ей на палец. Оно подошло идеально. Девушка с удивлением посмотрела на руку. Выходит, он готовился к обряду заранее?

Мунро взял Изабель за запястье и приблизил его к запястью Александера, а Колл перевязал их руки лентой.

– D’ye are now husband ’n wife![189]

– Нам нужно перепрыгнуть! – шепнул Александер на ухо Изабель, когда Мунро договорил.

Они перескочили через лежащий на земле меч, и Мунро тотчас его поднял. Свидетели бракосочетания захлопали в ладоши, от души поздравили новобрачных и пожелали им вечного счастья.

– Алас, держи! – сказал Колл, протягивая брату завернутый в газетную бумагу сверток. – Это все, что мы смогли раздобыть.

Подарок – бутылку вина и каравай хлеба – они разделили на всех, потом Колл с Мунро удалились. Изабель с Александером остались одни на просторной поляне, окруженной высокими соснами, которые источали приятный смолистый аромат. Их запястья так и остались перевязанными лентой. Ни он, ни она не решались ее снять.

– Теперь ты моя жена, Изабель.

Низкий голос Александера прозвенел в темноте, успевшей окончательно завоевать лес. Огонек свечи колебался, заставляя танцевать окружавшие их тени. Она кивнула в знак согласия. Свободной рукой он обхватил ее за талию, привлек к себе и нежно поцеловал. Соединенные руки оказались между ними. Потом страсть вступила в свои права, и ленточка упала сама собой…

В эту прекрасную летнюю ночь они долго праздновали свой союз, наслаждаясь каждой минутой, потому что знали, насколько хрупко их счастье, – гуляли дорогами сладострастия, упивались несказанными ощущениями, которые дарило им радостное осознание того, что отныне они всецело принадлежат друг другу…

Накануне новой кампании Александер прекрасно отдавал себе отчет в том, что это, быть может, последний раз, когда они видятся, и ему хотелось запечатлеть свою плоть в плоти Изабель, оставить по себе долговременное воспоминание. А еще ему хотелось напитаться ею… Он пробовал ее на вкус, посещая самые интимные уголки, шептал на ушко слова любви, заставлял стонать в своих объятиях. Он ласкал ее, любуясь опалово-белыми изгибами ее тела вместе с луной, освещавшей поляну своими молочными лучами…

Он чувствовал себя опустошенным и в то же самое время наполненным. Странное ощущение… В нем что-то изменилось. В нем вдруг проснулось чувство свободы. Изабель, словно лучик света, вывела его на дорогу к свободе. Именно так! Она освободила его от неутоленного желания, обременявшего его сердце и разум, – желания быть любимым, уважаемым и чтимым. Но разве не к этому стремится каждый человек? Разве не это – цель жизни каждого? И от одной мысли, что он наконец достиг этой цели, у Александера голова пошла кругом.

Он шевельнулся, и это движение потревожило спящую Изабель. Она чуть приподняла голову, которая покоилась у него на груди, и что-то пробормотала во сне. Они лежали на пледе, защищавшем их от росы, а одеялом им служила ночная темнота. Нога Изабель, закинутая ему на бедро, приятно его согревала. Одна рука девушки лежала у него под мышкой, другая – на плече.

Он осторожно положил руку ей на талию и машинально стал ее поглаживать. Опьянение страстью постепенно рассеялось, оставив после себя растекшееся по всему телу, баюкающее сердце приятное тепло. С каким наслаждением он проспал бы рядом с Изабель эту ночь, да что там, целую жизнь! Но с рассветом, который настанет совсем скоро, придется вернуться к грубой реальности. Увы, времени, отпущенного им, так мало!

Колл и Мунро пообещали сделать так, чтобы отсутствие Александера на вечерней перекличке прошло незамеченным. Александер предполагал, что потребовалось не меньше двух бутылок рома, чтобы уговорить сержанта закрыть на это глаза. «Ты заслужил эту ночь, Алас!» – сказал ему брат. Пусть так, но не стоило искушать судьбу. Александеру предстояло вернуться в казарму до побудки. Нужно было позаботиться и об Изабель… Александер робко попросил ее побыть с ним еще несколько часов после церемонии, и она согласилась, заверив, что мать не заметит ее отлучки. Вдова Шарля-Юбера дни напролет проводила в своей комнате, а по ночам не покидала ее вовсе. Изабель надо только успеть проскользнуть в свою спальню, пока не начнет светать. А если Перрена и заметит отсутствие молодой хозяйки, то у Изабель есть хорошие аргументы, которые заставят служанку молчать…

Он посмотрел на девушку. Свеча почти погасла. Лунное сияние, озаряя лицо Изабель, сообщало ему некое подобие свечения. Он погладил ее по волосам, убрал упрямую прядку со щеки. Он не уставал любоваться ею. Тонкие брови изящными арками изогнулись над смеженными веками… Нос отличных пропорций, маленький и прямой… На щеках под высокими скулами – милые ямочки… Александера переполняло обожание. И этот рот, округлый, как у куклы, пухленький, словно бы созданный для поцелуев… Может, все это сон?

– Mo chridh’ aghmhor…

«Mo chridh’ aghmhor…» Эти слова прозвучали в сознании Изабель. Она шевельнулась. «Радость моего сердца!» И девушка открыла глаза.

Было еще темно. Изабель высвободила затекшую руку и слегка отодвинулась. Ночная прохлада тут же напомнила о себе. Руки, ее обнимавшие, сомкнулись вокруг нее еще крепче. Пока не осознав до конца, где она и что происходит, девушка приподняла голову.

– Замерзла?

– Алекс? Да, немножко!

Он потянулся, схватил свою рубашку и набросил ей на спину. Рубашка еще хранила запах его тела… Изабель захлестнули эмоции. Никогда-никогда она не забудет эту ночь!

– Алекс, я тебя люблю!

Рука, ласкающая ее волосы, спустилась к подбородку и приподняла его. Небо начало светлеть, действительность вступала в свои права. Еще немного – и сон закончится. Но Изабель этого не хотелось. Прильнув к Александеру всем телом, она не смогла сдержать слез. Александер перевернулся так, что она оказалась сидящей у него на животе, и посмотрел ей в глаза.

– Помни эту ночь, Изабель! Помни нашу клятву.

Она послушно кивнула. Он поцеловал ее.

– Ради жизни, которая течет в моих жилах…

– И ради любви, которая переполняет мое сердце…

– Да!

Пальцы Александера утонули в ее роскошных кудрях.

– Thig crioch air an t-saoghal ach mairidh ceol is gaol, – прошептал он.

– Что это значит?

– Это старая гэльская пословица: «Даже когда мир перевернется, останутся любовь и музыка».

– Любовь и музыка…

Они долго молчали, слушая биение своих сердец и звуки зарождавшегося рассвета.

* * *

Недовольный возглас прозвучал в комнате, залитой ярким утренним светом. Лента цвета морской волны пролетела через всю комнату и упала на табурет, поверх целой груды разноцветных клочков шелка.

– Ничего не выходит! Ах, если бы Мадо была со мной!

Сидя перед туалетным столиком, Изабель думала о своей дорогой кузине, по которой очень скучала. Она знала, что Мадлен не смогла бы разделить радость, которая буквально переполняла ее. Но к радости все же примешивалась тревога. Изабель задумчиво провела рукой по животу, легонько на него нажала. Роговое колечко украшало ее палец не хуже золотого обручального кольца, освященного кюре, и было ей особенно дорого. Александер сделал его своими руками. Резной мотив – цветы чертополоха и лилии с переплетенными стеблями, не имевшими ни начала, ни конца, – выглядел на этом материале особенно эффектно. Цветы символизировали их с Изабель вечную любовь… Покручивая колечко на пальце, она закрыла глаза и вспомнила, как улыбался ей Александер, сообщая о сюрпризе.

– У меня тоже есть для тебя сюрприз, любовь моя!

Ей стоило бы поделиться с ним новостью после той сцены ревности на набережной Сен-Николя или же в ночь хэндфаста[190]. Но она решила подождать еще немного, чтобы знать уже наверняка. Все подтверждалось: сегодня после завтрака ее снова стошнило, а месячные так и не пришли. Изабель представила, как Александер обрадуется, когда она ему скажет. Конечно, обрадуется! Он любит ее, и они поженились, пускай и по языческому обряду, но все-таки… Окажись они сейчас в Шотландии, она была бы уже мадам Макдональд! Изабель произнесла эти два слова вслух и засмеялась.

Ей не терпелось отправиться в кабачок «Бегущий заяц» и оставить Александеру записку. Сегодня вечером они увидятся в кладовой, там, в саду… Но завязать ленты все никак не получалось. Да бог с ними, с лентами! Изабель убрала волосы от лица и оценила свое отражение в зеркале. Она заплетет их в косу, как индианка, и спрячет под чепец. Это будет быстрее, да и волосы не будут целый день падать на лицо…

Сегодня ей хотелось выглядеть особенно хорошенькой. Изабель встала, натянула шелковые чулки и завязала над коленями подвязки. Заметив свое отражение в зеркале, она внезапно смутилась: на ней не было ничего, кроме чулок… С минуту Изабель рассматривала себя со всех сторон. Картинка обнаженного тела ясно демонстрировала ей округлости, которые Александер так любил ласкать.

Вспомнилась проповедь кюре в церкви, предостерегавшего своих прихожан от соблазнов красоты и плотских искушений. Но зачем же тогда Господь, создатель мужчины и женщины, породил красоту, если она губит души? Зачем Создателю, который дал ей изящные ноги, очаровательно-округлые плечи, жизнерадостное личико с милыми ямочками на щеках, шею, приглашавшую к поцелуям, и лоно, которое только и ждет, чтобы раскрыть любимому свои секреты? Почему Господь позволил людям наслаждаться всеми этими дарами плоти?

Изабель стало немного грустно. Понурив голову, она спросила себя, как же может добродетель сосуществовать с красотой? Повернувшись в профиль, она осмотрела свои бедра и живот, в котором таился пока еще невидимый плод их с Александером любви. Она вспомнила, какой огромной стала Франсуаза под конец беременности. И откуда только берется кожа, чтобы обтянуть такой живот? Что до ее таза, то он был узковат. Но ничего, скоро он раздастся. И грудь… Прищурившись и поджав в скептической гримаске губы, Изабель принялась разглядывать свои груди. Слегка сжав их ладонями, она получила ту самую соблазнительную ложбинку, которая заставляет мужчин буквально «нырять» носом в девичье декольте. Интересно, Александера обрадует мысль, что скоро ему придется делить их с младенцем? Но ведь женская грудь и сотворена Господом для того, чтобы вскармливать детей, верно? Изабель улыбнулась.

Пожав плечами, она покружилась по комнате, потом подобрала с пола шемизетовую нижнюю рубашку и надела ее. Следующим на очереди был корсет из амьенской ткани[191]. Она подумала о возлюбленном и улыбнулась. Или, быть может, ей стоит теперь называть его «супругом»? Как бы то ни было, Александер не преминет полюбоваться ее грудью. Все мужчины в этом похожи… И мсье Ларю – не исключение. Она заметила, как он поглядывал на ее декольте, когда она наклонилась поднять с пола салфетку. Последнее время молодой нотариус к ним не заходил, и Изабель от всего сердца надеялась, что он уже уехал на реку Святой Анны, в сеньорию Сент-Анн-де-ла-Перад. Он планировал задержаться там по пути в Монреаль, где у него была собственная нотариальная контора.

Изабель надела панье́[192] и нижнюю юбку из стеганой ткани. Теперь оставалось выбрать платье. Которое из двух, разложенных на кровати, надеть? Голубое, что было на ней в тот день на пикнике, когда Александер в первый раз ее поцеловал? Или все же зеленое, из камлота? Изабель очень нравился этот оттенок зеленого, он прекрасно гармонировал с цветом ее глаз. Решено! Она надела зеленое. Затем накинула на плечи кисейную косынку с декоративной отделкой по краю, в последний раз посмотрела в зеркало, поправила чепчик и вышла.

На улицах царило непривычное оживление. Толпы горожан спешно направлялись в Нижний город. Какой-то мужчина натолкнулся на Изабель, и она едва не упала. Рассыпавшись в извинениях, он поддержал ее под локоть, а затем поклонился.

– Мсье Лапьер, это вы!

Мужчина нахмурил кустистые брови и уставился на нее своими уставшими глазами с нависшими веками, которые делали его похожим на грустного спаниеля. Бедняга страдал от катаракты.

– Я – Изабель Лакруа. Вы меня помните?

– Изабель! Крошка Иза! Давно же мы с вами не виделись!

Наклонившись, он посмотрел с более близкого расстояния на ее грудь и расплылся в улыбке, так что стало очевидно: у него осталась половина зубов.

– Вы так выросли, моя милочка!

Мсье Лапьер в свое время был капитаном на корабле ее отца. Они не встречались с тех пор, как он вышел на пенсию и переехал жить в имение старшего сына в Бопор. С того момента прошло уже восемь лет.

– Да, совсем немного! – отозвалась Изабель со смехом. – Скажите, мсье Лапьер, куда бегут все эти люди? Можно подумать, что…

– А вы разве не слышали? Вчера на центральной площади объявили, что армия Мюррея сегодня утром уплывает в Монреаль.

Изабель почувствовала, как кровь отливает от лица, а сердце перестает биться в груди.

– Сегодня утром? Это точно?

– Конечно! Хотите, пойдем на набережную вместе?

Кровь побежала по жилам с сумасшедшей скоростью, голова слегка закружилась, и ей пришлось опереться на руку своего пожилого спутника.

– О нет! Думаю, мне лучше вернуться в дом. От жары я чувствую себя не очень хорошо…

– Как вам угодно, мадемуазель Иза! Был очень рад с вами повидаться. Кланяйтесь от меня вашему батюшке!

– Да-да, обязательно, мсье Лапьер! – пробормотала она рассеянно. – Приятного вам дня!

Мсье Лапьер скрылся в толпе. Изабель же так и осталась стоять посреди улицы. Британская армия покидает город? Это значит, что Александер… Господи, нет!

От ужасного предчувствия сжалось сердце. Подхватив юбки, она помчалась по улице, которая вела к кварталу дю Пале, в котором располагался трактир «Бегущий заяц». Хозяин заведения, который как раз протирал и расставлял на полках оловянные кувшинчики, повернулся к ней навстречу. Узнав свою задыхающуюся от стремительного бега посетительницу, он улыбнулся и предложил ей утолить жажду. Изабель не дала себе труда ответить – ей не терпелось получить ответ на свой собственный вопрос: правда ли, что хайлендский полк сегодня уплывает?

– Корабли пришли в порт час назад, моя милая дама! Вот черт! Я ведь забыл вам это передать!

Расстроенная Изабель вырвала у него из рук записку и сунула ее в карман. Она прочтет ее позже… Может, она еще застанет Александера на палубе?

Пробираясь сквозь толпу, оббегая пустые повозки и горы скопившегося возле домов мусора, она в рекордно короткое время добралась до Нижнего города, хотя несколько раз была очень близка к тому, чтобы растянуться во весь рост на изобиловавшей ямами пыльной мостовой.

Бой барабанов и шум толпы служили путеводными знаками. Наконец впереди, на Королевской набережной, замелькали красные мундиры. Несколько кораблей уже подняли якорь и взяли курс на верховья реки. Изабель молилась, чтобы Александера на них не было. Два судна с плоским дном удалялись от причала, увозя солдат, которым предстояло перейти на корабли, все еще стоявшие на рейде. С бьющимся сердцем, мокрая от пота, Изабель принялась расталкивать зевак, которые провожали ее недовольными возгласами и даже угрозами. Но где же хайлендеры?

Ни одного шотландца на Королевской набережной не оказалось. Изабель бросилась дальше, на набережную де ла Рэн. Протяжная трель волынки заставила ее вздрогнуть. Слава богу! Расталкивая толпу локтями, она проложила себе путь к самой воде. Там напор толпы сдерживали гренадеры в шапках конической формы. В руках у каждого было ружье со штыком. Сотни «коротких юбок» садились в пришвартованные к причалу вельботы.

– Александер! Алекс! – закричала Изабель из последних сил и замахала руками.

Несколько хайлендеров обернулись. Один или два даже улыбнулись ей. Взгляд Изабель скользил по головам солдат в поисках темной шевелюры любимого и ярко-рыжей – его брата Колла, ведь они должны быть рядом. Но кто бы мог подумать: едва ли не четверть полка оказались рыжеволосыми! Ей ни за что их не отыскать! У Изабель защемило сердце, и слезы, которые она больше не могла сдерживать, потоком заструились по ее запыленным щекам.

– Алекс, любовь моя, до свидания!

Последний солдат вошел в барку, и она в последний раз качнулась. С причала отдали швартовы. Зажав ружье между колен, с ранцем за спиной, Александер смотрел на набережную, ища среди огромной толпы лицо Изабель. На сердце у него было тяжело, в горле стоял комок. Придя к горькому заключению, что среди провожающих ее нет, он уже готов был отвернуться, когда увидел тоненькую женскую фигурку. Она махала руками над головой и звала его по имени. Но в армии короля Георга ведь столько Александеров…

Прикрыв глаза ладонью, он прищурился, чтобы получше рассмотреть женщину в зеленом платье. Изабель!

– Пришла! – прошептал он, все еще пребывая во власти тоски, которая мучила его с самого рассвета. – Колл, она пришла! Видишь ее? Это ведь она?

Колл, до этого не обращавший внимания на зевак, которые собрались посмотреть на отплытие британских солдат, всмотрелся в толпу.

– Там! – указал Александер дрожащим пальцем.

– Алас, думаю, это она. Тебе повезло.

Наплевав на правила, Александер вскочил на ноги и замахал ружьем. Женская фигурка отделилась от толпы, проскользнула мимо гренадеров, надзиравших за отправлением лодок, и подбежала к самой воде.

– Iseabail! I love ye!

– Алекс, я тебя тоже люблю! Вернись ко мне!

Офицер, сидевший на носу лодки, с грозным окриком ткнул Александера штыком в плечо. Колл потянул брата за килт, и тому пришлось сесть.

– До свидания, любовь моя! Не забывай наши клятвы! – прошептал он.

* * *

Гренадер стал мягко теснить девушку обратно к толпе. Изабель попробовала упираться, и солдат сразу нахмурился.

– Lady, please, return over there. You cannot come[193].

– Алекс! Алекс!

– By God! Lady, get back there! Come on, hurry up![194]

Потеряв терпение, солдат схватил Изабель за руку и грубо толкнул ее в толпу. Она попыталась вырваться и вернуться к краю причала. Тогда он наставил на нее ружье, чем спровоцировал шумное негодование горожан.

– Please, lady![195]

Разумеется, он не желал девушке зла, но приказ есть приказ… Внезапно осознав, что гренадер целится в нее из ружья, Изабель медленно кивнула и вернулась к ограждению.

Горожане, видя, как грубо солдат обошелся с девушкой, начали осыпать его оскорблениями. Изабель меньше всего хотела стать причиной заварушки, поэтому поспешила затеряться в толпе, не сводя, однако, глаз с лодки, которая увозила Александера. Положив руку на живот, в котором росло их дитя, молодая женщина стояла и смотрела, как она уплывает вдаль, к большим кораблям. Когда лодка скрылась из виду, она отошла к домам, присела у первой попавшейся стены и, рыдая, достала из кармана записку, которую ей передал хозяин кабаре. Каждое движение причиняло страдание, и труднее всего далось усилие, с которым она развернула клочок бумаги.

Десять миллионов слов, выверенных и изящно между собой переплетенных, не смогли бы выразить чувства любящего мужчины лучше, чем эти две каракули, нацарапанные в спешке: «Love you». Все богатства и красоты Вселенной, все прекраснейшие в мире поэмы…

– Я буду ждать тебя. Мы будем ждать тебя, Александер Макдональд!

* * *

Любимый уехал, музыка смолкла. Изабель смотрела на лист с нотами знакомой сонаты, которую никак не выходило сыграть. Мыслями она была далеко. Из кухни доносился стук кастрюль и приглушенный смех. Пятьдесят дней! Завтра будет пятьдесят первый. А послезавтра… «Еще один день – и он вернется!» – неустанно твердила она себе.

Она поплотнее закуталась в шаль. Погода испортилась, с утра моросил дождь, и в доме ощущалась неприятная сырость. Время текло медленно, слишком медленно. Новостей о британской армии до них доходило мало. В конце августа в городе заговорили, что в регионе Сорель, в наказание местным жителям, Мюррей приказал сжечь церковь. Те сопротивлялись, не хотели клясться, что будут сохранять нейтралитет. Но можно ли их за это упрекать? Тех, кто отказывался с оружием в руках защищать свое отечество, представители канадской власти, которая все еще действовала кое-где на местах, могли покарать смертью. Когда пришли англичане, возникла новая дилемма: или подчиняться, или же стоять и смотреть, как твой дом и поля выгорают дотла. Оказавшись между двух зол, люди предпочли выбрать наименьшее.

Еще говорили, что гарнизон форта Иль-о-Нуа отошел в Сен-Жан, так и не вступив в сражение с армией Хэвиленда. Уходя, французы сами сожгли деревню. Их дальнейший путь лежал в Монреаль. В то же самое время генерал Амхерст принимал у себя коменданта Пушо из форта Леви. Тот явился заявить о капитуляции. Теперь ничто не стояло между англичанами и последним оплотом французской короны на континенте. Изабель радовалась этому и стыдилась своей радости.

Мечтала она об одном – снова оказаться в крепких объятиях Александера и сообщить ему, что скоро он станет отцом.

Изабель пришлось прибегать к самым разным уловкам, чтобы скрыть свое положение, но она понимала, что долго так продолжаться не может. Пока ее секрет был известен только Перрене.

Изабель стояла перед зеркалом и рассматривала свое тело, которое бесповоротно менялось. Вздернутый животик все отчетливее просматривался под ночной рубашкой. Еще немного – и мать тоже увидит эти изменения… Дверь открылась, и в комнату вихрем ворвалась Перрена с корзиной грязной одежды. Изабель быстро опустила подол ночной рубашки, повернулась на шум и… почувствовала, что краснеет. Служанка замерла на месте и уставилась на нее с подозрением.

– А что вы делаете со своими тряпочками, мамзель Иза? Давно я их не стирала…

– Я стираю их сама.

Перрена украдкой посмотрела на девушку, потом взгляд ее переместился на ее округлый живот под тонким батистом сорочки. Изабель невольно попыталась прикрыть его руками. Увиденное только подтвердило догадки Перрены. Если подумать… Она уже месяца три не стирала полоски ткани, которыми ее молодая хозяйка пользовалась во время месячных!

– Вот горе-то! – воскликнула девушка, роняя корзину на пол. – Мамзель Иза! Неужто вы тяжелая?

Выглянув в коридор, она закрыла за собой дверь и повернулась к Изабель.

– Перрена, что ты такое выдумала?

– Даже не думайте меня обманывать, мамзель, я не вчера родилась! Уж я-то могу отличить, когда женщина в положении! Ну, ничего, я вам помогу, со мной эта беда тоже случалась. Я знаю, что надо делать. Может, раньше я вам и не рассказывала, но там, в Акадии, в 1755, когда нас начали выселять, три пьяных английских солдата надо мной надругались и побили чуть не до смерти. Чтоб им, англичанам, всем провалиться! Теперь вы знаете, почему я их так ненавижу. Когда они со своим делом покончили, то бросили меня в лесу, думали, наверное, что умру. Уж не знаю, повезло мне или нет, но одна семья – добрые люди, их тоже выгнали из дома! – меня подобрала и довезла до индейской деревни Микмак. Самой-то мне до людей ни за что не добраться бы… Индейцы меня подлечили и прогнали плод из моего чрева. Родить дитя от какого-то подонка? Никогда! А потом пришла весна, двое индейцев взялись провести несколько французских семей из Акадии в Новую Францию, и я пошла с ними. Так я и оказалась в Квебеке.

Рассказанная Перреной история ужаснула Изабель. Девушка опустилась на кровать, и служанка тут же присела рядом.

– Я знаю одну метиску в Лоретте, которая помогает сбросить ребенка. Дает тебе зелье на травах, и он сам выходит. Конечно, всегда есть риск, но все равно это не так опасно, как проделки Старой Живодерки! Уж кто заслужил свое прозвище, так это она!

Изабель слышала историю юной Жильбертины Латай, которая умерла от потери крови два года назад. Говорили, что она воспользовалась услугами дамы, которую в народе прозвали Старой Живодеркой. Чтобы «помочь» отчаявшимся женщинам, она вычерпывала плод из материнского чрева… ложкой на длинной ручке!

– Мамзель Иза, вам надо непременно сходить к колдунье Жозетте! Поверьте, для вас это самое лучшее! Тогда и мать не узнает…

– Ты же ей не расскажешь, Перрена? – взмолилась Изабель, вцепившись в руку служанки. – Она не должна знать!

– Если вы не сделаете что надо, с вашей худобой она скоро и сама все увидит!

– Но я хочу этого ребенка! Я не собираюсь от него избавляться!

Перрена какое-то время молча смотрела на молодую хозяйку, потом сказала категоричным тоном:

– Поверьте, ваш англичанин его не захочет.

– Мой… кто? Откуда ты знаешь, что он – англичанин?

– Мамзель Иза, вы что же, думаете, я слепая?

– Ой!

– Да посмотрите на крошку Мерсеро, которая уже на седьмом месяце! Кюре в церкви показывает на нее пальцем, а ее родители стыдятся высунуть нос из дома! И где ее солдат сегодня? Сбежал! А Жозетта Белиль? А Маргарита Фовр? Они тоже больше никогда не увидят своих ухажеров! Так будет и с вами, когда вы расскажете святому отцу о своем положении!

– Ты ошибаешься, Перрена! Мы любим друг друга. Я понимаю, тебе трудно в это поверить, но…

– А вы точно знаете, что он вас любит? Как по мне, мужчина, который не уважает женскую добродетель, и любить-то по-настоящему не умеет!

– Перрена, тебе этого не понять…

Так и не сумев сломить упорство хозяйки, Перрена согласилась передать при посредстве Батиста записку, адресованную Мадлен. Через два дня багаж кузины уже выгружали из повозки перед домом на улице Сен-Жан. Долгая разлука смягчила противоречия, и счастье, которое испытали девушки при встрече, буквально наполнило дом радостью.

К сожалению, ненадолго. Оказалось, Мадлен придерживалась мнения Перрены, и вместе они стали уговаривать Изабель сходить к этой таинственной Жозетте. Это привело сначала к спорам, а потом и к ожесточенной ссоре. В результате Изабель замкнулась в молчании и враждебности.

– Иза, у тебя срок четыре месяца! Гусыня ты глупая, надо что-то сделать, пока не стало поздно!

– Я не могу убить ребенка Александера. Я думала, что хотя бы ты понимаешь, что мы по-настоящему любим друг друга. И мы поженились! Он вернется, он мне обещал!

– Ваш брак ненастоящий, и тебе это прекрасно известно! А если он не вернется? Его ведь могут убить в бою! Сражения за Монреаль еще не было…

– Не говори так, Мадо, не накликай беду! Он обещал, что вернется!

Противоречивые чувства раздирали Изабель. Она злилась на Мадлен за то, что та заронила в ее душу сомнения. Ведь Александер и вправду мог не вернуться из этой кампании… И что ей, матери незаконнорожденного, потом делать? Ведь перед законом и в глазах общества это дитя будет незаконнорожденным…

Мысль о том, чтобы избавиться от ребенка, стала посещать ее чаще, и это было мучительно. Пожертвовать ребенком от мужчины, которого она любила больше жизни? На это можно ответить, что у них, конечно, еще будут дети, но… Сердце Изабель разрывалось на части.

– Ты мне завидуешь! – язвительно заявила она кузине.

Ошеломленная этим злобным выпадом, Мадлен какое-то время молчала. Не менее злой ответ готов был сорваться с ее губ, но она сдержалась. Изабель страдает и, конечно же, не понимает, что говорит… И все-таки в глубине души Мадлен знала, что кузина отчасти права. Да, она завидовала Изабель! За два года супружества она так ни разу и не забеременела. Может, поэтому она и подталкивала Изабель к совершению страшного греха – изгнанию плода из чрева. Чтобы отнять у нее то, чего сама не могла иметь…

– Может, ты и права… Я завидую тебе, тому, что ты носишь под сердцем ребенка. Но, Иза, посмотри правде в глаза! Я не хочу видеть тебя несчастной. Если бы ты была замужем по-настоящему…

На лице Изабель отразилась такая мука, что Мадлен умолкла и пообещала себе, что больше не станет заговаривать об этом. Кузина решила сохранить свое дитя – на радость и горе. Оставалось только надеяться, что горе не возьмет верх и что ее любимый вернется к ней как можно скорее. Александер – католик, поэтому найти священника, который согласится их обвенчать, будет нетрудно. Если только Александер этого захочет…

Присев рядом с кузиной, Мадлен обняла ее и какое-то время молча слушала, как она плачет.

– Знаешь, Иза, по-моему, я соскучилась по грязным пеленкам! – прошептала она, целуя кузину в макушку. – Особенно если их станет пачкать мой новый племянник!

– О Мадо!

Изабель почувствовала невыразимую радость, на смену которой тут же пришла грусть. Она уцепилась за Мадлен, словно утопающий за спасательный круг. Кузина, подруга, сестра – они снова заодно, снова вместе! Но над головой у нее, Изабель, так и остались висеть густые черные тучи, застилая собой свет, который означал бы конец всем ее испытаниям.

– «Лягушка, на лугу увидевши Вола, затеяла сама в дородстве с ним сравняться: она завистлива была. И ну топорщиться, пыхтеть и надуваться. “Смотри-ка, квакушка, что, буду ль я с него?” – подруге говорит. – “Нет, кумушка, далеко!”»… А что такое «квакушка»[196]? – спросил Ти-Поль, поднимая глаза от тетради.

– То же самое, что и «лягушка».

– А почему тогда Лафонтен не написал «лягушка»?

Жюстина вздохнула, она явно начинала терять терпение. Ти-Поль покосился на сестру, которая с обреченным видом сидела перед клавесином. Изабель перестала играть с тех самых пор, как армия Мюррея ушла из города.

– Иза! Давай ты будешь читать за лягушку, а я – за вола? Намного веселее разыгрывать басню по ролям, чем просто читать!

– В другой раз, Ти-Поль.

Она слабо улыбнулась брату, прекрасно понимая, что мальчик хотел хоть немного ее развлечь. Он видел, что сестра тоскует, но, разумеется, не знал истинной причины.

Лунный свет проникал сквозь занавеси в спальне Ти-Поля. Изабель закрыла книгу и положила ее на прикроватный столик. С тех пор как мать начала вскоре после ужина запираться в своей комнате, это стало традицией – читать брату перед сном басню Лафонтена. Изабель подоткнула одеяло и поцеловала мальчика в щеку.

– Скоро ты станешь совсем взрослым, Ти-Поль, и я уже не смогу тебя вот так целовать… Да и самому тебе будет хотеться не сестринских поцелуев, а девичьих…

– Чтобы какие-то чужие девчонки меня целовали? Фу!

Они дружно рассмеялись. После недолгой паузы Ти-Поль заглянул ей в глаза и спросил:

– Ты его любишь, своего англичанина?

– Он не англичанин, Ти-Поль.

– Но он говорит по-английски и воюет под британским флагом, верно? В чем же тогда разница?

– Разница есть. Он – шотландец. Смотри, ты говоришь по-французски, а твои братья сражаются под французским флагом, но это не делает французами ни их, ни тебя.

– Ну… А разве мы – не французские подданные?

– Подданные французского короля – да, хоть ему и все равно, живы мы или умерли! Мы, Ти-Поль, – канадцы, всегда это помни! И будет над нами французский король или английский, мы всегда останемся канадцами. Так и с Александером. Теперь ты понял?

– Думаешь, он вернется? Мне кажется, он тебя сильно любит.

– Да, он меня любит. И я каждый вечер молю Господа, чтобы он вернулся живым и невредимым.

– Мамзель Иза! Если уж не хотите играть, так идите и помогите мне!

Перрена позвала ее чуть не через весь дом, чем сильно рассердила Жюстину, которая как раз читала с Ти-Полем его урок. Неприятный, почти тошнотворный запах добрался и до гостиной – сегодня был день большой стирки. Перрена с Сидонией кипятили белье и грязную одежду в огромном чане, добавив в воду едкого натра.

– Ну же, мамзель Иза! Нужно хоть немного шевелиться! Бледность вам совсем не к лицу. А ведь сегодня снова явится тот красавчик нотариус!

Словно ужаленная, Изабель вздрогнула и посмотрела на мать. Пока Ти-Поль читал вслух, Жюстина краем глаза наблюдала за дочерью и не удивилась, когда та вскочила и подбежала к столу.

– Мама, я ведь сказала: настаивать бесполезно! Я не выйду замуж за этого человека. Я его не люблю и…

– Довольно!

Жюстина поднялась со стула и повернулась к младшему сыну:

– На сегодня вы свободны, Ти-Поль! Можете пойти поиграть на улице. Перрена, Сидония! Отправляйтесь на рынок. Нужно купить что-нибудь к ужину. За бельем я присмотрю.

Словно мышки, напуганные огромным разозленным котом, домочадцы поспешили убраться из дома. Изабель осталась наедине с матерью.

Жюстина подошла к камину, в котором не горел огонь, и положила руки на спинку кресла, в котором любил отдыхать ее покойный супруг. Мысленно она просила у Шарля-Юбера прощения за то, что намеревалась сделать. Но ситуация не оставила ей выбора. Ей придется нарушить данное обещание разрешить Изабель выйти замуж по любви! Было нечто, что сердило Жюстину даже больше того факта, что избранником Изабель стал англичанин. Ее дочь имела наглость предположить, что она, Жюстина, глупа и не видит ничего дальше своего носа! Разумеется, от ее взгляда не укрылись распущенный вопреки обыкновению корсет и новая привычка носить шаль даже в самую жаркую погоду. Да и по городу уже поползли мерзкие сплетни… Нет, пришла пора положить конец этой интрижке, грозившей обернуться настоящей катастрофой. Солдаты ведь не знают, что такое порядочность… Ей это известно лучше, чем кому-либо. Вонзив ногти в потертую кожаную обивку, она закрыла глаза.

– Вы выйдете замуж за мсье Ларю. Я так решила.

– Вы не можете меня принудить! – запинаясь, вымолвила Изабель, которую ошеломила холодная решимость матери. – Я люблю другого.

– Мне это известно. Его зовут Александер Макдональд, и он служит в хайлендском полку. Вместе с армией Мюррея он отправился в Монреаль, чтобы уничтожить то, что осталось от нашей родины.

Изабель показалось, что земля уходит у нее из-под ног.

– Вы знаете? – прошептала она, бледнея. – И все время молчали?

Жюстина медленно повернулась, и они оказались лицом к лицу. Она посмотрела в глаза дочери.

– Да, и мне стыдно признаваться, потому что в том, что вы оказались в столь… прискорбном положении, есть часть моей вины. Я узнала, что вы встречаетесь с этим солдатом, много месяцев назад, но ничего не сделала, дабы помешать вам. Смерть вашего отца так огорчила меня, что все остальное перестало волновать. Но теперь с отчаянием покончено. Я не могу допустить, чтобы эта история зашла слишком далеко, и не позволю, чтобы вы продолжали компрометировать себя связью с этим англичанином. Он и ему подобные – не пара для девушки из хорошей семьи, каковой вы являетесь. К тому же, как я уже вам говорила, в браке можно обойтись и без любви. Со временем вы научитесь уважать вашего супруга.

– Любовь! – вскричала Изабель, белея от гнева. – Что вы знаете о любви? Вы когда-нибудь хоть кого-нибудь любили, матушка?

Реплика дочери уязвила Жюстину горше, чем пощечина. Она поморщилась, но едкий ответ оставила при себе и только глубоко вздохнула. Что ж, если придется прибегнуть к жестким методам, она это сделает.

– Мсье Ларю – человек достойный, уважаемый в обществе. Он не богат, но сумеет обеспечить вас всем необходимым. Принадлежащие ему угодья в районе реки Святой Анны не пострадали от англичан, к тому же у него имеется дом в Монреале.

– Он не захочет жениться, когда узнает, что…

– В вашем положении, – перебила девушку Жюстина, – лучшего желать не приходится. Пьеру Ларю все известно, и он согласен на вас жениться, что доказывает искренность его чувств. Не стоит забывать и о том, что после смерти моего супруга семья оказалась в весьма уязвимом положении и без достойного приданого ваши шансы сделать выгодную партию равны нулю!

– Вы сказали «в моем положении»?

– За кого вы меня принимаете, Изабель? Только слепой мог не заметить, что вы ждете ребенка от этого… Боже, какой позор! Дочь одного из известнейших негоциантов Квебека беременна стараниями вульгарного английского солдафона! Какой стыд! Вы навлекли бесчестье на всю нашу семью! И люди с удовольствием приукрасят эту историю новыми омерзительными подробностями! Потом о вас заговорят в каждом доме… Невозможно даже представить! Мне будет стыдно ходить в церковь! Кюре с высоты своей кафедры станет показывать на меня пальцем! Да что там, я не смогу просто выйти из дома!

Изабель ухватилась за угол стола и смотрела на мать так, словно не верила своим глазам. Так, значит, она знала? Знала и молчала?

– Это расплата за грехи плоти, дочь моя! Поверьте, бремя вашего прегрешения покажется вам весьма тяжелым, а искупать его придется до самой смерти! Господь сам решит вашу участь и изберет кару. От меня помощи не ждите. Вы не только намереваетесь покрыть позором имя своего отца, но и порочите меня! И было бы правильно с моей стороны предоставить вас вашей горькой участи, но… Я добрая христианка и не могу так поступить… хотя бы ради ребенка, которого вы носите. Вы сочетаетесь браком с Пьером Ларю в конце следующей недели и сразу же после венчания отправитесь в Монреаль.

– Никогда! Слышите? Никогда! – вскричала Изабель вне себя от гнева. – Никогда я за него не выйду! Я уже жена Александера!

И она сунула палец с кольцом под нос ошарашенной матери.

– Но кто… кто обвенчал вас?

Лицо Жюстины стало белым как полотно.

– Кто из священников засвидетельствовал этот брак? – не спешила сдаваться она.

Не зная, что ответить, Изабель опустила глаза. Она прекрасно понимала, что ее аргументы ничего не стоят. К Жюстине, стоило ей увидеть на лице дочери растерянность, вернулся весь ее апломб.

– Полагаю, вы совершили обряд, который принято называть помолвкой. К несчастью, этот союз не подтвержден документально, а значит, не имеет силы.

– Я убегу!

– Тогда я подам на Александера в суд за изнасилование и похищение моей дочери Изабель. И его повесят.

– Вы… вы… Это подло!

– Я использую все средства, чтобы вас образумить, дочь моя. Если придется принудить вас к монашеству, я сделаю и это. Урсулинки будут рады приютить еще одну заблудшую овечку…

– Хорошо! Стану монашкой! Лучше монастырь, чем брак с мужчиной, которого я не люблю!

– А ребенка я отдам в сиротский приют. Изабель, вы меня слышите?

До этой минуты Изабель даже не задумывалась о такой ужасной перспективе. Инстинктивно она закрыла живот руками. Ее дитя, дитя Александера! Нет!

– И вы еще называете себя доброй христианкой, рассуждаете о добродетели! Да когда в Квебеке люди умирали от голода, ваша кладовая ломилась от продуктов, достойных попасть на стол к самому королю! Хорошенький пример христианского милосердия! И потом, хочу вам заметить, мы все еще скорбим по моему покойному батюшке. Я не могу выйти замуж сейчас.

– Мне не составит труда получить разрешение у главного викария мсье Бриана.

– Неужели у вас в груди не сердце, а камень? Неужели вы никогда не любили? Ни к кому не испытывали хоть каплю сочувствия?

Плечи Жюстины едва заметно дрогнули, и Изабель это заметила. В этот миг она вспомнила о письмах, найденных в старом сундуке, – тех самых письмах, которые, как она сперва решила, отец до свадьбы писал матери. Она рассудила, что это эффективное оружие, чтобы уязвить мать, а может, и заставить ее смягчиться. Это был ее последний козырь.

– Хотя нет, думаю, вы все же знаете, что такое любовь. И любили вы англичанина, верно? Странное совпадение, вы не находите?

Жюстина нахмурилась, но во взгляде ее читались недоумение и страх.

– О чем вы говорите? Я никогда…

– Да неужели? А откуда же тогда взялись те красноречивые письма, которые я нашла на чердаке? Кто написал их, если не ваш возлюбленный? Папа не умел писать по-английски. И среди этих писем есть одно, адресованное вам, матушка, и написано оно на этом языке!

Жюстина пошатнулась. Потерянные письма! И как только Изабель умудрилась их раздобыть?

– Где вы нашли эти… послания?

– В отцовском сундуке.

– О мой Бог! – только и смогла выговорить Жюстина.

Так, значит, это Шарль-Юбер забрал их! Но ведь Питер никогда прежде не писал ей по-английски…

– Где эти письма сейчас? – спросила она прежним приказным тоном. Не могло быть и речи о том, чтобы потерять лицо в такой важный момент!

– Там, где и были, кроме одного – того, что на английском.

Изабель не без удовлетворения смотрела на бледное лицо матери. Похоже, она нашла-таки средство, которое заставит ее мать отступить.

– Изабель, они принадлежат мне. Приказываю вам немедленно их отдать.

– Значит, у вас был любовник? Папа узнал, и…

Вопрос задел Жюстину за живое. Она устремила на дочь пылающий гневом взгляд.

– Я никогда не изменяла вашему отцу, мадемуазель! Эти письма я получила до замужества. Мой супруг… Это он забрал их, как я теперь понимаю.

– Но не последнее!

Изабель взмахнула рукой перед лицом матери и горделиво расправила плечи. Глядя дочери в глаза, Жюстина старалась сохранить непроницаемое выражение лица.

– В любом случае вас это не касается. Я – ваша мать, и по закону я буду опекать вас до достижения вами двадцатипятилетнего возраста. У вас нет выбора. Вам придется подчиняться всем моим решениям, которые вас касаются. И что бы вы ни говорили и ни делали, я не уступлю!

Слова Жюстины, словно бы высеченные изо льда, испугали Изабель.

– Я убью себя, слышите? Я себя убью!

– И в глазах Господа, дочь моя, навлечете на себя грех более тяжкий, чем те, что вы уже совершили. Вы разве забыли, что носите ребенка? Убив себя, вы убьете и его, а только сам Господь имеет право забирать то, что он вам даровал!

– Именно так! Он дал мне дитя, которое сейчас я ношу под сердцем, а вы хотите у меня его отнять! По какому праву? Я вас ненавижу!

И Изабель горько разрыдалась. Последние ее слова ранили Жюстину сильнее, чем ее дочь могла представить. Вдова стиснула зубы и стоически вынесла исполненный гнева и презрения взгляд дочери. Она поймет… но позже, поймет и примирится, как это случилось в свое время с ней самой.

– У меня нет намерения отнимать у вас… вашего ребенка. Вы сами решите его судьбу. Брачное соглашение между вами и мсье Ларю готово к подписанию. Если желаете, я могу перенести его визит на завтрашний вечер, чтобы у вас было время подумать. Но большего сделать для вас я не могу. Время не ждет, – добавила она, украдкой взглянув на округлый животик, который уже просматривался под платьем, – живое доказательство совершенного Изабель прегрешения. – О предстоящем бракосочетании в городе объявят в воскресенье, и в будущую пятницу вас обвенчают. Потом вы отправитесь в Монреаль. К слову… возможно, вас еще не известили, что шевалье де Леви сжег французские флаги на острове Святой Елены, близ Монреаля. Город капитулировал без единого выстрела, и случилось это два дня назад.

Удар пришелся точно в сердце. Монреаль капитулировал, Александер скоро вернется… а она уже будет замужем за другим. Единственным звуком, который нарушал тишину в комнате, было тиканье часов. Но ведь отец ей пообещал… Внезапно Изабель захлестнуло желание ненавидеть. Отца, который ее покинул. Мать, которая ее не любит. Александера – за то, что он преподнес ей «подарок» в виде ребенка. Перрену, которая отказывалась ее понимать. Она злилась на весь мир, потому что чувствовала себя очень несчастной. Ей казалось, что жизнь застыла, словно написанная в мрачных тонах картина, на которой спрятались птицы и небо исчертили зигзаги молний. Крик вырвался у нее из груди – отголосок душившего ее страдания. Но легче не стало. Боль никуда не делась, осталась такой же мучительной. Даже смерть вдруг стала казаться избавлением…

Глава 16. De profundis[197] души

Если бы можно было выбрать время своей смерти, Александер предпочел бы осень, когда природа засыпает, но все вокруг пестро и ярко; когда солнечное лето пролетело, а грустная зима еще не настала… Но сейчас Александер не думал о вечном покое, и еще меньше – о смерти. Приближался день, о котором он мечтал на протяжении трех месяцев. Наконец-то они с Изабель увидятся!

Берег реки проплывал мимо, и яркие осенние пейзажи казались эхом испытываемых им эмоций. Лазурное небо, казалось, дышало счастьем. Он буквально упивался чистым воздухом. Наконец показался Квебек со своими колокольнями и портом, в который прибывало все больше кораблей победоносной английской эскадры. На набережных толпа встречала солдат, отправленных командованием на зимние квартиры.

Война в Северной Америке закончилась. Леви со своими людьми вернулся на родину. Когда и в Европе умолкнут пушки и будет подписан мирный договор, он сможет жениться на любимой и у них будет свой дом… Наконец-то!

* * *

Два дня… Два бесконечных изнурительных дня! Выполняя приказ, он участвовал в обустройстве новых казарм для своей роты и не имел ни минуты свободного времени. Со своей стороны, Изабель с момента его возвращения не давала о себе знать, и это сильно его беспокоило. Может, она заболела? Но ведь и младший брат девушки, Ти-Поль, который раньше приносил Александеру записки, тоже ни разу не пришел…

Люди занимались своими делами и не обращали внимания на солдата, остановившегося перед большим домом на улице Сен-Жан. Он стоял там уже несколько минут и смотрел на окна в надежде увидеть силуэт своей любимой. Ничего… Дом казался до странности тихим. Может, все семейство уехало в гости к родным или друзьям за город? Это объяснило бы отсутствие Изабель. Он постоял еще немного, разочарованный и расстроенный, тем более что впереди был целый вечер, который, как он надеялся, они проведут вместе.

Едва уловимое движение привлекло его внимание. Александер посмотрел на окно на первом этаже дома. Нет, не показалось – занавеска и правда качнулась. Значит, кто-то в доме все-таки есть! Сердце сильнее забилось в груди. Он подошел к двери, еще не зная, как правильнее поступить. Но прятаться ему больше не хотелось. Ему не терпелось заключить Изабель в свои объятия, и плевать, кто это увидит и об этом узнает! Собравшись с духом, Александер постучал в выкрашенную в синий цвет дверь и стал ждать. Потом постучал снова, на этот раз громче, подумав, что обитатели дома могли его не услышать.

Никто не шел открывать. Плохое предчувствие шевельнулось в груди, когда он вернулся на прежнее место, к ограде дома, откуда прекрасно просматривался фасад. Интуиция подсказывала ему, что случилось что-то неприятное. С Изабель произошло несчастье…

– Мсье, вы кого-нибудь ищете? – раздался дребезжащий голосок у него за спиной.

Он резко повернулся и оказался лицом к лицу с пожилой дамой добродушного вида, которая ласково ему улыбалась.

– Да, я ищу мадемуазель Изабель Лакруа. Может быть, вы знаете, живет она еще здесь или нет?

– Вы ее друг? – спросила дама, окидывая его проницательным взглядом.

– Друг? Да, конечно.

– Что ж, молодой человек, мадемуазель Лакруа здесь больше не живет. Месяц назад она вышла замуж за нотариуса, так мне сказали. А потом уехала с ним.

Слова эхом отозвались в его голове, а перед глазами вдруг упала черная пелена. Александер зажмурился. Нет, он неправильно понял… Или соседка ошиблась…

– Вышла замуж? Вы точно говорите об Изабель Лакруа?

– Ну да, о дочке торговца.

– Она… Не может быть! И кто же ее муж?

– Ну, имени я не знаю, но его видела – красивый мужчина, представительный. Этот брак всех удивил, скажу я вам! Правда, этой зимой он несколько раз приходил к девушке в дом. Но никто не думал, что малышка так быстро пойдет под венец!

Александер совершенно растерялся. Сердце застучало как сумасшедшее, дыхание сбилось, и он поймал себя на мысли, что хочет схватить старушку за плечи, чтобы побыстрее вытрясти все сведения об Изабель. Ему стоило огромных усилий задать вопрос спокойным голосом, а не закричать:

– И куда она уехала?

– Не помню. А, вспомнила! В Монреаль. Как говорят у нас в Квебеке: «Куда муж, туда и жена»…

– Значит, уехала? Вышла замуж? Изабель?

Старушка умолкла и посмотрела на Александера с сочувствием.

– Вам плохо? Вы так побледнели, молодой человек…

Покачиваясь и прижимая руку к груди, Александер отшатнулся и побрел прочь от этой банши[198]. Кровь словно бы застыла во всем теле. В груди теснились вопли разочарования и гнева. Изабель вышла замуж за другого и уехала! Нет! Не может быть! Они поклялись быть вместе, они принадлежат друг другу!

– Нет! Нет! Эта женщина солгала! – бормотал он себе под нос.

Повернувшись, Александер вновь оказался лицом к дому. Занавеска шевельнулась во второй раз. Значит, кто-то наблюдает за ним, кто-то его поджидал… Значит, все семейство участвовало в этом обмане! Изабель тоже знала! И тот человек, которого он видел в тот вечер, все-таки претендовал на ее руку и сердце! Изабель лгала ему, Александеру!

Он подбежал к двери и заколотил в нее с такой яростью, что дверное полотно заходило в петлях.

– Изабель! – в отчаянии закричал он. – Изабель! God damn! Dinna do this…[199]

Дрожа всем телом, с бьющимся сердцем, Жюстина прижалась спиной к стене. Шотландец вернулся… Она знала, что армия Мюррея вошла в город, и с тревогой ожидала этого визита. И вот, увидев его кричащим от боли и ярости, она разволновалась. Странное чувство всколыхнулось в груди, порождая тошноту. Неужели угрызения совести? Неужели она ошиблась, принудив Изабель к этому поспешному браку? Горькие воспоминания о том, как мужчины нарушают свои обещания, и желание защитить дочь – вот чем она руководствовалась! А еще она искренне верила, что это – лучшее решение…

Она смахнула слезу – так же, как в утро свадебной церемонии. Вспомнила Изабель, одетую во все черное, – наряд больше подходил для похорон, чем для венчания. И взгляд, который дочь бросила в ее сторону, поднимаясь в карету, на которой ей предстояло отправиться в церковь. Жюстина невольно вздрогнула. Вспомнилась ей и другая девушка, с палубы бригантины смотревшая с такой же ненавистью на оставшегося на пристани мужчину. Это было в Ла-Рошели. Изабель никогда ее не простит, как сама она не простила отцу того, что он отдал ее замуж за Шарля-Юбера. Единственная дочь будет ненавидеть ее до самой смерти.

Дрожащими пальцами она прикоснулась к письму, которое отныне постоянно носила в кармане. Последнее письмо Питера Шеридана – единственного мужчины, которого она любила. Оно было написано через два месяца после ее замужества. И как только Шарлю-Юберу удалось его перехватить? У нее были догадки на этот счет. Накануне отъезда из Ла-Рошели она спрятала письма в шляпную картонку, но по прибытии в Квебек так расхворалась, что была не в состоянии самостоятельно разобрать свой багаж. Этим занялся Шарль-Юбер. Письма он, разумеется, обнаружил случайно и из ревности забрал их. Могла ли она сердиться на него за это?

Но письма́, которое сейчас похрустывало у нее в пальцах, она раньше не видела. Его не было в стопке, которую она так часто прижимала к груди, мечтая о скорой свадьбе с Питером. Возлюбленный написал ей это письмо в Ла-Рошель, в отцовский дом. Кто же переслал его в Квебек? Мать? Этого ей никогда не узнать… Как бы то ни было, это знание теперь ничего бы не смогло изменить. Письмо опоздало на два месяца. Если бы только отец подождал еще немного! Она так его умоляла, так просила! «Англичане не держат своего слова! – заявил ей тогда отец. – И особенно – солдаты! Время не ждет, ты должна принять это предложение! Второго такого жениха у тебя точно не будет…» Да, Изабель будет ненавидеть ее так же, как сама она ненавидела своего отца. И не сможет понять причин, которые заставили ее так поступить.

Шотландец перестал колотить в дверь. Жюстина не осмеливалась выглянуть и посмотреть, ушел он или до сих пор стоит на улице. В гостиной Сидония вывязывала носочки для новорожденного, и в ее глазах красноречивее слов отражался ход ее мыслей. Старая кормилица в душе горько упрекала хозяйку за то, что та заставила дочь выйти замуж против ее воли. И неудивительно, ведь Сидония была для Изабель много ближе, чем она, родная мать… Старушка решила перебраться в монастырь урсулинок, и до ее отъезда осталась всего неделя. Теперь, когда Изабель уехала, ее здесь ничего не удерживало. Сознание этого огорчало Жюстину, но она отнеслась к решению пожилой женщины с пониманием.

Перрена сбежала два дня назад, даже не забрав плату за последние две недели службы. Маленькая негодница наверняка разыщет Этьена и останется с ним. Ее отсутствие сразу же дало о себе знать, а Сидония была уже слишком стара, чтобы управляться с домом в одиночку. По рекомендации соседей Жюстина наняла временную работницу. Но это ненадолго: через несколько месяцев проблема решится сама собой.

С тяжелым сердцем Жюстина подхватила одной рукой юбку и направилась в кабинет покойного мужа. Задержавшись в дверном проеме, она окинула комнату грустным взглядом. Она долго размышляла, прежде чем принять решение, и теперь ни за что бы его не переменила. Оставалось лишь написать длинное письмо.

Решив наконец это сделать, она заперлась в кабинете, где до сих пор витал мускусный запах Шарля-Юбера. Удивительно, но по мужу она скучала. Он всегда знал, как успокоить ее страхи ласковым словом или нежным прикосновением. Как ей теперь всего этого недоставало! Сожаления, одни лишь сожаления! Сев за стол, Жюстина достала из письменного прибора черешневого дерева, тонированного в оттенок бычьей крови, листок бумаги и перо. Слеза упала на бумагу, и та торопливо впитала частичку ее тоски. С чего же начать?

На глазах у Колла брат споткнулся, выпрямился, сорвался на бег и снова упал. Молчание со стороны Изабель заставило его заподозрить неладное. И он не ошибся. Он не знал, что рассказала та старушка Александеру, но яростная реакция брата на услышанное не предвещала ничего хорошего. Александер нуждался в нем…

Ноги сами привели его к обрывистому берегу. Упав на колени, Александер обхватил голову руками, чтобы излить наконец всю боль своей души. Стон, протяжный и хриплый, вырвался из его груди. Он заткнул уши, чтобы не слышать больше ужасных слов, которые разрушили его мир. Напрасный труд! Они звучали снова и снова, причиняя адскую боль. Сердце, несколько минут назад еще такое легкое, отяжелело настолько, что он с трудом передвигал ноги. Страдание терзало его, мучило с такой силой, что все остальное просто перестало существовать.

Взгляд его затерялся в пенной воде, бурлящей под обрывом, в нескольких десятках футов от края. Множество мыслей теснилось в голове. Он никак не мог понять, что произошло. Изабель – лгала ему? Изабель – предательница? Нет, он не мог в это поверить. Хотя… Он знал, что та женщина на улице его не обманула.

Запрокинув голову, он закричал во всю мочь. Сердце его словно пронзили мечом: Изабель убила его, она отняла у него самое ценное сокровище, которое он никогда и никому не отдавал, которое бережно хранил все эти годы, – его душу.

Дрожащими пальцами Александер медленно извлек из ножен свой длинный кинжал и посмотрел на него сквозь пелену обжигающих слез. Сталь поблескивала в последних лучах осеннего солнца. Поднеся оружие к груди, он закрыл глаза. Картины утраченного счастья замелькали перед глазами: Изабель улыбается ему, глаза у нее завязаны платком, губы блестят, волосы вьются на ветру; Изабель сидит на камне и, болтая босыми ногами, напевает детскую песенку; Изабель в лунном свете, лицо в ореоле рассыпавшихся по земле золотых волос искажено гримаской наслаждения… Той ночью они принесли клятву соединенных рук, но она ее нарушила. Он не мог понять почему…

Клинок дрожал. Александеру больше не хотелось искать ответы на свои вопросы. Всю жизнь он пытался это делать. Хватит! Сил больше нет страдать, умирать, возрождаться и снова страдать… Ему захотелось, чтобы все это закончилось. Клинок завибрировал, приблизился…

– Алас, что ты задумал? Не надо!

Бледный как смерть, Колл стоял рядом и умоляюще смотрел на него.

– Уходи!

– Нет! Положи нож, Алас!

– Не вмешивайся не в свое дело! Уходи!

– Не дождешься! Я не позволю тебе это сделать! Алас, умоляю… Не знаю, что случилось, но, может, все еще наладится?

Вскинув от удивления брови, Александер какое-то время смотрел на брата и молчал. По-прежнему прижимая нож острием к груди, он вдруг ощутил, как смех обжигает ему горло, встряхивает плечи.

– Все и так отлично, Колл! Изабель вышла за другого.

– Боже милосердный! Это точно?

Александер не ответил, только опустил глаза. Лицо его сморщилось от боли. Ошарашенный Колл опустился перед ним на колени.

– Алас, мне очень жаль, но… не надо, пожалуйста, – прошептал он.

Александер смотрел на него сквозь слезы, струившиеся по щекам. И столько горя было в этом взгляде! Ну почему жизнь так жестока по отношению к его брату? Колл вспомнил Александера в детстве. Аласдар – непоседа, Аласдар – бунтарь… Тонко чувствующий ребенок, постоянно ищущий любви и признания… Всю жизнь брат искал у женщин любви, которая усмирила бы его душевные муки. Женщины… Он рассказал ему, своему брату, о Конни и Кирсти. Потом в его жизни случилась Летиция. Все они принимали Александера таким, каков он был, но в итоге покидали его.

– Алас, если она ушла, значит, и не заслуживала тебя! Ни одна женщина не заслуживает того, что ты собираешься сделать!

Острие кинжала внезапно устремилось навстречу Коллу.

– Посмотри хорошенько на этот нож и представь, как он медленно прорезает твою кожу… Поверь, боль и то была бы слабее, чем та, что меня сейчас мучит. Я больше не могу, Колл!

– Знаю. Но ты должен жить! Аласдар, в мире есть и другие женщины. Война скоро кончится, и…

– Ты не понимаешь! Без нее я – ничто!

Проговорив эти слова, Александер снова повернул кинжал к себе.

– Ты просто забыл, кто ты есть, – зло отозвался на это Колл. – Is thusa Alasdair Cailean MacDhomhnuill! Ты – сын всех тех, кто сражался за выживание свое и своего клана! Годами наш народ терпел издевательства и наихудшие унижения, преследования, убийства… И все же, благодаря своему мужеству, он до сих пор жив. Алас, я могу понять, что тебе больно. Но женщина – это еще не все.

Клинок задрожал на уровне сердца.

– И ты – мой брат, Алас! Брат, которым я горжусь, достойный сын своего отца!

Александер неуверенно посмотрел на клинок. Губы его искривились в гримасе, дыхание участилось.

– Алас, прошу!

Нож взлетел, и Колл увидел во взгляде брата отблеск безумия. Он попытался помешать ему, но Александер увернулся и с яростным криком опустил руку с ножом. Сила удара была такова, что клинок до самой гарды вонзился в землю. Словно не веря своим глазам, Александер какое-то время смотрел на него. Боль в груди стала невыносимой. Закрыв глаза, он повалился на траву. Дрожа всем телом, Колл выдернул кинжал. Только бы не заплакать… Он стер с острия черную землю.

– Спасибо тебе, Господи! – проговорил он со вздохом.

* * *

Серая морось ноября пришла на смену эфемерной прелести октября. Лужи на мостовой и оконные стекла начали покрываться корочкой льда. Потом выпал декабрьский снег, и мрачные пейзажи укрылись белоснежным саваном, который становился все толще и в конце концов превратился в тяжелую накидку, под которой Александер похоронил свои страдания.

Раз уж он выбрал жизнь, то и решению своему следовал яростно, не признавая полутонов. Не проходило и дня без выпивки, пьяной ссоры, пререканий с вышестоящими… Внеурочная работа, угроза телесного наказания – его ничто не страшило. Арчи несколько раз вызывал племянника к себе и объяснял, что дальше так продолжаться не может, что в роте много недовольных и нашлись даже такие, кто требует перевода Александера в другое воинское подразделение. При всем желании он не сможет дальше его защищать…

– Защищать? Меня? – со смехом спросил Александер. – Оставьте это, Арчи!

Внезапно к нему вернулась серьезность, и он проговорил:

– Даже смерть меня не хочет, капитан Кэмпбелл…

Вот и в этот вечер он не пошел на дежурство, решив вместо этого навестить Эмили. Выпорют его или повесят – какая разница? Он и без того мертв…

В «Бегущем зайце» было людно и шумно. Подув на кости, Александер метнул их на стол. Кости прокатились по столу и замерли на месте. Макферсон с хохотом собрал со стола свой выигрыш.

– Померкла твоя звезда, Макдональд! Сколько сегодня вечером ты проиграл? Шиллинг и шесть пенсов? Бедняга!

Порывшись в спорране, Александер выругался. Из тех денег, что он собирал сначала на бегство с Летицией, а потом для женитьбы на Изабель, осталась монета в два пенса. Он повертел ее в пальцах, расстроенный и сомневающийся. Надо же, до чего он докатился! Тем не менее он швырнул монету на стол.

– Последний шанс, а, старик? – ухмыльнулся Макферсон. – Но знай, я в долг не играю!

– Закрой пасть и играй! – рявкнул на него Александер.

Мунро наблюдал за игрой с самого начала. Он покачал головой.

– Может, лучше остановиться, Алас?

Сделав вид, что не слышит, Александер взял кости и метнул. Через пару минут он уже вылезал из-за стола под довольный смех Макферсона, который взял наконец долгожданный реванш. Волоча ноги, Александер побрел к барной стойке, где Эмили обслуживала клиента.

– Идем! – позвал он, недвусмысленно глядя на девушку.

– Алекс, я не хочу. Не сегодня.

Клиент ушел. Эмили отвернулась, чтобы поставить стаканы на полку.

– Эмили!

Ее имя Александер произнес таким властным и жестким тоном, что девушка невольно вздрогнула и едва не выронила стакан. Губы сами собой сложились в горькую усмешку – Александер так переменился…

– Ладно, пойду поболтаю с Сюзеттой! – бросил ей в спину Александер после недолгой паузы.

– Нет! – воскликнула она, оборачиваясь так стремительно, что вихрем вспорхнули юбки.

Он выглядел таким разочарованным… Она знала об Изабель, Колл рассказал. Знала, что Александер ее не любит и пользуется ею, чтобы обмануть свое горе. Но надежда, что это пройдет и он забудет ту, другую, еще теплилась у нее в сердце. Поэтому она стоически выносила выходки Александера и его эгоизм – сейчас он думал только о своих нуждах и чувствах. Ни за что бы не потерпела она такого отношения от другого мужчины! Но Александер… Она его любила.

Кивком дав знать Сюзетте, что ей надо отлучиться, Эмили прошла за занавеску, отделявшую общий зал от кладовой. Александер последовал за ней в пропахшее сыростью помещение. Эмили заранее знала, как все произойдет. Знала, что через пять минут все закончится и он попросит у нее кувшин пива, а потом выпьет его в одиночку, забившись в самый дальний угол…

– Алекс, просыпайся! Скоро десять! Тебе пора возвращаться в казарму!

Александер пробурчал что-то нечленораздельное. От него ужасно несло спиртным. Потом он приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на Эмили пустым стеклянным взглядом. Он был смертельно пьян. Голова Александера снова тяжело, с глухим стуком упала на стол, и он больше не шевелился. Эмили растерянно посмотрела по сторонам. Мунро ушел, Колла сегодня она не видела, но в трактире еще оставались солдаты, и двое точно служили в той же роте, что и Александер. Решительным шагом она подошла к ним и указала пальцем на товарища.

– Заберите его с собой, Макферсон! Сама я это сделать не смогу. Руки убери! – вскричала она на обнаглевшего солдата, потянувшегося было к ее корсажу.

– Och! Come on, ма-а ми-ни-он![200] – проговорил Макферсон, чудовищно коверкая французское «ma mignonne». – Услуга за услугу! Ну что, по рукам?

– Нет!

Солдафон отступил на шаг, передернул плечами и потянул своего товарища Флетчера к выходу. Эмили схватила его за рукав.

– Завтра угощу тебя выпивкой, согласен?

Он повернулся и посмотрел на нее своими налитыми кровью глазами.

– For Fletcher and me?[201]

Прикусив губу, служанка про себя прокляла всех мужчин на этой земле.

– Кувшин пива за мой счет на двоих, и ничего больше! Understand?[202]

– ’Tis a deal[203], крошка! – кивнул Макферсон, хлопая ее пониже талии.

На улице началась метель. Ветер трепал килты, задирая их то спереди, то сзади. Макферсон беспрерывно бранился. Флетчер споткнулся и увлек в своем падении двух товарищей.

– Проклятье! Макдональд, мог бы и помочь нам немного!

В ответ послышалось бурчание.

– Пьяный в стельку! Сам и шагу ступить не сможет!

Флетчер отряхнул на себе плед. Макферсон ткнул Александера носком башмака, и тот слабо шевельнулся.

– Да уж! Слушай, а давай его проучим?

– Ты сегодня выиграл у него все деньги, Макферсон! Может, хватит?

Макферсон посмотрел по сторонам. Нехорошая улыбка играла у него на губах. Перед ближайшим домом стояла запряженная крытая повозка. Он наклонился и подхватил Александера под мышки.

– Ты что задумал? – встревожился Флетчер, который знал, что приятель способен на любую подлость.

– Уж больно хочется посмотреть еще раз, как его отхаживают кнутом, Флетч! Этот мерзавец в фаворе у капитана, а нас заставляют вкалывать за малейшую провинность! Но ничего! Сегодня Макдональд не появится на перекличке, и Кэмпбеллу придется наказать его по уставу!

– Ты этого не сделаешь! Он же замерзнет насмерть!

– Заткнись, Флетч! Через час-два его найдут, хозяин этой колымаги не мог отлучиться надолго. Тем более сегодня у Макдональда столько спирта в крови, что он точно не замерзнет! А если кому проболтаешься, я тебе устрою!

Флетчер посмотрел на неподвижного Александера.

– Уразумел, Флетч?

Приятель кивнул, зная, что угрозу свою Макферсон выполнит.

– Ладно!

Макферсон захохотал. Минута – и они затолкали своего бесчувственного товарища в повозку. Александер и не пытался сопротивляться.

– Спи сладко, Макдональд! – злорадно ухмыльнулся Макферсон, накрывая Александера куском вощеного полотна.

Через десять минут владелец повозки и его помощник вышли из дома с подписанным документом, из которого следовало, что товар они доставили куда нужно и в срок.

– Поправь навес, Марсель! – попросил возница своего помощника, залезая на козлы.

Помощник обошел повозку и сообщил, что покрышка на своем месте.

– Ты проверил, товар хорошо уложен? Не хотелось бы растерять половину по дороге!

Марсель буркнул, что все в полном порядке, и дал слово, что ничего с грузом не случится. Перед тем как идти в дом греться, он дважды все перепроверил. Он знал, что хозяин немало времени провозится с бумагами, и хотел хоть немного отдохнуть. Дорога им предстояла неблизкая.

* * *

Рядом все время что-то глухо постукивало. Внезапно ощутив толчок в голову, Александер перевернулся и ударился плечом о что-то твердое. Подкатила тошнота, и он стиснул зубы. Стук стал громче. Осознав наконец, что его качает, Александер открыл глаза. Вокруг было темно, если не считать тоненького лучика света. Прищурившись, он огляделся. Какие-то ящики и бочонки тревожно поскрипывали, хотя и были надежно привязаны к бортикам повозки конопляной веревкой.

Туман в голове рассеялся не сразу, и Александер с трудом, но все же вспомнил события вчерашнего вечера. Сначала он проигрался в кости, потом потискал белые груди Эмили за занавеской… Потом снова пил…

Его снова затошнило. Александер с трудом приподнялся на локте. Где он мог оказаться? Неужели на корабле? Когда же он, сдвинув полотняный навес, выглянул из повозки, белизна пейзажа показалась ослепительной. Господи, как же болит голова! Желудок взбунтовался, и его вырвало через бортик повозки на дорогу. Одно было ясно: никакой это не корабль. Над повозкой порхали снежинки. Как он тут оказался и куда его везут? Вчера он наверняка не вернулся в казарму вовремя! Арчи снова примется его распекать…

Эта мысль заставила его улыбнуться. Тяжело повалившись на деревянный настил повозки, продрогший до самых костей, он снова забылся сном.

Пинок в ребра вырвал его из сна, в котором не было сновидений. Александер закричал и попытался встать. Голова, казалось, готова была расколоться от боли.

– Прочь отсюда, бродяга! – кричал на него возница. – Хватит, покатался за мой счет!

Холод заставил Александера окончательно проснуться. Во рту было горько, и он сплюнул.

– Ну, проваливай! – еще больше разъярился мужчина, выставляя перед собой ружье. – Не хватало, чтобы меня арестовали за то, что покрываю дезертиров! Выходи из повозки!

– Aye! Aye! Dinna… fash yerself![204]

Александер медленно встал и посмотрел по сторонам. Они были в деревне, и прямо перед ним высилась церковь строгих линий и с высокой колокольней. Неподалеку от нее стоял большой дом – вероятнее всего, жилище местного священника. Впереди по улице виднелась цепочка в несколько десятков домов, вдоль дороги тянулись посеребренные инеем деревья. За деревней были поля, за полями – лес.

– Где мы? – спросил он, еле ворочая языком.

– В деревне Сент-Анн-де-ла-Перад, парень!

Возница принялся отвязывать ящики.

– Ла-Перад? God damn!

Ежась от холода, Александер протер глаза и задумался. Сент-Анн… Они проходили через это местечко по пути в Монреаль, чтобы взять с жителей клятву придерживаться нейтралитета. Далеко ли отсюда до Квебека? И как он тут оказался?

Негнущимися от холода пальцами он порылся в спорране, достал часы и приложил их к уху. Механизм молчал. Он давно перестал их заводить. Пришлось спросить, который час, у возницы. Тот вздохнул.

– У меня нет денег на карманные часы, и тратить время на глупости я тоже не могу! У нас с женой восемь ребятишек, весной ждем девятого! Поэтому уходите, иначе я позову кюре, а он сообщит местному прево, что в деревне английский дезертир! Вы меня поняли?

– Aye, – прошептал Александер. – Ладно! I’m gone[205].

– Что б тебе пусто было!

Втянув голову в плечи, Александер пошел по дороге, не зная даже, куда идет. Холод пробирал до костей. Голые ноги замерзли, каждый шаг причинял острую боль. Он засунул руки под мышки, чтобы хоть немного согреться.

На некотором отдалении от деревни он приметил ферму и пошел туда. Если повезет, там найдется уголок, где он сможет согреться и подумать, как теперь быть.

Визжание свиньи заставило Александера очнуться. Словно бы издалека донесся мужской голос. Кто-то вошел в сарай. Шотландец спрятался в стоге сена, поэтому оставался шанс, что его не заметят. Какое-то время фермер перебирал инструменты, потом лязгнула дверь и снова стало тихо и темно. Обоняния Александера коснулся знакомый островатый запах: из-за стога выглянул и уставился на него любопытный ягненок.

Ближе к полудню фермер пришел покормить скотину. Щелкая зубами от холода, Александер дождался, пока он уйдет, и, растолкав свиней, накинулся на «деликатес», которым их обычно кормили – объедки с хозяйского стола и овощные очистки. Пищу он запил водой из поилки, разбив предварительно тонкую корочку льда. Рассовав по карманам приличный запас «еды», он на ватных ногах вышел из сарая.

Яркий солнечный свет заставил его зажмуриться. Только по прошествии нескольких секунд получилось снова открыть глаза. Он понимал, чем рискует, но нужно было возвращаться в Квебек. Если, конечно, он не умрет по дороге… Командование наверняка пришло к выводу, что он дезертировал. Было время, когда он и вправду собирался так поступить, но передумал. И вот теперь, в такой холод и на враждебной территории, у него почти не было шансов уцелеть. Он понятия не имел, как оказался в этой повозке. Наверное, когда возвращался в казарму пьяный, попросту в нее свалился и заснул. Может, ему поверят и снимут обвинение. Попробовать стоило. Солдат, которые сбега́ли, а потом возвращались с повинной, иногда прощали. Как бы то ни было, у него не осталось иного выбора.

Определив положение солнца на лазурном небе, Александер повернул на северо-запад. Дойти сперва до реки, а потом – вперед, вдоль берега… Неуверенным шагом он побрел по глубокому снегу, доходившему местами до середины бедер. Ноги очень скоро промерзли буквально до костей. Казалось, десятки ножей покалывают омертвевшую кожу. «Господи, хватит ли у меня сил?»

Прокладывая себе путь в снегах, он все думал, каким чудом оказался в повозке. Попытки вспомнить ничего не дали. В голове стоял густой туман. Эмили как будто бы сказала, что скоро десять, потом вспомнился ледяной ветер, который без труда пробирался под килт… Остальное стерлось из памяти.

Зацепившись ногой за ветку, Александер во весь рост растянулся на снегу. Какое-то время он просто лежал и смотрел на небо. Солнце прошло через зенит и начало клониться к западу. Нужно найти, где отдохнуть и согреться… Собравшись с силами, он встал, сунул в рот очисток репы, закусил снегом и побрел дальше.

Холод стал нестерпимым, и двигаться так быстро, как хотелось бы, уже не получалось. Усталость настигала его семимильными шагами, сознание колебалось между сном и явью. Он посмотрел на замерзшую реку, видневшуюся сквозь заросли берез и верб. Минуту назад по льду проехали сани, и Александер подумал, что неплохо было бы пойти по следу от полозьев. Может, мимо проедет кто-то, кому нужно в Квебек, и… согласится взять его с собой. С другой стороны, он превратился бы в отличную мишень для любого одержимого местью крестьянина… Взвесив все «за» и «против», Александер решил, что лучше остаться под покровом деревьев. Они защищали его от чужих взглядов и от пронзительного ветра. Интересно, как давно он вышел из Сент-Ан-де-ла-Перад? Близился вечер, а за ним и ночь. Оставалось надеяться, что по пути ему встретится чей-нибудь дом…

Еда закончилась, и Александеру нечем было обрадовать изголодавшийся желудок. Остатки алкоголя еще будоражили кровь, хотя за это время он успел проглотить немало снега. Не заметив поваленного ствола под густой шубой из снега, Александер споткнулся и упал, перекатившись на спину. С минуту он лежал неподвижно, потом попытался встать, но силы были на исходе. «Нет, как ни старайся, ничего у тебя не выйдет…»

Почти не ощущая холода, он стал медленно проваливаться в сон. Нечего ждать, незачем стараться… Еще до наступления ночи смерть явится за ним сама. Он подумал о Колле и о Мунро. А потом, как ни удивительно, о Джоне. Правда ли, что брат дезертировал, или же его убили? Грустно, что он этого никогда не узнает. Александер поднял глаза. На фоне сиреневато-фиолетового неба уже появилась луна. Казалось, земля высасывает из его тела остатки тепла.

– Изабель! – слабо прошептал он. – Почему? Я любил тебя…

И добавил после недолгого раздумья:

– Из глубины души обращаюсь к тебе, Всевышний! Услышь меня, не откажи мне в последней просьбе…

Его голос натолкнулся на неумолимую тишину морозных сумерек. Господа не было рядом, он не мог его услышать. Растворившись в ледяном воздухе январского вечера 1761 года, просьба Александера так и осталась недосказанной.

Приготовившись к худшему, он съежился на снегу. Он больше не ощущал своего тела, не чувствовал вообще ничего…

* * *

Индеец уже бежал назад, по-оленьи высоко вскидывая ноги. По удивленному выражению лица и по тому, как он махал руками, было ясно, что находка оказалась необычной.

– Там еще один «бесштанный»! – воскликнул он, указывая пальцем на место, откуда только что вернулся.

– Где? Что ты такое говоришь, Пети-Лу[206]?

– Там, в снегу, «бесштанный»! Англичанин!

Индеец повел пятерых трапперов за собой. Один из них склонился над телом, наполовину занесенным снегом, которое освещала полная луна. «Бесштанный» лежал, свернувшись клубком, словно ежик в гнезде из ваты.

– Зажги-ка факел, Лебарт! – приказал траппер, у которого был сильный иностранный акцент.

Снег вдруг приобрел оранжевый оттенок, и темнота, их окружавшая, словно бы сгустилась еще сильнее. Факел поднесли поближе к страшной находке.

– Жан, как думаешь, он еще живой? – спросил один из трапперов.

– Это было бы чудо, – отозвался его товарищ.

Толчок прикладом – и тело перекатилось на спину. Оно еще не успело окончательно застыть. Свет упал на лицо несчастного, и над поляной повисла тишина. Мужчины переглядывались, но чаще всего их взгляды обращались к тому трапперу, которого они называли Жаном.

Последний стоял белый как смерть и хватал ртом воздух.

– Быть того не может! – произнес он шепотом. – Я не верю своим глазам!

* * *

Смена времен года преображала природу, солнечный свет становился ярче и угасал, но это ни в коей мере не уменьшало муки, терзавшей душу и тело Изабель. Молодая женщина ощущала себя пленницей горя, тяготившего ее, лишавшего способности двигаться, в то время как мир вокруг менялся, не обращая ни малейшего внимания на ее состояние.

Солнечный день казался Изабель блеклым, радостная птичья трель – грустной, сорванное с ветки спелое яблоко – слишком кислым, аромат розы – слишком навязчивым. Жизнь протекала словно бы за окном с грязными стеклами, отнявшими у нее прежнюю яркость, и в природе осталось только одно время года – время печали.

Прижав ладони к животу, ставшему огромным, Изабель смежила отяжелевшие веки и откинулась на спинку диванчика. Под перезвон колокольцев сани-карета стремительно неслись по замерзшей реке. Ребенок казался ей уже очень тяжелым и ужасно ее обременял.

Она носит дитя человека, которого любит, но он никогда его не увидит, не узнает… Что, если он будет похож на отца? Как мучительно будет смотреть на малыша и каждый раз видеть в нем Александера! Поэтому она хочет девочку… так будет проще. На первых порах Изабель радовалась, что у нее скоро будет малыш, – она все-таки сумела сохранить в себе частичку Александера… Но то, что она считала подарком, скоро превратилось в яд. Вместо того чтобы стать связующей нитью между нею и ее любовью, дитя окончательно эту связь оборвало.

В ожидании ребенка она утратила радость. Дитя Александера… Человека, которого она любила, а теперь пыталась забыть. Она ужасно сердилась на своего шотландца за то, что он не явился за ней к алтарю еще до того, как она ответила «Да!» и оказалась навеки связанной с мужчиной, которого едва знала и которого не любила. Она ненавидела его за то, что он не пришел и не освободил ее от супружеских обязанностей, которые ей теперь приходилось исполнять. Ненавидела за то, что он уступил другому право баюкать на руках его ребенка и узурпировать его отцовские права.

Где же он, где? Почему не пришел за ней? Должен же был он узнать, где она находится! Позволить ей уехать вот так, даже не попытавшись отвоевать ее у матери, жениха, всего мира? Как можно было не понять, в какое положение она попала?

– Вы не замерзли? – участливо спросил у нее Пьер.

Изабель помотала головой. На самом деле она не могла согреться с момента их отъезда из Квебека. Ладонь мужа накрыла ее руку. Она слишком устала, поэтому не отняла свою. Ей хотелось уснуть, но сани беспрерывно покачивались, и ничего не получалось. Когда они прибудут в Сорель, она наконец забудется сном – единственное состояние, которое приносило ей радость.

Неутомимый ребенок шевельнулся, надавил на крестец, принялся толкать ее в ребра, да так, что у Изабель перехватило дыхание. Она прогнулась в спине и села удобнее. Самое большее месяц – и она снова будет свободна! Это дитя стало причиной подневольного брака. «Пока смерть вас не разлучит…» – сказал кюре. О, она прекрасно расслышала эти слова!

О дне бракосочетания у нее сохранились весьма расплывчатые воспоминания: шорох подвенечного платья из черной тафты; плач маленького Люка – эдакое эхо ее собственных рыданий, которые пришлось подавить; одуряющий запах благовоний; Мадлен обнимает ее и что-то шепчет на ухо, стараясь казаться веселой, хотя глаза у нее грустные; взгляд Пьера, обращенный к ней; простуженный голос кюре… «Ego conjugo vos in matrimonium…»[207]

По окончании церемонии, когда была сделана соответствующая запись в церковном журнале, супруг помог ей сесть в карету, которая и доставила их к реке Святой Анны. Там они оставались несколько недель – Пьеру предстояло уладить дела с наследством, которое он получил в прошлом году. Ей пришлось делить с ним спальню. Спать с ним в одной кровати…

Первые ночи Пьер позволял ей сколько угодно предаваться печальным размышлениям и даже не пытался к ней прикасаться. На пятую ночь он пришел в спальню слегка выпившим. Пока он сидел в кресле, она делала вид, что спит. Но притворство не помогло. Он встал, разделся донага и лег с ней рядом.

– Я знаю, что вы не спите, Изабель, – сказал он шепотом. – Вы дышите слишком часто и… дрожите. Я не хочу вас огорчать, ангел мой, но, как мне кажется, я ждал достаточно долго. Теперь я имею право на настоящую брачную ночь.

Рука его скользнула под одеяло, потом под ночную рубашку. Он погладил ее по бедрам. Стиснув зубы, Изабель думала только о том, чтобы не заплакать. Она знала, что рано или поздно мужу придется уступить. Перевернув ее на спину, он погладил слегка округлившийся живот и улыбнулся ей в полумраке.

– Он будет носить мою фамилию так же, как носите ее вы, Изабель. Вы – моя жена, и я желаю вас…

Раздвинув ей ноги, он лег сверху и вошел в нее медленно и нежно, как если бы боялся сломать крошечное существо, в ней растущее. Столь внимательное отношение к ребенку растрогало ее. Она закрыла глаза и стала ждать, когда он получит свое удовольствие.

Семейное поместье Ларю предстояло разделить на три части – по три арпана[208] в ширину и шестьдесят в длину. Пьер, его сестра Катрин и брат Луи-Жозеф унаследовали по наделу. Было решено, что участок Пьера станет обрабатывать его кузен Рене Ларю. При всем желании нотариус, чья контора находилась в Монреале, не смог бы заниматься этим сам. У них была еще одна сестра, Фелиситэ, – монахиня в монастыре урсулинок в Монреале. Она унаследовала сумму денег, равную стоимости надела, которые получили ее сестра и братья. Необходимость оформить документы, связанные с наследством, и привела Пьера в Квебек в конце осени 1759 года.

Отец в последние годы долго и тяжело болел, поэтому почти забросил журналы, в которых полагалось фиксировать доходы и расходы семьи, и Пьер потратил на приведение их в порядок намного больше времени, чем рассчитывал. Вынужденное сосуществование с семьей кузена оказалось для Изабель мучительным – круглый животик новобрачной привлекал излишнее внимание. Разумеется, у новых родственников было много вопросов, но озвучить их они не решались. Вспомнив об этом, Изабель выдернула руку из-под теплой ладони Пьера.

– Ребенок доставляет вам неудобства? – мягко спросил супруг, притворяясь, что не заметил ее резкого жеста.

Она вздохнула. Слишком милый, слишком терпеливый, слишком нежный… в этом человеке ее раздражало все. Но в красоте она не могла ему отказать. Волнистые белокурые волосы, глаза цвета морской волны… Что ж, Пьер был очень хорош собой. Не такой высокий, как Александер, он был ладно сложен, и излишки, которые он позволял себе за столом, еще не начали оседать у него на талии.

– Да, – ответила она едва слышно.

– Если хотите, ангел мой, мы можем задержаться в Труа-Ривьер.

Она сжала губы, услышав столь ласковое обращение.

– Нет, мы и так очень задержались в дороге!

Сани вдруг сбросили скорость, послышался голос возницы. Пьер нахмурился, открыл окно и выглянул наружу. В карету ворвался ветер со снегом, который тут же усыпал кожаные сиденья и колени пассажиров.

– Базиль, что случилось? – крикнул Пьер.

– Попутчики, мсье!

Сани остановились посреди дороги, размеченной посредством срубленных молодых сосен прямо на покрытой ледяным покровом реке. Встревоженный Пьер вынул пистолет. Изабель наблюдала за ним расширенными от страха глазами.

– Оставайтесь здесь! Пойду посмотрю, что стряслось.

Чмокнув ее в нос, он вышел. Последовала долгая тишина, и Изабель представила себе с удовольствием, которого тут же устыдилась, как банда разбойников нападает на Пьера и убивает его. Но супруг вернулся к ней через несколько минут, живой и невредимый.

– Это трапперы. У них на руках раненый, он сильно замерз. Просят привязать их сани к нашим и довезти их до Батискана. Но если ты возражаешь…

– Конечно, возьмем их с собой! – сказала Изабель, выглядывая в окошко. – Не можем же мы позволить, чтобы этот несчастный умер!

Запряженные в упряжку собаки подняли лай. Мужчины с факелами сновали в темноте, привязывая сани с пострадавшим к большим саням. Один из трапперов, мужчина в шерстяном капюшоне, поверх которого была надета меховая шапка, разговаривал с Пьером. Лицо его оставалось в тени. Но когда он повернулся посмотреть на сани, свет факела, который был у него в руке, позволил молодой женщине его рассмотреть. У Изабель едва не остановилось сердце. Она готова была поклясться… Нет, быть того не может!

Взволнованная до глубины души, она отодвинулась от окна, поудобнее устроилась на сиденье, одну руку прижала к груди, а другую – к открытому от удивления рту. Сходство поражало воображение. Но это не более чем совпадение! Александер в Квебеке, с братьями, в расположении британских войск…

* * *

Спасенный лежал на постели, которую подогревали с помощью раскаленных кирпичей, попросту подкладывая их под шерстяное одеяло. Сначала они опасались, что с ногами у него совсем плохо, но, к счастью, после усердных растираний кровоток восстановился. Растрескавшаяся кожа приобрела нормальный цвет, и ее щедро смазывали целебным бальзамом из жира, добываемого из тресковой печени. Руки – вот о чем стоило волноваться. Три пальца – два на левой руке и один на правой – так и остались белыми. Если кровь не вернется, их придется ампутировать, дабы предупредить гангрену.

Огонь потрескивал в очаге, приятно согревая комнату. Человек, привыкший называть себя Жаном-Шотландцем, застыл на стуле у изголовья больного. Вперившись невидящим взглядом в пустоту, он думал о том, что Господь с весьма определенной целью сделал так, чтобы их с солдатом пути пересеклись. Это был его, Жана, шанс искупить свою вину. Это – не случай. Это – судьба. Так сложилось, что он отправился в дорогу, в Труа-Ривьер, раньше, чем планировал. Если бы они с товарищами выехали, как и было условлено, то обнаружили бы в снегу труп. Неожиданное появление на реке среди ночи упряжки и согласие владельца оказать им содействие – все это поспособствовало спасению пострадавшего. А ведь он был на волосок от смерти! Когда они его нашли, пульс едва прощупывался. И только увидев на серебряной фляжке дымку его дыхания, трапперы поняли, что в неподвижном теле еще теплится жизнь. Пока еще теплится… Жан-Шотландец дрожащей рукой коснулся плеча брата.

– Алас, простишь ли ты меня? – в крайнем волнении прошептал он, и по щекам его покатились горькие слезы.

Рука его застыла над телом больного, потом осторожно легла ему на лоб. Он был шершавый, весь в ссадинах, но теплый и розовый. Александер будет жить… В данный момент только это имело значение.

* * *

Джон два дня просидел у кровати брата, но стоило тому хоть ненадолго очнуться, как он поспешил уйти. Он не был готов к этой встрече и решил подождать, когда Александер по-настоящему окрепнет. По крайней мере тогда они с ним будут на равных. В глубине души он, конечно, понимал, что попросту пытается отстрочить неизбежное.

Дом, в котором трапперы нашли пристанище, принадлежал вдове канадского торговца по имени Андрэ Мишо. Джон работал на него прошлую зиму. Андрэ имел несчастье свалиться в реку Батискан во время ледохода и утонул у перепуганного шотландца на глазах. Джон пытался его спасти, но течение было слишком сильным, да и по льдинам к товарищу было уже не подобраться… Мари-Анн Дюран-Мишо любезно согласилась приютить их на несколько дней, но им уже пришло время уходить.

Джон повстречал Мишо через пару недель после побега. В тот день он пытался поймать кролика, но зверек никак не желал попадать в уготованную для него ловушку. Канадец с двумя индейцами, Пети-Лу и Кретьеном[209], некоторое время, посмеиваясь, наблюдали за его попытками с соседнего пригорка. На Джоне была одежда канадского колониста (он снял ее с убитого ополченца во время боя возле церкви в местечке Леви), и трапперы приняли его за своего. Никто не заподозрил, что это англичанин-дезертир. Но стоило ему открыть рот, когда они стали задавать вопросы, жуткий акцент уже никого не мог ввести в заблуждение. Один из индейцев, Пети-Лу, схватил было его за голову, чтобы скальпировать, но потом они посоветовались и решили, что с этим можно повременить. Дезертир из армии оккупантов еще мог им пригодиться.

Джона оставили в живых, но подвергли испытанию. Чтобы не умереть самому, ему предстояло лишить жизни двух своих соотечественников во время организованной Мишо стычки. Шотландец молился об одном: чтобы в отряд, на который они собирались напасть, не попали его братья. Остальное не имело значения.

С тех пор он бродил по лесам с Мишо, который скоро научился ценить его за живой ум, меткость и физическую силу. Со временем он заслужил доверие всей компании, и трапперы приняли его в свой отряд. Вскоре торговец-путешественник стал доверять своему новому товарищу самые ответственные поручения. Последним было отвезти его красавицу жену, Мари-Анн, к умирающей матери в Труа-Ривьер. В тот период у Мишо был жар и он не вставал с кровати.

В дороге путешественников застала сильная гроза. Промокнув до нитки, они нашли наконец приют в заброшенной сторожке и стали ждать, когда непогода утихнет. Джон и сам не мог объяснить, как все случилось, но они стремительно оказались обнаженными и занялись любовью.

Сидя на стуле с чашкой из тонкого французского фарфора в руке, Мари-Анн пила кофе и смотрела на него своими прекрасными и ласковыми, как у лани, глазами. Молодая вдова была очень красива и прекрасно это знала. С наслаждением вдыхая аромат, она кокетливо улыбнулась ему. Когда он постучал в ее дверь и попросил убежища для своего брата, товарищей и себя самого, она приютила их в своем доме, а его – в своей постели. Но долго это не продлится – леса манили Джона. Он вернется, если она захочет его принять, но большего между ними никогда не будет…

Мысли его вновь обратились к Александеру. Он не знал, что делать. Левый мизинец, похоже, окончательно отмерз. Джон с ужасом подумал об ампутации. Александер метался в лихорадке и бредил. Решение предстояло принять ему.

* * *

Прошло три дня. Тянуть было нельзя: кончик мизинца начал чернеть, что было верным признаком гангрены. Непосредственно операцию Джон поручил провести своему товарищу, у которого из инструментов был лишь острый топорик. Кабанак уже поднаторел в этом деле, ему можно было доверять. Открытую рану прижгут раскаленным железом, и при известной доле везения все закончится благополучно…

Уединившись в маленькой гостиной, Джон налил себе водки из виноградных выжимок. Спиртное теплой струйкой потекло в желудок, приятно согревая его и помогая расслабиться. Мари-Анн, которая вошла вслед за ним, приблизилась, обняла его со спины и соединила руки у него на животе.

– Жан, все будет хорошо, – прошептала она, прижимаясь к его плечу. – Это всего лишь палец, да еще самый бесполезный! Он поправится, вот увидишь!

Джон поморщился от отвращения и обиды. «Всего лишь палец!» Интересно, что она сказала бы, если бы речь шла о ее собственном пальце! Внезапно дом наполнился криками, от которых кровь застыла в жилах. Джон так стиснул зубы, что заболели щеки. Потом всхлипнул и опрокинул в себя целый стакан водки. Поставив пустой стакан на подоконник прямо перед собой, он посмотрел на свои руки – дрожащие, но невредимые.

* * *

Тошнотворный запах паленого мяса, стоявший в комнате, навевал воспоминания. Из прошлого со всеми своими ужасами восстал Каллоден. Воистину адский день… Он вспомнил, как босой Александер бежит под градом пуль по равнине Драммоси-Мур, размахивая ржавым мечом и крича во все горло. «Глупый мой брат!» – крикнул он в тот проклятый миг. Если бы только раз – хотя бы раз! – Александер послушался кого-то, а не себя, все было бы по-другому и отцу не понадобилась бы «третья нога», чтобы нормально ходить… «Глупый мой брат!» Эти слова могли бы сорваться с губ Александера тоже. Если бы только раз – хотя бы раз! – он, Джон, послушался кого-то, а не себя, все было бы по-другому и мать была бы до сих пор жива. Она всегда любила Александера больше, и его исчезновение подорвало ее и без того слабое здоровье.

Несколько дней после окончания битвы при Каллодене Джон бродил по равнине и искал Александера. Всюду горели костры. Он искал его и среди трупов, но не нашел. Александер словно растворился в воздухе. Может, его тело забрали? Но нет, в том месте, где он упал, тела́ соотечественников по-прежнему лежали в замерзшей грязи. Разгадать тайну исчезновения брата-близнеца ему так и не удалось, и это мучило Джона. Он не мог понять, почему Александер не возвратился в Гленко. Хотя подозрения у него все же были… Но что именно знал его брат?

Томимый угрызениями совести и непонятным страхом, он какое-то время смотрел на Александера. Потом присел на стул у кровати. Брат метался во сне и сильно потел.

– Ты не показал себя трусом, Алас, – заговорил он шепотом, – это я испугался. Из нас двоих ты храбрее. Я тебе завидовал, я всегда тебе завидовал. Мы должны были быть одним целым, но нас разлучили, сделали друг другу чужими. Мне отказали в том, что было дано тебе. Тебе благоволил наш дед Кэмпбелл, а я так никогда его и не увидел. Ты не узнал голода, а мы питались корешками, от которых сводило живот. Ты спал на перине в теплой комнате, а мы – на полу в холодных и сырых пещерах. Ты получил образование и можешь прочитать роман, а я с трудом пишу свое имя, да и читать мне тоже нелегко. Да, Алас, я тебе завидовал. Но ненавидеть тебя я не мог. Что бы ты ни думал, я люблю тебя. Что же случилось в тот день, когда дедушку Лиама смертельно ранили? С тех пор ты стал сам не свой. А я так и не решился спросить почему. Может, надо было бы? Это развеяло бы мои подозрения. С другой стороны, я не хотел знать. Хотя, если бы мы тогда поговорили, может, сейчас все было бы по-другому. Я упрямо убеждал себя, что ты сердишься на меня только за то, что я помешал тебе броситься деду на помощь. Мы тогда ничем не могли ему помочь. Солдаты изрубили бы нас в крошево, если бы мы вмешались… Но сегодня я точно знаю, что тебе не давало спокойно жить что-то другое. Что-то, что касается меня. Думаю, из-за этого ты так на меня злишься, поэтому ты покинул клан. Алас, я думаю, только Господь знает, что на самом деле произошло в тот день на Раннох-Мур. Это был… несчастный случай. Господи, мы ведь были еще дети и нас ослепляла жажда мести!

Веки Александера дрогнули и приоткрылись, но взгляд все еще оставался пустым. Джон затаил дыхание. Взгляд голубых глаз остановился на нем. Ему почудилось, что во взгляде брата промелькнул странный огонек, но уже в следующую секунду Александер закрыл глаза.

Джон вздохнул и посмотрел на левую руку брата, перевязанную окровавленной тряпицей. Один вид раны доставлял ему физическую боль. Если бы можно было поменяться руками с Александером, он бы это сделал.

Из охотничьей сумки он достал миниатюрный портрет женщины. Глаза – очень светлые, с окантовкой цвета морской волны – особенно удались художнику. Джон грустно погладил любимое лицо. Ему так хотелось, чтобы оно всегда было обращено к нему, только к нему! Затем положил портрет на кровать, под здоровую ладонь Александера.

Следом за портретом он извлек золотой луидор, шесть французских ливров и десять су. Задумался… Если такую сумму обнаружат при дезертире, может возникнуть подозрение, что он совершил кражу. Он со вздохом убрал луидор в карман, а остальные деньги положил в спорран брата и накрыл его аккуратно свернутым пледом.

После долгих раздумий решение было принято. К чему ворошить прошлое? Минуло много лет, и они уже не смогут восстановить ход событий беспристрастно. Своим поведением там, на «Martello», Александер ясно дал ему понять, что не желает его видеть. Джон догадывался почему и отнесся к решению брата с пониманием. Сейчас, зная, что с Александером все в порядке, он мог со спокойной душой отправляться на озеро Темискаминг. Они и так задержались дольше положенного, и товарищи начали терять терпение. Мишель с Жозефом проверили ловушки и оружие, Пти-Лу с братом Кретьеном подготовили к переходу собак. Лебарт запасся провизией и боеприпасами. Они с Кабанаком наметили маршрут на ближайшие месяцы. В общем, все было готово.

Завтра на рассвете, проведя последнюю ночь в объятиях ласковой Мари-Анн, он уедет отсюда. Их с Александером пути снова разойдутся, каждый вернется к своему образу жизни. Увидятся ли они снова? Вряд ли. С тяжелым сердцем он склонился над раненым и поцеловал его в губы. Потом смахнул слезу и пропел:

– Gleann mo ghaoil, is caomh leam gleann mo ghràidh, an gleann an Fhraoich bi daoine ’fuireach gu bràth… Beannachd, Alasdair![210]

* * *

Прикосновения рук были ласковыми, исходившее от них тепло – приятным. Молодая женщина бережно обтерла ему лицо чистой тряпицей, окунула палец в горшочек с зеленоватым, остро пахнущим жиром и осторожно смазала его рану. Александер молча наблюдал за ней, как привык это делать за последние десять дней. Можно было сколько угодно долго любоваться открытой шеей, на которую спадало несколько темных блестящих локонов, и мягкой линией декольте, уходившей в глубины корсажа, сегодня слегка распущенного.

– Готово! – Мари-Анн вытерла руки полотенцем. – Рана заживает отлично. Вам повезло, вы отделались такой малостью, Александер!

Можно ли назвать это везением? Он вспомнил О’Ши, у которого не хватало двух пальцев на руке. Конечно, лишиться руки или ноги намного страшнее. Но, к несчастью, осознания, что ему повезло, было недостаточно, чтобы рассеять боль, которая сжимала его сердце. Лучше бы он умер там, в снегах, уснул навсегда! Но смерть таинственным образом, как и удача, обходила его стороной.

Женщина смотрела на него со странным выражением, слегка склонив голову. Сегодня она приколола к корсету, возле самой ложбинки грудей, брошь – шелковый цветок яркого цвета. «Наверняка ей хочется привлечь внимание к своим прелестям», – подумал Александер. Она улыбнулась, продолжая беззастенчиво разглядывать его, потом сделала соблазнительную гримаску, положила ладони на обнаженный торс Александера и посмотрела своими фиалкового цвета глазами ему в глаза.

– Это так непривычно… Вы с ним очень похожи. Мне это приятно и…

– Вы его любите?

– Он любит леса, как и мой покойный супруг. А я больше не желаю любви, которая принуждает месяцами ждать, когда наконец любимый вернется. Это убивает меня.

– А разве бывает любовь, которая не убивает?

В голосе Александера прозвучала такая горечь, что Мари-Анн предпочла промолчать. Какими бы ни были обстоятельства жизни этого человека, жизнь преподала ему тот же печальный урок, что и ей самой. Она решила сменить тему разговора.

– И что вы теперь намереваетесь делать? – поинтересовалась женщина.

– Завтра же пойду обратно, в Квебек.

– Но вы ведь дезертир! Они вас…

– Повесят? Я никуда не убегал.

– Вас не станут слушать!

Опустив глаза и посмотрев на руки молодой женщины, лежащие на его голой груди, Александер немного подумал. Он успел оценить свои шансы на помилование. Чем скорее бежало время, тем призрачнее они становились.

– Придется рискнуть. Я не пытался сбежать, и, если сдамся добровольно, повешение могут заменить поркой.

– Вы можете остаться здесь. Весной вернется Жан, и…

– Нет! Я не могу, я… Простите! У меня там остался еще один брат. Я должен вернуться и все ему объяснить. Нельзя, чтобы он думал, будто я…

Она кивнула, но по-прежнему продолжала хмуриться. Если она и понимала его побуждения, то только наполовину.

– В Квебеке у вас осталась подружка?

С минуту он молча рассматривал рисунки на стеганом одеяле, покрывавшем его ноги.

– Нет.

– Как, у вас нет подружки? – протянула она томно, не сводя глаз с печального лица Александера.

Несмотря на отрицательный ответ, она догадалась, что под руками у нее бьется истерзанное сердце. Женщина мягко погладила пушок у него на животе, отвлекая от мрачных мыслей. Он повернул к ней лицо – такое знакомое лицо, которое она, увы, не увидит еще много месяцев.

– А у меня больше нет возлюбленного…

Мари-Анн нежно провела пальцем от ключицы до плеча. Это поразило Александера: Изабель делала так же. Невольно он представил ее в объятиях мужчины, с которым столкнулся тогда возле ее дома на улице Сен-Жан. Состоятельный и известный в своих кругах нотариус, имеющий завидное положение в этом проклятом обществе… Гнев захлестнул его, растревожил мысли о невозможном, отравлявшие ему жизнь. Резким движением он сбросил легкую ручку со своего плеча. Мари-Анн посмотрела на него с изумлением.

– Ой! Я думала…

Она отняла было руку, но Александер, который вопреки всему желал ее, успел ее удержать.

– Я не Джон…

– Я знаю. Но и я не та, другая…

Прояснив для себя главное, они впились друг в друга взглядами, а потом их губы внезапно слились в поцелуе. Они любили друг друга – то страстно, то нежно, каждый в своей бездне, – пытаясь увидеть в партнере по наслаждению другого или другую, кого нет рядом, оживляя ощущения, хранимые памятью глаз и тела. То было похоже на сон, который оба смотрели, широко раскрыв глаза…

* * *

Мунро сбежал вниз по улице де Повр и повернул на улицу Сен-Николя. Едва не поскользнувшись на замерзшей лужице, он наконец увидел своего кузена Колла и замахал руками. Выражение лица у него было такое, что Колл тут же бросился ему навстречу.

– Они его… его… поймали!

– Кто кого поймал? Кого? Аласдара? Они нашли Аласа?

Мунро закивал, вытаращив от страха глаза. Оба прекрасно понимали, какая участь может ожидать их брата. Не задавая больше вопросов, Колл последовал за кузеном по пологому, спускавшемуся к морю лабиринту квебекских улиц, до Центральной площади. Там вокруг саней, в которые была запряжена пара лошадей, уже собралась толпа. На санях лежал мужчина, и лицо у него было в крови. Колл попытался пробиться поближе, но его грубо оттолкнули.

– Алас! – крикнул он что есть мочи. – Аласдар!

Александер узнал голос брата и поднял голову. Цепь звякнула, и этот звук болезненным эхом отозвался в сознании. Он привстал и нашел глазами Колла. Увидел, как его губы шевелятся, но из-за гомона толпы ничего не смог услышать. Потом прочел по губам: «Зачем?» И ответил про себя: «Потому что я так решил!» А затем улыбнулся. Офицер дочитал перечень обвинений, которые ставились задержанному в вину, и сани поехали прочь. Александера забрали в тюрьму.

* * *

Заложив руки за голову, Александер смотрел на щель в стене прямо перед собой. Заснуть не получалось. Мыслями он все время возвращался к Джону. Он без конца думал о последних неделях, о том, что произошло с тех пор, как он уснул на снегу.

В первые дни после спасения он находился в бреду, но бывали и редкие моменты просветления, когда он чувствовал на себе чей-то взгляд, прикосновения ласковых рук к своему помертвевшему телу. Тогда он еще не знал, чьи это руки, но это молчаливое присутствие успокаивало. Потом из темноты послышался голос, и он узнал Джона. Брат напевал песню, которую они обычно пели вместе в часы, когда солнце пряталось за горы и заливало их долину золотым закатным светом. За все то время, пока Джон сидел у его постели, они не обменялись и словом. Но холодок пробежал между ними, Александер это почувствовал. Совсем как раньше… Это заставило его вспомнить детство, как им бывало хорошо вместе.

Они были похожи как две капли воды и часто разыгрывали родных: Джон выдавал себя за Александера, а тот, наоборот, – за него. Это было легко, поскольку они мыслили одинаково, и все получалось совершенно естественно. А потом эта связь оборвалась. Когда и по какой причине? Он не мог ответить однозначно. Может быть, после смерти дедушки Лиама? Да, после того дня их с Джоном взаимоотношения изменились. Но по той ли причине, что он привык думать?

Джон уехал прежде, чем он успел с ним поговорить. Это должно было бы утвердить Александера в мысли, что брат на него злится. Но что-то тут не сходилось. Зачем Джону было его спасать, ведь мог же он предоставить природе закончить акт братоубийства, начало которому было положено много лет назад? Или же он испытывал потребность в том, чтобы месть свершилась в честной борьбе?

Ему показалось, что Джон избегает его так же, как сам он избегает общества Джона. Сознавать это было очень грустно. Почему так вышло? Мучит ли Джона совесть? Александеру хотелось узнать, что именно видел Джон в день, когда ранили дедушку Лиама. Он хотел бы понять, что на самом деле произошло тогда на равнине Драммоси-Мур. Поразительно, но недавнее поведение Джона опровергло все его прежние предположения.

Мучительное сомнение зародилось в душе Александера. Все оказалось под вопросом. Что, если он ошибся? Испортил себе жизнь, воображая то, чего нет, думая, что другие его ненавидят, когда об этом не было и речи? Может, он сам сотворил чудовищ, пожирающих его душу, придумал все эти страхи и препятствия? Пальцы Александера вдруг сжались на шее, но взгляд расширенных от ужаса глаз так и остался прикованным к трещине на стене.

Звук голосов и чьих-то шагов вывел его из забытья. Он посмотрел на дверь. В холодной темноте звякнул засов, и дверь распахнулась. Вошли двое с факелами, причем первый нес стул. Охранник вышел, оставив Александера наедине с посетителем.

Довольно долго тот стоял не шевелясь. Начищенные сапоги и золотые пуговицы на мундире слабо поблескивали в полумраке. Лицо его, по-прежнему остававшееся в темноте, окружал ореол рыжеватых волос.

Александер, щурясь, привстал на своем жалком ложе.

– Капитан Кэмпбелл?

Офицер кашлянул, делая очевидным свое замешательство.

– Я пришел как ваш родственник, Александер. Если хотите, как друг. Ваш друг Арчи Рой, помните?

Александер сел на край матраца.

– Арчи Рой…

Арчибальд Кэмпбелл присел на стул и посмотрел на племянника. Он не мог подобрать слова. Грудь его стеснилась от горя, ему хотелось кричать. Он пообещал себе забыть о различиях в чине, но прошло столько времени, что даже самые невинные проявления привязанности и участия теперь давались с трудом. Он заставил себя принять непринужденную позу и скрестил вытянутые перед собой ноги.

– Как ваша рука?

– Лучше.

– С вами хорошо обращаются?

– Скорее да, чем нет.

– Ночью мерзнете?

– Жить можно.

– Гм-м-м…

Арчи выпрямил ноги и вновь скрестил их, но по-другому. Скрипнул стул.

– Я ознакомился с рапортом лейтенанта Росса. Алекс, не знаю, что и сказать…

Он сконфуженно умолк, но вскоре снова заговорил. Его голос звучал с неприкрытой грустью:

– Если вы действительно хотели совершить побег, я бы предпочел услышать это из ваших уст. Алекс, я знаю, жизнь солдата нелегка. И я знаю… о девушке, с которой вы встречались. Это известие меня очень огорчило. Что именно произошло, мне неизвестно, но я подумал, что вы, возможно, пошли на этот шаг осознанно…

Александер рассматривал своего дядю в блеклом свете единственного факела. Арчи хорошо его знает… Врать ему бесполезно.

– Скажу вам честно, Арчи: не знаю, как я там оказался. Проснулся в повозке, уже в Сент-Ан-де-ла-Перад. Что я могу добавить? Я пытался им объяснить, но мне не поверили.

– Нет, не поверили. Но признайте, есть в чем усомниться! И все же я советую вам дать официальные показания, рассказать все, что сможете вспомнить. Вы правда не имеете ни малейшего представления, как попали в повозку?

– Ни малейшего.

– Где и с кем вы провели вечер перед этим прискорбным событием?

Первое, что Александер вспомнил, – это круглый и мягкий зад Эмили… Он усмехнулся. А до этого, кажется, он здорово проигрался в кости. Но этот факт не помогал понять, что же произошло.

– Весь вечер я был в «Бегущем зайце», играл. И, скорее всего, перебрал пива.

– Полагаю, что так, – чуть раздраженно отозвался Арчи, снова меняя позу. – Алекс, ваш, так сказать, «путевой лист» не вызывает восторга. За несколько недель до вашего… вашей отлучки вы успели отличиться не лучшим образом, причем не единожды, и это дополнительно отягощает вашу участь. Мне придется найти веское свидетельство в вашу пользу. Если же у меня не выйдет…

– Я знаю, но ничего больше не могу вспомнить, – тихо ответил Александер.

– Я пойду и поговорю с подавальщицами этого заведения. Может, кто-то из них сумеет пролить свет на эту загадку. Вы вышли из трактира в одиночку? Комендантский час уже начался?

– Арчи, я не помню! Ничего не помню!

Александер помолчал, разглядывая солому на полу. Потом горько засмеялся:

– Да, повиснуть в петле – не самая достойная смерть! Но, по крайней мере, я не пытаюсь никого обмануть. Я ведь мог и не вернуться…

Наступило тягостное молчание. Скрипнула дверь, и где-то вдалеке с грохотом повернулся в замке ключ. Скоро шум шагов и бормотание охранника стихли.

– Что вы станете делать, когда война закончится, Арчи? – спросил Александер, чтобы перевести разговор в другое русло.

Арчи наклонился и упер локти в колени. Стул под ним снова протяжно заскрипел. Ясный взгляд дядиных глаз напомнил Александеру портрет матери, который он обнаружил на своей постели вскоре после ампутации. Это заставило его опять вспомнить и о Джоне.

– Пока не знаю. Здесь плодородная земля, которая дает хорошие урожаи, если правильно ее возделывать. Быть может, я подам прошение выделить мне надел. Говорят, в районе залива Шалёр климат мягче, чем в Квебеке… Пока я предпочел бы продолжить карьеру в армии. Англия не собирается выводить войска полностью. Останется гарнизон, чтобы защищать страну и строить новые дороги, так что работы мне хватит. Мой брат Джон остался в Гленлайоне, брат Дэвид – врач, он практикует на Ямайке. Ничто не влечет меня обратно в Шотландию.

– Даже женщина?

– Даже женщина.

Арчи хотел было спросить, какие планы на будущее у самого Александера, но вовремя остановился, осознав всю абсурдность ситуации, и, стиснув зубы, опустил взгляд на свои руки, которые держал на коленях.

– Я, наверное, поступил бы так же, – проговорил Александер, как если бы вопрос все же прозвучал. – Зачем возвращаться в Шотландию? Помните, Арчи, как мы иногда лежали на лугу и придумывали, что бы сделать во имя освобождения родины? Уже тогда мы знали, что быть шотландцем – нелегкая участь, но то, что иметь в жилах хайлендскую кровь, – это проклятие, тогда еще оставалось для нас тайной.

Он цинично усмехнулся и продолжил:

– И правда, что может заставить вернуться на родную землю, где голод и болезни все равно в итоге доконают нас?

Арчи смотрел на племянника, и лицо его было непроницаемо спокойно. Потом уголки его губ задрожали и он рывком встал на ноги.

– Ради всего святого! – Он пнул стул, который тут же перевернулся. – Не говорите так! Я ведь дал клятву… Господи, ну почему?..

Александер посмотрел на него.

– Клятву? Какую клятву? Кому?

– Марион, – неохотно признался Арчи. – Я обещал вашей матери, когда она уже была на смертном одре, что найду вас и верну домой. Она не верила, что вы умерли. Вы же знаете, у нее был дар провидения. Марион знала, что вы живы, Алекс, и она ужасно страдала. Потому что вы к ней не вернулись…

Рыдание вырвалось из стесненной груди Александера. Ему вдруг показалось, что свинцовая плита навалилась сверху, заставляя согнуть спину.

– Господи!

В тошнотворно пахнущей камере стало тихо.

– Я больше ничего не могу для вас сделать, друг мой, брат мой! Остается только полагаться на судей и на Бога.

– Вам не в чем себя упрекнуть, Арчи Рой! Я давно не ребенок.

– Это мне известно. Да, это так. Может, у вас есть просьба? Что-нибудь личного характера? К несчастью, это единственное, что я могу вам предложить.

– Писчие принадлежности! Вы можете мне их прислать?

– Конечно. Что-нибудь еще? Может, устроить вам свидание с женщиной?

– Я хочу увидеться с Коллом.

– Хорошо. Я пришлю его.

– Спасибо, это все.

– Хорошо.

Подойдя, Арчи положил руку племяннику на плечо. Этот жест растрогал Александера. Он взял руку и пожал ее.

– Вы были моим самым искренним и лучшим другом, Арчи!

– А вы – моим, Александер Колин Макдональд!

* * *

Пятого февраля 1761 года Александер Макдональд, солдат 78-го хайлендского полка Его Величества, арестованный по обвинению в дезертирстве, предстал перед судом. Обвиняемый отверг все обвинения.

Как и предсказывал Арчибальд, невзирая на то, что обвиняемый сам сдался властям, что в момент побега он был мертвецки пьян и полученная впоследствии рана помешала ему сразу же вернуться в казарму, перечень проступков, предшествующих побегу, произвел на трибунал самое неприятное впечатление. Согласно статье 1 шестого раздела Военного Устава солдат Макдональд был приговорен к повешению. Приговор должен был быть приведен в исполнение через четыре дня.

Бледный как смерть Арчибальд нашел взглядом Александера. Тот стоял, закрыв глаза. В следующую секунду он поймал на себе полный отчаяния взгляд Колла, и ему показалось, что еще немного – и он в беспамятстве упадет со стула. Ему хотелось кричать. Они намеревались повесить сына Марион, которого он любил как младшего брата!

Он сделал все, чтобы этому помешать. Опросил двух служанок и владельца «Бегущего зайца», товарищей Александера по казарме, нескольких завсегдатаев трактира. Но собранные сведения только подтверждали то, что сообщил молодой шотландец. Арчибальду не удалось узнать ничего нового.

До него донесся чей-то голос, отвлекая его от мрачных мыслей. Это был сержант. Он пришел доложить, что к капитану Кэмпбеллу явилась посетительница.

– Кто?

– Некая Эмили Аллер, сэр!

– Пусть придет в другой день! Я не могу ее принять.

– Она говорит, это важно. Она…

Арчибальд порывисто повернулся к помощнику.

– Я сказал – в другой раз, сержант Робертсон! Это ясно?

– Девушка говорит, она служит в «Бегущем зайце», сэр. Ее не было в трактире в тот день, когда вы туда заходили.

Заглянув сержанту через плечо, Арчи увидел в коридоре молодую, невысокого роста женщину, которая смотрела в его сторону. Лицо ее показалось смутно знакомым. Может, она навещала по вечерам кого-то из его коллег-офицеров? Девушка улыбнулась и сделала книксен. И вдруг он вспомнил. Александер! Это любовница Александера!

– Это она?

Робертсон проследил за его взглядом и кивнул.

– Проводите ее немедленно в мой кабинет, сержант! Я последую за ней. И молите Бога, чтобы разговор оказался не напрасным!

* * *

Дверь закрылась за Коллом, который замер посреди камеры. Братья долго смотрели друг на друга и молчали. Александер казался невозмутимым, отчего Коллу стало еще тяжелее.

– Ты хотел меня видеть?

Ничего лучшего для начала разговора он не придумал.

– Да. Я хочу, чтобы ты оказал мне услугу.

Из-под тонкого матраца он извлек несколько писем и протянул брату.

– Это отцу и Джону. Я хотел бы, чтобы они получили эти письма из твоих рук.

– Но ведь Джон…

– Он жив, Колл!

Колл вздрогнул от неожиданности. Александер достал из споррана миниатюру, оставленную ему братом-близнецом. Ему позволили оставить ее при себе.

– Случай ли, Провидение ли, но мы с ним снова встретились. Не хочу вдаваться в детали, но, поверь, эта встреча… в некотором роде на многое открыла мне глаза. Я написал письмо и тебе, Колл. Когда прочтешь, ты будешь знать все.

Он встал и прошелся по тесной камере. Потом посмотрел на брата, который до сих пор не шелохнулся и только смотрел на него ошарашенным взглядом, и протянул ему портрет.

– Алас! – выдохнул Колл, глядя на улыбающееся лицо матери. – Каким чудом? Я помню этот портрет! Его нарисовал сам Джон.

– Джон? Я не знал.

– Он управляется с красками так же ловко, как ты – с ножичком! Этот портрет он написал незадолго до смерти матери.

С момента встречи на «Martello» братья не касались этой темы. Больше того, оба упорно ее избегали, как если бы речь шла об ужасной тайне, о которой обоим не хотелось вспоминать.

– Она очень мучилась?

– Трудно сказать. Болела она много лет подряд и, думаю, успела привыкнуть к телесной боли. Но после Каллодена глаза ее перестали блестеть, как раньше. Мне кажется, жизнь ушла из нее раньше, чем за ней явилась смерть.

– Это из-за меня?

После недолгого колебания Колл кивнул, но был слишком взволнован, чтобы ответить. Он вернул Александеру портрет, и тот посмотрел на него уже новым взглядом.

– Джону удалось вдохнуть в нее жизнь… на этом портрете. И перед тем, как уехать из Гленко, он сделал второй, парный, – портрет отца.

Дункан, отец… Александер погрузился в воспоминания и закрыл глаза, пытаясь вспомнить его лицо.

– Я не хотел никого из вас обидеть, поверь! Просто я не понимал, что, отравляя жизнь себе, я причиняю горе и своим близким. Ничего исправить я не могу, и у меня нет времени искупить, хотя бы частично, свою вину. Разве что попытаться объяснить, почему я покинул вас, почему не вернулся домой… Надеюсь, отец поймет и со временем простит меня.

– Он уже простил тебя, Алас!

– Может, и так, – пробормотал Александер, отворачиваясь, чтобы смахнуть слезы. – Обещай, что отыщешь Джона!

– Могу только пообещать, что попытаюсь. Страна огромна, и, как и ты, он может не хотеть, чтобы его нашли…

– Да. Скажи Мунро…

Слова отказывались слетать с губ.

– Он будет по тебе скучать, Алас. И я тоже, a bhràthair…

– Если когда-нибудь ты увидишь Изабель… скажи ей, что…

Повисла продолжительная пауза. Александер вздохнул. Изабель… его ангел, его сумасшествие, предмет его самых горьких сожалений… Женщины проходили, держа его за руку, тот или иной отрезок жизни, служили ориентиром, который не давал ему сбиться с пути. Изабель же стала маяком, к которому привела его дорога жизни. Утратив ее, он лишился смысла существования, желаний. Он никогда не узнает правды. Он не мог поверить, что она все это время обманывала его, а он ничего не замечал. Колл ждал, когда он заговорит.

– Нет, не говори ничего. Так будет лучше. Прощай, Колл! Я тебя люблю.

– Господи, Алас!

Братья обнялись в последний раз, с трудом подавляя рыдания. Оставшись в одиночестве, Александер без стыда предался тяготившей его тоске. Смерть, которая была рядом все эти годы, его не страшила. Но малая часть его души еще хотела жить и молила Небо о милосердии.

* * *

Колесо времени, казалось, перестало вертеться в это утро девятого февраля 1761 года. Даже ветер затаил дыхание, пролетая над виселицей, установленной на Рыночной площади. Под снежными тучами уже начал собираться народ. К смертной казни приговорили англичанина… Некоторым осознание этого факта доставляло удовольствие, другие молились за осужденного. По городу прошел слух, который во многих сердцах породил сочувствие: обезумев от горя, бедняга сбежал, чтобы разыскать женщину, которую любил, а она его покинула. Так рождаются легенды и умирают герои…

Зная, что эта каторга скоро кончится, Александер поднялся по ступенькам под ритмичный бой барабанов. Внешне он был ужасающе спокоен. Наверху его ждали лейтенант, палач и священник. Окинув толпу быстрым взглядом в поисках рыжей шевелюры Колла, он не нашел ее и испытал облегчение. Хотя Александер точно знал – Колл рядом.

Пока кюре, сжимая Библию покрасневшими от мороза пальцами, старался снять груз греха с его души, Александер вспоминал зеленые холмы Гленко. Скоро, очень скоро ласковые руки матери обнимут его… Повешение – всего лишь маленькая неприятность, через которую надо пройти. Потом в памяти всплыло улыбающееся лицо Изабель, и он запаниковал. Ему так хотелось увидеть ее в последний раз! Вдохнуть ее запах, ощутить нежность кожи, волос…

– In nomine patris, et filii, et spiritus sancti, amen![211]

– Amen.

Палач завязал ему глаза и надел на шею петлю. Присовокупленная к бремени вины, уже отягощавшем его плечи, она показалась Александеру невыносимо тяжелой. Он проглотил комок в горле, но головы не опустил. Не сдаваться, не дать подогнуться коленям… Он, Alasdair Cailean MacDhomhnuill, будет держаться до конца и достойно встретит свою участь. Этого желал бы его отец. Это стало бы для него поводом для гордости.

И снова загрохотали барабаны…

* * *

– Выпейте-ка вот это! – приказала юная Элиза, протягивая ей чашку с горячим настоем белены и пупавки. – Вам станет легче!

Изабель вперила в горничную сердитый взгляд. Она бы охотно выцарапала глупой мерзавке ее усталые выпуклые глаза! Хотя, положа руку на сердце, если бы могла, она была готова выцарапать глаза любому, кто вздумал бы смотреть на нее в этот момент. Но пришла новая волна схваток, и Изабель забыла обо всем, кроме боли, которая не отпускала ее вот уже сутки.

Миниатюрная индианка Мари наблюдала за ней из своего уголка. Она не давала о себе знать, пока к ней не обращались напрямую. Немало ей пришлось видеть рожениц, но эта!..

– Подбрось в камин дров! – приказала ей повитуха, вытирая со лба пот. – А потом иди в кухню и поставь чан с водой на огонь.

Мари бросила в пламя кленовое полено, попятилась, натолкнулась на комод и поспешила выбежать из жарко натопленной комнаты. Видя, что индианка побежала исполнять приказ, а роженице стало легче, рослая, упитанная повитуха шумно вздохнула и сунула обильно смазанную жиром руку в разверстое лоно. Изабель испустила жуткий крик. Мадлен, у которой в лице не осталось ни кровинки, прикусила губу, чтобы не закричать самой.

– Уберите свои мерзкие руки! – выкрикнула Изабель, извиваясь от боли.

– Малыш идет попой, мадам! Нужно его перевернуть!

– Вы уже три часа его переворачиваете! – вмешалась Мадлен, которая не могла больше смотреть, как мучается кузина.

– Она все время сжимает бедра! Не учите меня делать мою работу, мадемуазель Мадлен!

Через минуту повитуха извлекла окровавленную руку и с удовлетворенным видом надавила на живот, чтобы удержать ребенка в правильном положении.

– Ну вот! – снова вздохнула она. – Или выйдет, или не выйдет. Скоро увидим. Кости у малышки узковаты, вот что я вам скажу!

Кусая мокрую уже простыню, Изабель закрыла глаза, и страшные видения понеслись перед ее мысленным взором.

– Нет! Я не дам вам разрезать моего малыша на куски! – рыдала она. – Я его не отдам! Я хочу умереть с ним! О, Мадо, не позволяй им это сделать! Только не так, как было с Франсуазой!

Вытирая блестящий лоб Изабель, Мадлен нашептывала ей слова утешения, хотя сама тревожилась не меньше. Она вопросительно посмотрела на повитуху, но матрона занималась своим делом, и у нее не было времени замечать что-либо вокруг себя. Ребенку надо помочь выйти, иначе…

Снова начались схватки, и Изабель с яростным воплем впилась ногтями в истерзанную руку Мадлен.

– Хорошо, теперь толкайте! Тужьтесь! Ну, еще! Тужьтесь сильнее! Еще! Еще!

– Проклятый шотландец! – крикнула Изабель, падая на поле своей битвы. – Гори в аду, Александер!

Повитуха в недоумении уставилась сперва на роженицу, потом на Мадлен.

* * *

Сидя в углу и обхватив голову руками, Колл плакал. Бой барабанов и гомон толпы, собравшейся на Рыночной площади посмотреть на казнь брата, терзали ему душу. Он не мог заставить себя встать и смотреть. Что он скажет отцу? Что скажет Джону, если им доведется встретиться?

Портрет Марион лежал у него на коленях. Мать выглядела грустной и в то же время счастливой. Наконец-то она встретится с сыном, которого так долго оплакивала! Колл прочел письмо Александера. Подумать только, брат жил с уверенностью, что Джон хотел его убить! Невообразимо! Джон никогда бы ничего подобного не сделал. Никогда!

– Мамочка, встреть его и успокой! Он так в этом нуждается!

Столько страданий, столько горечи… Александер так измучился душой, что смерть стала казаться ему избавлением. И все – из-за ужасного недоразумения! Как глупо… Господи, приди к нему на помощь, даруй успокоение!

* * *

Сидя за письменным столом, Пьер Ларю смотрел на бокал с коньяком, который держал, покачивая, в руке. Отсюда ему были слышны крики жены, ругань и упреки, которые она исторгала. Пальцы другой руки стиснули подлокотник кресла. Он смежил веки.

Алкоголь обжигал язык, горло и желудок, словно поток кислоты. Лицо, и без того мрачное от огорчения, исказилось в гримасе. Он желал этого ребенка, а его мать находил прелестной и очаровательной… Это было настоящее счастье. Разве мог он представить, какой оборот примет его жизнь, когда соглашался заняться упорядочением наследства торговца Лакруа? Он влюбился в Изабель так быстро, что его сердце, до сих пор весьма ветреное, перестало перепархивать от одной женщины к другой.

Разумеется, он понимал, что в определенной степени обязан этим браком хитрости вдовы. Жюстина Лакруа стремилась заглушить слухи о своей дочери, которые, к несчастью, были правдивы. Даме хватило ума распалить его чувства, а потом уже сообщить правду: ее Изабель соблазнил один шотландец, вскоре пропавший с глаз вместе с армией Мюррея. Новость шокировала его, и в течение нескольких недель он размышлял, как поступить. Но чувства возобладали над разумом, и Пьер вернулся на улицу Сен-Жан просить у вдовы руки ее дочери.

Сперва он решил, что тоска Изабель объясняется беременностью. Но теперь стало ясно, что всему причиной горе, которое она пережила, когда этот Макдональд ее бросил. Осознание этого, словно тень, омрачало его счастье. Сегодня Изабель проклинала того, кто ее соблазнил. Но завтра, когда утихнут родовые боли, что будет завтра? Ему не хотелось делить ее с этим шотландцем, пусть даже в воспоминаниях. Она должна забыть! Он приручит свою жену, станет ее баловать, засыплет подарками… Он готов на все, лишь бы она забыла своего солдата!

Задыхаясь, Изабель приподнялась на локтях. Казалось, еще немного – и тело разорвется на куски, до того сильной была боль. Она больше не могла выносить это. Выпалив очередную тираду брани, она почувствовала, как внутренности снова сводит. Проклятье! Пусть из нее как хотят вынимают этот плод несчастья, только бы все поскорее кончилось!

– Еще толчок, мадам! – подбадривала ее повитуха своим тонким голоском. – Он уже выходит! Ну, еще, еще! Еще немножко!

Изабель зарычала от усилия, в то время как сильная рука безжалостно давила ей на живот. Боль стала невыносимой, ей хотелось избавиться от этой женщины, разметать, разбить все вокруг. Никогда еще ей не было так больно.

– Надеюсь, что ты уже горишь в аду, Александер Макдональд! Что ты страдаешь так, как я! – проговорила она хриплым от усталости голосом.

Мадлен убрала прилипшие к щекам кузины волосы. Повитуха все давила и давила ей на живот. «Она убьет ребенка! Меня убьет! Господи, помоги!» – думала Изабель. Ей казалось, что она уже испытала самое страшное, но боль, которую причинил разрыв живой плоти, нельзя было сравнить ни с чем. Выгнувшись дугой, отбиваясь от рук своей мучительницы, Изабель почувствовала, как сознание обволакивает туманом.

– Мадо! Мадо! – простонала она, слабея. – Я не могу! Я не могу… Мне так больно!

– Иза, почти конец! У тебя будет…

– Господи, смилуйся над нами! – вскричала повитуха и снова потянула ребенка наружу. – Или он выйдет, или… Слава Богу!

Словно пробка из бутылки, младенец с хлюпающим звуком вышел из узкого материнского лона.

– Господи! А это что же? – вскричала Мадлен, глядя на лужу крови, растекавшуюся под ногами у Изабель.

Роженица слабо застонала. Выдержка не оставила повитуху и теперь. Она быстро очистила ротик младенца от слизи, и он громко заплакал. Потом она перерезала пуповину, перевязала ее и запеленала малыша в теплое одеяло, которое все это время висело перед камином. Мадлен, которая все больше впадала в панику при виде крови, которая вытекала из тела кузины, схватила простыню и оторвала кусок, чтобы смастерить из него тампон.

– Она же истечет кровью! Сделайте что-нибудь!

– Славный мальчишка! – объявила повитуха с довольным видом.

Потом вырвала кусок полотна из рук Мадлен, пропитала его щедро уксусом и стала вытирать ноги Изабель, которая медленно сползала в бессознательное состояние.

– Господу решать, останется она жива или нет. На все его воля…

Она посмотрела на пухлого младенца с волосиками рыжими, как огонь святого Иоанна. У нее не осталось сомнений, кто его настоящий отец. Роженица много раз упоминала о каком-то Макдональде, шотландце. Это ведь у них, у шотландцев, почти все рыжие? «Еще один зачатый во грехе! – подумала она с горечью. – Эти проклятые англичане оскверняют лона наших женщин! Господь сам решит, как ей искупить свой грех…»

* * *

Барабаны замолчали в один миг, а вместе с ними и птицы. Александер перестал слышать шум толпы и биение собственного сердца. «Последние удары сердца…» – подумалось ему. Одна из картинок прошлого мелькнула в сознании, когда он почувствовал, как открывается под ногами люк: Изабель, смеясь, бежит по дороге в его родной зеленой долине. Она оборачивается, смотрит на него блестящими глазами и улыбается так, что ее улыбка прогоняет тьму из его жизни…

– Остановите казнь! – раздался чей-то крик. – Остановите! Приказ губернатора Мюррея!

Сотрясение вышло жестоким. Тело растянулось, затрещали позвонки… Инстинктивно пытаясь нащупать ногами землю, Александер забился в воздухе. Веревка впилась в шею, обжигая ее. Он начал задыхаться. «НЕТ, Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!» – звучал голос у него в голове. Но ни звука не вышло из стиснутого горла, как ни глотка воздуха не могло в него проникнуть. Шея у него не переломилась, он умрет задохнувшись…

– Проклятье! Перерезайте веревку!

Руки подхватили его, приподняли, стали трясти. О чудо! Воздух ворвался в легкие, возвращая его к жизни. Он никак не мог надышаться.

– Александер, вы меня слышите! Алекс!

Платок упал с глаз. На фоне молочно-белого неба прорисовался силуэт мужчины. Он склонился над ним и стал ощупывать его шею и грудь.

– Александер, отвечайте, черт побери!

Голубые глаза умоляли, смотрели с такой тревогой… На мгновение Александер готов был поверить, что рядом с ним мать.

– Ар-чи…

Имя с трудом вырвалось из нестерпимо болевшего горла. Дрожащей рукой он схватился за воротник офицерской куртки своего дяди, который протягивал ему документ с печатью губернатора Квебека.

– Александер, это помилование! Мюррей подписал помилование! Макферсон и Флетчер во всем сознались. Слышите? Вы свободны!

Александер кивнул и закрыл глаза, но слезы не шли. Спасибо Господу, он жив! Но вот свободен ли? Увы, нет.

* * *

Мокрые пальцы Мари замерли над рубашкой. Пощелкивая ими, она увлажняла полотно, прежде чем поставить на него тяжелый разогретый утюг. Изабель наблюдала за служанкой и не видела ее. Мыслями она была далеко.

Жюстина с Мадлен подавали реплики Ти-Полю, который снова читал басни Лафонтена. Но Изабель не слышала их голосов. Единственным звуком, удерживавшим внимание молодой матери, было посапывание младенца, сосущего грудь кормилицы. Женщина баюкала его и тихонько напевала. На полу стояла колыбель из кленового дерева, в которой дожидался своей очереди второй младенец.

Он был спеленат до подмышек и махал ручками. Габриель… Через два дня после родов Мадлен попросила кузину выбрать для мальчика имя. «Если ты не назовешь его, я сделаю это сама! – заявила Мадлен. – Что касается священника, то мы уже договорились о крестинах. Опасно отдавать невинную душу на милость злых сил!»

Изабель потеряла интерес ко всему, включая и ребенка, поэтому даже не подумала об имени. Супруг выразил желание, чтобы мальчика назвали Пьером, но Изабель из чувства противоречия отказалась. Предлог выглядел убедительно: когда два человека в семье носят одно имя, это создает некоторые затруднения.

Сначала она склонялась к имени Шарль, потом подумывала о Юбере. Но воспоминание об обещании отца, которое так и осталось невыполненным, заставило ее передумать. Об именах Александер или Алекс, разумеется, и речи не шло. Пьер предложил имя своего отца – Иоаким. Изабель только поморщилась. После длительных размышлений она наконец остановилась на имени Габриель. То, что ребенок родился на улице, названной в честь этого святого, могло показаться любопытным совпадением. Но ведь она всегда могла сказать, что это сам архангел подсказал ей его. Как бы то ни было, имя было благозвучным и не вызывало неприятных воспоминаний. Габриель – в честь архангела! Да будет так! И на следующий же день дитя крестили по обычаю католической церкви. Младенец получил тройное имя – Жозеф Габриель Шарль Ларю.

Прошел месяц. Изабель медленно поправлялась после родов, которые едва не стоили ей жизни. О последних минутах родовых мук остались короткие смутные воспоминания. Она будто бы слышала крик Габриеля и причитания Мадлен… Потом вспомнила, как Пьер пришел ее навестить – уже на следующий день и вне себя от гнева. Да, младенца он видел: мальчик крепкий и здоровый и чувствует себя отлично. Да, он гордится тем, что у него родился сын. Но тут же вскричал с холодностью, которой прежде она в нем не замечала: «Последний бродяга в ла-Прери-а-Вашер уже знает, кто отец ребенка!» Но крик мужа не произвел на Изабель никакого впечатления. Только она знает наверняка, откуда у маленького Габриеля такие яркие рыжие волосики!

Писк привлек ее внимание к покачивающейся колыбели. Мадам Шикуан, похлопывая по попке собственного сына, тоже покосилась на колыбель. Младенец срыгнул, и Мадлен подняла голову на звук. Она посмотрела на кормилицу, потом перевела взгляд на свою кузину. Кормилица как раз положила своего малыша в колыбель, чтобы взять на руки второго, громкими криками требующего свою порцию молока.

Изабель наблюдала за происходящим с безразличием, которое Мадлен находила возмутительным. И как только мать может равнодушно слушать крик своего малыша? Его кормит другая, этим никого не удивишь. В буржуазных семьях дамы часто прибегают к услугам кормилиц. Но позволять чужой женщине ласкать и баюкать своего ребенка? Ну нет! С момента рождения Габриелю было отказано в счастье материнских объятий. Изабель упрямо отказывалась брать его на руки, а в первые дни даже не смотрела на него. Мадлен, которой не суждено было познать радость материнства, это поразило до глубины души.

Изабель становилась все печальнее, все больше замыкалась в себе. Видя, что долгожданные перемены к лучшему не наступают, Мадлен решила обратиться за помощью к Жюстине. Не то чтобы она надеялась на успех, просто не знала, что еще можно предпринять. Приезд матери хотя бы заставит ее обожаемую кузину встряхнуться!

Габриель перестал кричать и довольно зачмокал. Откинувшись на спинку стула, Изабель созерцала картину, которую являли собой кормилица с младенцем. Она невольно стиснула зубы – в груди вдруг заболело. Как обычно в такой ситуации, она встала и перешла из кухни к себе в спальню.

Потоки солнечного света врывались в комнату, которую Пьер отдал в ее распоряжение. Комната была очень удобной, и все в ней было наилучшего качества. Мягкая перина на кровати напоминала о детстве. Разумеется, Изабель еще не пришлось разделить ее с супругом, который дал ей время поправиться после очень тяжелых родов. Но по тому, как томно он смотрел на нее вечерами, Изабель догадывалась, что скоро он постучит в ее дверь.

Она присела на табурет перед туалетным столиком с большим зеркалом. Поставив на колени глубокую миску, она высвободила из корсета груди и сдавила одну, как ее учила мадам Шикуан. Словно сок из спелого фрукта, молоко брызнуло меж пальцев в фарфоровую миску, скрывая рисунок на дне. Ей не хотелось кормить Габриеля, но и перевязать грудь, чтобы молоко пропало, она отказалась.

Месяцы после замужества она прожила как во сне, не теряя надежды проснуться однажды в объятиях Александера. Родовые муки заставили ее очнуться, вернули к действительности, от которой она отчаянно пыталась убежать. Не руки Александера тянулись к ней в тот ужасный момент пробуждения, а ручки крошечного создания, кричащего и дергающегося, ставшего причиной всех ее несчастий. Отвергая ребенка, она прогоняла от себя все, что ее огорчало и причиняло душевную боль.

С тех пор с каждым днем жизнь казалась Изабель все более невыносимой. Малейшее движение давалось с трудом. Она словно бы взбиралась на гору, которая становилась все круче. И сил, похоже, осталось совсем мало… Изабель растеряла радость жизни и кураж. Жизнь приобрела горький вкус, она обжигала горло при каждом вздохе, разъедала ее изнутри, оставляя после себя пустоту. Сегодня в ее душе жил только плач маленького создания, которого она произвела на свет.

Но видеть, как чужая женщина дает малышу грудь, вызывало у Изабель все большее неудовлетворение. В ней боролись противоречивые чувства. Она заставляла себя оставаться безучастной к плачу ребенка – и не могла. Изо дня в день равнодушие давалось все большими усилиями. Она думала, что, отвергнув дитя, сможет забыть и его отца. Она ошиблась.

Имеет ли она право наказывать Габриеля за собственные муки? Справедливо ли делать его козлом отпущения, изливать на него всю ненависть и горечь, которые она питает к матери, Пьеру и Александеру? В случившемся нет ни капли его вины!

Стиснув болезненную грудь рукой, Изабель посмотрела в зеркало. Поблекшие волосы, пустой взгляд, землистый цвет лица… Она совсем не была похожа на себя былую – юную, беззаботную и жадную до всех удовольствий, которые только может дать жизнь. И все же лицо в отражении было ей знакомо. «Ты так на нее похожа!» – сказал тогда отец. Господи, нет! Изабель вздрогнула, едва не опрокинув миску. Очевидность, которую она отказывалась признать до сегодняшнего дня, обрушилась на нее, как пощечина. Взгляд, устремленный на нее, тонкие черты лица, унаследованные от предков из Севильи, горделивая посадка головы на грациозной шее… Вылитая мать! «Ты так на нее похожа!» – эхом повторил в ее сознании голос отца.

– Нет! – вскричала она, вскакивая.

Миска ударилась о паркет у ее ног и разбилась, а Изабель осталась стоять и смотреть, как неровная белесая лужа растекается среди осколков.

– Нет, я не такая, как она! И никогда такой не буду!

Она торопливо заправила груди в корсаж. Из сосков сочилось молоко. Снизу донесся пронзительный зов голодного младенца. Она представила, как он поднимает свои крохотные кулачки, чтобы вытребовать любовь, в которой ему так упрямо отказывали. Ее дитя нуждается в ней, а она отдала его чужой женщине! Ее мать так же поступила с ней самой и братьями. Ее сын… Сын Александера, ее единственной на свете любви! Если она не может любить отца, она станет любить его сына. Каждый малыш заслуживает любви своей матери!

– Я не хочу быть, как она! Ни за что! Я люблю Габриеля, люблю моего сыночка!

Правда эхом прокатилась по комнате. Поправив корсаж, Изабель выбежала из комнаты, едва не столкнувшись в коридоре с встревоженным мужем. Пьер услышал крик и решил спросить, все ли у них в порядке. Пробежав мимо него, Изабель спустилась по лестнице и решительной походкой вошла в кухню, где кормилица укладывала своего сына под вторую грудь.

– Отдайте! Отдайте мне сына!

Мадам Шикуан посмотрела на хозяйку с недоумением. Мадлен вскочила на ноги, Жюстина и Ти-Поль тоже. Изабель подошла к кормилице, взяла у нее Габриеля и прижала к груди. Она плакала, и ребенок, которого напугали и лишили молока, тоже заплакал.

– Изабель, мальчик должен насытиться! Возьмете его позже!

Но Изабель уже удалялась в сторону лестницы. Обернувшись, она вперила в мать злой взгляд.

– Я дам Габриелю то, что каждая мать должна дать своим детям, несмотря на все несчастья, которые ей пришлось пережить! Я говорю о любви, матушка! Об истинной любви!

Жюстина побледнела и ничего не ответила. Пока дочь поднималась по лестнице, она медленно опустилась в кресло. Изабель для нее потеряна, потеряна безвозвратно! Чтобы отвлечься, она перевела взгляд на гравюру в книге: лиса с вожделением смотрит на кусок сыра в клюве у вороны. Послышался подавленный всхлип. Ей пришло время уезжать. Все было готово. Прогнозы доктора относительно состояния здоровья Гийома были неутешительны: у юноши душевная болезнь, и, судя по имеющемуся у медиков опыту, он никогда не излечится. В лучшем случае будут иметь место ремиссии, более или менее длительные. Болезнь в данном случае протекала в тяжелой форме, поэтому ради безопасности родных юношу поместили в стационар Центральной больницы.

Что касается Поля, то мальчик не мог поступить в квебекскую семинарию иезуитов, поскольку ее закрыли на неопределенный срок. Жюстина написала своему дяде во Францию с просьбой подыскать младшему сыну место в лучшем парижском коллеже, которое она могла оплатить. Больше ничего не удерживало ее в этой стране. Пришло время покинуть дикую Канаду и вернуться к цивилизации.

Изабель наслаждалась исходящим от младенца сладким ароматом. Малыш махал ручками и временами принимался сосать свой кулачок. Он морщил личико от неудовольствия и пронзительно кричал.

– Мой Габи проголодался? – нежно прошептала она, входя к себе в спальню и запирая за собой дверь.

Габриель с испугом и любопытством приоткрыл глаза. Изабель погладила его по круглой головке с рыжим симпатичным пушком, потом по щечке. Рефлекторно ребенок повернул голову в поисках груди, в которой так нуждался. Нащупав пустоту, он закричал еще отчаяннее.

– Я поняла, поняла!

Изабель улыбнулась и высвободила грудь, которую малыш сразу же жадно схватил ртом. Первые движения маленьких десен причинили ей боль, но она скоро прошла, уступив место ощущению глубочайшего удовлетворения. Прижимая ребенка к сердцу, Изабель подумала, что теперь уже ничто не может причинить ей вреда.

– Мой маленький Габи! Прости меня, «mo cri…»[212] Как я могла!

Слезы все струились и струились по щекам, отчего волосики сына скоро намокли. Рыдание вырвалось из груди Изабель, и она наконец почувствовала себя освобожденной. Прильнувший к ней, отдавшийся в ее власть с уверенностью, что получит от той, кто подарил ему жизнь, всю любовь, на которую он имеет право, крошечный человечек ненадолго перестал сосать. Он поднял головку и посмотрел на нее своими маленькими круглыми глазенками, синими, как море.

* * *

С весной вернулись ласточки – легкие, как бриз, который носил их по небу. Под лучами солнца исчез последний снег, унесенный с улиц Монреаля грязными ручьями. Изабель временами казалось, что она слышит, как набухают почки на трех яблонях во дворе в эти теплые апрельские дни.

Закрыв глаза, молодая женщина подставила лицо ласковым прикосновениям весны. С отъездом Мадлен обрывалась последняя ниточка, связывавшая ее с «прошлой жизнью». Что осталось у нее от тех дней? Драгоценная ноша – Габриель, чьи волосенки щекотали ей щеку. Он чуть слышно покряхтывал во сне, а когда она наклонилась, чтобы посмотреть на него, тихонько улыбнулся.

В первый раз за год она отказалась от черного цвета в одежде. Чтобы расцветить грустный день прощания с кузиной, Изабель надела новое платье из красивого лимонно-желтого хлопка в мелкий голубой цветочек. Корсет Мари каждое утро затягивала все туже, возвращая ей прежнюю девичью талию. Чтобы доставить жене удовольствие, Пьер пригласил на дом портниху, мадемуазель Жозефину Гобу, и заказал ей для супруги модный гардероб.

Пьер имел отличную репутацию в деловых кругах Монреаля, и Изабель уже начала понимать, что ей предстоит играть роль образцовой супруги достойного представителя местной буржуазии. Приглашений на балы и званые обеды становилось все больше, но первое время статус матери новорожденного избавлял ее от необходимости сопровождать мужа во время его выходов в свет. Теперь, когда Изабель вернула девичьи формы и больше не носила траур по отцу, ей предстояло со всей серьезностью приступить к исполнению новой роли. Быть может, в вихре новых впечатлений и развлечений ей будет проще забыть свою любовь?

Дверь открылась, и вошел Базиль, сгибаясь под весом двух великолепных кожаных саквояжей Мадлен. Изабель преподнесла их кузине в качестве прощального подарка. Разумеется, по любезному совету супруга… Надевая перчатки, Мадлен следила глазами за слугой. От яркого света она немного щурилась.

– Мне везет! – сказала она слегка грустным тоном, заставившим Изабель вздохнуть. – Солнышко составит мне компанию! Остается надеяться, оно не оставит меня и в эти четыре дня, пока я буду добираться домой!

Приблизив лицо к лицу Изабель, которому весна придала румянца, Мадлен ощутила укол ревности и в то же время искреннее сожаление. Маленький Габриель спокойно спал, уткнувшись носиком в одеяло. Ни она, ни кузина ни разу не заговорили о поразительном сходстве отца и ребенка. Взгляды, которыми они иногда обменивались, были красноречивее любых слов.

Убедившись, что погружение в меланхолию кузине уже не грозит, Мадлен решила, что пришло время возвращаться в Квебек, на свой остров, и попробовать построить новую жизнь. Жюстина уехала две недели назад с Ти-Полем, объявив дочери о своем решении переехать во Францию. Изабель очень расстроилась. Перспектива расставания с матерью ее не огорчила, но Ти-Поля она очень любила. Это событие еще сильнее сблизило ее с ребенком – теперь они не расставались ни на минуту. Видя, что мир рушится вокруг нее, Изабель уцепилась за то, что у нее осталось.

Поначалу Изабель инстинктивно отвергала сына: Габриель слишком походил на Александера и она ставила это ему в упрек. Потом чувство отторжения превратилось в ненависть к отцу мальчика, и ради общего блага Мадлен надеялась, что так оно будет и впредь (хотя иногда упрекала себя в жестокости).

– Обещай, что скоро приедешь снова! – сказала Изабель, сдерживая слезы.

Мадлен кивнула. Она тоже была очень растрогана.

– Обещаю!

Она посмотрела на Пьера, который, небрежно поставив ногу на подножку арендованной для этого путешествия кареты, ожидал перед большим домом из серого камня на пересечении улиц Сен-Габриель и Сент-Терез. То и дело поглядывая на женщин, он разговаривал с возницей. Красивый и представительный мужчина, он был очень предупредителен к своей жене. Судя по всему, он искренне любил ее. Что ж, со временем Изабель тоже научится его любить.

– Если ты что-то узнаешь о…

Мадлен обернулась и посмотрела на кузину. Та понурила голову.

– Иза, я напишу.

– Скажешь, как он, хорошо?

Как рассказать то, что ей стало известно? Жюстина поведала ей о казни и о чудесном спасении Александера, который получил помилование. Рассказ изобиловал подробностями. Но Мадлен так и не смогла поделиться ими с Изабель. Она не хотела, чтобы горести, которые выпали на долю шотландца, смягчили обиду кузины. В интересах молодой матери и ребенка все останется как есть. Когда ненавидишь, забыть намного проще…

– Ты ведь будешь мне писать о моем очаровательном племяннике, правда? – спросила она вместо ответа.

Изабель потерлась щекой о щечку сына, и тот капризно надул губки.

– Мадо, конечно, буду! Ты крестная и имеешь право первой узнавать о его проделках!

Мадлен ответила искренним смехом. Она была счастлива видеть кузину в хорошем настроении.

– Надеюсь, Иза, я смогу навестить вас прежде, чем он научится разговаривать!

Они ненадолго замолчали. Лошади фыркали и поднимали облака пыли, переступая своими мохнатыми ногами. Мадлен положила руку на плечо Изабель и посмотрела ей в глаза.

– Пьер сумеет о тебе позаботиться, Иза! Он хороший, ты скоро это поймешь!

С болью в сердце Изабель кивнула. Ей придется жить с Пьером… Сможет ли она однажды полюбить его? Если она научится мирно с ним уживаться, это уже будет хорошо. Но пока вся ее любовь и энергия были обращены к сыну. Габриель скоро назовет ее «мама», она будет смеяться над его проказами и неловкими попытками научиться все делать самостоятельно и оплакивать вместе с ним его детские печали. Общение с сыном подарит ей новые эмоции, которые усмирят душевную боль и заставят забыть, что придет день, когда он вырастет и покинет ее, унося с собой единственный источник света, озаряющий ее жизнь. Что ж, такова жизнь.

Изабель инстинктивно поднесла руку к сердцу, где, спрятанный от всех, покоился резной медальон. Она не надевала его со дня своей свадьбы. Внезапно вспомнился день, когда Александер преподнес ей этот подарок, и ощущения, которые она тогда испытала. Украшение стало для нее чем-то вроде реликвии. В тот день ей надо было бежать от Александера, чтобы больше никогда его не видеть… Но тогда она еще не знала, сколько жестокости таят в себе радости жизни.

Примечания

1

Никому не принадлежащая земля (англ., истор., воен.). (Примеч. пер.)

2

In memoriam – в память о чем-либо (лат.). (Примеч. пер.)

3

Лорд-адвокат, генеральный прокурор по делам Шотландии (англ.). (Примеч. пер.)

4

В Шотландии похитители скота часто обращались к жителям Лоуленда с требованием заплатить им за охрану стада. Если скотовод забывал или отказывался это сделать, стадо таинственным образом исчезало с пастбища. (Здесь и далее примеч. авт., если не указано иное.)

5

Красавчик принц Чарли – одно из прозвищ принца Карла Стюарта.

6

Легендарные кельтские воины, одно время жившие в западных областях Хайленда.

7

Англичане (гэльск.).

8

Традиционная деталь женского костюма в Хайленде – плед, который носили как юбку, перехваченную поясом под грудью.

9

От английского «Alas!», то есть «Увы!» – восклицание огорчения и досады.

10

Гэльский аналог имени Джон.

11

Гэльский аналог имени Александер.

12

«По морю, по земле!» – девиз клана Макдональдов. «Не забудь!» – девиз клана Кэмпбеллов (лат.).

13

«Чш-ш» – произносимый вполголоса призыв к тишине (гэльск.).

14

Поясная сумка-кошель, чаще всего кожаная, иногда из меха, носимая спереди на поясе, поверх килта.

15

«Я – Александер Колин Макдональд». Приставка «Мак» означает «сын такого-то», значение имени Дональд – «властелин мира» (гэльск.).

16

Герцог Камберлендский получил это прозвище после битвы при Каллодене в 1745 г., когда приказал казнить всех пленных и добить раненых на поле боя. (Примеч. пер.)

17

Сын дьявола! (гэльск., досл.).

18

Александр Черный (гэльск.).

19

«Лови день!», то есть пользуйся сегодняшним днем, лови мгновение (лат.).

20

Кельтская археологическая культура железного века (V–I вв. до н. э.).

21

«Приди, нежная подруга, ты дорога мне так же, как и мое сердце. Приди же, нежная подруга, в мою опочивальню, которую я украсил для тебя…» (лат.). Отрывок из «Кембриджских песен» Яна М. Циолковского.

22

Тот день, день гнева (лат.).

23

Старинная британская монета стоимостью в 1/4 пенни.

24

Конхобар, сын Несс – персонаж уладского цикла ирландских эпических сказаний, сын королевской дочери Несс и друида-воителя Катбада. (Примеч. пер.)

25

Историческая область на севере Ирландии. (Примеч. пер.)

26

От ирл. bel – брод, fearsad – песчаная отмель.

27

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

28

Рождество (гэльск.).

29

Праздник Хогманай – канун нового года (гэльск.).

30

Год Чарли (гэльск.).

31

Предсказание имени (лат., досл.).

32

Спаси меня, Господи, от вечной смерти в этот ужасный день! (отрывок из псалма, исполняемого на похоронах) (лат.).

33

О Боже! (гэльск.)

34

Мой друг (гэльск.).

35

Межпалубное пространство. (Примеч. пер.)

36

Английские корабли, помимо традиционной системы насосов с клапанами, были оборудованы черпаковыми транспортерами, так называемыми «королевскими насосами», которые откачивали воду из трюма.

37

Совокупность деревянных и металлических сооружений и приспособлений на судне, служащих для постановки и растягивания парусов, подъема тяжестей, подачи сигналов. (Примеч. пер.)

38

Псалом 45, стих 2–4.

39

Тонкие смоленые веревочки, укрепленные поперек вант наподобие ступенек для подъема на мачты (в речи моряков). (Примеч. пер.)

40

Передняя, нависающая над водой часть старинных парусных судов, на которой были расположены отхожие места. (Примеч. пер.)

41

Поперечные балки, соединяющие борта корабля и служащие основанием палубы. (Примеч. пер.)

42

Легендарная личность в Хайленде. Леди Энн Макинтош, которой в 1745 г. было всего двадцать лет, вместе со своим кланом служила Стюартам, в то время как ее супруг командовал полком в армии короля Георга.

43

После разгрома армии якобитов при Каллодене в 1746 принцу Карлу Эдуарду Стюарту пришлось скрываться в окрестностях Гленмористона, и в пути его защищал отряд верных слуг, впоследствии названный «Гленмористонской семеркой». (Примеч. пер.)

44

Звук, извлеченный быстрым скольжением пальца или пальцев по клавиатуре или по струнам. (Примеч. пер.)

45

Льяло – желоб вдоль борта судна в нижней части трюма для стекания воды. (Примеч. пер.)

46

Отверстие в борту судна для орудий у военных судов или для погрузки и разгрузки с нижней палубы у транспортных судов. (Примеч. пер.)

47

В морском флоте лицо младшего командного состава, ведающее на корабле продовольственным и вещевым снабжением. (Примеч. пер.)

48

Название канадской провинции Новая Шотландия до 1713 г. (Примеч. пер.)

49

Исторически сложившийся в начале XVII в. регион в северо-восточной части США. (Примеч. пер.)

50

Французские владения в Северной Америке в конце XVI–XVIII вв. простирались от р. Миссисипи до Гудзонова залива, включали Акадию, Луизиану, район Великих озер. (Примеч. пер.)

51

Чертов сын! (гэльск.)

52

Язык кельтского происхождения, на котором говорят в Хайленде.

53

Скотс – шотландский диалект английского языка, на котором говорят в Лоуленде.

54

«Год чудес». В культуре англоязычных стран наименование нескольких календарных годов, отмеченных необычными важными и позитивными событиями. 1759 (год Уильяма Пита) ознаменовался серией побед британской армии на море и на суше (лат.).

55

Просторечное от «мадемуазель». (Примеч. пер.)

56

Сокращенное от Пети-Поль, то есть «маленький Поль» – домашнего прозвища младшего брата Изабель. (Примеч. пер.)

57

Кличка собаки, от французского museau – «мордочка». (Примеч. пер.)

58

Сегодня улица Пети-Шамплен.

59

В данном случае прозвище образовано от фамилии путем прибавления уменьшительно-ласкательного суффикса: Toupin – Toupinet. (Примеч. пер.)

60

«Ангел Господень» – католическая молитва, читается трижды в день – утром, в полдень и вечером. Зачастую сопровождается колокольным звоном, который также называют Ангел Господень или Ангелус (лат.). (Примеч. пер.)

61

Фигуры речи, которые делают беседу более приятной для собеседника (лат.).

62

Поучительный (лат.).

63

В данном случае речь идет о торговле с индейцами на их территории.

64

Старинная мера емкости для сыпучих веществ; составляла 34 фунта или 15,4 кг.

65

Часть реки, отделяющая остров Орлеан от региона Кот-дю-Сюд.

66

В католической церкви разновидность дароносицы. (Примеч. пер.)

67

Одно из просторечных названий острова Орлеан, которое он получил благодаря своим диким виноградникам.

68

Сокращ. от англ. «His Majesty’s Ship» – «корабль Его Величества». Аббревиатура ставится перед названием корабля военно-морских сил Великобритании. (Примеч. пер.)

69

«Черная стража» (англ.).

70

Английское название острова Руайяль.

71

Старинная мера длины, в современной Канаде – 3 мили. (Примеч. пер.)

72

«Коричневая Бесс» – кремниевое ружье, около 150 лет состоявшее на вооружении британской армии (англ.).

73

Наполни свой кубок за Чарли, мой друг! Да не скупись! Этот живительный эликсир вернет силы мне, который побывал у ворот смерти, – грустному, слабому, бледному! Господь, властный во всякой вещи, плывет к нам через моря и океаны!

74

Лирическая поэма, написанная Александером Макдональдом незадолго до якобитского восстания 1745 года. Однако не следует путать автора с героем нашего романа.

75

Битва при Бэннокберне – одно из важнейших сражений англо-шотландских войн XIII–XVI веков, состоявшееся 23–24 июня 1314 года. (Примеч. пер.)

76

Щетка цилиндрической формы на длинной ручке для чистки и смазки канала ствола артиллерийского орудия. (Примеч. пер.)

77

Карфаген должен быть разрушен (лат.).

78

Моя милая, преданная, скромная и нежная, будешь ли ты моей? Мое сердце желает и любит только тебя. Милая, приди ко мне, и я обещаю быть тебе верным… (гэльск.)

79

Отрывок из сатирической поэмы Вольтера приводится в переводе М. Л. Лозинского. (Примеч. пер.)

80

Сейчас – остров Принца Эдуарда. (Примеч. пер.)

81

Система бумажных денег, внедренная в начале XVIII века во французской колонии по причине дефицита наличных денег. Интендант вышел из этого положения с помощью обычных игральных карт, нарезав их разными форматами и проставив на каждом фрагменте свою печать и подпись, а также подпись главного казначея. Так, целая карта была эквивалентна 4 ливрам, половинка – 2 ливрам, и четверть карты – монете в 15 су. При первой же возможности эти «купюры» обменивались на настоящие монеты.

82

Сейчас – остров Кейп-Бретон. (Примеч. пер.)

83

«Эй, шлюшки, сейчас мы зададим вам жару!» – знаменитые строки из песни «Hot Stuff», написанной Недом Ботвудом, сержантом полка Лассела, накануне атаки на Сол-де-Монморанси, во время которой он и погиб.

84

«Святая земля». Название нью-йоркского квартала, в котором находились дома терпимости. Расположен он был на участке земли, арендованном у протестантской церкви (англ.).

85

«А когда мы покончим с мортирами и ружьями, пожалуйста, госпожа аббатиса, позвольте нам перекинуться словом со своими монашками!» – завершающие строки песни «Hot Stuff» (англ.).

86

О Господи! (гэльск.)

87

Отрывок из элегии Томаса Грея «Сельское кладбище» в переводе В. А. Жуковского. (Примеч. пер.)

88

Лев – центральный символ герба Шотландии. (Примеч. пер.)

89

Сэр, вы – мой пленник. Вы ранены? (англ.)

90

Клянусь богом! Мадам, здесь не место для женщины и ребенка! (англ.)

91

Я вижу (англ.).

92

Мой мальчик, вам придется вернуться домой! Маклеод, проводите даму и ребенка! (англ.)

93

Хотя теперь он наш пленник (англ.).

94

Музыкальный инструмент типа волынки, широко распространенный во Франции XVII–XVIII вв.

95

Нет! Останьтесь! Не уходите! (скотс)

96

Черт бы побрал этот французский! (англ.)

97

В больницу? (англ.)

98

Речь идет о Франсуа Гастоне де Леви, кавалере ордена Святого Людовика, маршале Франции, который 13 сентября был в Монреале и не участвовал в сражении. Узнав о гибели Монкальма, он сразу же вернулся в Квебек, чтобы принять командование французской армией, которая под его руководством выиграла битву при Сент-Фуа.

99

Джон Желтоволосый Кэмпбелл, 6-й лэрд Гленлайона (гэльск.).

100

Эльфийский пес ку-ши – популярный персонаж ирландских и шотландских легенд (гэльск.).

101

Благодарственная молитва.

102

Напиток из миндального молока с сахаром. (Примеч. пер.)

103

Скажите, как вы тут оказались? Здесь не место для таких, как вы, молоденьких девушек (скотс).

104

Эй, Алас! Ты скоро? (скотс)

105

Последняя пинта просилась наружу, Колл! И я был так занят, что не расслышал, что ты сказал (скотс).

106

Язык проглотил, а, Алас? Или он у тебя отнялся при виде симпатичных девчонок? (скотс)

107

Пожалуйста, подождите! (англ.)

108

Слова из народной французской песни.

109

Мы ей не нравимся, верно? (скотс)

110

Произносится «Иш-бел» (гэльск.).

111

Не уходите, пожалуйста! (скотс)

112

Дом (англ.).

113

Патрулировать (англ.).

114

Простите! (англ.)

115

Не сердись, моя красавица, я ненадолго (скотс).

116

Медемуазель – обращение к нескольким незамужним женщинам (ср. мадемуазель). (Примеч. пер.)

117

Могу я вас проводить? (англ.)

118

В этой части Квебека безопаснее, чем в Нижнем городе (англ.).

119

Не стоит благодарности (англ.).

120

«You are welcome, mister Macdonald». Не стоит благодарности, мистер Макдональд (искажен. англ.).

121

Ой, так нечестно! (англ., просторечн.)

122

Простите! (англ.)

123

Не бойся, Изабель, это я, Александер (англ., просторечн.).

124

Все закончилось, Изабель! (англ., просторечн.)

125

Кру-гом! (англ., воен.)

126

Заряжай! (англ., воен.)

127

На грудь! Готовься! Целься! (англ., воен.)

128

Пли! (англ., воен.)

129

Опустить оружие! На колени! Встать! Оружие на плечо! (англ., воен.)

130

Налево марш! Стой! (англ., воен.)

131

Взять на караул! Разойдись! (англ., воен.)

132

Черт бы ее побрал! (англ.)

133

Идите домой! (англ.)

134

Простите, мы не хотели вас обидеть. Не хотели с вами сражаться. Но, увы, это война. Она скоро закончится. Я знаю, что вы чувствуете, каждый хайлендер это знает. На ножах у sassannachs наша собственная кровь… (скотс)

135

Проводи ее в Верхний город (скотс).

136

О Господи… красавица моя… (гэльск.)

137

Старинная плотная шерстяная ткань из черных или коричневых нитей. (Примеч. пер.)

138

Я люблю тебя (скотс).

139

Старинная мера дров ≈ 4 куб. м. (Примеч. пер.)

140

Языческий шотландский праздник последнего дня в году.

141

«Из Франции вы прибыли? Через Лондон проезжали? Джорди-молокососа и его шлюшку видали?» Первые строки из сатирической народной песни периода якобитских восстаний «Cam ye o’er frae France?», грубо высмеивающая короля Великобритании Георга I и его приближенных (скотс, букв.).

142

Как она тебя назвала? «Котеночек?» Дама напрашивается! Тащи ее в чулан и отымей там как следует! (скотс)

143

Эй, Аласдар! Не пора ли тебе прогуляться? Пойди и пожелай счастливого нового года девушке, как подобает настоящему шотландцу! (смесь гэльск. и скотса)

144

Поди к черту, Аласдар! (гэльск.)

145

Не плачь, Изабель (скотс).

146

Ничего страшного (гэльск.).

147

Про себя, мысленно (итал.).

148

В католической и некоторых других церквях день начала Великого поста. (Примеч. пер.)

149

Странствующий голубь – вымершая птица семейства голубиных. Ранее был широко распространен в Северной Америке, держался огромными стаями.

150

Я могу доказать… (англ.)

151

Александер, перестань! (гэльск.)

152

Колл, ты что, не видишь? (скотс)

153

Алекс, иди сюда! (гэльск.)

154

Черт возьми! (англ.)

155

Подожди! Проклятье! (англ.)

156

Не бойся, Изабель (скотс).

157

Проклятье, Изабель! (англ.)

158

Изабель, хватит! (англ.)

159

Бога ради! Прости меня! (скотс)

160

Такая красивая… (скотс).

161

Позволь мне… (англ.).

162

Позволь мне любить тебя… (скотс).

163

Будет больно, но это не долго, любовь моя… Не долго… (скотс).

164

О боже! (гэльск.)

165

Прости, Изабель, я не хотел сделать тебе больно. Не хотел… (скотс).

166

Послушай меня, Изабель! (скотс)

167

А, да (скотс).

168

Черный полковник (гэльск.).

169

Чш! Слушай меня! (скотс)

170

Убей мерзавца! (англ.)

171

Mon frère – «мой брат» (фр.).

172

Форт, расположенный на островке реки Святого Лаврентия к югу от Монреаля, в нескольких километрах ниже по течению от города Огденсбург (сейчас штат Нью-Йорк).

173

Форт на острове Иль-о-Нуа, на реке Ришелье.

174

Этой фразой король Франции Генрих Наваррский дал сигнал к началу массового избиения католиками гугенотов 24 августа 1572 года.

175

Так протестанты называют приверженцев папизма – учения, пропагандирующего распространение религиозной и политической власти Папы Римского. (Примеч. пер.)

176

Ничего лучше не придумал, как обидеть девушку глупым словом? Проклятье! (скотс)

177

Я вас не понимаю, мистер Алас (подражание скотсу с фр. акцентом).

178

Я тоже тебя люблю (подражание скотсу с фр. акцентом).

179

Проклятые англичане! (скотс)

180

Ой! Пора возвращаться в казарму! Колл мне голову открутит! (скотс)

181

В судостроении поперечные стальные днищевые балки или листы. (Примеч. пер.)

182

Начинай скорее, Мунро, мы не можем ждать всю ночь! (скотс)

183

Хорошо! Соедините руки и слушайте, что я скажу! Такие дела в спешке не делаются… В общем, вы должны понимать, что этот обряд – не шутка… (скотс)

184

Проклятье! Мунро, ты знаешь, который уже час? (скотс)

185

Но это же твоя свадьба, Алас! (скотс)

186

Вот именно! (скотс)

187

Ох, Алас, как же это трудно! (скотс)

188

Теперь ваша очередь! Говорите слова клятвы! (скотс)

189

Теперь вы – муж и жена! (скотс)

190

«Клятва соединенных рук» – вид бракосочетания, имевший широкое распространение в Хайленде вплоть до XVIII века. Для того чтобы брак считался заключенным, влюбленным достаточно было произнести брачные клятвы, взявшись за руки.

191

Смесовая ткань из шерстяных, шелковых и льняных волокон, изготавливаемая в г. Амьен.

192

Популярная в XVIII веке конструкция из обтянутых полотном обручей, предназначенная для придания женской юбке пышной формы. (Примеч. пер.)

193

Леди, прошу вас, вернитесь! Сюда нельзя (англ.).

194

Леди, бога ради, вернитесь! Скорее, поторопитесь! (англ.)

195

Леди, прошу вас! (англ.)

196

Отрывок из басни И. А. Крылова «Лягушка и Вол». Сюжет ее восходит к басне Ж. Лафонтена «La Grenouille qui veut se faire aussi grosse que le Boeuf», несколько строф которой приведены в оригинальном тексте. (Примеч. пер.)

197

«Из глубин». Начало покаянного псалма, который читается как отходная молитва над умирающим. Псалтырь, 130. 1–2 (лат.). (Примеч. пер.)

198

В шотландском фольклоре фея – предвестница несчастий.

199

Проклятье! Не делай этого! (скотс)

200

Не упрямься, крошка! (англ. + созвучно фр.)

201

Флетчера и меня? (англ.)

202

Понимать? (англ., искажен.)

203

Договорились, крошка (англ.).

204

Не надо так злиться! (скотс)

205

Ухожу (скотс).

206

Созвучно фр. petit loup – маленький волк.

207

Соединяю вас узами брака (лат.).

208

Канадская мера длины 58,47 м; мера площади – 34,2 а.

209

Созвучно фр. le chrétien – христианин.

210

Прекрасная моя долина, как люблю я тебя, моя родная долина, в этой долине вересковый народ жить будет вечно… Прощай, Александер! (гэльск.)

211

Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Аминь! (лат.)

212

Mo chridh àghmhor – радость моего сердца (незаконч. гэльск.).

Content

Соня Мармен
Ветер разлуки

Слова признательности

Часть первая. 1745. No man’s land

Историческая справка о Семилетней войне

Глава 1. In memoriam

Глава 2. Per mare, per terras! No obliviscaris!

Глава 3. Проклятый край

Глава 4. Завтра солнце встанет на западе

Часть вторая. 1759. Annus mirabilis

Глава 5. Англичане!

Глава 6. Лебединая песня

Глава 7. Мятущиеся сердца

Глава 8. Храбрость есть добродетель

Часть третья. 1759–1760. Завоевание

Глава 9. Квебек, последние дни

Глава 10. Лилия и чертополох

Глава 11. Назло дождям и ветрам

Глава 12. Беспросветные дни, бессонные ночи

Глава 13. Ангельская песнь геенны

Глава 14. Последняя битва

Глава 15. Любовь и музыка

Глава 16. De profundis души

Примечания