Скрынников Руслан Григорьевич

История Российская IX-XVII вв.

Р. Г.Скрынников

ИСТОРИЯ РОССИЙСКАЯ IX–XVII вв

Редактор Фоменко А. П.

Скрынников Р. Г.

История Российская. IX–XVII вв. — М.: Издательство «Весь Мир», 1997. — 496 с.

С 0505010000–053

8А 7(03) — 97 безобъявл.

Корректор Агарева Е. Ю.

Художник Кузнецов В. К.

Технический редактор Кузнецова НА.

ЛР № 064365 от 26.12.95. Подписано в печать 5.11.96.

Печать офсетная. Усл. печ. л. 26,04. Тираж 10000 экз.

Зак. № 1061.

ТОО Издательство «Весь Мир».

101831, Москва — Центр, Колпачный пер., 9а.

Отпечатано на ОАО «Можайский полиграфический комбинат».

143200, Можайск, ул. Мира, 93.

© Скрынников Р. Г., 1997

ISBN 5–7777–009–8 Издательство «Весь Мир», 1997

Введение

Древняя Греция была колыбелью европейской цивилизации. Окружающий ее варварский мир находился в состоянии брожения. Не только кочевые орды, вышедшие из глубин Азии, но и земледельческие племена, обитавшие в Северной Европе, были втянуты в общее движение. Восточная Европа лежала на перекрестке их путей. К началу новой эры в степях Причерноморья обитали ираноязычные племена скифов и сарматов. Греки, основав колонии на берегах Черного моря, поддерживали оживленные сношения со скифами. Греческие города были очагами античной культуры в Причерноморье. Развалины Танаиса на Дону и Херсонеса в Крыму являются памятниками той поры. Торговля скифов с греками проложила пути из Восточной Европы в страны Средиземноморья.

Эллинистические государства пали, уступив место Римской империи. Наступила новая эпоха в развитии мировой цивилизации. Владения Рима простирались от Британии до Закавказья. Римские легионы продвинулись на севере до Рейна. Среди «варваров», обитавших к востоку от Рейна, выделялись своей численностью германцы и славяне. Как только Рим стал клониться к упадку, варвары обрушились на его владения со всех сторон. Наступила эпоха «великого переселения народов», в котором вслед за германцами приняли участие славяне.

Соседи называли славян «венедами». Под этим именем они были известны римским писателям Плинию, Тациту, Птоломею. После продвижения в Южную Европу славяне усвоили свое современное название. Склавинами называли себя члены одного из племен, участвовавших во вторжении на Балканы.

Германское племя готов, продвигаясь из Северной в Южную Европу, создало обширную «державу» от устья Дона до Дуная. Среди прочих племен готы подчинили некоторые встреченные ими по пути славянские племена. В IV в. н. э. кочевники гунны, пришедшие из Азии, разгромили готов и обрушились на Римскую державу, распавшуюся к тому времени на Западную и Восточную империи. Ценой огромных потерь римлянам удалось отразить орду гуннов, но в V в. под ударами готов Западная Римская империя прекратила свое существование.

Византия (Восточная Римская империя) устояла против вторжения германцев. С VII в. на Балканы двинулись славяне. Особую угрозу для византийцев представляло славянское племя антов, пришедшее с низовьев Дуная. В начале VII в. анты были разгромлены кочевой ордой аваров, двигавшихся в Европу вслед за гуннами, и исчезли с лица земли. Но племена склавинов, появившихся на северных границах Византии, в течение VII в. заняли и заселили большую часть Балканского полуострова, проникли на Пелопоннес и в Малую Азию.

Передвижение германских племен на запад позволило славянам продвинуться на Нижнюю Эльбу и в балтийское Поморье. К VII–VIII вв. славяне освоили обширные пространства в Восточной Европе.

В эпоху «великого переселения народов» пути племен не отличались прямолинейностью, не были подчинены единому принципу или цели. Некоторые из славянских племен, участвовавших во вторжении на Балканы, были отброшены от границ Византии и ушли в Поднепровье. Воспоминания об этом отразились на страницах ранних русских летописей. Некоторые из приднепровских племен пришли из бассейна Вислы, с территории будущей Польши. Один из самых мощных потоков славянской колонизации отмечен на севере. Он устремился из славянского Поморья на озеро Ильмень и Волхов. Продолжая движение на восток, славяне вышли в междуречье Оки и Волги. На берегах Балтики и на верхней Волге их племена встретились с балтами и финно–угорским населением. Плотность населения была ничтожна, просторы свободных земель далеко превосходили площадь освоенных угодий. Местные племена, оказавшись в зоне расселения славян, постепенно смешивались с ними. Особенно интенсивно этот процесс протекал в бассейне реки Волхов, где осело одно из самых многочисленных восточнославянских племен — ильменские словене. На водоразделе Днепра, Западной Двины и Волги обитали племена кривичей. Далее всех на восток продвинулись вятичи. По берегам Западной Двины жили полочане, среди болот Полесья — дреговичи, южнее, в Поднепровье, — поляне и древляне, на восточном берегу Днепра — радимичи и северяне.

Большая часть территории, занятой славянами, была покрыта дремучими лесами со множеством рек и болот. Почва на севере не отличалась плодородием, а климат был суров, что не благоприятствовало возникновению крупных очагов земледелия. Создание небольших пашенных заимок требовало огромного труда. Земледельцы рубили и сжигали деревья, выкорчевывали пни и распахивали пашню. Через 10–15 лет земля истощалась. Приходилось переходить на новый участок и заново корчевать лес. В южной лесостепной полосе земледельцам достаточно было выжечь травяной покров. Но и там пашню после ее истощения забрасывали на несколько лет и «раздирали» новый участок, что отнимало много сил. Славяне выращивали пшеницу и просо. На севере начали культивировать рожь. Хлеб был главной пищей людей, отчего зерно называли «житом» (от слова «жить»). Славяне разводили домашний скот — лошадей, коз, овец, свиней, охотились на пушного зверя, лосей, кабанов, дикую птицу. Реки и озера изобиловали рыбой, в лесах роились пчелы. Рыболовство и бортничество занимало важное место в жизни славянских племен. Среди товаров, которые славяне вывозили в соседние степи, современники прежде всего называли пушнину и мед. Шкурки куниц с древних времен служили эквивалентом обмена. Со временем кунами стали называть серебряные деньги.

Свои жилища славяне устраивали в виде полуземлянок с кровлей, почти касавшейся скатами земли. Печь в жилище топилась по–черному, без дымохода. Славянская община называлась «мир» или «вервь». Поселения, составлявшие «мир», были удалены от другой общины на несколько десятков километров.

По словам византийцев, древние славяне «не управляются одним человеком, но издревле живут в народоправстве, и поэтому у них счастье и несчастье в жизни считается делом общим»; как язычники они поклоняются богу–громовержцу[1]. Характерной чертой славян (как и других варваров) византийцы считали любовь к свободе: «их никоим образом нельзя склонить к рабству или подчинить в своей стране»; попавшим к ним на войне пленникам они предлагают на выбор: за выкуп вернуться на родину или остаться среди славян «на положении свободных и друзей»[2].

Торговля с окрестными племенами и в особенности войны вели к разложению родоплеменного строя славян. Военная добыча обогащала старейшин племени. Однако раскопки славянских городищ VIII–IX вв. показывают, что имущественное неравенство у славян было еще незначительным.

Славяне были язычниками, обожествляли силы природы и умерших предков. Среди сил природы солнце и огонь занимали главное место. Даждьбог олицетворял солнце, богом огня был Сварог, ветра и бури — Стрибог. Покровителем стада — «скотьим богом» — считался Велес. Славяне воздвигали деревянные изваяния своих богов на открытых местах посреди «капищ». Умилостивить «идолов» можно было жертвами. Каждый род чтил щура, мистического предка — основателя рода. (Отсюда «пращур» и «чур меня», древнейшая из известных молитв–заклинаний.) Священными почитались рощи, озера и реки, населенные лешими, водяными и русалками. Ни храмов, ни жрецов у славян не было.

Ранняя история восточных славян тесно связана с историей хазар, норманнов и византийцев. Хазары были ближайшими соседями полян на востоке. Кочевая орда хазар переселилась в Европу вслед за гуннами, аварами и болгарами. В отличие от других орд, прошедших через поволжские степи на запад, хазары, потеснив болгар, осели в Поволжье. Образование Хазарского каганата в середине VII в. изменило лицо Восточной Европы. Каганат на два столетия приостановил движение кочевых орд из Азии в Европу, что создало благоприятные условия для славянской колонизации Восточной Европы. Хазары создали яркую культуру, вобравшую в себя традиции многих племен и народов от Китая до Византии. Крупнейшим фактом в истории хазар было образование на территории каганата богатых городов, ставших важными центрами европейской торговли. Хазарская торговля оживила древние пути из Причерноморья в Византию и расширила общение с азиатским миром. В союзе с Византией хазары вели длительную войну с Арабским халифатом. Будучи разгромлены арабами, они были вынуждены уйти в предгорья Кавказа, а каган и его двор — принять ислам. В VIII–IX вв. общение с Византией привело к быстрому распространению в Хазарии христианства, основательно потеснившего ислам. Византийские мастера в IX в. построили для хазар каменную крепость на Дону. В пределах каганата образовалось семь христианских епископств. Большую роль в истории Хазарии играли евреи, выходцы из владений Арабского халифата и Византийской империи. Благодаря еврейскому купечеству Хазария значительно расширила свое участие в международной торговле. Переход власти в руки еврейской элиты привел к тому, что иудаизм стал одной из ведущих религий на территории каганата[3].

В IX в. хазары подчинили себе некоторые восточнославянские земли. Вятичи, северяне, поляне и радимичи, обитавшие в непосредственной близости от границ Хазарии на Средней Волге и в Поднепровье, стали платить дань каганату.

На Балтике и в верхнем Поволжье ближайшими соседями славян были племена финнов и балтов. К северу от них в Скандинавии обитали норманны, принадлежавшие к германским племенам. С VIII в. страны Европы подверглись натиску со стороны «кочевников моря» — викингов. Период викингов завершил эпоху «великого переселения народов». В IX в. норманны завоевали Ирландию и Северную Англию, утвердились в устье Луары и Сены и осаждали Париж. Они пытались подчинить империю франков, распавшуюся на два государства. Угроза завоевания носила реальный характер. Лишь ценой крайнего напряжения сил франки одержали верх и истребили норманнские армии в Бретани и на Рейне. Натиск возобновился на рубеже X в., когда Рольв Роллон, имея 15–20 тысяч воинов, захватил северо–западное побережье Франции и основал герцогство Нормандию. В конце века вся Англия была обложена данью в пользу датских конунгов (военных предводителей, королей)[4]. В это же время норманны открыли Гренландию и первыми из европейцев достигли берегов Северной Америки. Норманнские княжества появились на морских побережьях Италии и Сицилии. Христианский мир с трудом остановил вторжение варварских племен из Дании и Скандинавии. Константинопольский патриарх предупредил православный Восток о новой опасности в 867 г. На Западе собор духовенства в Меце в 888 г. решил дополнить христианскую молитву словами: «…и от жестокости норманнов избави нас, Господи!»[5]

Вторжения в страны Западной Европы осуществляли викинги из Дании и Норвегии. В нападениях на Восточную и Южную Европу участвовал и норманнские флотилии из Норвегии и Швеции.

Славянские поселения не сулили норманнам богатой добычи. Но, освоив реки Восточно — Европейской равнины, они проложили себе дорогу в пределы Хазарии и Восточной Римской империи. В Хазарию скандинавы попадали через Верхнюю Волгу. Великий путь «из варяг в греки» вел из моря Варяжского «в озеро великое Нево» (Ладожское), по рекам Волхов, Ловать через волоки на Днепр и в Понт Эвксинский (Черное море). По Черному морю викинги устремлялись к Царьграду (Константинополю).

Финские племена Прибалтики, первыми подвергшиеся набегам скандинавов, называли норманнов «роутси», отсюда «росы» или «русы». Вслед за финнами это название стали употреблять их соседи — славяне[6]. По сведениям арабских авторов, русы торговали мехами, медом и другими товарами, которые они получали как дань в землях финнов и славян. Кроме того, норманны промышляли работорговлей. Проходя через земли славян, викинги захватывали пленных и продавали их в рабство.

Экспансия норманнов на западе и востоке протекала примерно в одинаковых формах и с одинаковыми последствиями. Первоначально скандинавы грабили прибрежные поселения, в особенности церкви и монастыри, позднее заводили «торговые места» — вики и, наконец, основывали герцогства и княжества на завоеванных землях.

Первые попытки основать свои вики и княжества в Восточной Европе норманны предприняли, по–видимому, уже в IX в. Западные хроники сохранили сведения о том, что не позднее 838 г. в Константинополь прибыли послы, назвавшие себя русами (росами). Они были посланы своим государем — «хаканом» в Византию ради дружбы. Выполнив посольскую миссию, русы решили вернуться в свой каганат не прямым северным путем через степи, а кружным — через Германию. К этому шагу их вынудили, по–видимому, не столько передвижения кочевых орд, сколько позиция, занятая Хазарией. Владея низовьями Дона и Днепра, хазары контролировали пути из Северной Европы на Черное море. Установление дипломатических связей и союза между норманнами и Византией не отвечало их интересам. Покинув Константинополь, послы русов прибыли ко двору императора франков в Ингельгейме, и тут выяснилось, что послы по крови и языку являются свеонами (шведами)[7]. Хазарский каганат поддерживал сношения со многими государствами и был хорошо известен всей Европе. О «каганате русов» ничего не знали ни в Византии, ни в Германии. Поэтому послов франки задержали у себя, и этому «каганату» не удалось завязать дипломатические сношения с Восточной Римской империей. Но империя вскоре столкнулась с «хаканами русов» лицом к лицу.

В 860 г. флот русов в 200 ладей внезапно появился у стен Константинополя. Император с войском и весь греческий флот находились вдали от столицы, занятые войной с арабами в Малой Азии. Русы в течение недели жгли церкви и монастыри у стен византийской столицы, грабили и убивали жителей. Затем они погрузились на суда и исчезли так же неожиданно, как и появились. Имеются данные о том, что некоторое время спустя русы совершили набег на южное побережье Каспийского моря в районе Абескуна[8]. Вероятно, норманнам не надо было пробиваться силой через владения Хазарского каганата. Мир с Хазарией был необходимым условием для успеха их дальних походов на Черное и Каспийское моря.

Вскоре после набега 860 г. греки предприняли первую попытку обратить русов в христианскую веру. Осенью 865 г. папа римский Николай I напомнил византийскому императору о недавнем набеге варваров на Византию, когда те умертвили «множество людей, сожгли церкви святых в окрестностях Константинополя почти до самых стен его»[9]. Без сомнения, папа имел в виду разгром, учиненный русами в 860 г. Русы, писал далее папа римский, так и остались безнаказанными до сих пор, а ведь они язычники, люди иной веры, враги Христовы. Из письма Николая I следовало, что в 865 г. не было и речи о христианизации русов. Однако два года спустя константинопольский патриарх Фотий, непримиримый противник папы римского, как бы отвечая на его упрек, объявил в своем послании, что русы «вместо недавнего грабительства и великой против нас дерзости» (имеется в виду нападение 860 г. — Р. С.) переменили языческую веру на «чистую и неподдельную христианскую ревность веры … приняли епископа и пастыря»[10].

Византийцы приступили к христианизации русов примерно в одно время с крещением болгар. Известно, что болгарский царь Борис принял христианство в 865 г., но его знать восстала против крещения в 865 или 866 г., а сын Бориса пытался в 893 г.[11] вернуться к язычеству. Крещение русов натолкнулось на еще большие трудности, чем крещение болгар. Византийцам приходилось не раз начинать все с начала. Фотий принялся за дело при императоре Михаиле III, соправителем которого с 866 г. стал Василий Македонянин. В результате переворот 867 г. Михаил был убит. Василий основал македонскую династию и возвел на патриаршество Игнатия. Внук Василия I Константин VII Багрянородный в биографии деда упомянул о крещении русов. Сведения Фотия носили самый общий и неконкретный характер. Он мог сослаться лишь на внезапно овладевшее варварами христианское рвение. Чиновники канцелярии, собиравшие материал для Константина Багрянородного, смогли установить более конкретные и прозаические подробности дела. Все началось с того, что византийцы отправили русам щедрые подарки золото, серебро и драгоценные одежды — и тем самым склонили «народ русов» к переговорам. Заключив мирный договор, император Василий I убедил русов перейти в православие и «устроил так, что они приняли архиепископа, рукоположенного патриархом Игнатием»[12]. Как видно, дело обращения русов начал Фотий, продолжили Игнатий и Василий I. Изощренные византийские дипломаты при составлении любого мирного договора с варварами старались включить в текст статьи, предусматривавшие возможность крещения варваров, в особенности же их князей. Очевидно, статьи аналогичного содержания были вставлены в первый договор греков с русами, заключенный после 865–867 гг. Эти статьи предусматривали посылку к русам архиепископа, рукоположенного патриархом Игнатием. Однако никаких сведений о том, в какой город должен был ехать пастырь и чем закончилась его миссия, не сохранилось.

Норманнам приходилось вести торговлю на христианских, мусульманских и хазарских рынках, что давало им возможность познакомиться с различными вероисповеданиями. Их отношение к религии определялось их образом жизни. Вследствие крайней жестокости, грабежей и убийств норманны приобрели дурную репутацию. Объявляя себя христианами, русы старались поправить дело и завоевать общее доверие, а вместе с тем приобрести все права и привилегии, какими пользовались христианские купцы в разных концах мира. Арабский географ ибн-Хордадбех (середина IX в.) точно подметил суть дела, написав, что купцы–русы лишь «выдают себя за христиан»[13]. Даже крещеные русы долгое время оставались двоеверцами. Некоторые из них не останавливались на этом и принимали третью веру. При князе Булдмире (Владимире) после крещения Руси в Хорезм прибыло четыре купца–руса из окружения киевского князя. Они объявили местному правителю, что являются христианами, но решили принять ислам. Вследствие этого они получили подарки от правителя и смогли с успехом торговать в его владениях[14]. Первые попытки Византии крестить русов не имели успеха по той причине, что «каганат русов» был эфемерным политическим образованием, а основные базы норманнов располагались слишком далеко от византийских границ.

На Западе не могли точно определить даже местонахождение каганата. Европейцы не знали, откуда прибыли в Ингельгейм послы хакана русов. В литературе высказано предположение, что они прибыли из Крыма. Однако если бы русы имели владения в Крыму, их послам ничто не мешало бы вернуться домой прямым путем по морю. В действительности послам хакана пришлось избрать кружной путь, чтобы миновать хазарские степи. «Повесть временных лет» свидетельствует о том, что князь Рюрик, утвердившись в Новгороде, отпустил своих «бояр» Аскольда и Дира в поход (его отождествляют с походом 860 г.) на Константинополь, после чего те вернулись на Русь и стали княжить в Киеве, но это сообщение трудно принять на веру из–за его очевидной легендарности. Имена викингов (конунгов), совершивших нападение на Царьград, а затем заключивших мир с императором, установить невозможно.

Первое норманнское княжество в Восточной Европе получило наименование каганата по той причине, что образовалось оно на периферии Хазарского каганата. Типичными поселениями скандинавов той эпохи были «торговые места» — вики, ставшие историческими предшественниками городов Северной Европы. Как установлено в исследованиях последних лет, имеется много сходных черт между виками и неукрепленными поселениями типа Ладоги в Восточной Европе[15]. Археологи охарактеризовали их как открытые торгово–ремесленные поселения полиэтнического характера. Сходство со скандинавскими виками создает почву для утверждения, что норманны–русы сыграли особую роль в основании подобного рода поселений. И на севере и на востоке Европы вики не имели укреплений. Объясняется это достаточно просто. Норманны вели войну на кораблях и в случае опасности мгновенно покидали свои пристани. Их стоянки далеко не сразу превратились в постоянные поселения. Подобно степнякам, кочевники моря — норманны не нуждались в сухопутных крепостях. В период «великого переселения» образ их жизни нельзя назвать вполне оседлым.

Самый древний из русских городов — Ладога возник на севере не потому, что здесь сложились условия, наиболее благоприятные для возникновения городской жизни. Ладога располагалась поблизости от Скандинавии, а потому первые норманнские колонии возникли именно здесь уже в VIII в. Виками (с точки зрения их происхождения) были и некоторые другие неукрепленные поселения, появившиеся на водных артериях Восточной Европы. С древних времен первостепенное значение имел путь из Ладоги на Волгу. По нему в Скандинавию поступало серебро из стран арабского Востока. Самым крупным виком на этом пути было городище Тимерево близ будущего Ярославля на Волге. Другой путь, известный из летописи как «путь из варяг в греки», пролегал в южном направлении. Главными стоянками русов здесь стали Рюриково городище на Волхове под Новгородом и Гнездово на Днепре под Смоленском[16]. Предводитель русов носил титул хакана. Как видно, ранний русский каганат образовался еще в то время, когда русы поддерживали наиболее интенсивные связи с Хазарией, а не с Византией. Открытие рунических надписей на восточных дирхемах из кладов VIII–IX вв. наводит на мысль, что ранний этап восточноевропейской торговли следует рассматривать не как арабский, а как норманнско–арабский.

Русы надолго задержались на хазарских границах, о чем свидетельствует расположение их городищ со скандинавскими могильниками. Самый крупный норманнский некрополь располагался в Гнездово под Смоленском. В Киеве отмечено едва ли не единственное погребение скандинавского воина, найденное на территории «города Ярослава»[17]. Отсюда следует, что Киев в отличие от Гнездово не принадлежал к числу ранних виков, а значит, не мог быть столицей каганата русов в середине IX в. Киев располагался на границе великой степи, норманны же предпочитали держаться на достаточном расстоянии от степных кочевий. Степь служила своего рода барьером на пути продвижения норманнов в пределы Восточной Римской империи. Из–за отдаленности виков греки не могли назвать ни одного «города» русов, который мог бы принять назначенного для их крещения архиепископа. В IX в. процесс становления норманнских княжеств в Восточной Европе был далек от завершения. Ранний каганат русов середины века был, скорее всего, союзом военных предводителей викингов — конунгов, объединившихся для войны с соседними государствами. С распадом союза каганат исчез с лица земли, а вместе с ним исчезло христианское архиепископство, которое предполагали образовать для русов греки.

По–видимому, проникновение русов в восточнославянские земли протекало без длительных кровавых войн и ожесточенных сражений. Примерно такой же характер носило расселение самих славян на землях, обитателями которых были редкие и малочисленные финские племена. Иными по своему характеру и последствиям были вторжения викингов в пределы давно сложившихся государств — Византийской империи и Хазарского каганата. Чтобы воевать с их армиями, обладавшими военным превосходством, русы стали привлекать к участию в своих походах славянскую знать и племенные ополчения. Помимо того, славяне строили суда для викингов, снабжали их припасами и пр. Славянские поселения становились своего рода «спутниками» виков. Приток славян в такие поселения далеко превосходил приток скандинавов в вики. По этой причине Рюриково городище со временем уступило место располагавшемуся неподалеку Новгороду, а Гнездово — Смоленску. Отмеченный археологами «перенос городов» на Восточно — Европейской равнине был связан, скорее всего, с раздельным существованием норманнских виков и славянских поселений на раннем этапе их истории. Начавшийся процесс ассимиляции норманнов славянским населением изменил ситуацию. «Торговые места» уступили место полиэтническим поселениям, которые начали превращаться в столицы конунгов и их княжеств.

На обширном пространстве от Ладоги до днепровских порогов множество мест и пунктов носили скандинавские названия[18]. Тем не менее следы скандинавской материальной культуры в Восточной Европе немногочисленны и неглубоки. Русы не строили укреплений и пользовались услугами ремесленников, жителей стоявших поблизости славянских поселений. Неудивительно, что предметы норманнской культуры на Руси со временем исчезли под мощным слоем славянской культуры.

Глава 1

Древнерусское государство

Во второй половине IX — начале X в. на Восточно — Европейской равнине утвердились десятки конунгов. Исторические документы и предания сохранили имена лишь нескольких из них: Рюрика, Аскольда и Дира, Олега и Игоря[19]. Что связывало этих норманнских вождей между собой? Из–за отсутствия достоверных данных судить об этом трудно. Русские летописцы, записавшие их имена, трудились уже в то время, когда Русью управляла одна династия. Книжники полагали, что так было с самого момента возникновения Руси. В соответствии с этим они увидели в Рюрике родоначальника княжеской династии, а всех других предводителей представили как его родственников или бояр. Летописцы XI в. сконструировали фантастическую генеалогию, соединив случайно сохранившиеся имена. Под их пером Игорь превратился в сына Рюрика, Олег — в родственника Рюрика и воеводу Игоря. Аскольд и Дир были будто бы боярами Рюрика. В итоге полумифический варяг Рюрик стал центральной фигурой древнерусской истории.

Новгородский летописец старался доказать, будто новгородцы приглашали на свой престол князей в момент образования Руси так же, как в XI–XII вв. Он описал начало русской истории следующим образом. Ильменские словене и их соседи — финские племена чуди и мери — платили дань варягам, но затем, не желая терпеть насилия, изгнали их. Владеть «сами собе» они не смогли: «всташа град на град и не бе в них правды». Тогда словене отправились «за море» и сказали: «земля наша велика и обильна, а наряда в ней нету, да поидете к нам княжить и владеть нами». В итоге «избрашася три брата с роды своими», старший, Рюрик, сел в Новгороде, средний, Синеус, — на Белоозере, а младший, Трувор, — в Изборске[20]. Примерно в одно время с Рюриком Новгородским жил Рюрик Датский, нападениям которого подвергались земли франков. Некоторые исследователи отождествляют этих конунгов.

Киевский дружинный эпос выделялся красочностью и богатством сведений. Но фигура Рюрика не получила в нем отражения. Что касается новгородских преданий о Рюрике, они отличались крайней бедностью. Новгородцы не могли припомнить ни одного похода своего первого «князя». Они ничего не знали об обстоятельствах его смерти, местонахождении могилы и пр. Повествование о братьях Рюрика несет на себе печать вымысла.

Первым историческим деянием норманнов–русов был кровавый и опустошительный набег на Константинополь в 860 г. Византийцы описали его как очевидцы. Ознакомившись с их хрониками два столетия спустя, летописцы приписали поход новгородскому князю и его «боярам» в полном соответствии со своим взглядом на Рюрика, как на первого русского князя. Бояре Аскольд и Дир «отпросились» у Рюрика в поход на Византию. По пути они захватили Киев и самочинно назвались князьями. Но Олег в 882 г. убил их и стал княжить в Киеве с малолетним сыном Рюрика Игорем.

По словам летописи, «бе бо Олег вещий». Эти слова воспринимают как указание на то, что Олег был князем–жрецом[21]. Однако летописный текст допускает более простое толкование. Имя Хельг в скандинавской традиции имело значение «священный». Таким образом, прозвание «вещий» было простым переводом имени Олега. Летописец черпал сведения об Олеге из дружинного эпоса, в основе которого лежали саги, сложенные норманнами–русами.

Олег был героем киевских былин. Летописная история его войны с греками пронизана фольклорными мотивами. Князь двинулся на Византию будто бы через четверть века после «вокняжения» в Киеве. Когда русы в 907 г. подступили к Царь–граду, греки затворили крепостные ворота и загородили бухту цепями. «Вещий» Олег перехитрил греков. Он велел поставить 2000 своих ладей на колеса. С попутным ветром корабли двинулись к городу со стороны поля[22]. Греки испугались и предложили дань. Князь одержал победу и повесил свой щит на вратах Царьграда. Киевские былины, пересказанные летописцем, описывали поход Олега как грандиозное военное предприятие. Но это нападение русов не было замечено греками и не получило отражения ни в одной византийской хронике.

Поход «в ладьях на колесах» привел к заключению выгодного для русов мира в 911 г. Успех Олега можно объяснить тем, что греки помнили о погроме, учиненном русами в 860 г., и поспешили откупиться от варваров при повторном появлении их у стен Константинополя в 907 г. Плата за мир на границах не была обременительной для богатой имперской казны. Зато варварам «злато и паволоки» (куски драгоценных тканей), полученные от греков, казались огромным богатством.

Киевский летописец записал предание о том, что Олег был князем «у варяг» и в Киеве его окружали варяги: «седе Олег княжа в Кыеве и беша у него мужи варязи»[23]. На Западе варягов из Киевской Руси называли русами, или норманнами. Кремонский епископ Лиутпранд, посетивший Константинополь в 968 г., перечислил всех главнейших соседей Византии, среди них русов, «которых иначе мы (жители Западной Европы. — Р. С.) называем норманнами»[24]. Данные летописей и хроник находят подтверждение в тексте договоров Олега и Игоря с греками. Договор Олега 911 г. начинается словами: «Мы от рода рускаго Карлы, Инегельд, Фарлоф, Веремуд… иже послани от Олега…»[25] Все русы, участвовавшие в заключении договора 911 г., были несомненными норманнами. В тексте договора нет указаний на участие в переговорах с греками купцов. Договор с Византией заключило норманнское войско, а точнее — его предводители.

Крупнейшие походы русов на Константинополь в X в. имели место в тот период, когда норманны создали для себя обширные опорные пункты на близком расстоянии от границ империи. Эти пункты стали превращаться во владения наиболее удачливых вождей, которые тем самым превращались во владетелей завоеванных территорий.

Договор Олега с Византией 911 г. включал перечень лиц, посланных к императору «от Олега, великого князя рускаго, и от всех, иже суть под рукою его светлых и великих князь и его великих бояр»[26]. К моменту вторжения Олега византийцы имели весьма смутные представления о внутренних порядках русов и титулах их предводителей. Но они все же заметили, что в подчинении у «великого князя» Олега были другие «светлые и великие князья». Титулатура конунгов отразила метко подмеченный греками факт: равенство военных предводителей — норманнских викингов, собравшихся «под рукой» Олега для похода на греков.

Из «Повести временных лет» следует, что и полулегендарные Аскольд и Дир, и конунг Олег собирали дань лишь со славянских племен на территории Хазарского каганата, не встречая сопротивления со стороны хазар. Олег заявил хазарским данникам–северянам: «Аз им (хазарам. — Р. С.) противен…» Но этим все и ограничилось. Имеются данные о том, что в Киеве до начала X в. располагался хазарский гарнизон[27]. Таким образом, власть кагана над окрестными племенами не была номинальной. Если бы русам пришлось вести длительную войну с хазарами, воспоминания о ней непременно отразились бы в фольклоре и на страницах летописи. Полное отсутствие такого рода припоминаний приводит к заключению, что Хазария стремилась избежать столкновений с воинственными норманнами и пропускала их флотилии через свои владения на Черное море, когда это отвечало дипломатическим целям каганата. Известно, что такую же политику хазары проводили в отношении норманнов в Поволжье. С согласия кагана конунги спускались по Волге в Каспийское море и разоряли богатые города Закавказья. Не проводя крупных военных операций против хазар, их «союзники» русы тем не менее грабили хазарских данников, через земли которых они проходили, так как никакого иного способа обеспечить себя продовольствием у них не было.

Недолговечные норманнские каганаты, появившиеся в Восточной Европе в ранний период, менее всего походили на прочные государственные образования. После успешных походов предводители норманнов, получив богатую добычу, чаще всего покидали свои стоянки и отправлялись домой в Скандинавию. Никто в Киеве не знал достоверно, где умер Олег. Согласно ранней версии, князь после похода на греков вернулся через Новгород на родину («за море»), где и умер от укуса змеи. Новгородский летописец записал местное ладожское предание о том, что Олег после похода прошел через Новгород в Ладогу и «есть могыла его в Ладозе». Киевский летописец XII в. не мог согласиться с этими версиями. В глазах киевского патриота первый русский князь не мог умереть нигде, кроме Киева, где «есть могыла его и до сего дъни, словет могыла Ольгова»[28]. К XII в. не один когунг Олег мог быть похоронен в киевской земле, так что слова летописца об «Ольговой могиле» не были вымыслом. Но чьи останки покоились в этой могиле, сказать невозможно.

Первым из конунгов, окончательно обосновавшихся в Киеве и положившим начало местному норманнскому владетельному роду, был Игорь Старый. История его правления не столь легендарна, как история правления Олега. Среди источников середины X в. наибольшее значение имеют договор Игоря с греками 944 г., включенный в текст «Повести временных лет», Записки императора Константина VII Багрянородного и еврейско–хазарская переписка середины X в. Император Константин VII, заняв трон мальчиком в 908 г., стал обладать реальной властью лишь после переворота в 944 г. Трактат «Об управлении империей» был составлен им как наставление для наследника сына и вручен ему в связи с достижением 14 лет — совершеннолетия — в 952 г.[29] Сочинение было посвящено описанию народов, окружавших Византию, и определению основных направлений внешней политики мировой империи. Материалы для трактата были подобраны с большой тщательностью византийскими чиновниками из числа опытных дипломатов и уроженцев соседних государств. Собранные ими сведения отличались достоверностью. Подобно Запискам Константина Багрянородного, еврейско–хазарская переписка середины X в. относится к числу ранних и наиболее значительных источников. История переписки такова. При кордовском халифе Абд–ал–Рахмане III (912–962) финансами и торговлей халифата ведал Хасдай ибн Шафрут. От византийских купцов он узнал о существовании «царства иудеев» в Аль — Хазаре. Хасдай послал гонца с дарами и письмом к византийскому царю, чтобы через него завязать сношения с хазарами. Однако император под разными предлогами не пропустил гонца в Хазарию, отослав его назад в Кордову. Содержание письма Хасдая к императору стало известно членам еврейской общины Константинополя. Хасдай выражал желание узнать, каким образом евреи добились власти в Хазарии, каковы военные силы хазар и отношения с окрестными странами и пр. Член константинопольской общины в своем письме к Хасдаю постарался ответить на его вопросы, а кроме того, сообщил о бедственном положении евреев в Византии. Подлинность названных писем подтверждается древними памятниками еврейской письменности. В конце XI в. книжник Иегуди бен Барзиллай (Барселонец) держал в руках письмо, написанное «иудеем на своем (еврейском. — Р. С.) языке в Константинополе» с сообщением о принятии хазарами еврейской веры, о войнах царей хазар Аарона и Иосифа с соседними народами и пр.[30] Описание Иегуди строго совпадает с содержанием еврейско–хазарской переписки X в.

Не сумев переслать письмо через Рум (Византию), Хасдай прибег к услугам еврейских купцов, ехавших в страну Рус и Булгары. Они доставили письмо царю Хазарии Иосифу, и тот отправил в Кордову ответное послание. В неустановленное время (может быть, еще до падения Хазарии) письмо Иосифа было снабжено географическим комментарием, имеющим самостоятельную ценность. Так возникла подробная редакция послания Иосифа. Хасдая живо интересовал вопрос о происхождении иудейского царства Хазарии, но его обращение в Хазарию имело в виду также торгово–политические цели[31]. Хасдай не упоминал о норманнах, хотя эта тема была исключительно злободневна для стран Западной Европы. В ответных письмах из Хазарии норманнская проблема неожиданно стала одной из главных. Еврейские купцы сообщили Хасдаю ряд уникальных подробностей о восточных норманнах, или русах. Нападения норманнов не только наносили огромный ущерб народам в разных концах Европы, но и грозили дезорганизовать мировые торговые пути. Понятно, сколь важны были для купцов любые сведения о норманнах.

Автор письма из Константинополя подробно объяснил Хасдаю, как Хазария стала иудейским государством и достигла могущества, отчего «напал страх перед хазарами на народы»[32]. Когда «было гонение (на евреев) во дни злодея Романа», Хазария заступилась за гонимых, начала войну с Византией и организовала нападение норманнов (русов) на Константинополь. Роман I Лакапин правил в 919–944 гг. Гонения на евреев имели место в 943–944 гг., а нападение русов — в 941 г. Подлинной причиной войны было не могущество, а слабость Хазарии. Византия давно вытеснила хазар из Хазарской Готии и намеревалась окончательно изгнать их из Крыма. С этой целью они послали «большие дары Х–л–гу, царю Русии». Среди ночи, продолжает автор письма, русы напали на хазарский город С–м–кр и захватили его из–за беспечности начальника города раб-Хашмоная, уехавшего из города[33]. Письмо царя Иосифа в подробной редакции дополнено описанием хазарских провинций, что помогает уточнить местоположение захваченного русами города. Как значится в письме, на западной стороне Хазарии располагались Ш–р–кил (Саркел) на нижнем Дону, С–м–к-е- рц, Керц (Керчь) и Суг–рай (Сурож, Сугдея) в Крыму[34]. Очевидно, Самкерц располагался на пространстве между Саркелом и Сурожем, по–соседству с Керчью. Константин Багрянородный выделяет три города в Приазовье и на восточном побережье Крыма: Саркел на Дону, Боспор и Таматарху. Танаис течет «от крепости Саркел….на проливе стоит Боспор, а против Боспора находится так называемая крепость Таматарха»[35].

Хазарские данные совпадают с византийскими: Боспор — хазарская Керчь, что не вызывает сомнения, а значит, Таматарху можно отождествить с хазарской Самкерц, или Самкерчыо. Pycы усвоили хазарское наименование Керчь, преобразовав его в Кърчев, и заимствовали у византийцев наименование Таматархи, переделав его в Тмутаракань. Восемнадцати мильный Керченский пролив не был преградой для норманнов. Завоевав Таматарху, русы, по–видимому, подчинили и стоявшую напротив Керчь, положив основание будущему Тмутараканскому княжеству.

Норманнская «волость» в Таматархе существовала достаточно долго. Захват русами двух черноморских гаваней создал угрозу для торговли на Черном море. Арабский географ и путешественник Аль — Масуди не позднее 957 г. (дата его смерти) записал сведения о «Русском» (Черном) море, на одном из берегов которого живут русы[36]. Название как бы предупреждало арабских купцов об опасности, которая угрожает их караванам в Причерноморье.

Попытка византийцев использовать норманнов для изгнания хазар из Восточного Крыма привела к хазарско–византийской войне. Сурож оставался в руках хазар, и их военачальник Песах прошел на запад к Херсону, разорив по пути три византийских города. Затем Песах повернул к Таматархе: «пошел войной на Х–л–гу и воевал …месяцев, и Бог подчинил его Песаху, и нашел он …добычу, которую тот захватил из С–м–к-рая». Автор письма не упоминает о сражениях с русами, занятии городов и пр. Но его слова о подчинении Хельга, видимо, не были вымыслом. Сведения о мирных переговорах между Песахом и Хельгом объясняют, каким образом Хазария подчинила себе русов. Проведя несколько месяцев под Таматархой, Песах заявил предводителю норманнов: «Иди на Романа и воюй с ним… и я отступлю от тебя. А иначе я здесь умру или буду жить до тех пор, пока не отомщу за себя»[37]. Кажется почти невероятным, что Песах не требовал от русов сдачи захваченного города и, более того, обязался отступить от Таматархи, если Хельг согласится заключить с ним военный союз и нападет на Византию[38].

Обосновавшись неподалеку от хазарской столицы, норманны в конце концов согласились на предложение Песаха. Саркел и некоторые другие крепости были построены византийскими инженерами и хорошо укреплены. Таматарха имела слабые укрепления, по этой причине Константин Багрянородный обозвал ее «так называемая крепость». Русы начали войну в союзе с Византией. Но они не намеревались передавать захваченные земли византийцам. Поэтому они не могли рассчитывать на помощь империи.

Песах вернул себе сокровища, награбленные Хельгом в Таматархе. Из этого следует, что Тмутаракань не стала частью Киевского государства. Иначе невозможно объяснить, почему сокровища Таматархи и Керчи не были вывезены в Киев после захвата этих городов русами.

История Керчи и Таматархи насчитывала полторы тысячи лет. Это были крупные и богатые города, располагавшие превосходными морскими гаванями, столь необходимыми норманнам. Славянский Киев был сравнительно молодым и малонаселенным городом. Неудивительно, что Хельг сделал своей резиденцией Тмутаракань и не стал делиться своей добычей с Киевом.

Тмутараканский конунг воевал с хазарами. Киевским конунгам пришлось вести войну с более опасным и грозным противником — печенегами, разбившими свои станы в «одном дне пути» от Киева, т. е. в 30–35 км от столицы. По словам Константина Багрянородного, печенеги часто грабят росов (русов), наносят им значительный ущерб, уводят в рабство их жен и детей; легко побеждают и устраивают резню, когда росы проходят днепровские пороги; если росы отправляются в далекий поход, печенеги могут, «напав, все у них уничтожить и разорить»[39].

Появление печенегов в Поднепровье и на византийских границах показало, что орды кочевников после длительной паузы вновь двинулись из Азии в Европу. Записки Константина Багрянородного были написаны под впечатлением печенежского нашествия на Европу. Норманнская опасность в глазах императора отступила на задний план. Печенеги, казалось бы, прочно отгородили приднепровских русов от Византии и остановили их натиск. Однако печенеги перекрыли пути днепровским, но не тмутараканским русам. Беспечность византийцев дошла до того, что они сами подтолкнули русов к походу в Крым.

В 907 г. Олег отправился в Византию из Поднепровья и ему удалось застать греков врасплох. В 941 г. Хельг на пути в Константинополь должен был проплыть мимо Херсонеса. Стратиг этого города успел предупредить императора о движении русов. Аналогичное сообщение было получено в Константинополе от болгар.

Византийские боевые корабли были отправлены на войну с арабами. В столичной гавани находились старые корабли, которые давно не использовались для военных действий. Византийцам пришлось срочно вооружать их. 18 июня 941 г. произошло морское сражение у Иерона под Константинополем. Греки в полной мере использовали свое превосходство в вооружении. Их тяжелые галеры сожгли множество норманнских ладей с помощью «греческого огня», применение которого явилось, по–видимому, полной неожиданностью для русов. Их отряды, высадившиеся на берег, были разгромлены войсками доместика Пампфира и силами, подтянутыми из Македонии и Фракии[40]. Вероятно, исходной базой наступления русов была Таматарха, а не Киев: потерпев поражение под Константинополем, норманны отступили не к устью Днепра, а к побережью Малой Азии, откуда ушли в Кърчев. Захватив несколько гаваней в Вифинии и Пафлагонии, русы разорили всю местность вокруг. На Востоке норманны воевали с такой же жестокостью, как и на Западе. Они распинали пленных, вбивали им гвозди «посреди главы», грабили и жгли церкви и монастыри. Греческий флот отправился в погоню за русами и блокировал их суда в малоазийских гаванях. Большая часть норманнских ладей была сожжена при попытке вырваться из кольца блокады. Эпидемия, подхваченная русами, окончательно подорвала их силы. Поход начался в июне и закончился в сентябре 941 г.

Кто возглавил поход русов на Константинополь в 941 г.? В основных византийских источниках — Житии Василия Нового и Хронике Георгия Амартола — имя Игоря не упоминалось. Лишь в «Истории» Льва Диакона, составленной в конце X в., сообщается, что Ингар, отец Святослава, приплыл к Константинополю на 10 000 лодок, а к Боспору Киммерийскому (Керченскому проливу) добрался лишь с 10 лодками[41]. Не следует думать, что грекам удалось сжечь весь остальной флот русов. 10 лодок составляли отряд Игоря. Но в походе участвовал не один конунг. Даже в Киеве находились, по словам Константина Багрянородного, не один, а несколько «архонтов». Кроме киевских русов, в войне участвовали русы из Таматархи. Автор еврейского письма из Константинополя середины X в. утверждает, что поход на Византию возглавил «царь» русов Хельг, захвативший один из хазарских городов. По свидетельству того же источника, хазары навязали Хельгу союз и толкнули его на войну с Византией; Хельг воевал «против Кустантины на море четыре месяца, и пали там богатыри его, потому что македоняне осилили (греческим. — Р. С.) огнем, бежал он… и пошел в Персию и пал там и весь его стан»[42]. Осведомленность автора письма не подлежит сомнению. В 941 г. русы действительно воевали на Черном море четыре месяца, потеряли много судов от «греческого огня» и уплыли в Таматарху. В XI в. киевский летописец записал предание, что поход 941 г. возглавил киевский князь Игорь. Предание получило подтверждение после того, как в руки летописца Нестора в начале XII в. попал договор князя Игоря с греками 944 г. Однако ссылка на договор не проясняет вопроса. После поражения в 941 г. союз конунгов, предпринявших поход на Византию, распался. «Царь» Хельг ушел на Каспий и там погиб. Многие признаки указывают на то, что главной силой в морской экспедиции 941 г. выступили конунги из Таматархи. Однако они не участвовали в заключении договора 944 г.

Совместный поход Хельга и Игоря был предпринят из Крыма, а потому в нем не участвовали славянские ополчения. При описании других войн с Византией летописец старательно перечислял племена, собранные для похода князем. Относительно похода 941 г. он ограничивается краткой заметкой: «Иде Игорь на Греки», без указания на славянские отряды[43].

Хазарский царь Иосиф пытался использовать поражение Хельга, чтобы выпроводить опасного союзника из пределов Хазарии. В первый раз он отправил русов в поход на Византию, во второй раз — в поход на прикаспийские государства. По свидетельству восточных авторов, крупный отряд русов появился между 943 и 945 гг. на южном побережье Каспия. Норманнам удалось захватить богатейший город Прикаспия Бердаа, который называли «Багдадом Закавказья». Потерпев неудачу в войне с Византией на Черном море, «царь» русов Хельг готов был осесть в своих новых владениях на Каспийском море и перенести туда свою «столицу». Восточные авторы начала XI в. сообщают любопытные подробности об обстоятельствах, сопутствовавших образованию ранних норманнских княжеств на Востоке. При вступлении в Бердаа конунг объявил мусульманскому населению: «Нет между нами и вами разногласия в вере (эти слова означали, что русы готовы были принять мусульманскую веру или, во всяком случае, не собирались преследовать мусульман. — Р. С.). Единственно, чего мы желаем, это власти. На нас лежит обязанность хорошо относиться к вам, а на вас — хорошо повиноваться нам». Местная знать склонна была согласиться на такие условия. Но чернь всеми силами помогала мусульманскому правителю, который вел жестокую войну против русов. Оказавшись в трудном положении, предводитель русов отдал приказ жителям в три дня покинуть город. Те, кто не подчинился приказу, были затем вырезаны. 10000 мусульман были превращены в заложников. Конунг предложил освободить их за выкуп. Попытка основать норманнское герцогство в устье Куры закончилась неудачей. Русы пытались построить власть всецело на насилии, что вызвало противодействие воинственного и многочисленного кавказского населения. В решающей битве под стенами Бердаа мусульмане взяли верх. Предводитель русов и 700 его воинов пали на поле битвы. Остатки войска под покровом ночной темноты погрузились в ладьи и отплыли на север[44]. Такой была судьба конунга Хельга, покинувшего Киев ради Таматархи и Таматарху ради Бердаа. Его история была достаточно типична. Большинство конунгов, не получая своевременно подкреплений из Скандинавии и оторвавшись от своих баз, гибли при попытках закрепиться на завоеванных землях.

Рассказав о гибели Хельга, автор еврейского письма заключает: «Тогда стали русы подчинены власти хазар»[45]. Понимать это можно так, что немногие русы, уцелевшие после двух экспедиций и удержавшие в своих руках Таматарху (Тмутаракань), вступили в прочный союз с хазарами и практически превратились в их военных наемников.

Ответ царя Иосифа сановнику Кордовского халифа — это памятник дипломатической переписки, отличный от письма частного лица из Константинополя. Иосиф не желал, чтобы в Кордове его считали другом норманнов и извечным врагом мусульманского мира. Но для этого ему нужно было избежать всяких упоминаний о поддержке русов или пропуске их через территорию Хазарии на Каспий, где они грабили мусульманские страны. Иосиф постарался изобразить себя врагом русов. «Я живу у входа в реку (Дон), — писал он, — и не пускаю русов, прибывающих на кораблях, как и других врагов, приходящих сухим путем; я веду с ними упорную борьбу; если бы я их оставил (в покое), они уничтожили бы всю страну исмаильтян до Багдада»[46].

Константин Багрянородный упомянул о том, что русы наряду с хазарами не раз требовали прислать им в награду за разные услуги и службу что–нибудь из царских одеяний или венцов и мантий. Императорские регалии нужны были тем из конунгов, кто пытался основать свои «волости» или княжества в Поднепровье и в Крыму. Формирование норманнских княжеских династий в Восточной Европе началось, и притязания на корону доказывали это. Империя неизменно отклоняла все домогательства русов.

Одной из причин катастрофического поражения «царя» Хельга и князя Игоря в 941 г. было то, что они не смогли найти союзников для войны с Византией. Хазария была поглощена борьбой с печенегами и не могла оказать русам действенной помощи.

В 944 г. киевский князь Игорь предпринял второй поход на Константинополь. Киевский летописец не нашел в византийских источниках никаких упоминаний об этом предприятии, и, чтобы описать новую военную экспедицию, ему пришлось «перефразировать» рассказ о первом походе[47].

Игорю не удалось застать греков врасплох. Корсунцы и болгары успели предупредить Константинополь об опасности. Император послал к Игорю «лучших бояр», моля его: «Не ходи, но возьми дань, юже ималъ Олегъ, придам и еще к той дани». Воспользовавшись этим, Игорь принял дань и ушел «въ свояси». Летописец был уверен, что греков испугала мощь русского флота, ибо корабли Игоря покрыли все море «бесщисла». В действительности византийцев обеспокоил не столько флот русов, о недавнем разгроме которого они не забыли, сколько союз Игоря с Печенежской ордой. Кочевья Печенежской орды раскинулись на огромном пространстве от Нижнего Дона до Днепра. Печенеги стали доминирующей силой в Причерноморье. По словам Константина Багрянородного, нападения печенегов лишали русов возможности воевать с Византией. Мир между печенегами и русами таил в себе серьезную угрозу для империи.

Готовясь к войне с Византией, киевский князь «нанял» печенегов, т. е. послал богатые подарки их вождям, и взял у них «талей» — заложников. Получив дань от императора, русы отплыли на восток, но прежде Игорь «повеле печенегам воевати болгарсъку землю». К войне против болгар печенегов подталкивали, возможно, не одни русы, но и греки. Византия не отказалась от намерения ослабить Болгарию и вновь подчинить ее своей власти. Завершив военные действия, русы и греки обменялись посольствами и заключили мирный договор. Из договора следует, что сферой особых интересов Византии и Руси был Крым. Ситуация на Крымском полуострове определялась двумя моментами: давним византийско–хазарским конфликтом и появлением норманнского княжества на стыке византийских и хазарских владений. Главным опорным пунктом империи в Крыму оставался Херсонес (Корсунь). Составители договора посвятили специальную статью Корсунской феме (провинции). «А о Корсуньстей стране. Елико же есть городов на тоя части, да не имать волости князь руский, да воюет на тех странах, и та страна не покаряется вам, и тогда, аще просить вой у нас князь руский, да воюет, да дам ему елико ему будет требе». А. А. Шахматов счел приведенный текст искаженным и предложил внести в него поправку, полностью меняющую его смысл. «Греки, — писал исследователь, — разрешают русскому князю воевать Корсунскую страну, если она выйдет из повиновения, и соглашаются помогать ему присылкой войск»[48]. Предложенное исправление кажется неудачным. Крым был полем постоянных военных столкновений между Византией и Хазарией, что и нашло отражение в приведенной статье. Первый пункт статьи имел в виду византийские владения в Крыму, «елико же есть городов на тоя части», т. е. в Корсунской феме. Русскому князю запрещалось «имать волости», т. е. захватывать земли в «Корсунской стране». Запрет не распространялся на владения хазар в Крыму. Более того, договор обязывал русского князя воевать («да воюет») с врагами Византии в Крыму. Если «та страна» (хазарские владения) не покорится, в этом случае император обещал прислать в помощь русам свои войска. Фактически Византия поставила цель изгнать хазар из Крыма руками русов, а затем поделить их владения. Соглашение было выполнено, хотя и с запозданием более чем на полвека. Киевскому княжеству досталась Тмутаракань с городами Таматархой и Керчью, а Византия завоевала последние владения хазар примерно в районе Сурожа. Прямую помощь византийцам оказал при этом конунг Сфенг, дядя Киевского князя[49].

Константин Багрянородный привел сведения о путях из Меотидского (Азовского) моря через нынешний Сиваш и Перекоп («ров» древних времен) в низовья Днепра. Описание местности между Днепром и Приазовьем он предварил словами о том, что с Днепра русы продвигаются в Черную Болгарию. Договор 944 г. предусматривал, что в случае, если черные болгары начнут воевать «в стране Корсуньстей», русский князь должен по приказу императора напасть на них с тыла: «и велим князю рускому, да их не пущает, пакостятъ стране его»[50]. Как видно, черные болгары прикочевали в Приазовье и создали угрозу византийским владениям в Крыму.

Константин Багрянородный написал трактат «Об управлении империей» вскоре после заключения союза с Игорем. Исследователи выражают удивление по поводу того, что в стратегической доктрине Константина Багрянородного отсутствует малейший намек на союзные отношения империи с Киевской Русью[51]. Однако объяснить это достаточно просто. В середине X в. Киевская Русь еще не была могущественным государством, еще не насчитывала даже вековой истории. В расчетах византийской дипломатии русам отводилась скромная роль — помочь Византии в ее войне с хазарами в Крыму.

Потеря войска и флота в 941 г. ослабила мощь киевских конунгов и возродила соперничество между ними из–за власти и дани.

Под управлением Игоря находилась прежде всего земля полян. Поблизости от Киева располагалось более многочисленное племя древлян — «Деревская земля». Игорю, как подчеркивали новгородские летописи, пришлось уступить богатую древлянскую дань конунгу Свенельду. Собрав с древлян «по черне куне (шкурке куницы) от дыма (с очага)», дружина Свенельда «изоделась» в богатое платье, что вызвало зависть киевской дружины[52]. По настоянию дружины киевский конунг отправился к древлянам и повторно собрал с них дань. Явное беззаконие норманнов возмутило старейшин славянского племени. «Князь» (старейшина) Мал захватил Игоря в плен и предал его казни. Киевский «князь» был привязан к стволам деревьев и разорван надвое[53].

После гибели Игоря карательный поход в «Деревы» возглавили конунги Свенельд и Асмольд. Победители отомстили за Игоря, перебив 5000 древлян[54].

Кровавые события в «Деревах» были вызваны спором между двумя конунгами, а вернее, между их дружинами из–за «деревской» дани. После замирения древлян дань была разделена заново. Вдове Игоря Ольге выделена была треть дани. Ее доля шла в Вышгород. Две трети дани стали поступать в Киев дружине. Когда сын Ольги Святослав вырос, он посадил в Деревской земле своего сына Олега и тем самым окончательно закрепил древлянскую дань за своим родом.

Мирные договоры с греками создали благоприятные условия для развития торговых и дипломатических отношений между Киевской Русью и Византией. Русы получили право снаряжать любое количество кораблей и вести торговлю на рынках Константинополя. Олег должен был согласиться с тем, что русы, сколько бы их ни пришло в Византию, имеют право поступить на службу в императорскую армию без всякого разрешения киевского князя. Очевидно, князь Олег и другие конунги не были связаны между собой отношениями вассалитета. Князю Игорю Византия продиктовала еще более жесткие условия. Он обязался посылать воинов в Византию по первому требованию императора и в том количестве, какое будет указано греками. Договор не предусматривал возвращения норманнских отрядов в Киев после окончания службы в императорской армии.

Мирные договоры создали условия для проникновения на Русь христианских идей. При заключении договора 911 г. среди послов Олега не было ни одного христианина. Русы скрепили «харатью» клятвой Перуну. В 944 г. в переговорах с греками помимо русов–язычников участвовали русы–христиане. Византийцы выделили их, предоставив право первыми принести присягу и отведя их в «соборную церковь» — Софийский собор. Исследование текста договора позволило М. Д. Приселкову предположить, что уже при Игоре власть в Киеве фактически принадлежала христианской партии, к которой относился и сам князь, и что переговоры в Константинополе вели к выработке условий установления новой веры в Киеве[55]. Это предположение невозможно согласовать с источником. Одна из важных статей договора 944 г. гласила: «Аще убьет хрестеянин русина, или русин хрестеянина» и пр. Статья удостоверяла принадлежность русинов к языческой вере. Русские послы жили в Царьграде достаточно долго: им надо было распродать привезенные товары. Греки использовали это обстоятельство, чтобы обратить некоторых из них в христианство. Это дало возможность византийским чиновникам включить в заключительную часть договора фразу: «Мы же, елико нас хрестилися есмы, кляхомся церковью святого Илье в соборней церкви…» Приведенная фраза указывала на действие (крещение), которое произошло недавно и продолжалось в настоящий момент. Для идолопоклонников, обожествлявших грозу, присяга во имя Ильи была более понятной, чем присяга во имя Бога в трех лицах. Обращение к Илье облегчало им перемену веры. «Некрещенная русь» поклялась обнаженным оружием от имени Игоря и «от всех боляр и от всех людий от страны Руския». Составленный опытными византийскими дипломатами договор 944 г. предусматривал возможность принятия христианства «князьями», остававшимися во время переговоров в Киеве. Заключительная формула гласила: «А иже преступить се (договор. — Р. С.) от страны нашея (Руси. — Р. С.), ли князь, ли ин кто, ли крещен ли некрещен, да не имут помощи от Бога…»; преступивший договор «да будет клят от Бога и от Перуна».

Надежды Византии на близкое крещение Руси не оправдались. Принятие христианства оказалось для русов делом длительным и трудным. Князь Игорь вскоре же погиб. Его вдова Ольга решилась переменить веру лишь много лет спустя после смерти мужа. Автор «Повести временных лет» записал предание о том, что Ольга приняла крещение от императора Константина Багрянородного в Константинополе в 955 г. Однако летописный рассказ пронизан фольклорными мотивами. Если верить летописи, немолодая Ольга произвела на императора столь сильное впечатление, что тот предложил «пояти» ее в жены. Мудрая Ольга отвечала: «Како хочеши меня пояти, крестив мя сам и нарек мя дщерью?» Отказав «жениху», русская княгиня «переклюкала» самого царя[56].

Константин VII Багрянородный упомянул о приеме «архонтессы Елги». Он не знал христианского имени Елены — Елги, а следовательно, княгиня оставалась язычницей во время свидания с ним в 957 г. Состав русской свиты наводит на мысль, что Ольга нанесла визит императору как частное лицо. В ее окружении не было послов от наследника Святослава, игоревых племянников и от конунга Свенельда. «Слы» из свиты Ольги получали столько же денег, сколько ее переводчики, что точно отражало их положение на иерархической лестнице[57].

Сохранилось немецкое свидетельство о крещении Ольги — так называемое Продолжение Хроники Регинона. Хроника была составлена в середине X в. Автором Продолжения был, как полагают, первый киевский епископ Адальберт. Все это придает памятнику исключительную ценность. Как записал немецкий хронист, в 959 г. ко двору германского императора Оттона I явились «послы Елены, королевы ругов (русов), которая при Романе Константинопольском императоре крещена в Константинополе». Послы «просили, чтобы их пароду был поставлен епископ и священники». Итак, Ольга — Елена приняла крещение не при Константине Багрянородном, а при его сыне Романе, вступившем на трон после смерти отца в ноябре 959 г., Сомнение вызывает хронология событий, изложенных в немецкой хронике. Ольга не успела бы в течение двух неполных месяцев после крещения снарядить послов в Германию. Необъяснимо промедление Оттона I. Выслушав послов в конце 959 г., император удовлетворил их просьбу и назначил епископа в Киев лишь через год, на Рождество 960 г. Видимо, хронист неточно записал дату прибытия послов. Немецкие анналы XI в., источник независимого происхождения, сохранили следующую запись: «960. К королю Отону явились послы от народа Руси»[58]. Приведенный текст подтверждает предположение, что миссия русов явилась в Германию не в 959 г., а в 960 г. и уже к концу года Оттон объявил о назначении епископа.

Русская княгиня поступила совершенно так же, как ранее поступил болгарский царь Борис. Приняв крещение от православного греческого патриарха, она тотчас же пригласила латинского пастыря. Немецкий епископ, который должен был ехать в Киев, скоропостижно умер 15 февраля 961 г., и сан епископа Руси был передан монаху Адальберту. Он выехал в Киев в 961 г., а через год вернулся домой ни с чем. Попытка основать в Киеве епископство потерпела неудачу из–за сопротивления языческой норманнской знати, правившей страной после гибели Игоря. Один этот факт разрушает миф об Ольге как правительнице Руси. Однако не следует думать, что старания княгини насадить на Руси христианство не дали никаких результатов. Уже во время первой поездки язычницы Елги в Константинополь в ее свите находился «поп Григорий». А это значит, что лица из ближайшего окружения Ольги сменили веру раньше нее. В 967 г. папа Иоанн XIII воспретил назначать на вновь учреждаемую кафедру в Праге лиц, принадлежащих «к обряду или секте болгарского или руского народа, или славянского языка»[59]. Вероятно, самая многочисленная христианская община русов находилась в Константинополе, и папа римский опасался присылки в Чехию епископа из Византии. В Царьграде «крещеные русы» занимались разного рода деятельностью: торговали, служили в императорской дворцовой гвардии и пр. Сношения между киевскими и царьградскими христианами русского происхождения способствовали христианизации киевских русов.

Влияние Ольги на дела управления было, по–видимому, ограниченным. В год смерти Игоря княжичу Святославу исполнилось никак не меньше 8–10 лет. Мстя древлянам за отца, Святослав начал битву, метнув в них тяжелое копье. Копье упало у ног коня, на котором сидел мальчик. Ко времени приезда епископа в Киев Святославу было более 20 лет. Он достиг совершеннолетия. По летописи, Ольга — Елена многократно просила сына переменить веру, по тот неизменно отказывал ей, ссылаясь на мнение дружины. Молодой князь не мог отречься от язычества, пока дружина и ее предводители придерживались старой религии. Два десятилетия спустя, если верить летописному преданию, внук Ольги Владимир закончил беседу о вере с немецкими послами напоминанием о временах бабки: «Идите опять, яко отци наши сего не приняли суть»[60]. Владимир говорил от лица всей дружины. Выражение «отцы наши» имело в его устах вполне определенное значение. Епископ Адальберт был изгнан из Киева всей дружиной. По свидетельству новгородской летописи, киевская княгиня держала в своем доме «презвитера» в тайне от народа. Пресвитером был, вероятно, сам Адальберт или один из прибывших с ним латинских священников.

С именем Ольги связывают важные реформы, относящиеся к учреждению административных центров — погостов и упорядочению системы государственного управления. В доказательство приводят следующий отрывок из летописи XII в.: «В лето 6455 (947) иде Вольга Новугороду, и устави по Мьсте повосты и дани и по Лузе оброки и дани; и ловища ея суть по всей земли, знамянья и места и повосты, и сани ее стоятъ въ Плескове и до сего дне»[61]. Для верной интерпретации приведенного отрывка следует сравнить его с Записками императора Константина Багрянородного, написанными во времена Ольги в середине X в. С приближением зимы, писал император, русские «архонты выходят со всеми росами из Киева и отправляются в полюдиа, что именуется «кружением», а именно в земли древлян, дреговичей, северян и прочих данников славян. Кормясь там в течение зимы, они в апреле, когда тает лед на Днепре, возвращаются в Киев»[62].

«Поездка» Ольги в Новгород как две капли воды напоминала полюдье, описанное Константином VII. Летописец XII в. озаглавил свое известие «Иде Ольга Новугороду». Но полюдье не было путешествием. Византийский писатель очень точно назвал его «кружением». Именно таким «кружением» была описанная летописцем поездка. В Новгород Ольга отправилась бы обычным путем «из греков в варяги» — по Ловати на Волхов. Вместо этого она прошла через землю ильменских славян с востока на северо–запад по Мсте и Луге, после чего в конце зимы повернула на юг в Псков. Судя по тому, что Ольга оставила свои сани в Пскове, ее полюдье закончилось весной. Но зима как раз и была временем полюдья.

Константин VII описал полюдье при жизни Ольги на основании бесед с послами. Киевский летописец почерпнул сведения о полюдье Ольги из преданий спустя столетие. Он не знал термина «полюдье», зато приписал мудрой княгине важную реформу — установление «повостов» и «оброков». Слово «оброки» позднего происхождения, а понятие «погост» («повост») имело в X в. совсем иное значение, чем в XII в. При Ольге «погост» обозначал языческое святилище и место торга славян («погост» от слова «гость» — купец). С принятием христианства власти стали разорять капища и на их месте ставить церкви. Крупнейшие погосты превратились к XII в. в центры управления округой. Но при Ольге погосты оставались языческими святилищами по преимуществу.

Полюдье было простейшей формой освоения русами славянских земель. Многими чертами полюдье напоминало «вейцлу» — объезд округи для сбора дани и кормлений в скандинавских странах[63].

Летопись заключает в себе одну любопытную деталь. Рассказ о посещении Ольгой ильменских славян летописец завершает словами: «Ловища ея суть по всей земли, знаменья и места и повосты»[64]. Не следует считать, что Ольга сумела соединить административную реформу (учреждение погостов) с заведением княжеской охоты (устройством ловищ по всей земле). Во время «полюдья», как обнаруживается, русы не только обирали славян, но и кормились охотой.

Правление Ольги отмечено некоторыми новшествами, не связанными с преобразованием системы управления на новых основах. Помощники Константина Багрянородного собрали достаточно подробные и точные данные о полюдье киевского князя в Южной Руси. Карта, составленная на основе Записок Константина VII, показала, что князь во время полюдья действительно совершал «кружение», проходя через земли древлян, поворачивая на Смоленск и возвращаясь в Киев по левому берегу Днепра через Чернигов[65]. В полюдье уходили «все русы». Понятно, что они не рисковали оставлять надолго пустой город и заходить далеко на север. При Ольге господство русов в Киеве упрочилось, и она впервые предприняла далекое полюдье и стала собирать дань с наиболее населенных земель на северо–западе Руси. Вдова Игоря не заехала в Новгород, остававшийся во владении ее сына, но посетила Псков. Став правительницей, Ольга в придачу к Вышгороду, возможно, получила Псков, бывший во владении ее родителей. Летописцы записали предание о рождении Ольги в Пскове.

Зимой киевский князь и прочие архонты с дружинами («со всеми русами») отправлялись в полюдье и кормились до наступления весны. В летнее время русы предпринимали военные экспедиции. Полем для их набегов служило Причерноморье и страны Закавказья, прилегающие к Каспийскому морю. Самые крупные набеги на Закавказье русы осуществили после завершения экспедиций против византийцев в 907 и 941 гг. Внешнее совпадение дало повод предположить, что руководство походами на Черное и Каспийское моря осуществлялось из единого центра — Киева: Олег, а затем Игорь преследовали на Востоке свои политические цели[66].

Олег и Игорь не были еще государями, а прочие военные предводители норманнов — их подданными. Походы на Византию были совместным предприятием викингов. После завершения войны и особенно после заключения мира с греками союзные конунги покидали Черное море и отправлялись на Каспий. К ним присоединялись отряды из Скандинавии. Киевская «династия» не имела ни средств, ни возможностей контролировать действия норманнских отрядов на огромном пространстве от Дуная до Закавказья.

Завершение войны Игоря с Византией и обмен мирными посольствами благоприятствовали тому, что в византийских источниках появились первые точные данные о славянских племенах и городах. В Записках Константина Багрянородного сведения о Руси были зафиксированы со слов византийцев, ездивших с посольством в Киев, либо послов русов, прибывших в 944 г. в Константинополь для заключения мирного договора[67]. Наиболее подробно в сочинении императора описано путешествие через днепровские пороги, которое сопряжено было со смертельным риском. В Записках воспроизведено скандинавское (русское) и славянское наименование большинства порогов. По мнению лингвистов, славянские названия порогов подверглись в византийской записи меньшему искажению, чем скандинавские. Это указывало на то, что составители Записок использовали славянские источники информации[68]. Знания лица, представившего императорским чиновникам сведения о Руси, ограничивались преимущественно киевской округой. Из семи славянских городов, названных в Записках, четыре располагались в Южной Руси. Их названия (Киова, Чернигога, Вусеград и Витичев) переданы более точно, тогда как наименования двух городов вне киевской округи искажены до неузнаваемости (Мелиниски и Телиуцы). Последнее название вообще не поддается расшифровке. Среди славянских племен названы кривитеины (кривичи), лендзанины (лендзяне) и дервленины (вервианы, древляне). Об этих племенах автор Записок получил более подробную информацию и потому упоминает о них дважды. Кроме них названы северяне (северии), другувиты (дреговичи) и ультины (уличи). Названия племен словен, полочан, витичей, волынян, тиверцев, обитавших вдали от Киева, в Записках не фигурируют[69]. Составители Записок проявили большую осведомленность в отношении Киева и киевской округи. Однако в византийском списке славянских племен отсутствуют поляне, жившие в самом Киеве. В то же время авторы Записок повествуют о неких лендзянах, отсутствующих в «Повести временных лет». Возникает предположение о тождестве этих племен. Как установлено в литературе, слово «лендзяне» воспроизводит самоназвание поляков (lendjane; русск. лядский, ляхи)[70]. То же самое значение имеет слово «поляне». Наименование полян великопольских земель и полян из киевской округи совпадает. Примечателен порядок перечисления племен в Записках Константина Багрянородного. Лендзяне упомянуты в одном случае рядом с кривичами, а в другом — рядом с уличами и древлянами[71]. Если соседями лендзян были кривичи (с одной стороны), древляне и уличи (с другой), то это значит, что они обитали как раз в тех местах, которые, по летописи, занимали поляне и радимичи[72]. Ближайшими соседями полян на востоке были радимичи. Это небольшое племя также осталось неизвестно Константину Багрянородному, как и племя полян. Можно высказать предположение, что малочисленные племена полян и радимичей были осколками большого племени, сохранявшего единство в середине X в., но распавшегося в XI‑XII вв. Отражением этого факта были припоминания об общих родоначальниках и общем происхождении племен, записанные летописцем. «Радимичи бо и вятичи, — утверждал Нестор, — от ляхов: бяста бо 2 брата в лясех — Радим и другий Вятко, и пришедъша седоста Радим на Съжу, и прозвашася радимичи, а Вятъко седе с родом своим на Оце, от него же прозвашася вятичи»[73]. Радом был одним из старинных городов Польши. Слова «Радим» и «радимичи» соотносятся с этим топонимом.

Жители Киева считали себя полянами, что и определило отношение киевских летописцев к этому племени: «Мужи мудри и смыслени, нарицахуся поляне, от них же есть поляне в Киеве и до сего дни». Мудрые поляне имели обычай «кроток и тих», к родственникам «велико стыденье имеху», имели «брачный обычай». Напротив того, радимичи, вятичи и их соседи «живяху в лесе, яко же и всякий зверь, ядуще все нечисто и срамословье пред отцы…». Очевидная пристрастность суждения ставила Нестора в затруднительное положение. Если бы он признал, что поляне имеют общих предков с радимичами и вятичами, тогда рассуждения об особой мудрости и добродетелях полян лишились бы основания. Становится понятным, почему летописец решил обойти молчанием вопрос о происхождении полян, хотя проблема происхождения этого племени и его первого князя Кия относилась к числу самых злободневных. Поляки, записал Нестор, поселились на Висле, и «от тех ляхов прозвашася поляне»; «тако же и ти словене пришедше и седоша по Днепру и нарекошася поляне, а друзии древляне, седоша в лесах»; «полянам же жившем особе по горам сим» и пр.[74] Объяснив, что древляне получили свое имя, потому что жили в лесу, летописец оставил читателя в полном неведении, почему будущие киевляне, поселившись «на горах», стали именоваться «поляне». Назвав на одной странице польских полян и полян киевских, ученый книжник не стал пояснять, в каких отношениях между собой находились эти племена. Между тем название великопольских ляхов–полян строго соотносилось с названием киевских лендзян–ляхов–полян. Имя Киова (араб. Куявия) близко топониму Куявия в Польше. В договоре киевского князя Игоря 944 г. один из старших киевских «архонтов» (конунгов) носил характерное для полян–поляков имя Володислав.

Исследователи выражали удивление по поводу того, что крохотное племя полян сыграло столь выдающуюся роль в истории Руси. В самом деле, малочисленное племя едва ли могло выжить, а тем более подчинить себе куда более могущественные племена, окружавшие его и занимавшие огромные территории. По признанию Нестора, поляне были «обидимы» ближайшими соседями — древлянами, племенем отнюдь не крупным[75]. Записки Константина Багрянородного объясняют дело. До середины X в. поляне, радимичи и, вероятно, вятичи сохраняли принадлежность к единому племени лендзян, которое не уступало по численности и могуществу союзу кривичей или ильменских словен. Норманнское завоевание ускорило распад этого племени. Жившие в Поднепровье лендзяне подчинились русам, тогда как вятичи еще долго оставались под властью хазар. Старые племенные связи подверглись разрушению на славянских землях, которые были освоены норманнами в первую очередь. Эти земли первыми подверглись также и христианизации.

Константин Багрянородный подробно описал полюдье русов. В этом описании отсутствуют поляне и радимичи. Русы не ходили в полюдье к лендзянам (полянам, радимичам) по той причине, что земли лендзян в Поднепровье стали местом их обитания, тогда как вятичи еще оставались данниками хазар.

Нестор был образованным монахом, талантливым и добросовестным писателем. Его описание быта и нравов древних славян отнюдь не было вымыслом. Летописец лишь следовал впечатлениям современной ему жизни. К началу XII в. киевские поляне не только приняли крещение, но и прониклись христианским духом, тогда как их бывшие соплеменники радимичи и вятичи еще оставались язычниками. В середине X в. лендзяне на всей территории от Киева до земель радимичей за Днепром и вятичей на Оке оставались язычниками. Лишь после принятия христианства различия между столицей и периферией выступили наружу.

Предание о польском происхождении полян было известно Нестору. Но над ним довлела злоба дня — трения между христианской столицей и языческими окраинами, споры, чья волость — Киевская или Новгородская — была древнее, «кто в Киеве нача первее княжити» и пр. Отвечая на все эти вопросы, киевские летописи изложили легенду о Кие. Летописный рассказ о трех братьях, основателях Киева, по–видимому, имел в основе фольклорный сюжет. Трое братьев Кий, Щек и Хорив пришли и сели на трех горах (Киевской горе, Щековице и Хоривице), сестра же их Лыбедь села под горой на реке Лыбедь[76]. Легенду о братьях — основателях города или государства можно встретить в фольклорных источниках многих стран. Киевские летописцы не преминули сообщить о происхождении Рюрика, Радима, Вятко и пр. и умолчали о происхождении родоначальника всех киевлян — первого киевского князя. Это значительно снижает историческую ценность легенды о Кие.

Когда возник Киев? Вопрос этот относится к числу наиболее запутанных и спорных в литературе. Некоторые историки без достаточных к тому оснований утверждают, будто Киев был основан князем Кием в V веке н. э. Археологические данные исключают столь раннюю дату. Киев был намного моложе таких городов, как Ладога в Северной Руси, которая существовала уже в VIII в.

Летописные предания о Киеве были записаны лишь в XI‑XII вв. К более раннему времени относятся иностранные свидетельства о Киеве (X в.). Это прежде всего Записки императора Константина Багрянородного, составленные не позднее 952 г., а также письмо на древнееврейском языке X в., подписанное членами еврейско–хазарской общины Киева[77]. Оба источника одинаково передают славянское наименование города: Киоава, Киав — в Записках и Кийув — в еврейском источнике. Еврейское письмо было сугубо деловым документом, Записки — политико–географическим трактатом. Неудивительно, что в Записках приведены географические подробности, ненужные в деловой переписке. Из материалов, подобранных для императора его канцелярией, следует, что Киев имел, помимо славянского, также хазарское название. В Записках фигурируют данные о «крепости Киоава, называемой Самватас». Слово «sam» («высокий») присутствовало в наименовании ряда хазарских крепостей[78]. Применительно к Киеву «sam» указывало на то, что хазарское укрепление располагалось на высоком месте — на киевских «горах». Отсутствие хазарского наименования в хазарско–еврейском письме X в. не подрывает доверия к византийскому свидетельству. К X в. Киев превратился в обширное поселение, а название «Самватас» сохранила, видимо, лишь та часть, где располагалось небольшое хазарское укрепление.

Обращение к наиболее ранним и достоверным источникам дает основание связать возникновение Самватаса — Киева с хазарским завоеванием Нижнего Поднепровья. Как полагают, основателями Киева были хазары (Г. Вернадский, О. Прицак)[79]. Малочисленное племя полян не могло расположить свою «столицу» на самой границе с «великой степью», так как их город был бы немедленно сметен кочевниками. Норманны, не опасаясь нападений, основывали свои неукрепленные «торговые места» — вики посреди славянских земель. В отличие от виков хазарская фактория на Днепре была крепостью. Однако безопасность Киева обеспечивалась не хазарскими укреплениями, а военной мощью Хазарии, контролировавшей причерноморские степи. Собирая дань со славян, Хазарский каганат ограждал свою днепровскую факторию от набегов степняков.

Описывая пороги на Днепре, Константин Багрянородный приводит их скандинавские и славянские названия. Среди городов лишь один фигурирует в Записках под двойным названием. Это Киев. Но в этом случае употреблен не скандинавский, а хазарский топоним. Хотя информаторами Константина были норманны–русы и их подданные славяне, скандинавские наименования «Каенугард» (Киев) и «Хольмгард» (Новгород) остались ему неизвестны. Упомянутое императором название «Немогард» близко к славянскому «Новгород» и не имеет ничего общего со скандинавским топонимом «Хольмгард». (Происхождение названия «Хольмгард» не поддается объяснению, поскольку «хольм» обозначает остров, между тем как Новгород стоит на берегу, но никак не на острове[80].)

В ранний период ни скандинавы, ни хазары не склонны были придавать исключительное значение днепровской фактории Самватасу. По традиции Хазария использовала древние пути в Византию, пролегавшие через хазарские города в Крыму, а со Скандинавией торговала через Верхнюю Волгу. В географическом комментарии к письму хазарского царя Иосифа, составленном в неизвестное время, приведены важные сведения о многих городских и торговых центрах Хазарии, но наименование «Самватас» в нем отсутствует[81].

По летописи, власть хазар распространялась на земли полян, радимичей и вятичей, иначе говоря, охватывала преимущественно область расселения лендзян. Хазарам не удалось покорить ни одно крупное племя (кривичей, словен, уличей, древлян), жившее за пределами территории лендзян. Исключение составляли северяне, располагавшиеся к югу от радимичей, непосредственно на хазарской границе.

Для русов хазарский пост Самватас — Киев имел значительно более важное значение, чем для хазар, но лишь до той поры, пока он оставался крайним торговым пунктом на пути «в греки». Как только «царь» русов Хельг утвердился в Крыму, он тотчас перенес свою ставку из Поднепровья в старинный и богатый город Таматарху, откуда можно было торговать с Византией по морю. Сподвижник Хельга Игорь остался в Киеве, но его не титуловали ни «хаканом», ни «царем».

Судя по скандинавским источникам, Киев пользовался значительно меньшей известностью, чем Новгород. В рунических надписях и памятниках древнескандинавской письменности топоним «Хольмгард» появляется уже в первой половине XI в., тогда как «Каенугард» — лишь во второй половине XII в.[82]

Скандинавы освоили Северную Русь много раньше, чем Южную. В их глазах Хольмгард сохранил значение главного города даже после того, как он утратил значение основной базы норманнов в Восточной Европе. Исландские саги нередко изображали всю Русь как владения конунга Хольмгарда[83].

Хорошо известна традиция, в силу которой киевские князья сажали на княжение в Новгород старшего сына наследника. Традиция, без сомнения, восходила к тому времени, когда Новгород оставался основным опорным пунктом русов в их походах на юг. Судя по Запискам Константина Багрянородного, к середине X в. архонты русов имели ставку в Киеве, но при этом старший из них, князь Игорь, продолжал держать сына- наследника в Новгороде. Отмеченный факт не означает того, что Новгород оставался «столицей» Руси. Ни Новгород, ни Киев, ни один другой город не были и не могли быть княжеской столицей в собственном смысле слова, поскольку в середине X в. само Древнерусское государство еще находилось в процессе становления и не имело ни сформировавшейся княжеской династии, ни столицы.

Согласно русским летописям, Олег пришел в Киев, не задерживаясь в Смоленске. В действительности Верхний Днепр был важнейшим рубежом на пути продвижения норманнов к границам Восточной Римской империи.

У русов, значится в Записках Константина Багрянородного, есть данники–славяне, «а именно, кривитеины, лендзянины и прочии славинии». Информаторы византийских чиновников назвали кривичей первыми среди «прочих славиний» не случайно. Кривичи жили в центральной полосе на огромном пространстве от Смоленска до Полоцка и Изборска[84]. В городище у Гнездово под Смоленском располагалось крупнейшее поселение русов. Земля кривичей могла стать ядром «Росии». Однако норманнское завоевание бесповоротно раскололо племя кривичей на три части: кривичей смоленских, полоцких (они были включены в состав норманнского Полоцкого княжества и стали именоваться полочанами) и изборских (вошли в состав Псковского княжества). Уже ко времени византийских походов Игоря центр жизнедеятельности норманнов переместился в Южную Русь. Гнездово уступило первенство Киеву. Смоленская округа стала обычным районом полюдья для русов.

Игорь был первым из известных по имени конунгов, не покинувшим свои славянские владения. Причина была та, что он был убит своими данниками. Игорю наследовал Святослав (945–972). Но даже он не сознавал себя киевским князем по преимуществу.

Святослав приобрел известность как князь–воин. Первые походы он предпринял против Хазарского каганата. К X в. хазары утратили власть над Поднепровьем, и их главным форпостом на западных границах стал город Саркел (Белая Вежа) в нижнем течении Дона. Каганат сохранил власть над землями вятичей в бассейне Оки и Волги. Спор из–за того, кому собирать дань с вятичей, стал причиной столкновения Киевской Руси с Хазарией.

В 964 г. Святослав собрал дружину и, как повествует летописец, двинулся на Оку и Волгу. Там он «налез» на вятичей. На вопрос: «Кому дань даете?» — вятичи отвечали — «хазарам»[85]. Племя вятичей было многочисленным и воинственным. Леса надежно укрывали их от норманнских речных флотилий. Собравшись воевать с хазарами, киевский князь не стал ввязываться в войну с вятичами. Перезимовав в Поднепровье, киевский князь следующим летом двинулся на Хазарию. Полагают, что в ходе двух кампаний (965–969) войска Святослава разгромили главные города хазар — Саркел, Итиль и Семендер — и уничтожили Хазарский каганат (В. Т. Пашуто)[86].

История хазарской войны получила отражение в русских и арабских источниках. Киевские летописи сообщают, что в 965 г. Святослав с дружиной отправился на Дон к Саркелу, разгромил войско кагана и захватил крепость, после чего повернул на юг, победил ясов (осетин) и касогов (черкесов) и с Северного Кавказа ушел в Киев.

Вторжение Святослава не могло быть непосредственной причиной крушения Хазарии. Киевский князь ограничился тем, что разорил западную окраину Хазарии.

Ценным дополнением к русским источникам служат восточные сочинения. В Записках арабского географа Ибн Хаукаля приведены сведения о нападении русов на хазарские города в Поволжье. Сообщение имеет особую ценность ввиду того, что в момент нападения в 968–969 гг. Ибн Хаукаль находился неподалеку от хазарских границ на южном побережье Каспийского моря. По словам арабского писателя, русы разорили город Булгар на Волге. Отсюда следует, что норманны пришли в Хазарию не со стороны Дона, а со Средней Волги. Волжский торговый путь из Скандинавии на Каспийское море был давно освоен норманнами. Очевидно, следуя этим путем, русы спустились в низовья Волги и захватили столицу Хазарии Итиль. Затем их флотилия вышла на Каспий и там русы разорили старую столицу хазар Семендер[87].

Киевские летописи не сообщают ни слова о походе войск Святослава на Волгу и Каспийское море, арабский географ не упоминает о походе русов на Дон. Очевидно, речь шла о разных и разновременных походах, в которых участвовали разные силы. Мнение, будто всеми действиями русов на обширном пространстве от Дуная до Закавказья руководили из единого центра — Киева, не соответствует действительности. В 968–969 гг. Святослав вел трудную войну с Болгарским царством на Дунае, затем освобождал Киев от печенегов, после чего вновь вернулся на Балканы. Ни он, ни его войско не имели возможности участвовать в хазарском походе. Разгром Хазарии, описанный Ибн Хаукалем, мог быть осуществлен лишь очень крупными силами. Эти силы (при том, что Киев не принял участия в походе) могли быть собраны лишь в Скандинавии[88]. В X в. множество норманнских отрядов и армий действовали в Восточной и Западной Европе и инкубатором их оставались в основном Скандинавия и Дания.

Святослав вернулся из Хазарии с большой добычей. Его поход на Дон обнаружил военную слабость каганата. Все это под толкнуло скандинавских викингов к крупному вторжению в пределы Восточной Европы.

По–видимому, русы нашли союзников среди соседей Хазарии. Записки Ибн Хаукаля помогают понять обстоятельства, позволившие скандинавским русам одержать решительную победу над Хазарией. Под 969 г. арабский географ записал, что печенеги являются союзниками и «острием» русов[89]. Очевидно, он имел в виду печенежские племена, кочевавшие у границ Хазарии. Если признать достоверным известие Ибн Хаукаля, это значит, что поддержка орды помогла русам добиться этой победы в войне с хазарами.

На протяжении трех–четырех лет Хазария подверглась двум опустошительным нашествиям русов. Выдержать такого удара она не смогла. Крушение царства началось с полной смены его правящей элиты. К власти пришли сторонники ислама. Хазарский каганат просуществовал еще несколько десятилетий, а затем исчез с лица земли. Вместе с ним распалась политическая система, на периферии которой в IX–X вв. возникло норманнское Киевское княжество.

Пока Хазария сохраняла мощь, силы норманнов были связаны. Разгром каганата высвободил эти силы, и они немедленно обрушились на Византию. Отдаленным последствием крушения Хазарского царства было усиление натиска кочевников, рвавшихся через низовья Волги в Восточную Европу.

Хазарская элита, как полагают, проводила своекорыстную политику, принесшую много несчастий соседним народам и самим хазарам, из–за чего Хазарский каганат превратился в химеру (Л. Н. Гумилев)[90]. Факты опровергают такую оценку. В течение нескольких веков каганат служил своего рода барьером, затруднявшим проникновение кочевых орд из Азии в Европу. Теснившие хазар орды обладали огромным численным перевесом, но Хазария противостояла им с помощью сравнительно небольшой армии и хорошо налаженной дипломатической службы. Хазары выдержали длительную войну с Арабским халифатом. Арабы одержали победу, но отвоевать Северный Кавказ у Хазарии они так и не смогли. Прекрасные мореходы — норманны были грозой для приморских городов. Но их флотилии не могли вести войну со степными кочевниками. Сравнительно легко пройдя через финские и славянские земли, они надолго задержались у границ Хазарии. Каганат избежал затяжной войны с русами, открыв перед ними путь в Каспийское море. Торговые экспедиции русов чередовались с военными набегами, отвечавшими целям хазарской дипломатии.

Судьбы Руси, Хазарии и Византии были тесно связаны между собой. Русы помнили о поражении Игоря у стен Константинополя и не рисковали затевать новую войну с могущественной империей. Однако греки сами втянули Русь в балканский конфликт.

В IX в. на Балканах образовалось первое славянское государство — Болгария. Болгарам пришлось выдержать длительную и кровавую войну с византийцами, прежде чем они обрели независимость. При царе Симеоне Болгария пережила расцвет. Но к середине X в. Болгарское государство утратило былую мощь и распалось. Империя использовала момент, чтобы восстановить свою власть над болгарами. Сосредоточив крупные силы на границе Болгарии, Византия направила в Киев посланца Калокира. По замыслам греков, русы должны были нанести болгарам удар в спину. Прибыв на Русь, Калокир передал Святославу более 450 кг золота в качестве платы за поход на болгар[91].

В 968 г. киевская флотилия вошла в устье Дуная. По утверждению «Повести временных лет», Святослав занял 80 городов «но Дунаеви и седе княжа ту в (Малом) Переславце, емля дань на гръцех»[92]. В действительности киевский князь не помышлял о занятии всей Болгарии. Он основал княжество на первом отвоеванном у болгар клочке земли. Переяславец (ныне село) стал его новой столицей лишь потому, что этот городок был крупнее всех остальных занятых им поселений в устье Дуная. Владения Святослава тянулись узкой полосой от Переяславца до Доростола в низовьях Дуная. Однако Доростол оставался в руках болгар, сосредоточивших там тридцатитысячное войско[93]. Образ действий Святослава свидетельствовал о том, что его силы были ограниченными.

Летом 969 г. Святослав получил известие о том, что печенеги разбили свои кочевья у стен Киева, где находилась его семья. Ему пришлось спешно прервать балканскую кампанию и вернуться на Русь. По словам летописца, князь «собра вои и прогна печенеги в поли, и бысть мир». Готовясь к продолжению войны на Балканах, Святослав поспешил закончить войну с кочевниками.

Киевляне не скрывали негодования по поводу того, что их князь «ищет и блюдет» чужую землю, а свою губит. Но Святослав отверг их упреки и объявил о своем решении покинуть Русь. Согласно летописи, он сказал матери и боярам: «не любо ми есть в Киеве быти, хочу жити в Переяславци на Дунае»[94]. Действия Святослава ничем не отличались от действий конунгов в любой другой части Европы. Норманнов влекла добыча и власть над завоеванными землями. Когда Переяславец станет «середой» (сердцевиной) его владений, заявлял Святослав, к нему будут стекаться богатства от всех соседних стран: из Византии — злато, паволоки, вина и фрукты, из Чехии и Венгрии — серебро и кони. Все необходимое русы рассчитывали получить от греков в виде дани либо посредством торговли. Товары для торговли должна была поставлять Русь. Князь старательно перечислил их: меха, воск и мед. В княжеском перечне был еще один товар — челядь. Слова Святослава заключали поразительное признание. Подчинив славянские и финские земли Восточной Европы, норманны не отказались от давней традиции работорговли. Они продолжали захватывать пленных и большими партиями продавать их на восточных и византийских рынках.

Киев имел важные преимущества в период хазарского господства. С упадком каганата столица днепровских русов попала под удар степных орд. Кочевники создали постоянную угрозу торговым караванам, двигавшимся с Руси в Византию. Святослав сознавал уязвимость местоположения Киева и не жалел сил и средств на то, чтобы основать новую столицу на Балканах.

Окончание балканской войны излагают следующим образом. Святослав захватил столицу Болгарии Великий Преслав, пленил болгарского царя Бориса и предпринял наступление на Константинополь, но был остановлен под Аркадиополем. Многочисленная византийская армия осадила войско в Доростоле, после чего Святослав в 971 г. принужден был заключить мир с императором (В. И. Пашуто)[95].

Обратимся к источникам. Имея в своем распоряжении киевское войско, Святослав добился в первой балканской кампании весьма скромных успехов. По возвращении на Балканы в 969 г. он, если верить летописи, принужден был вторично штурмовать свою столицу Переяславец. Кампания началась с поражения: «бысть сеча велика, и одоляху болъгаре». Святославу едва хватило сил, чтобы одолеть болгар. Тем не менее русы сразу вслед за тем развязали войну с более могущественной Византийской империей, и Святослав заговорил с греками языком ультиматумов. Очевидно, в ходе войны произошел перелом. Объяснить его можно лишь тем, что на помощь Святославу прибыли крупные подкрепления.

В 969 г. скандинавские викинги разгромили Хазарию, и их флот появился на Каспийском море. Путь в Бердаа и другие закаспийские города был хорошо известен им. На своих быстроходных ладьях норманны могли быстро преодолеть расстояние между Семендером и Бердаа, где их ждала богатая добыча. Однако русы, как засвидетельствовал Ибн Хаукаль, покинули Каспийское море и ушли «в Рум и Андалуз». Святослав не мог участвовать в разгроме Хазарии. Но ничто не мешало скандинавским викингам, отправившимся в Византию (Рум), принять участие в балканской войне и поддержать наступление Святослава. Византийские города сулили им еще большую добычу, чем закавказские.

Киевский летописец с полной определенностью утверждал, что Святослав привел на Балканы 10000 воинов. Тем не менее при заключении мира у него, согласно византийским данным, осталось 22000 воинов. Русское войско было заперто в Доростоле, где у императора было много соглядатаев. Русы неоднократно выходили из крепости и сражались с греками лицом к лицу. Вопрос о численности русского войска стал предметом особых переговоров, так как греки согласились выдать Святославу провиант на каждого воина. Если они и ошиблись, то не очень значительно. В ходе двухлетних боев норманны понесли огромные потери, вероятно, не менее одной трети, а может быть, и половины войска. Если при этом общее число воинов удвоилось в конце кампании, то это значит, что призванное Святославом скандинавское войско по крайней мере в полтора–два раза превосходило по численности десятитысячную киевскую дружину.

Византийский историк Лев Диакон, описавший балканскую войну как очевидец, дважды отметил, что «Сфендославос» был главным предводителем у русов, вторым почитался Икмор, третьим — Сфенкл[96]. Лев Диакон рассматривал вопрос ретроспективно, и потому главенство Святослава не вызывало у него сомнений. В самом деле, киевский князь получил «найм» от Калокира, начал балканскую войну и, наконец, заключил мир. Однако надо иметь в виду, что Святослав и его ближайший помощник Свенельд одни утвердили мир с греками по той причине, что прочие старшие конунги погибли до заключения мира. Киевский летописец нашел имена Святослава и Свенельда в тексте договора с греками. Он представил их главными героями византийской войны. Имена Икмора и Сфенкла в киевских источниках не фигурировали. Возможно, они прибыли на Балканы не из Киева, а из Скандинавии.

Завоевав Восточную Болгарию, русы заключили перемирие с императором Иоанном Цимисхием и, по–видимому, использовали длительную передышку для устройства своих «княжеств» на Балканах. Лев Диакон сообщает достоверные данные о местонахождении резиденций главных предводителей русов. Можно было бы ожидать, что Святослав как старший из конунгов займет крупнейший и наиболее укрепленный город Преслав Великий, столицу завоеванной Болгарии. В действительности в Преславе размещался Сфенкл со своим войском. Сфенкл держал при себе болгарского царя Бориса, который числился союзником русов, но фактически был их заложником. С Борисом были его семья и двор. Казна царя избежала разграбления, так как формально оставалась во владении Бориса. Однако подлинной властью в Преславе пользовался не царь, а норманнский конунг.

Святослав имел резиденцию в Доростоле, к северо–востоку от Преслава. Видимо, он сохранил под своей властью Переяславец и прилегающую территорию Северной Болгарии, завоеванную в начале кампании. Доростол был второстепенной крепостью, но располагал лучшими укреплениями, чем Переяславец, и потому Святослав перенес туда свою ставку.

Война с болгарами переросла в войну с Византийской империей, по–видимому, в тот момент, когда скандинавские викинги, разорив Хазарию, явились в Рум. Скандинавское войско сыграло решающую роль в разгроме Хазарского каганата. На время норманны стали господами положения, что и позволило им вовлечь в войну с греками печенегов и венгров.

Разгромив Восточную Болгарию, русы заняли ее столицу Преслав Великий и навязали союз царю Борису. Из Преслава Великого открывался путь в глубь страны. Русы проникли во Фракию и захватили город Филинпополь (Пловдив). За сопротивление жителям города было уготовано страшное наказание. 20000 болгар были посажены на кол. Город полностью запустел.

Иоанн Цимисхий, незадолго до того узурпировавший трон в результате переворота, предлагал Святославу выплатить вторую половину обещанной в самом начале суммы денег при условии, что русы прекратят войну и очистят Болгарию. В ответ он услышал высокомерные речи. Святослав заявил: «Если ромеи не захотят заплатить то, что я требую (дань и выкуп за города и пленных. — Р. С.), пусть тотчас же покинут Европу… и убираются в Азию»[97].

В 970 г. русы вместе с отрядами восточных болгар, печенегов и венгров вторглись в пределы Византийской империи. Они заняли Адрианополь и начали наступление на Константинополь. Стянув силы со всех границ империи, греки преградили путь завоевателям. Весной 970 г. полководец Варда Склир сумел нанести поражение тридцатитысячному войску русов под Аркадиополем вблизи Царьграда. Русы отступили в Восточную Болгарию. Кочевники отхлынули от границ империи. Лишившись помощи печенегов и венгров, норманны заключили перемирие с греками.

Император Иоанн потратил не менее года на то, чтобы покончить с мятежами и собрать силы для войны с норманнами. Весной 971 г. он направил огненосный флот в устье Дуная, чтобы сковать силы Святослава и помешать ему прийти на помощь Преславу. Сухопутное войско императора насчитывало 13 тысяч конных и 15 тысяч пеших воинов. Возглавив армию, Иоанн выступил к Преславу Великому.

Русы привыкли воевать в летние месяцы. Весеннее наступление греков застало их врасплох. Тем не менее Сфенкл оказал упорное сопротивление императорскому войску. Трехдневный штурм завершился падением Преслава 14 апреля 971 г. Союзник русов царь Борис сдался в плен Цимисхию. Сфенклу удалось прорвать строй императорских войск и уйти в Доростол, где он соединился со Святославом.

Вскоре греки осадили Доростол с суши, а их флот блокировал крепость со стороны Дуная, отрезав русам пути к отступлению. Падение Преслава Великого и переход царя Бориса на сторону византийцев лишили норманнов последнего союзника. Болгарский гарнизон Доростола готов был последовать примеру царя. Тогда Святослав приказал убить 300 лиц из знатных болгарских семей, находившихся с ним в крепости. Русы непрерывно тревожили греков вылазками из осажденной крепости. В боях у стен Доростола русы пытались биться в конном строю, но, по свидетельству византийских очевидцев, это им плохо удавалось. Исход последнего боя решила атака императорской конницы, закованной в броню.

Русы понесли огромные потери. В бою сложили головы старшие скандинавские конунги Сфенкл и Икмор. После их гибели Святослав обратился к грекам с предложением закончить войну. В глазах императора норманны оставались грозными противниками, и он охотно согласился на мир. Стремясь поскорее удалить русов из Болгарии, византийцы снабдили их продовольствием на дорогу. Каждый воин получил по 2 меры хлеба. По условиям мирного договора 971 г. русы обязались не воевать против Византии, не нападать на Корсунь (Херсонес) в Крыму и на Болгарию, не наводить на империю «других языков». При любом вторжении в Византию князь должен был тотчас выступить с войском на ее защиту. Обязательство о военной помощи носило односторонний характер. Никаких статей о торговле, посольских и купеческих делах в договоре не было.

Имея более 20000 воинов, Святослав имел возможность пробиться на Русь даже в том случае, если бы дорогу ему преградили степные кочевники. Однако киевский князь увел с Балкан лишь малочисленную дружину. Причина заключалась в том, что его покинули скандинавские викинги. Они, по словам Ибн Хаукаля, ушли через Рум «в Андалуз», иначе говоря, к испанским берегам.

Поражение повлекло за собой распад армии. Хотя разделение сил грозило русам катастрофой, Святославу не удалось удержать в повиновении даже киевское войско. Конунг Све- нельд отклонил предложение Святослава вернуться на Русь морским путем и увел отряд по суше. До наступления зимы Свенельд благополучно прибыл в Киев.

Вторжение киевского войска на Балканы причинило наибольший ущерб славянскому государству Болгарии. Болгары нашли случай отомстить недругам. Жители Переяславца предупредили печенегов о возвращении киевского войска на Русь, и те перенесли кочевья к днепровским порогам. Святослав не смог пройти пороги и вынужден был укрыться в днепровских лиманах. Запасы продовольствия, полученные от греков, кончились, и в войске начался голод. После трудной зимовки Святослав вновь попытался прорваться через пороги, но попал в засаду и погиб. Его войско было истреблено. Печенежский князь Куря сделал из черепа Святослава чашу для вина.

Киевские летописцы прилежно записали дружинный эпос, запечатлевший героический образ князя–воина. Святослав, по словам летописи, имел храбрую и многочисленную дружину, «легко ходя аки пардус, воины многи творяше. Ходя, воз по собе не возяще… ни шатра имяще, но подклад постлав и седло в головех, тако же и прочии вои его вси бяху»[98]. Князь делил с дружиной все тяготы походной жизни, довольствовался грубой пищей и простой одеждой.

Если верить византийскому историку Льву Диакону, в Доростоле Святослав обратился к дружине со словами: «Не пристало нам возвращаться на родину, спасаясь бегством. Мы должны либо победить и остаться в живых, либо умереть со славой, совершив подвиги доблестных мужей»[99]. Согласно «Повести временных лет», Святослав призвал свою дружину: «Да не посрамим земле Руские, но ляжем костьми, мертвыи бо срама не имам. Аще ли побегнем, срам имам»[100]. Византийские и русские авторы передают речь Святослава в сходных выражениях, но византийская версия представляет Святослава князем–завоевателем, а летописная — великим патриотом Русской земли. Чтобы оценить значение двух версий, вспомним, что Святослав оставил Русь, чтобы основать столицу в Болгарии.

Сопоставление трех договоров, заключенных киевскими конунгами с византийцами, позволяет судить о внутреннем строе Киевского княжества. Договор 911 г. заключили послы от Олега, «великого князя Рускаго, и от всех, иже суть под рукою его, светлых и великих князь и его великих бояр»[101]. Судя по договору 944 г., послов в Царьград направил великий князь Игорь, «и князи и боляре его и люди вси рустии». Варварская Русь еще не выработала собственного дипломатического этикета, и ее иерархическая формула была зеркальным отражением византийской. Империю представляли «великие цари» и их «болярство». Протокол требовал, чтобы Русь представляли особы столь же высокого ранга — великий князь русский и «всякое княжье» и «боляри»[102]. Конунги из Приднепровья претендовали на титул «хакана», конунг в Таматархе — на титул «царя». Но окрестные государства не признавали их титулов. В византийских дипломатических документах Игоря именовали «великим князем» или «князем руским». Но в тех случаях, когда греки не были стеснены дипломатическим этикетом, они отказывали Игорю даже в этих титулах. В Киеве, отметил Константин Багрянородный, живет Игорь, «архонт Росии», а также другие архонты[103]. Термином «архонт» византийцы обозначали правителей провинций, военных командиров, очень богатых людей, чужеземных правителей и племенных вождей[104]. Записки Константина Багрянородного доказывают, что в середине X в. ни династия, ни княжеско–боярская иерархия на Руси еще не сложились.

За время длительной войны со Святославом греки лучше узнали русские порядки. В преамбуле мирного договора 971 г. значилось, что «великий царь» Иоанн Цимисхий заключает соглашение с «великим князем» Святославом. Но в тексте договора Святослав именовался просто князем. Вторжение на Балканы возглавили четыре военных предводителя: Святослав, Сфенкл, Свенельд и Икмор. В живых остались лишь Святослав и Свенельд, которые и представили русскую сторону на переговорах с греками. В 907 г. лиц, занимавших столь высокое положение в норманнском войске, как Свенельд, именовали «великими и светлыми князьями» под рукой Олега, в 944 г. — «князьями» под рукой Игоря. В 971 г. византийцы не знали, как именовать Свенельда, и не наделили его ни княжеским, ни боярским титулом. Святослав скрепил договор присягой от имени всего войска — «иже суть подо мною Русь, боляре и прочии»[105]. «Княжье» в этом перечне отсутствовало.

Летописные тексты договоров X в. отразили не столько реальные порядки Руси, сколько условности византийского дипломатического протокола, а кроме того, представления киевского книжника — переводчика греческих оригиналов X в. Книжник XI–XII вв. не мог перевести текст древнего договора иначе, как в терминах своего времени. Летописец видел великого князя киевского в окружении «княжья» и «боляр» и не сомневался, что такой порядок существовал извечно.

Договоры X в. дают наглядное представление о попытках норманнов найти устойчивые формы организации власти на завоеванных славянских землях в период, когда в Киеве не было ни великокняжеской династии, ни «болярства», опоры династии.

Среди «мужей» (русов), заключивших вместе с Олегом договор 911 г., не отмечено ни одного его родственника. Это кажется необъяснимым, если следовать традиционному представлению об Олеге как основателе династии. Главными «архонтами» при Олеге были Карлы, Инегельд, Фарлоф, Веремуд, Рулав, Гуды и др. Полагают, что по крайней мере один или два «мужа» со временем стали служить Игорю[106]. В договоре Олега упомянут Гуды, в договоре Игоря — «Алвар (посол. — Р. С.) Гудов»[107]. Гуды попал в число шести старших предводителей при Олеге. По прошествии 33 лет службы Гуды значился на 22 месте в списке Игоря. Скорее всего, речь идет о разных лицах.

Договор 944 г. называет русских «архонтов» по именам и дает возможность составить более точное представление об их взаимоотношениях. Чтобы управлять обширной территорией, князь должен был разделить Русь между родственниками и союзными «архонтами» или конунгами. В дележе участвовали не только «мужи», но и жены князя и старших конунгов. «Архонты» и «архонтессы», владевшие городами («ярлствами»), получили право послать своих особых послов в Царьград для заключения мира. Богатые скандинавские купцы–гости не имели «ярлств» и подчиненных им воинских сил и потому не могли назначать послов, а сами участвовали в заключении договора. Новгород находился под управлением малолетнего сына Игоря Святослава, и это было самое крупное на Руси «ярлство». Вышгород был отдан в управление жене Игоря. Послы от Игоря, его сына, жены и племянника Игоря считались старшими послами. Сразу за именами старших послов в тексте договора названы послы Володислава и Передъславы. То, что Володислав был вторым после Игоря «архонтом» в Киеве, не будучи его родственником или, во всяком случае, близким родственником, не подлежит сомнению.

В договоре 944 г. обозначены имена трех «архонтесс»: Ольги, Передъславы и Сфандры. Лишь против имени последней имеется помета: «Шихъбернъ (посол. — Р. С.) Сфандр(ы), жены Улебе». Сам конунг Улеб в заключении договора не участвовал.

Составители договора не дали пояснений насчет мужей Ольги и Передъславы, видимо, потому, что мужья старших «архонтесс» принадлежали к высшему правящему кругу Киева и их имена названы в тексте перед именами жен. Мужем Ольги был Игорь, мужем Предславы, по–видимому, записанный перед ней Володислав. Принцип родства лишь отчасти определял структуру киевской «иерархии», что указывало на незавершенность процесса формирования киевской династии. Володислав числился четвертым в списке (после Игоря, его сына Святослава и племянника Игоря). Зато второй племянник Игоря Якун занимал лишь одиннадцатое место, уступая не только старшим «архонтам», но и трем военным предводителям более низкого ранга — Турдуву, Фасту и Сфирьку. Если бы в середине X в. в Киеве сформировалась княжеская династия, киевская «иерархия» выглядела бы иначе.

Норманны не могли вести крупные войны без опоры на славянскую знать и славянские племенные ополчения. Володислав и Предслава, возможно, представляли могущественную лендзянскую знать.

В середине X в. в Киеве первенствовали три рода: Игоря, Володислава и Улеба. Жены названных конунгов направили послов в Константинополь, а следовательно, в их владении находились какие–то города и села. Послами «архонтесс» были Искусеви, Улеб и Каницар, норманны[108]. Как видно, управление их владениями находилось в руках у русов.

В договоре 944 г. приведен список гостей, прибывших в Византию вместе с послами от Игоря и других конунгов. Все гости носят скандинавские имена. Лишь в конце списка названы имена двух купцов, по всей видимости, славянского происхождения — Синко и Борич. Имя Борич можно соотнести с топонимами, распространенными на Киевщине. Переправа через Днепр под Киевом носила название «Боричев увоз». В 945 г. послы древлян пристали «под Боричевым в лодьи»[109].

Выделение «Игорева рода» из прочей массы «великих князей» (конунгов) и завоевание им исключительного права на киевский трон имело характер длительного процесса (А. Е. Пресняков)[110]. Решающими факторами этого процесса было становление новой системы управления и формирование опоры династии — боярства.

История конунга Свенельда дает представление о том, как протекало превращение варяжской знати в киевское «боярство». Потомки Свенельда занимали видное положение в Киеве на протяжении семи поколений. Их деятельность запечатлелась в дружинном эпосе и на страницах летописей. Соратник Святослава Свенельд сохранил скандинавское имя. Его сын Лют получил второе славянское имя Мистиша. Внук Добрыня (лицо историческое) превратился в Добрыню Никитича (Мистишича), знаменитого героя русских былин. Потомками Добрыни были его сын новгородский посадник Остромир, внук Вышата и правнук Ян Вышатич[111]. Ян родился в 1016 г., прожил 90 лет и кончил жизнь старцем Киево — Печерского монастыря. Монах этого монастыря Нестор записал, что Ян был «старец добрый» и «аз многа словеса слышах, еже и вписах в летописанье сем, от него же слышах»[112]. Неизвестно, были ли в роду Свенельда скальды. Но его потомки определенно стали хранителями славянского дружинного эпоса. Устные рассказы Яна и эпические былины о первых киевских князьях явились важнейшим источником информации для киевских летописцев в конце XI — начале XII в.

После поражения у стен Константинополя Игорь лишился войска и с трудом вел даже небольшие войны. Константин Багрянородный называет в числе данников Киева уличей (ультинов), живших поблизости от печенегов в Поднепровье[113]. Олег не мог покорить их, а лишь воевал с ними[114]. Игорь занял главный город уличей Пересечень после трехлетней войны и тут же пожаловал дань с уличей Свенельду. Последний не принадлежал к числу конунгов, перечисленных в договоре 944 г. Если Игорь пожаловал Свенельду дань с уличей, значит, тот сыграл какую–то особую роль в уличской войне. Скорее всего Свенельд привел дружину из Скандинавии или Новгорода, которая помогла завершить длительную войну. Киевские города были разделены между старыми конунгами, и Свенельд получил в ярлство еще не завоеванные земли.

Норманны добивались прочного подчинения славянских земель там, где им удавалось привлечь на свою сторону местную знать. Но их насилия наталкивались на жесткое сопротивление. Свидетельством тому служит история уличей и древлян. Потеряв Пересечень, уличи не пожелали платить дань Свенельду, а ушли в низовья Буга и Днестра «и седоша тамо»[115]. Нуждаясь в средствах на содержание дружины, Свенельд стал домогаться раздела киевской дани. Игорь принужден был уступить ему дань с богатой Деревской земли, расположенной поблизости от Киева: «Вдаст же дань Деревъскую Свенельду и имаше по чърне куне от дыма»[116]. Уступка вызвала ропот среди других киевских ярлов (военных предводителей из знати). По настоянию дружины Игорь отправился к древлянам для повторного сбора дани и был ими убит[117].

Русская государственность формировалась в обстановке не- прекращающейся экспансии викингов в пределы Восточной Европы. Крупнейшие набеги происходили через длительные периоды. Регенерация поколений, обескровленных кровопролитной войной, требовала нескольких десятилетий. Вновь прибывшие викинги оседали в городах, лежавших поодаль от пути из варяг в греки. Варяг Рогволод захватил Полоцк, викинг Туры — Туров. Но когда крупные отряды викингов появлялись на днепровском пути, они неизбежно вовлекали в свое движение киевских конунгов, основательно растерявших наступательный порыв. После гибели Игоря минуло 20 лет, прежде чем его сын Святослав оказался в состоянии предпринять новый крупный поход. Можно было бы ожидать, что главными соратниками Святослава будут его двоюродные братья Игорь и Якун (Хакон), Володислав или другие более молодые ярлы его отца. Однако в действительности героями балканской войны стали Сфенкл и Икмор, не названные в числе киевских ярлов Игоря.

Автор «Повести временных лет» находился во власти представлений о блеске и могуществе современной ему Руси. В его глазах местные князья приобрели исключительное могущество с того момента, как одели на себя киевскую корону. Киев олицетворял для него славу Русской земли. В действительности предводители русов, утвердившиеся в небольшой хазарской крепости в Поднепровье, далеко не сразу завоевали первенство среди других норманнских конунгов. «Царь» русов Хельг имел важные преимущества перед Игорем Киевским, так как владел первоклассными гаванями в Крыму и на Тамани. Скандинавские конунги, разгромившие Хазарию, а затем занявшие Преслав Великий на Балканах, не уступали в могуществе Святославу, номинально считавшемуся старшим из русских конунгов. Святослав и его союзники одинаково стремились закрепить за собой завоеванные на Балканах земли, чтобы иметь гавани на Черном море.

Волны скандинавской экспансии в известной мере тормозили формирование государственности на Руси. Они срывали с места ранее осевших в Киеве русов, едва начавших осваивать завоеванные славянские территории. В период балканских войн Святослава Киев утратил значение столицы. Из старого состава киевского войска на Русь вернулся лишь небольшой отряд.

Полагают, что норманны ассимилировались в славянской среде очень быстро, едва ли не в самый момент их появления на Руси. В доказательство ссылаются на чисто славянские имена Олега и его преемников Игоря и Святослава. Однако надо иметь в виду, что сведения об этих именах почерпнуты из сравнительно поздних источников, являющихся памятниками исключительно славянской письменности. Греческие и еврейские источники середины X в. обозначили имена предводителей русов значительно точнее, чем киевские источники конца XI–XII вв. «Царь» русов Олег фигурировал в них как Хелгу, княгиня Ольга — как Елга, Игорь — как (Ингор от шведского Ингвар), Святослав — как Сфендослав (от скандинавского Сфендислейф). Сподвижниками Игоря были конунги Асмуд и Свенельд, Сфендослава — Сфенкл, Икмор и тот же Свенельд. Мать князя Владимира Святославича, по преданию, звалась Малушей. Но киевская летопись сохранила также ее подлинное скандинавское имя Малфред. Один из братьев Владимира носил имя Сфенг.

Записки Константина Багрянородного свидетельствуют, что в середине X в. киевское общество было двуязычным[118]. Для русов основным языком оставался скандинавский язык. Однако они не могли бы управлять своими славянскими данниками, если бы не освоили их язык. Предводители русов отказались от титула «хакан» в пользу титула «князь», каким славяне издавна именовали своих старейшин и военных вождей. Не только титулы, но и имена правителей должны были быть понятны народу, признавшему их власть. Двойные имена князей возникли вследствие двуязычия общества.

Норманнская дружина слагала саги о своих героях — викингах. Но саги не были записаны из–за отсутствия письменности у скандинавов. В дальнейшем героический эпос русов претерпел метаморфозу, обычную для памятников фольклора. Дружина киевского князя забыла собственный язык, саги превратились в славянские былины. Имена героев дружинного эпоса были окончательно переделаны на славянский лад.

Ранние киевские летописи были продуктом не скандинавской, а греко–славянской культуры. Они были составлены в то время, когда верхи киевского общества окончательно забыли скандинавский язык, а двуязычие сошло на нет. Саги остались неизвестны русским книжникам XI–XII вв. Составители первых киевских сводов XI в., не имея в своем распоряжении текстов русско–византийских договоров X в., описали деяния первых киевских князей, следуя былинам, устным преданиям. Но в былинах эти князья фигурировали уже не под своими собственными норманнскими именами, а под славянскими прозвищами.

Когда в руки Нестора в начале XII в. попали тексты договоров с греками (греческие оригиналы или их славянские переводы), летописец подверг их литературной обработке, прежде чем включить в «Повесть временных лет». При этом он прилежно переписал имена всех послов «от рода руского» (Карлы, Инегельд, Свенельд и пр.), но оставил князьям те имена, под которыми они фигурировали в исторических песнях, былинах и летописях XI в. Славянизированные имена князей стали привычными, тогда как подлинные скандинавские оказались давно забытыми.

Предположение, будто киевская династия ославянилась раньше дружины, не более чем миф. Князья имели возможность заключать династические браки, тогда как рядовым воинам приходилось выбирать жен из окружающей их славянской среды. Дружина князя, со времен Игоря пополнявшаяся славянскими воинами, подверглась ассимиляции в первую очередь. Славянскими именами первые киевские конунги были обязаны своим данникам, но в еще большей мере фольклору и книжникам XI–XII вв.

Отправляясь на Балканы, Святослав оставил старшего сына Ярополка в Киеве, а другого сына, Олега, — в Деревской земле. Свенельд держал дружину, отдельную от княжеской, и ему удалось сохранить ее в балканском походе. По возвращении в Киев он фактически стал правителем княжества при несовершеннолетнем князе Ярополке. Игорь погиб, не поделив деревскую (древлянскую) дань со Свенельдом. При Ярополке давние распри возобновились. Свенельд и его дружина не забыли о времени, когда Деревская «волость» с данью принадлежала им. Олег получил «Деревы» от отца, но его дружина не могла тягаться с дружиной Свенельда. Не считаясь с правами Олега, сын Свенельда продолжал охотиться в Деревской земле. (Охота, как было отмечено выше, была нередко связана с полюдьем.) Защищая свои права, Олег умертвил сына Свенельда. Вину за убийство, конечно, нес не малолетний князь, а его дружина, кормившаяся деревской данью и охотой. Свенельд отомстил за сына. По его совету князь Ярополк решил изгнать Олега из «Дерев» и завладеть деревской данью. Олег выступил из Овруча навстречу Свенельду, но его дружина, столкнувшись с грозным противником, дрогнула и отступила в крепость. На узком мосту столкнулось множество беглецов. В толчее князя–мальчика столкнули в ров, где он был задавлен насмерть[119].

При жизни Игоря его наследник «держал» Новгород. Решение Святослава перенести столицу в Болгарию изменило ситуацию на Руси. Отдаленные города наподобие Новгорода утратили былое значение. Перебравшись в Преслав, Святослав оставил сыновей в южнорусских волостях. Новгород счел себя обделенным и пригрозил Святославу, что найдет себе князя (конунга) по своему усмотрению, иначе говоря, вне рода Игоревичей. Лишь после этого из Киева в Новгород был отправлен малолетний княжич Владимир. Мать княжича Малуша (Малфред) служила ключницей у княгини Ольги в Любече. Ключники считались невольниками, а потому Владимира иногда называли «робичич», сын рабыни.

Усобица в Киеве и гибель Олега вызвали тревогу в Новгороде. Опасаясь за жизнь малолетнего Владимира, его дядя Добрыня поспешил увезти его в Скандинавию. Когда княжич подрос, он нанял варяжскую дружину и занял Новгород.

При неразвитости государственных институтов единство киевского княжества опиралось всецело на нераздельность владений членов княжеской семьи и авторитет главы рода. События, происшедшие после смерти Святослава, обнаружили непрочность такого порядка. Подобно отцу, Ярополк Святославич не обладал титулом «великого князя» и, таким образом, не пользовался правами «старейшего» князя в отношении Владимира Святославича. (Принцип «старейшинства» возник позже[120].) На пороге войны братья пытались заручиться союзом с норманнским конунгом Рогволодом, княжившим в Полоцке. Ярополк посватался к дочери Рогволода первым, а затем сватов к конунгу заслал Владимир. Получив отказ, Владимир при помощи нанятых варягов захватил Полоцк и убил Рогволода. Его победа ошеломила киевского князя и посеяла раздор в княжеском окружении. Ярополк сохранял шансы удержать киевский трон, пока подле него был Свенельд со своей дружиной. Когда Свенельд умер, управление Киевом перешло в руки дядьки («кормильца») Ярополка варяга Буды (летописного «Блуда»). Но тот предал своего князя, едва Владимир с варяжской дружиной двинулся на Киев. Буды подал Ярополку совет оставить столицу. Вскоре же киевский князь сдался брату Владимиру и был предательски убит. Расправившись с Ярополком, Владимир объединил под своей властью Киев, Новгород и Полоцк. Киевское войско понесло катастрофические потери на Балканах. Поэтому судьбу Киева решили варяжские отряды, призванные из Скандинавии. На Руси пришельцы вели себя как завоеватели. Норманны требовали, чтобы Киев был отдан им на разграбление. Владимир отказал им. Тогда они наложили на русскую столицу непомерную контрибуцию.

Не имея требуемых денег, Владимир запросил месячной отсрочки. Предки Владимира не могли вести войну, не пополняя дружину выходцами из Скандинавии. В конце X в. у киевских князей уже не было необходимости приглашать варягов в Киев на постоянную службу. Князь Владимир не только выпроводил нанятых варягов в Византию, но и предал их. Он послал к императору гонца с предупреждением: «Се идут к тебе варяги, не мози их держати в граде (столице), оли то створят ти зло, яко и сде (в Киеве)»[121].

Владимир разорвал пуповину, прочно связывавшую Киевское княжество со Скандинавией. Но скандинавские норманны рассматривали новгородцев как своих извечных данников и не собирались отказываться от сбора дани в Новгороде. По этой причине киевские князья принуждены были платить скандинавам особую плату за владение Новгородом и ежегодно давали им «от Новагорода гривен 300 на лето, мира деля».

Гибель войска Святослава на Балканах поколебала господство норманнов в Поднепровье. Дань Киеву перестали платить не только дальние лендзяне — вятичи, но и ближние — радимичи. Если Игорь вел трехлетнюю войну с уличами, то его внук — двухлетнюю войну с вятичами. В 981 г. князь Владимир, записал летописец, «вятичи победи, и възложи на ня дань от плуга, яко же и отец его имаше». Война возобновилась уже в следующем году: «…заратишася вятичи, и иде на ня Володимер и победи я второе». В 984 г. настала очередь радимичей. Об этой войне летописец почерпнул сведения, по–видимому, из фольклора. Отправившись за Днепр, Владимир послал впереди себя воеводу по прозвищу Волчий Хвост. В битве на речке Пищане воевода разгромил ополчение племени. С тех пор Русь корила радимичей: «Пищаньци, Волчья Хвоста бегают».

Вместе с дядей Добрыней Владимир возглавил поход в Волжскую Болгарию. Их союзниками выступили кочевники торки. Русы плыли в ладьях, конные торки шли по берегу. Былинный герой Добрыня после победы обратил внимание князя на обувь пленных болгар. «Рече Добрына Володимеру: «Сглядах колодник, и суть вси в сапозех. Сим дани нам не даяти, поидем искать лапотников»»[122]. Отказавшись от намерения завоевать болгар, князь заключил с ними мир. К западу от Днепра обитало племя дулебов–волынян. Летописи ни разу не упоминают о войне русов с волынянами. Судьбу Волынской земли решила война между Русью и Польшей. В 981 г. Владимир отвоевал у Мешко I города Червень и Перемышль. Главным опорным пунктом Руси на западных границах стал город Владимир Волынский.

Еще будучи новгородским князем, Владимир подчинил норманнское Полоцкое княжество на Западной Двине, получив тем самым возможность начать наступление на литовскую Пруссию. В 983 г. он совершил поход против ятвягов и завоевал их земли.

Русы использовали силы покоренных племен для новых завоевательных походов. Со времен Олега славянские ополчения участвовали во всех крупнейших военных предприятиях киевских князей. Славянские старейшины — «князья» — сохраняли власть в пределах племенных владений, что облегчало норманнам организацию военной службы славян. При Игоре в Деревской земле сидел «князь» Мал. Во время балканских походов Святослав, пленив болгарского царя Бориса, оставил за ним трон и казну.

Киевские князья должны были позаботиться об обороне собственных границ от нападения кочевников. Владимир Святославич первым приступил к строительству системы укреплений на южных притоках Днепра. Он «нача ставити городы на Десне и по Востри, и по Трубежеви и по Суле и по Стугне. И поча нарубати муже лучшие от словен и от кривичь и от чюди и от вятич»[123]. Летописное сообщение помещено под 981 г., и оно заключает в себе сведения о строительной деятельности, не прекращавшейся на протяжении нескольких десятилетий. Первые укрепленные городки были сооружены на Десне. Иначе говоря, они располагались на подступах к Чернигову, много севернее Киева, на левом берегу Днепра. Позднее пограничная линия была отнесена на реку Трубеж. Среди построенных тут городков самым крупным был Переяславль. Наконец, власти приступили к строительству укреплений на реке Суле в 100–130 км к югу от Переяславля. На Правобережье крепости были сооружены на реке Стугне в 40–50 км от Киева. Укрепленные линии включали, помимо крепостей, валы с частоколом, протянувшиеся между городками[124]. Набор воинов — «лучших мужей» в Новгороде, Смоленске и в земле вятичей — и поселение их в новопостроенных крепостях к югу от Киева ускорили крушение старой родоплеменной организации. Среди переселенных лиц не было радимичей, северян и древлян, живших неподалеку от Киева. Киевская округа была освоена русами в первую очередь, и местная знать была включена в состав норманнского войска раньше, чем это произошло на окраинах.

Прекрасные мореходы, русы были стремительны в нападении. Но они не могли использовать флот для обороны столицы от кочевников. Степные орды двигались с востока. Русам пришлось разместить значительную часть своих сил на восточном берегу Днепра, чтобы задержать кочевников на подступах к Киеву. Три укрепленных города — Киев, Чернигов и Переяславль — составили как бы наконечник копья, обращенного в сторону «великой степи».

В XI–XII вв. жители Новгорода, Смоленска и Ростова, отправляясь в Киев, Чернигов или Переяславль, говорили «поиду на Русь». Это дает ключ к решению вопроса о происхождении термина «Русь». Название «Русь» получила та местность в Нижнем Поднепровье, которую норманны–русы освоили уже в первой половине X в. и в пределах которой к началу XI в. завершилась их полная ассимиляция местным славянским населением. Норманны бесследно исчезли, но земля, ассимилировавшая русов, стала называться «Русь». В ассимиляции норманнов участвовали поляне и радимичи, выделившиеся из состава племени лендзян, а также близлежащее племя северян.

К началу XI в. сменилось но крайней мере четыре–пять поколений русов, родившихся на славянских землях. Восточноевропейская Нормандия решительно меняла свое обличье. Для превращения ее в славянскую Русь недоставало последнего толчка. Таким толчком стало принятие христианства.

Свое княжение в Киеве Владимир начал с устройства языческого капища подле своего двора. Уже при Игоре на киевском холме «стояще Перун». Владимир установил в капище несколько идолов: «постави кумиры на холму вне двора теремнаго». Полагают, что киевский князь провел своего рода реформу. Он объединил богов, которым поклонялись разноязычные племена, и создал общий языческий пантеон, что упрочило единство государства. По летописи, подле бога русов Перуна были установлены славянские кумиры Даждьбог и Стрибог, а также идолы неизвестной этнической принадлежности Мокошь, Хорс и Симаргл.

Название «мокошь» созвучно «мокше», имени самого многочисленного из мордовских племен, принадлежавших к угро–финнам. Однако сомнительно, чтобы самоназвание племени точно совпадало с именем его божества. В создании Русского государства весьма значительную роль сыграло финское племя чудь, а также меря и веся. Что касается мокши, она вовсе не входила в состав Руси. Мокша обитала на далеком расстоянии от Киева, в дремучих лесах Поволжья. Наименование «Мокошь» не поддается расшифровке.

По наблюдениям лингвистов, названия Хорс и Симаргл имели иранское происхождение. Слово Хорс в переводе означало солнце, в Симаргле видят иранское мифологическое существо Симурга, полуптицу–полусобаку. Исследователи связывают появление иранских идолов в пантеоне Владимира с существованием в Киеве «хазаро–еврейско–иранского сеттльмента». Владимир заключил «мудрый компромисс» с воинами–хорезмийцами из состава киевского гарнизона и их потомками[125]. В такой интерпретации пантеон Владимира приобретает вид скорее местного городского, чем общегосударственного. Однако принять гипотезу о хорезмийцах невозможно из–за отсутствия каких бы то ни было доказательств.

Можно предположить, что приведенный в «Повести временных лет» перечень богов является поздней вставкой не вполне достоверного характера. Из Новгородской летописи следует, что в Новгороде «пантеон» был основан посланцем князя Владимира Добрыней. Не Киев, а Новгород был окружен финскими племенами. Но никаких финских богов на волховском холме установлено не было. Новгородская летопись раннего происхождения кратко сообщала, что Добрыня «постави кумира над рекою Волховом и жряху ему людье новгородьстии аки богу»[126]. Таким образом, над Волховом варяжский Перун стоял в одиночестве, без свиты племенных божеств.

Киевское известие о «пантеоне» было, по–видимому, поздней фольклорной записью. Сведения о мифическом Симаргле можно поставить в один ряд с описанием Перуна, выдержанным в сказочных тонах. Языческие кумиры были деревянными. Киевского же Перуна якобы венчала серебряная голова с золотыми усами. В жертву кумирам язычники приносили животных, а иногда людей. Однажды, повествует летопись, жребий выпал на долю сына некоего Туры, который побывал в Византии и вернулся оттуда христианином. Туры отказался подчиниться язычникам, и толпа убила его вместе с сыном.

По всей Европе завоеватели–норманны, соприкоснувшись с римской культурой, отказывались от язычества и принимали христианство. То же самое произошло на Руси.

Византия пыталась обратить русов в христианство с того момента, как подверглась их нападению. Но первые норманнские княжества в Причерноморье не отличались долговечностью, и достижения миссионеров–христиан превращались в ничто вместе с крушением самих княжеств. Ольга пыталась учредить в Киеве епископство, но потерпела неудачу. Норманнская дружина признавала авторитет предводителя–единоверца и отказывалась перейти в подчинение князя–христианина. Для князя–воина Святослава мнение дружины было законом, и он решительно отклонил все домогательства матери.

Князю Владимиру пришлось преодолеть большие трудности, прежде чем Русь приняла крещение из Византии. Сближению Руси и Византии сопутствовали драматические события.

В 987 г. в войсках императора Василия II вспыхнул мятеж. Полководец Варда Фока провозгласил себя императором, и его власть признали провинции в Малой Азии. В то время Византия находилась во враждебных отношениях с Русью. Т ем не менее Василий II, оказавшись в безвыходном положении, отправил в Киев послов с просьбой о помощи. Князь Владимир согласился послать войско в Византию, но потребовал, чтобы император отдал ему в жены свою сестру царевну Анну. Василий II выдвинул непременным условием, чтобы князь Владимир принял христианство и крестил всю свою страну. После того как дело о браке было кончено, русское войско прибыло в Византию[127]. Служба в императорской армии сулила значительно большие выгоды, чем служба киевскому князю. Отряды русов не имели стимула для возвращения на Русь. Византийцы позаботились о том, чтобы включить в договор с Олегом пункт о том, что киевский князь не вправе отзывать воинов из Византии: «…аще в кое время елико их придет и хотят остатися у царя вашего (византийского. — Р. С.) своею волею да будут»[128]. Такая практика сохранялась до конца X в. Русское войско участвовало в битве у Абидоса 13 апреля 989 г., решившей судьбу династии. Узурпатор Варда Фока был убит, мятеж подавлен. Но отряд, прибывший из Киева, не вернулся домой. Он оставался на службе в Византии более десяти лет. Армянский историк С. Таронит описал стычку в Грузии в 1000 г., в которой участвовали «все русы, — а их было 6000, — которых император Василий получил от русского князя, когда отдал свою сестру ему в жены»[129].

Историки давно ведут спор о времени крещения Руси. Полагают, что события развивались в следующем порядке. Русское войско прибыло в Константинополь в 988 г. Тогда же князь встретил невесту у днепровских порогов. После княжеской свадьбы Русь в том же 988 г. приняла христианство, а через год киевский князь по просьбе императора разгромил Херсонес (Корсунь), причастный к мятежу[130].

Эта схема требует уточнения. В византийских источниках не удается отыскать никаких данных об участии корсунян в мятеже против императора. Предположение, будто киевский князь разгромил Корсунь по просьбе Василия II, противоречит всему, что известно о русско–византийских отношениях. Византийские дипломаты старались любой ценой обезопасить Корсунскую фему от нападений русов и хазар, свидетельством чему служит договор с князем Игорем 944 г. Заняв Корсунь, русские получили самую удобную базу для последующих нападений на империю с моря. Какой бы ни была ситуация, Василий II не имел причин отдавать богатейший византийский город на разграбление варварам.

Краткая летописная заметка, включенная монахом Яковом в сочинение «Память и похвала Владимиру», является, быть может, самым ранним известием о крещении Руси и потому заслуживает наибольшего доверия. Из заметки следует, что сначала Владимир принял крещение, на второе лето после крещения ходил к порогам, на третье лето предпринял поход на Корсунь. Определенно известно, что Корсунь была взята русскими в 989 г., а значит, Владимир стал христианином в 987 г.

Почему Владимир нарушил союзный договор и, будучи христианином, напал на владения своего союзника Василия II? Причина заключалась, по–видимому, в том, что император нарушил договор первым и не прислал на Русь сестру Анну в 988 г., когда Владимир ждал ее у днепровских порогов.

Взяв Корсунь, князь пригрозил Василию II, что теперь он сделает с Константинополем то же, что сделал с этим знаменитым городом в Крыму, если император откажется прислать в Киев сестру Анну[131].

При каких обстоятельствах Владимиру удалось взять неприступную крепость, которой надо было продержаться до прибытия византийского флота с «греческим огнем»? Как видно, корсуняне не ждали удара со стороны союзного Киева и были застигнуты врасплох. Косвенные показания источников наводят на мысль, что крепость пала из–за предательства гарнизона. В корсунском гарнизоне служил наемный отряд норманнов. После взятия крепости Владимир жестоко расправился со стратигом Корсуни и поставил наместником города корсунского варяга Жадьберна. Высокое назначение варяга наводит на мысль, что он не был рядовым воином, а командовал наемным отрядом, стоявшим в крепости. Предательство варяга помогло русам овладеть крепостью. Именно Жадьберн дал знать Владимиру о местонахождении колодцев, питавших город водой, что и предопределило исход осады.

Византия с успехом насаждала христианство в варварских странах, попадавших таким образом в орбиту политического влияния империи. Крещение Руси отвечало высшим интересам Византии, но политические цели пришли в столкновение с династическими, что на два года задержало крещение.

Нарушение договора не было следствием прихоти или произвола императора Василия II. У князя Владимира было много языческих жен и десять сыновей от них, которые претендовали на киевский престол. Император не желал, чтобы его сестра пополнила гарем языческого князя. Он мог отпустить царевну в Киев при одном непременном условии. Все предыдущие браки князя Владимира должны были быть расторгнуты, с тем чтобы христианский брак был признан единственно законным. Однако скандинавское семейное право оказалось несовместимым с христианским правом Византии. С точки зрения христианской религии сыновья Владимира, рожденные вне христианского брака, были незаконнорожденными и не имели никаких прав на трон. Для Владимира такая точка зрения была неприемлема: старшие сыновья были опорой его власти. Переговоры о брачном контракте, по–видимому, закончились провалом, после чего Владимир разорвал союз с Василием II и обрушился на Корсунь. Падение главного опорного пункта византийцев в Крыму сделало киевского князя хозяином полуострова. Хаза- рия стояла на пороге гибели и не могла противостоять ему. «Память и похвала Владимиру» монаха Якова упоминает о войне Владимира с хазарами. Данное свидетельство давно ставило историков в тупик, поскольку летописи не сохранили вообще никаких сведений о названной войне[132]. «Память и похвала» является ранним и наиболее достоверным источником, отвергать его показание невозможно. Владимир вступил в войну с хазарами, видимо, во время длительной осады Корсуни. Взяв главный опорный пункт византийцев в Крыму, князь подчинил себе также бывшие владения «царя» русов Хельги в Таматархе и Керчи. Владимир был первым киевским князем, который стал распоряжаться судьбами русского Тмутараканского княжества. Он посадил на престол в Тмутаракани одного из своих младших сыновей.

Византия не могла допустить того, чтобы русы закрепились на Крымском полуострове и получили удобные гавани для нападений на империю. Как только Владимир согласился передать Корсунь как выкуп («вено») за невесту («царицы деля»), препятствия для мира были устранены.

Крещение русов затянулось вследствие сопротивления влиятельных сил в самом Киеве. Вопрос о перемене веры не мог быть решен вопреки воле «мужей» из княжеской дружины. Христианский летописец повествует, что князь послал за рубеж послов для «испытания веры», а по возвращении велел им выступить с отчетом перед дружиной: «Скажите пред дружиною». Дружина будто бы сразу приняла решение о крещении, сославшись на авторитет княгини Ольги: «Аще бы лих закон гречьский, то не бы баба твоя прияла, Ольга, яже бе мудрейши всех человек»[133]. Приведенное известие недостоверно. Ольга пыталась учредить христианское епископство в Киеве, но языческая дружина изгнала епископа, приглашенного ею из Германии.

Ольга приняла христианство в зрелом возрасте. Ее сын Святослав провел детство и возмужал в языческой среде. Он решительно отверг все предложения матери о перемене веры. В семью внука Ольги Владимира христианство проникло благодаря его многочисленным бракам. Одной из его старших жен была «грекиня», похищенная русами из православного монастыря на Балканах[134]. Жены «болгарыня» и «чехини», вероятно, также были христианками. Однако брак с ними не был освящен церковным обрядом, а христианская религия запрещала многоженство.

Крещение Владимира в 987 г. было выдающимся государственным актом и должно было привлечь всеобщее внимание. Между тем современники проявляли редкую неосведомленность, коль скоро речь шла о крещении их князя. Даже вопрос, где крестился князь, ставил их в тупик. Одни были уверены, что Владимир принял таинство крещения в Корсуни в Крыму, другие — «в Киеве, инии же реша в Василеве, друзии же инако скажют»[135]. Отмеченный факт может иметь лишь одно объяснение. Владимир крестился как частное лицо, без лишней огласки. Он следовал примеру бабки, отправлявшей христианские обряды втайне от языческого окружения.

Пока княжеская дружина держалась веры предков, ни мудрая Ольга, ни Владимир, самолично принявший христианство, не могли принудить Русь к отказу от язычества. Но со временем ситуация изменилась. Едва ли не главным фактом, подготовившим почву для крещения Руси, были войны между Русью и Византией. Старая языческая дружина Святослава, насчитывавшая 10000 воинов, подверглась почти поголовному истреблению в период его балканских походов. По условиям договора с Василием II киевский князь отпустил в Царьград половину своего войска — 6000 русов. Оставшаяся при нем дружина жила в окружении христианского населения Крыма в течение полугода, пока осаждала Корсунь.

Царевна Анна приплыла в Крым на корабле, посланном из Константинополя ее братом — императором. Не тратя времени понапрасну, Владимир в 989 г. обвенчался с Анной в кафедральном соборе Корсуни. Церемония бракосочетания дала возможность широко оповестить мир о разрыве князя с язычеством. То, что не удалось Ольге в языческом Киеве, удалось Владимиру в христианском городе Корсунь.

Победоносный поход в Крым упрочил престиж киевского князя, его воины получили богатую добычу. Торжественный акт венчания, который был для Владимира как бы вторым крещением, произвел глубокое впечатление на «мужей» из княжеского окружения: «се же видевше дружина ево, мнози крестишася»[136].

После штурма Корсунь подвергся разграблению. Русы изъяли городскую казну, множество всякого скарба, забрали из церквей хранившиеся там мощи, иконы, церковную утварь. Владимир вывез из Корсуни античные статуи коней, украшавшие городской ипподром. В Киев русское войско явилось с несметными богатствами. Согласие между дружиной и князем упрочилось. Сопротивление язычников было окончательно сломлено. Владимир приказал разгромить капище в Киеве. Кумиры были изрублены в щепки и сожжены. Однако русы не избавились от страха перед старыми богами и опасались прогневить Перуна. Его изваяние не было разрушено. Идола привязали к конскому хвосту и поволокли к Днепру. Процессию сопровождало двенадцать воинов, которые били кумира палками, чтобы изгнать из него бесов. Перуна проводили до порогов, где и бросили во владениях печенегов. Таким образом главный языческий бог был отправлен в изгнание. Приняв христианство, русы пустили в ход насилие, чтобы навязать новую веру славянам. После ниспровержения кумиров Владимир велел собрать всех жителей Киева на берег Днепра, где их крестили греки — «царицыны попы» и «кор- сунские попы». В Новгороде, куда были посланы Добрыня и епископ Аким Корсунянин, все повторилось. Изваяние Перуна было посечено и сброшено в Волхов.

Владимир избежал конфликта с норманнской языческой знатью, поддержкой которой дорожил. Некоторые личные качества помогли ему сохранить мир в собственном окружении. Дружинный эпос прославил своего первого христианского князя за его щедрость и тароватость, а более всего за роскошные пиры, на которые дружинники сходились во дворец даже в отсутствие князя.

Когда Владимир был молод, его братья не скрывали пренебрежения к сыну рабыни–ключницы. Дочь конунга Рогволода Полоцкого отвергла его сватовство, сказав: «Не хочу розути робичича»[137]. Брак c греческой царевной смыл с Владимира клеймо «робичича» и вознес его высоко над прочими норманнскими конунгами.

Русы не могли дать завоеванным ими славянам готовой государственности: скандинавы были варварами, и у них господствовал родоплеменной строй, как и у восточных славян. Решающее влияние на эволюцию русского общества оказал синтез военной организации норманнов, общественных институтов славян и византийского права, ставшего известным на Руси благодаря утверждению в Киеве византийской церковной иерархии.

После крещения Владимир пожаловал киевской митрополии десятую часть всех княжеских доходов. «Царица» Анна позаботилась о том, чтобы выписать знающих архитекторов и мастеров из Константинополя, и они построили первое в русской истории каменное здание — собор Пресвятой Богородицы. В народе его стали называть Десятинной церковью. Ранее 1011 г. Владимир дал Десятинной церкви грамоту, в которой писал: «Исгадав аз со своею княгинею Анной, дал есмь Святей Богородици» и пр.[138] Приведенная грамота подтверждает, что царевна Анна и ее окружение играли важную роль в устройстве церкви на Руси.

Греческие «попы», прибывшие с Анной из Константинополя и привезенные в качестве пленников из Корсуни, столкнулись с трудной задачей. Им предстояло вести проповедь в этнически неоднородной, многоязычной стране. Миссионеры достигли цели, следуя несложным принципам. Они исходили из того, что религия должна быть единой для всей страны и всего народа, и вели проповедь на славянском языке. Византия имела огромный опыт просветительской деятельности в Болгарии и других славянских странах. Болгары сыграли выдающуюся роль в приобщении Руси к духовным ценностям христианства. Русская письменность и книжность возникли на почве грекоболгарской христианской культуры.

Константинополь посылал на далекие глухие окраины не самых лучших и образованных иерархов. В случае с Анной все было иначе. С ней были отправлены знающие и опытные люди, которым предстояло управлять Русью вместе с наследниками греческой царевны. Полагают, что русская митрополия была организована между 996 и 998 гг. (Я. Н. Щапов). Основанием для такой датировки послужил тот факт, что каменная Десятинная церковь была построена и освящена лишь в 996 г., а кроме того, в константинопольском перечне митрополий XI в. русская митрополия названа на одном из последних мест[139]. Надо заметить, однако, что святые мощи, обязательные для основания кафедры и кафедрального собора, были привезены в Киев уже в 989–990 гг. Наспех построенная деревянная церковь, ставшая местом хранения мощей, имела все основания стать первой русской соборной церковью, резиденцией прибывшего с царицей греческого иерарха. По сообщению византийского историка Н. Каллиста (он писал в начале XIV в., но имел в своем распоряжении ранние документы), первым русским митрополитом был грек Феофилакт, занимавший кафедру в Севастии в Армении, а затем перемещенный в Киев. Преемником Феофилакта стал Иоанн I. Сохранилась печать с надписью «Иоанн митрополит Руси», относящаяся ко времени не позднее начала XI в. Иоанн I именовался в источниках начала XI в. то как митрополит, то как архиепископ русский[140]. Объясняется это тем, что в латинской церкви сан митрополита не существовал, что и побуждало западных хронистов именовать киевского владыку архиепископом. Итоги деятельности греческих миссионеров были впечатляющими. Со слов очевидцев, немецкий хронист Титмар Мерзебургский в 1018 г. описал Киев как огромный город, имеющий несчетное количество жителей, 8 рынков и более 400 церквей[141]. Автор хроники многократно преувеличил число киевских храмов, но верно передал общее впечатление всех, кто побывал в городе. В начале XI в. Киев имел вид крупного христианского города со множеством деревянных домов и церквей.

В летописях начальный этап истории русской церкви не получил отражения, а первые митрополиты не упоминаются, как будто их не было. Этот парадокс получил в литературе следующее объяснение. Чтобы обеспечить независимость русской церкви, князь Владимир будто бы принял церковную иерархию не от византийского патриарха в Константинополе, а от болгарского патриарха в Охриде. Русские летописцы не упомянули о том, что русскую церковь возглавлял охридский архиепископ Иоанн I, на том основании, что для них истинное христианство на Руси началось с устроения в Киеве греческой митрополии в 1036 г. (М. Д. Приселков)[142]. Такое объяснение противоречит фактам. Выдающийся памятник церковной письменности середины XI в. «Слово о законе и благодати» доказывает, что истинность киевского христианства конца X — начала XI в. не вызывала у церковных писателей никакого сомнения. Первый митрополит прибыл на Русь вместе с другими «царицыными попами» в свите Анны. Его преемник Иоанн I носил титул «митрополита руского» и не имел никакого отношения к Охриде. Императорские хрисовулы в Охриду перечисляли епархии, подчиненные местному архиепископу, но русской митрополии в этих перечнях нет.

Полагают, будто сторонники независимой русской церкви были недовольны греческой «игемонией», что и было причиной их резко отрицательного отношения к первым митрополитам. В действительности при Владимире и Анне русская церковная иерархия состояла из одних греков и не могла существовать без постоянной помощи и руководства из Константинополя. Стремление к независимости возникло у русского духовенства позже.

Верхи киевского общества не забыли скандинавский язык и традиции, в которых воспитывались их предки. Это затрудняло контакты греко–болгарского духовенства с династией и ее окружением.

На первых порах греческое духовенство было малочисленным и его миссионерская деятельность распространялась главным образом на городские центры, в которых влияние норманнских элементов было наибольшим. Лишь постепенно церковь из чужеродного тела превратилась в органическую часть киевского общества.

Византийское духовенство всецело зависело от князя, наделявшего церковь имуществом, предоставлявшего платежи из казны и распоряжавшегося церковными должностями. По временам греческие иерархи негодовали на то, что киевские князья колебались между православным Востоком и латинским Западом. Источником трений был также династический вопрос. В Византии церковь зависела от светской власти. На Руси греки продолжали отстаивать интересы императорского дома. Император Василий II с самого начала домогался, чтобы киевский трон достался потомкам царевны Анны, но киевская княжеская семья не желала считаться с его претензиями.

Попытки греческих пастырей навязать Владимиру законы и мораль христианского единобрачия не удались. В государственных делах киевский князь продолжал следовать старым привычным обычаям. То же самое наблюдалось и в его личной жизни.

Киевский летописец упомянул о ненасытном блуде князя в языческий период его жизни. Немецкие хроники свидетельствовали о том, что Владимир не отказался от старых привычек и в последние, христианские десятилетия своей жизни.

Дед Владимира князь Игорь умер, по–видимому, совсем молодым. Он оставил вдову и малолетнего сына. Святослав не дожил до 40 лет, и у него было две жены и три сына. Князь Владимир прожил долгую жизнь и имел обширную семью. По словам летописца, «бе же Володимер побежен похотью женьскою, и быша ему водимыя» Рогнеда, грекиня, две чехини, болгарыня, «а наложниц бе у него 300 в Вышегороде, а 300 в Белегороде, а 200 на Берестове в селци». Летописец стремился доказать, что Владимир, будучи язычником, в блуде превзошел библейских героев. В одном Белгороде у него было столько же наложниц, сколько во всем царстве у царя Соломона. (Отметим, что Белгород был основан через два–три года после описываемого времени[143].) Как бы то ни было, за вымышленными подробностями скрывались реальные факты. По свидетельству восточных авторов, знатные русы, не одни князья, держали при себе множество пленниц–рабынь, которых они превращали в наложниц, продавали купцам и пр.[144] Пример князя Владимира показывает, что дети рабынь — «робичичи» — отнюдь не были изгоями общества. Война была образом жизни норманнов. Младшая дружина, несшая огромные потери на войне, постоянно пополнялась «робичичами». Даже выйдя из юного возраста, младшие дружинники именовались «отроками» и «детскими». Рогнеда была приведена из Полоцка как пленница. Владимир, повествует летописец, посадил ее на речке Лыбеди под Киевом[145]. Усадьбу Рогнеды наследовала ее дочь Предслава, давшая имя возникшему тут сельцу Предславино. Вторая жена Владимира также была пленницей. Грекиня, отличавшаяся редкой красотой, была захвачена Святославом в одном из византийских монастырей и привезена на Русь, где она стала женой князя Ярополка. После убийства Ярополка она вместе с прочей добычей досталась Владимиру. Современники не знали, кто из двух мужей — Ярополк или Владимир — был настоящим отцом Святополка, сына грекини. Старшим сыном Владимира был Вышеслав, рожденный чехиней, о которой летописец ничего не знал. Всего у Владимира было 12 сыновей, перечисленных в летописи в порядке их старшинства. Следуя примеру деда, Владимир посадил старшего сына в Новгороде. Среди трех сыновей Рогнеды старший Изяслав получил Полоцк, «отчину» деда конунга Рогволода, младшие, Ярослав и Всеволод, должны были довольствоваться Ростовом и Владимиром Волынским, располагавшимися на окраине Руси. Сын грекини Святополк получил Туров на Припяти, столицу одного из последних независимых норманнских княжеств на Руси.

Вышеслав умер совсем молодым. Изяслав имел право занять новгородский стол. Но он остался в Полоцке, где ему наследовал его сын Брячислав. Новгородская «волость» перешла к Ярославу, оставившему Ростов. Распределение городов между младшими сыновьями было более или менее случайным. Старший из них, сын «другой чехини» Святослав, мог претендовать на Ростов, но отец посадил его «в Деревех», а его кровного брата Мстислава отправил в Тмутараканское княжество в Крыму. Дети болгарыни были моложе детей чехини. Тем не менее любимец Владимира Борис оказался в Ростове, где ранее сидел Ярослав. Глеб получил Муром. Неизвестно, от каких матерей родились трое сыновей, названных последними в летописном перечне, — Станислав, Позвизд и Судислав. По–славянски «позвиздать» означало «подсмеяться», «посвистать». Языческое прозвище Позвизд вовсе не означало, что младшие сыновья появились на свет до крещения отца. Князь Владимир принял в крещении имя Василий, но до конца жизни его звали старым языческим именем. Совершенно так же обстояло дело и с сыновьями. После крещения Владимир взял в жены царевну Анну, с которой прожил более 20 лет. То был единственный законный христианский брак князя. Неизвестно, были ли у Анны дети или их имена были преданы забвению по той же причине, что и имя первого митрополита Руси. Если у греческой царевны были дети, то их следует искать среди младших сыновей киевского князя. В летописном известии о разделе городов между сыновьями Станислав, Позвизд и Судислав не упомянуты. Однако ниже в летописи приведены данные об аресте Су- дислава братом Ярославом в Пскове, из чего следует, что самого младшего из своих сыновей Владимир посадил во Пскове.

Порядок престолонаследия на Руси не сложился, и сыновьям Владимира предстояло силой решить, кому достанется киевский трон. Княжеские «волости» были слабо связаны с Киевом и между собой. Местные центры постоянно обнаруживали стремление к обособлению. Первым авторитет отца отверг младший сын Рогнеды Всеволод. Он покинул Владимир Волынский и бежал в Скандинавию, где погиб в 995 г. Позднее в конфликт с отцом вступил туровский князь Святополк. Князь Владимир заточил сына в тюрьму вместе с невесткой, польской принцессой, и ее духовником епископом Рейнберном. Епископ умер в темнице. Когда киевский князь примирился со Свято- полком и приказал освободить его, вызов ему бросил Ярослав. Новгородские источники раскрывают причину непрекращающихся раздоров в княжеской семье. Взрослые сыновья были недовольны тем, что им приходилось отсылать в Киев львиную долю дани, которую они собирали в своих княжествах. По традиции новгородцы платили 2000 гривен в пользу киевской дружины. В 1015 г. князь Ярослав отказался выслать в Киев затребованную дань. Князь Владимир тотчас объявил о сборе войска для похода на сына. Однако вскоре он заболел, не успев довести военные приготовления до конца. Ярослав выбрал удачный момент для разрыва с отцом. К Киеву двигалась Печенежская орда — «печенегом идущим на Русь»[146]. Владимиру пришлось отложить поход на север и отправить киевское войско в степи навстречу печенегам. Возглавил войско Борис. Демонстрация возымела действие. Печенеги не осмелились напасть на Русь. На обратном пути Борис разбил лагерь на реке Альта. Смертельная болезнь застала Владимира в Берестове. Управление государством фактически перешло к Святополку, оставшемуся в Киеве. Святополк не был узурпатором. Он был старшим братом Ярослава и пришел к власти, обороняя отца от мятежного новгородского князя.

Сын грекини Святополк мог рассчитывать на поддержку высших церковных иерархов — греков. Но сила была на стороне Бориса, под командой которого было восьмитысячное войско. Когда в лагере на Альте была получена весть о смерти старого князя, дружина предложила Борису идти на Киев и занять трон: «Се дружина у тобе отъня. Поиди, сяди Кыеве на столе отни»[147]. Борис пользовался популярностью среди населения Киева. Но перспектива войны с новгородским и туровским князь ями не сулила ему ничего хорошего. Отклонив совет старшей дружины, Борис лишился войска. Лагерь, находившийся в 100 км от Киева, вскоре опустел. При Борисе остались одни «отроки» — младшая дружина, не участвовавшая в совете. Святопол к своевременно получил донос насчет заговора в лагере на Альте. Не рассчитывая на преданность киевской дружины и населения, Святополк среди ночи ускакал в Вышгород. Вышгородские «болярцы» — служители располагавшегося там княжеского дворца — взялись выполнить приказ Святополка о казни брата. Борис был убит в своем шатре посреди лагеря на Альте, его тело привезено в Вышгород.

Опасаясь мести Глеба, единокровного брата Бориса, Святополк вызвал его из Мурома и приказал умертвить. Славянское потомство Владимира стало первой жертвой семейной распри. Вслед за детьми болгарыни Борисом и Глебом настала очередь сына чехини Святослава. Этот князь пытался бежать из Деревской земли, но был настигнут и убит.

Новгородский князь Ярослав затеял войну с отцом, уповая на наемных варягов. Новгородцы платили ежегодную дань скандинавам «мира деля», так что варяги готовы были помочь им. Пока Русь была норманнским княжеством, скандинавы легко ладили с русами, осевшими в Киеве. И те, и другие мало считались со славянским населением. К XI в. ассимиляция русов зашла так далеко, что пришлые скандинавы воспринимались ими как чужеземцы.

Наемный отряд, призванный Ярославом, насчитывал тысячу человек. Пришельцы вели себя как господа положения. Их бесчинства возмутили новгородцев. Среди ночи они напали на варягов, стоявших «во дворе Поромони», и перебили их. Скандинавы чтили закон кровной мести, и у Ярослава оставался один способ предотвратить резню в городе. Варягов убили «нарочитые мужи» (знать) из «славной тысячи» (новгородского ополчения). Ярослав зазвал зачинщиков смуты на княжой двор и велел перебить их. Таким образом он предотвратил столкновение между варягами и новгородской «тысячей».

Кровопролитие в Новгороде, происшедшее еще при жизни князя Владимира, поставило Ярослава в исключительно трудное положение. Узнав о смерти отца, князь пустил в ход всю свою ловкость, чтобы примириться с новгородской знатью. К началу военных действий против Киева Ярослав «собра вой 4000: варяг бяшет тысяча, а новгородцев 3000»[148]. Помимо «нарочитых мужей» из городской тысячи под знаменами князя собралось две тысячи смердов с их старостами. В войске Святополка помимо старой отцовской дружины были киевляне и отряд печенежской конницы. Ярослав дошел до Любеча, но тут дорогу ему преградил киевский князь. Силы были примерно равны, и братья простояли три месяца по берегам Днепра, не решаясь вступить в бой. Когда наступили морозы, новгородцы переправились через Днепр и на рассвете напали на киевскую дружину. Киевляне были оттеснены на озеро, затянувшееся хрупким льдом. Печенеги не могли прийти им на помощь. Ярослав одержал победу. Уповая на помощь тестя, короля Болеслава, киевский князь бежал в Польшу. В 1018 г. Святополк привел на Русь поляков. Ярослав с киевско–новгородским войском выступил на западную границу, чтобы отразить вторжение. Но битва на реке Буг была выиграна Болеславом. Потеряв дружину, Ярослав не пытался оборонять Киев и бежал с поля боя в Новгород в сопровождении нескольких слуг. В Киеве польский король захватил «неописуемо богатую казну» киевских князей[149]. Поляки оставались на Руси недолго. Покидая Киев, Болеслав присвоил «имение» (казну) Ярослава и увел его бояр.

После отъезда Болеслава Ярослав возобновил борьбу за киевский престол. Святополк призвал на помощь печенегов, но был разбит на р. Альте в 1019 г. и бежал из Киева. Завершив войну с братом, Ярослав заплатил воинам из новгородской тысячи по 10 гривен на человека и по 1 гривне каждому смерду из сельского ополчения[150]. По словам Титмара Мерзебургского, киевский князь воевал с помощью «сервов» (рабов) и «стремительных данов» (норманнов)[151]. «Сервы» из немецкой хроники — это смерды русских летописей. Но смерды вовсе не были рабами. Кроме них славянский этнический элемент в княжеском войске представляли городские ополчения («тысяча»).

Старшие дети Владимира погибли в междоусобной борьбе. Из младших сыновей один Мстислав решился на войну с Ярославом. Получив от отца Тмутаракань на Азовском море, Мстислав успешно воевал с хазарами и касогами (черкесами) и распространил свою власть на земли Северного Кавказа. Уже в то время князь прославился своими ратными подвигами. Во время кавказского похода русские сошлись с черкесами. Войска выстроились для битвы, но тут Мстислав вызвал на поединок касожского князя Редедю. Поединок закончился тем, что Мстислав «зареза» Редедю «пред полками касожскими», после чего черкесы отступили с поля боя. При князе Игоре Старом Таматарха была резиденцией «царя русов» Хельга. Заполучив Тмутаракань, Мстислав как бы унаследовал от Хельга его «царство». Владея богатыми торговыми городами в Крыму и на Тамани, Мстислав располагал не меньшими средствами, чем киевский князь. До Мстислава новгородские князья по крайней мере трижды завоевывали Киев, имея в своем распоряжении скандинавские отряды и силы Северной Руси. Тмутараканский князь решил повторить их опыт, опираясь на свои крымские владения.

Собрав тмутараканскую дружину, отряды хазар и черкесов, князь отправился завоевывать Киев. Ярослав не решился на битву с воинственным братом и бежал в Новгород. Кровавые распри между детьми Владимира подорвали авторитет княжеской власти. Все большее влияние на исход войны стала оказывать позиция городского населения. Киев не захотел склонить голову перед Тмутараканью и впустить в крепость разноплеменное воинство Мстислава. Князь стоял у стен столицы, но «не прияша его кыяне». Князь–воин мог взять Киев штурмом и разорить город, но не сделал этого. Он отступил за Днепр в Чернигов.

Из Новгорода Ярослав отправил послов в Скандинавию и нанял там ярла Гакона с дружиной. В Чернигове Мстислав сформировал ополчение из местного славянского племени северян. Враждующие братья встретились у Лиственя к северу от Чернигова в 1024 г. Ярослав поставил в центре войска варяжскую дружину. Мстислав расположил в центре славянское ополчение. Варяги Гакона обрушились на северян, но те устояли. В конце дня в бой вступила тмутараканская дружина, атаковавшая варягов. Не выдержав удара, Гакон бежал с ноля боя. Время, когда скандинавские дружины решали исход борьбы за киевский престол, ушло в прошлое. Потеряв войско, Ярослав оставил в Киеве посадников, а сам уехал в Новгород. После двухлетней подготовки он собрал многочисленное войско и отправился за Днепр к Чернигову. На этот раз до битвы дело не дошло. Братья встретились и договорились о разделе Руси. Границей между их владениями стал Днепр. Земли к востоку от Днепра с Черниговом и Перяславлем отошли к Тмутаракани, а земли к западу от Днепра — к Киеву.

В 1036 г. Мстислав умер, и Ярослав получил возможность присоединить к своим владениям Чернигов, Переяславль, Тмутаракань и другие города. Для поддержания мира на северных границах князь ежегодно отправлял в Скандинавию 300 гривен серебра[152]. Дань была слишком мала для того, чтобы обеспечить мир. Но в конце концов киевский князь нашел способ оградить Русь от незваных варяжских дружин.

Вступив в брак с дочерью шведского короля Олафа Ингигерд, Ярослав, как сообщают северные саги, передал ей в управление «Альдейгьюборг и все то ярлство, которое к нему принадлежит»[153]. Ирина — Ингигерд управляла Ладогой точно так же, как Ольга и другие русские «архонтессы» управляли отданными им городами. Она посадила в Ладоге своего родственника шведского ярла Регнвальда, которому князь Ярослав поручил оборонять «Гардарик» (так скандинавы именовали Русь). Ладожское ярлство стало барьером на пути проникновения скандинавских дружин в Новгородскую землю. После смерти Регнвальда ладожские владения наследовал его сын Эйлив. В конце концов новгородцам пришлось вести войну за возвращение Ладоги.

Король Болеслав Храбрый после успешной войны с Русью занял червенские города. После его смерти Ярослав изгнал поляков из города Белза на Волыни, а в 1031 г. призвал на помощь князя Мстислава и отвоевал Червень. Русь окончательно закрепила за собой Волынскую землю. Киевские дружины совершали походы против ятвягов, «литвы» и эстов. На землях эстов русские основали город Юрьев (Тарту).

Ярослав продолжал укреплять южные границы Руси. При князе Владимире оборонительные рубежи проходили по реке Стугне почти у самых стен Киева. Ярослав перенес укрепленную линию на реку Рось в 100–120 км к югу от Киева. Среди городков, построенных на Роси, самым крупным был Корсунь. В новых городках были поселены пленные поляки, приведенные из червенских городов и с Волыни.

Заняв киевский престол, Ярослав оставил в Новгороде посадника Константина Добрынича, который доводился ему дядей[154]. Константин управлял городом много лет, пока не был сослан в Муром. Там он был убит по приказу Ярослава[155]. В 1036 г. киевский князь ездил в Новгород, чтобы посадить на новгородское княжество сына Владимира. Во время этой поездки, сообщает летопись, Ярослав «людьм (новгородцам. — Р. С.) написа грамоту, рек: по сей грамоте дадите дань»[156].

В то время как Ярослав улаживал дело с данью в Новгороде, Киев подвергся нападению печенежской орды. Наспех собрав новгородское ополчение и призвав варягов, князь поспешил вернуться в столицу. В сражении у стен Киева русские одержали верх над печенегами. Покинув кочевья в Причерноморье, печенежские отряды потянулись за Дунай. На время угроза Киеву со стороны степи была устранена.

При Ярославе русские дружины воевали в Польше и Византии. В 1041–1047 гг. Ярослав совершил три похода в Польшу и помог королю Казимиру овладеть Мазовией. В 1043 г. он разорвал мир с империей и отправил войско в поход на Константинополь[157]. Инициатором войны был конунг Харальд, в свое время прибывший на Русь из Норвегии и несколько лет служивший сначала в Новгороде, а затем в Киеве. Покинув Русь, Харальд отправился в Византию и поступил в императорскую дворцовую стражу. В 1042 г. он участвовал в дворцовом перевороте, в результате которого император был свергнут и ослеплен. Спасаясь от суда, конунг и его варяги принуждены были бежать из Константинополя и укрылись в Киеве. Вторично поступив на службу к Ярославу, Харальд убедил его предпринять поход на Царьград. Военная мощь империи была подорвана вторжениями турок и внутренними усобицами, и Харальд полагал, что Константинополь не устоит против натиска варягов и русских. Наемные отряды варягов несли службу в константинопольском гарнизоне, и нападавшие могли рассчитывать на их пособничество.

Ярославу приходилось считаться с тем, что митрополит- грек не одобрял войны с Византией и у Руси не было никаких серьезных поводов для такой войны. Помимо того, киевский князь был всецело поглощен польскими делами. Князь выдал сестру замуж за польского короля и во исполнение договора с ним как раз в 1043 г. послал киевское войско в Мазовию[158].

Уклонившись от личного участия в войне с греками, Ярослав поручил дело сыну Владимиру, княжившему в Новгороде. Историки, анализировавшие кампанию 1043 г., не заметили ее главной отличительной особенности: война велась почти исключительно силами Новгородского княжества без участия киевского князя и его войска. Вторжение в Византию возглавил князь Владимир Новгородский. При нем находились двое опытных воевод: новгородец Вышата и Иван Творимирич из Киева. Вышата занимал более высокое положение, чем Иван Творимирич, числившийся воеводой Ярослава. Во–первых, Вышата был троюродным братом Владимира. Во–вторых, дед Вышаты Константин и его отец Остромир служили новгородскими посадниками. Эта семья была тесно связана с новгородской «тысячей», составившей ядро войска Владимира. Посылая сына Владимира «на греки», Ярослав «воеводство поручи Вышате», как подчеркивал летописец[159].

Ярослав боялся отпадения Новгорода. Отправив сына с новгородцами в рискованный и длительный поход, киевский князь нашел способ утихомирить новгородцев и упрочить свою власть над крупнейшей из русских «волостей».

Владимир с войском прошел по великому пути «из варяг в греки», преодолел пороги на Днепре и морем достиг устья Дуная. Русские помнили, как князь Олег, а за ним князь Игорь заключили мир с Византией и получили дань, фактически не вступая в войну с греками. Их план состоял в том, чтобы создать угрозу границам империи и, получив дань, повернуть вспять. Русские воеводы предложили этот план Владимиру, но молодой князь последовал совету варягов. Воинственный Харальд помышлял о захвате Царьграда. Как записал киевский летописец, на Дунае «реша Русь Володимеру: «станем съде на поле», а варязи реша: «поидем в лодиях под город»; и послуша Володимер варяг»[160].

Пожар в гавани, случившийся ранее, уничтожил большую часть византийского флота. Император Константин Мономах приказал спешно вооружить старые грузовые суда. Грекам не удалось задержать русский флот на дальних подступах к Константинополю. Конунг Харальд и его новгородские союзники прорвались в Пропонтиду. Начавшиеся мирные переговоры не дали результатов. По словам очевидцев, русские «положили на волю греков — заключить мир», но при этом потребовали дань — по 3 фунта золота на воина, по другим сведениям — по 1000 статиров на ладью или 2800 фунтов золота на 100 ладей[161]. Демарш привел бы к успеху, если бы русские потребовали умеренную плату за мир. Но цена оказалась слишком высокой, и император оставил обращение новгородского князя без ответа. Тогда варяги настояли на открытии военных действий. Нападавшие выстроили суда в боевой порядок, но медлили с атакой. Так прошла большая часть дня. Наконец по сигналу императора три больших корабля (галеры с тремя рядами гребцов) медленно выдвинулись вперед. Они тотчас были окружены ладьями, экипажи которых пытались пробить борта галер с помощью бревен. Византийцы сверху метали в них камни и копья, а затем обрушили «греческий огонь». Обладая лучшим оружием, греки потопили 3 ладьи и сожгли семь, после чего русские отступили. Подул ветер, и на море усилилось волнение. Опытные мореходы, норманны понесли наименьшие потери, тогда как новгородские кормчие поспешили к берегу, чтобы укрыться от бури. Волны переворачивали их челны и разбивали о скалы. Много людей утонуло, до тысячи воинов спаслось на берегу. (Сведения о 6000 воинов, собравшихся на берегу, преувеличены.) Никто «от дружины княжи» не желал сойти на берег. Но поскольку среди воинов преобладали новгородцы, командование над ними принял Вышата, распорядившийся покинуть ладьи. Пешее войско добралось по суше до Дуная, но в районе Варны греки окружили его и принудили к сдаче. По византийским источникам, в плен попало 800 воинов. Варяги Харальда понесли наказание за предательство во время службы в Константинополе. Одним из них выкололи глаза, другим отрубили руку. Кара, по–видимому, не коснулась новгородцев. Воевода Вышата провел несколько лет в плену, а затем был отпущен на родину.

По возвращении из похода Харальд женился на дочери Ярослава, после чего отправился в Скандинавию, где занял норвежский трон. Конунг приобрел известность как воин и скальд. Его боевая песнь вдохновляла воинов перед битвой. После неудачной попытки завоевать Византийскую империю Харальд Суровый высадился в Англии, чтобы завоевать Английское королевство. Битва с англосаксами закончилась неудачей. Харальд был убит.

Поражение Харальда Сурового и его русских союзников у стен Константинополя показало, что «эпоха викингов» в Восточной Европе кончилась. Наибольший ущерб экспедиция нанесла Новгороду. Военные силы Новгорода были подорваны, зависимость новгородцев от Киева упрочена. В 1046 г. Ярослав заключил новый мир с Византией. Договор был скреплен браком сына Ярослава Всеволода с византийской царевной из семьи императора Константина Мономаха.

Киевские летописцы не без основания называли Ярослава «самовластец Русьстей земли»[162]. Слово «самовластец» было дословным переводом греческого титула «автократор» (самодержец). Так Русь впервые познакомилась с византийским понятием «самодержавие». После объединения Руси князь Ярослав приступил к выполнению грандиозных строительных проектов, призванных возвеличить его власть. Замысел состоял в том, чтобы перестроить русскую столицу по образу и подобию Царьграда. Софийский собор и крепость с Золотыми воротами были главными достопримечательностями византийской столицы. По приказу Ярослава в 1037 г. в Киеве были заложены «город великий» (крепость) с Золотыми воротами и Софийский собор. По словам летописца, князь собрал книжников и писцов многих и «прекладаше (книги. — Р. С.) от грек на словеньское письмо», строил церкви, наказывал священникам учить людей грамоте[163]. За это Ярослав получил прозвище Мудрый.

После похода на Константинополь князь Владимир Ярославич вернулся в Новгород. Русские не получили от греков дани. Но по пути к Константинополю они разграбили множество болгарских и византийских поселений. Полученные богатства были употреблены на строительные работы. В 1044–1045 гг. Владимир «заложи Новъгород (детинец. — Р. С.) и сдела его», а через год основал храм «Святую Софию в Новегородс»[164]. Старый деревянный храм Софии имел 13 куполов, как и константинопольская София. Киевская София подражала тому же образцу. Каменный собор Софии в Новгороде венчали пять куполов. В нем отсутствовали мозаики, характерные для византийских храмов.

Правление Ярослава Мудрого ознаменовалось расцветом русской культуры. Почву для культурного подъема подготовили миссионеры, греки и болгары, приглашенные на Русь после ее крещения. Их деятельность не получила освещения на страницах русских летописей.

Длительная война между Киевским и Новгородским княжествами, вспыхнувшая после смерти князя Владимира Святославича, осложнила взаимоотношения между светской властью и церковным руководством. Греческое духовенство, прибывшее на Русь в свите царевны Анны, отстаивало право на киевский престол детей, рожденных в христианском браке. Такая позиция неизбежно вела к конфликту между высшими греческими иерархами и старшими сыновьями Владимира, которые были в глазах греков незаконнорожденными и не могли наследовать власть. Столкновение между Ярославом и Свято- полком стало новым источником раздора. Митрополит Иоанн I тесно сотрудничал со Святополком, а затем с королем Болеславом, который помог Святополку изгнать Ярослава из Киева. Предположительно в 1020 или 1026 г. Иоанн I освятил новопостроенную вышгородскую церковь и перенес в нее мощи князей Бориса и Глеба[165]. То было последнее упоминание о пребывании Иоанна на киевской митрополии.

Киевский летописец сложил панегирик в честь Ярослава, покровителя православной церкви и строителя грандиозного храма Святой Софии. Свидетельство летописца оказало решающее влияние на историографическую традицию, заслонив собой некоторые существенные моменты. Дело в том, что Ярослав в первые семнадцать лет правления не проявлял такого рвения в церковных делах, как его брат Мстислав.

В 1020–1024 гг. у Ярослава родились двое сыновей. Князю пришлось задуматься над тем, как закрепить престол за наследниками. Между тем его войска были разгромлены тмутараканским князем Мстиславом. Спасая голову, Ярослав укрылся в Новгороде и вплоть до 1026 г. оставался там, не смея вернуться в Киев. Обычно киевские князья управляли государством из Киева, а в Новгород посылали своих посадников. Ярославу пришлось на два года перенести столицу в Новгород. Киев перешел под власть посадников — «мужей Ярославлих»[166]. Ярослав находился на огромном расстоянии от Киева, Мстислав — в непосредственной близости от столицы. В период столкновения со Святополком Ярослав убедился в том, что не может полагаться на преданность митрополита грека Иоанна. Последний мог в любой момент переметнуться на сторону Мстислава, если бы тот решил возобновить борьбу за киевский престол. Уехав на несколько лет в Новгород, Ярослав едва ли мог оставить митрополита в Киеве. Иоанну, возможно, пришлось покинуть Русь.

Мстислав превосходил Ярослава в военной доблести и благочестии. Он прославился тем, что неустанно благоволил церкви. В 1022 г. Мстислав построил церковь Святой Богородицы в Тмутаракани, а в 1031–1036 гг. выписал мастеров из Византии и воздвиг в Чернигове каменный собор Спаса Преображенья. Историки искусства считают его самым византийским собором Древней Руси. Смерть Мстислава принесла большие перемены. Став «самовластцем» Руси, Ярослав должен был позаботиться об упорядочении церковных дел и впервые выделил значительные средства на нужды духовенства. В 1036 г. в Чернигове был завершен Спасский собор, а в 1037 г. Ярослав заложил «церковь Святые Софья митрополью» и принял в Киеве нового митрополита.

Приезд царевны Анны и основание в Киеве греческой церковной иерархии, казалось бы, должны были сблизить Русь и Византию. Но этого не произошло. Летописи не сохранили никаких сведений о сношениях между Киевом и Царьградом в первые 20 лет правления Ярослава. Возможно, что причиной этого были династические притязания греков.

Император Василий II, брат Анны, достиг больших внешнеполитических успехов. Он завершил войну с Хазарией, заняв последние хазарские владения в Крыму неподалеку от Сурожа (Сугдеи). В крымском походе греков участвовал конунг Сфенг, дядя Святополка Киевского. Василий II разгромил Западную Болгарию, подчинил Сирию, Армению и Грузию, удержал под своей властью Южную Италию. В его военных экспедициях неизменно участвовали наемные отряды из Скандинавии и Киевской Руси[167]. Война между сыновьями князя Владимира и раздел Руси между Ярославом и Мстиславом надолго сняли угрозу новых вторжений русских в византийские владения. Император отпустил на Русь сестру, рассчитывая утвердить на киевском престоле законную греческую династию. Но уже князь Владимир выразил свое отношение к греческому плану, посадив младшего сына Судислава на псковский стол. Псков находился на наибольшем удалении от византийских границ.

Смерть Мстислава дала выход давнему конфликту внутри киевского княжеского рода. Едва Мстислав скончался, Ярослав заточил в тюрьму младшего брата Судислава, княжившего в Пскове. Как князь крохотного города на дальней северо–западной окраине, Судислав не имел реальной возможности вступить в борьбу за киевский престол. Тем не менее он внушал опасения не только Ярославу, но и его наследникам. Псковский князь провел в «порубе» (тюрьме) 24 года. Ярославичи освободили его из тюрьмы, но лишь для того, чтобы привести к присяге. После этого князь был насильственно пострижен в монахи и заточен в монастырь. Видимо, у Судислава были какие–то особые права на престол. Предположение о том, что он был сыном Анны и законным наследником киевского престола, объясняет единственный в своем роде случай столь длительного преследования члена княжеской семьи.

После переезда Ярослава в Новгород в 1024–1026 гг. русскую церковь фактически возглавил новгородский епископ Аким Корсунянин, неотлучно находившийся при особе князя. В 1030 г. Аким умер, передав кафедру своему ученику Ефрему. Не имея епископского сана, Ефрем не мог руководить русской церковью. В связи с приездом в Киев нового митрополита Ярослав в 1036 г. лишил Ефрема его должности и прислал в Новгород епископа Луку Жидяту.

Вероятно, при Луке Жидяте в кругу новгородских книжников была составлена одна из древнейших заметок летописного характера, гласившая: «Аким Корсунянин бе в иепископстве лета 42 и бе в него место ученик его Ефрем, иже нас учил»[168]. Ефрем замещал епископа Акима и «учил» новгородцев между 1030 и 1036 гг. Другой ранней записью можно считать список первых церковных иерархов Руси, предшествующий приведенной выше заметке: «А се русьстии митрополиты: Леонтий, Михаил, Иоан, Феопементъ…» Указание на Иоанна I как предшественника Феопемпта доказывает осведомленность летописца. Характерно, что ни в одном из ранних киевских сводов имя Иоанна не упоминается. Список «А се новгородскыи епископы» не содержит дат, но дает точный расчет времени владычества первых новгородских иерархов. Сведения о Луке Жидяте отличаются наибольшим количеством подробностей и включают сведения о дне и месте его смерти, месте погребения. Епископ Жидята имел склонность к литературному труду. Его «Поучение к братии» было включено в текст новгородской летописи. Епископ умер в 1060 г.

Корсунская легенда начала формироваться, вероятно, в кругу учеников Ефрема и Луки Жидяты. Легенда включала не только сведения о крещении Владимира в Корсуни, но и данные о деятельности «корсунских попов» в Новгороде, а также Киеве. «Приде Новугороду, — значилось в древнем новгородском своде, — епископ Иоаким Корсунянин и требища разрушил». Под присмотром того же Корсунянина мастера воздвигли в Новгороде церковь Иакима и Анны в честь греческой царевны и самого епископа Акима. Позднее Аким Корсунянин заложил дубовую церковь Святой Софии «о 13 версех»[169]. Книжники, близкие к епископскому дому Новгорода, старались доказать, будто корсуняне руководили не только новгородской, но и киевской церковью с момента крещения Руси. Новгородская версия получила отражение на страницах киевских сводов. Повествуя о закладке Богородицкой Десятинной церкви в Киеве, летопись подчеркивала, что князь Владимир «поручи ю (еще не построенный собор. — Р. С.) Настасу Корсунянину и попы корсунскыя пристави служити в ней»[170]. Тенденциозность летописного известия очевидна. Киевская Богородицкая церковь была кафедральным собором русской митрополии, а значит, служили в ней киевский митрополит и «царицыны попы», прибывшие из Константинополя с царицей Анной, а не «корсунские попы», плененные в Крыму. Не менее пристрастным было утверждение летописи о том, что князь Владимир «вдасть десятину Настасу Корсунянину». Десятину получила русская церковь в лице ее официального главы митрополита Киевского.

«Корсунские попы» уступали сановным иерархам, прибывшим из Царьграда. Но они были теснее связаны с княжеским двором. Основав церковь Богородицы, Владимир пожертвовал ей все корсунские трофеи: «вдав ту все еже бе взял в Корсуни: иконы, и съсуды, и кресты». Анастас оказал важные услуги русам при осаде ими Корсуни. За это Владимир сделал его главным хранителем корсунских церковных богатств, переданных Десятинной церкви. Фактически Анастас Корсунянин стал главным экономом киевской митрополии[171]. Киевскую церковь возглавляли греческие иерархи высокого ранга. Но история высшей киевской иерархии мало интересовала новгородских епископских книжников, чьи припоминания и записи легли в основу корсунской легенды.

Корсунская легенда никогда бы не получила признания в Киеве, если бы опиралась на одни лишь амбиции Акима Корсунянина и его преемников. Более важное значение имели политические моменты. Вступив в борьбу за киевский престол, новгородский князь Ярослав не раз терпел сокрушительные поражения. Епископ Аким и окружавшие его корсуняне неизменно поддерживали его, чего нельзя было сказать о высших киевских иерархах. Этим и объяснялась преувеличенная оценка роли корсунян на страницах летописей.

Главным центром летописания в Южной Руси стал Киево — Печерский монастырь. Обитель была основана Антонием из Любича, принявшим пострижение во время путешествия в Византию. Монастырь возник в окрестностях села Берестова, служившего летней резиденцией князя Владимира, а позднее князя Ярослава. Придворным священником в Берестове был Илларион, «муж благ, книжен и постник». Придворная жизнь тяготила его, и он втайне ископал себе «печерку малу двусажену» в песчаном обрыве на берегу Днепра посреди великого леса. После переезда на митрополичий двор в 1051 г. Илларион забросил свою печерку, но в ней поселился инок Антоний. По другой версии, Антоний избрал для поселения более поместительную пещеру, «юже беша ископали варязи». Пещера служила складом для всякого рода поклажи и «сосудов латинских», но затем была заброшена варягами.

Обитель располагалась на землях княжого села, и монахи не могли избежать тесного общения с семьей и окружением киевского князя. Изяслав Ярославич приходил с дружиной к печерским монахам за благословением и молитвой. К великому неудовольствию князя — печерские иноки постригли и приняли в свою обитель сына знатного боярина Ивана, а также «каженика (скопца) некоего от княжа дома», который был домоуправителем у князя. Постриженный под именем Варлаама, сын боярина стал первым игуменом монастыря. При Варлааме в обители было 20 иноков, при его преемнике Феодосии — 100. С разрешения Изяслава «пещерники» стали строить здания над обрывом на киевской «горе». Покровительство князя и средства знатных пострижников обеспечили процветание обители. В монастыре был воздвигнут Успенский собор, поставлены «кельи мнози», обитель ограждена «столпьем» (частоколом). Отношения обители с князьями не были безоблачными. Печерские иноки осуждали «которы» — княжеские усобицы, губившие Русскую землю, не желали мириться с тем, что киевские князья нарушали клятву на кресте. Пастырь монашеской братии и подлинный глава монастыря Никон Великий, учитель Феодосия, неоднократно спасался от княжеского гнева в Тмутаракани. Старец Антоний принужден был бежать из основанного им монастыря и некоторое время провел в изгнании в Чернигове. Феодосию грозили арест и заточение. Печерские иноки предъявляли к монашескому житью более высокие требования, чем киевский митрополичий дом. Минуя митрополита грека, они заимствовали непосредственно из Византии Студийский монастырский устав, отличавшийся суровостью.

Истории киевского летописания посвящена обширная литература. Наблюдения А. А. Шахматова о ранних сводах получили развитие в трудах М. Д. Приселкова, Д. С. Лихачева, А. Н. Насонова[172]. Д. С. Лихачев всесторонне обосновал метод текстологического анализа. Длительную полемику вызвал вопрос о том, когда и где начались летописные работы. Обычно начальный момент летописания связывают с постройкой Софийского собора «митрополии» в 1037 г. В самом деле под этим годом «Повесть временных лет» сообщает об основании киевского Софийского собора. Ссылаются также на статью об освящении названного собора «митрополии» в 1039 г.[173] Изложенная гипотеза требует уточнения. Текст статьи 1039 г. не допускает двух толкований. Вновь прибывший в Киев митрополит освятил не Софийский собор, а церковь Богородицы, «юже созда Володимеръ, отец Ярославль»[174]. В 1039–1044 гг. Десятинная церковь сохраняла значение главного храма киевской митрополии. В 1044 г. именно в ней были погребены после крещения «кости» князя Ярополка, убитого Владимиром, а также останки его брата Олега. Софийский собор был заложен примерно в 1037 г., но достроен, вероятно, после 1044 г. Его освящение стало центральным событием внутренней жизни киевской митрополии, и, если составитель Древнейшего свода ни словом не обмолвился об этом факте, значит, свод был составлен вне стен митрополичьего дома. Исследователи традиционно связывают начало русского летописания с составлением исторической справки греком Феопемптом по случаю основания «Святой Софии митрополии» в 1037 г. (М. Д. Приселков)[175]. Предложенное объяснение не учитывает того факта, что киевская митрополия была учреждена в конце X в., а следовательно, справку о новой епархии, ее иерархах и населении должны были составить предшественники Феопемпта. Однако никаких следов такой справки с именами первых пастырей Руси обнаружить не удается.

Составление ранних новгородских записей летописного характера было связано с местной епископской кафедрой. Вопрос о среде, в которой был составлен киевский Древний свод, остается открытым. В Киеве влияние византийской церковной культуры и образованности было наиболее глубоким. Носителями этой культуры были не только члены митрополичьего дома, но и просвещенные печерские монахи.

Летописные заметки о крещении Руси позволяют составить примерное представление о соотношении новгородского и киевского летописаний. Киевские книжники не сомневались в том, что местом крещения Руси был Киев. Их точка зрения возобладала бы, если бы их летопись была митрополичьим сводом. Но авторитет новгородской церкви был столь значителен, а ее влияние на летописную традицию столь велико, что киевская версия крещения Руси утратила право на существование и сохранилась лишь в виде отрывочных фрагментов[176].

К составлению ранних летописей был причастен круг образованных греческих и русских монахов, первый митпоролит из русских Илларион (занимал кафедру в течение трех–четырех лет), новгородские пастыри Ефрем и Лука Жидята и другие лица. В тексте «Повести временных лет» Д. С. Лихачев выделил древний слой, условно названный «Сказание о распространении христианства на Руси». Стилистически и идейно «Сказание» близко «Слову о законе и благодати», атрибутируемому митрополиту Иллариону[177].

Прения о вере, происходившие в Киеве накануне крещения, не прекратились в XI в. Сведения о посольствах, отправленных в дальние страны для «испытания веры», носят полулегендарный характер. Относительно прений в Киеве можно полагать, что они действительно имели место. В спорах участвовали не столько язычники, вовсе неподготовленные для богословских диспутов, сколько образованные евреи из киевской иудейской общины. В «Слове о законе и благодати» митрополит Илларион уделял много внимания полемике с иудаизмом. «Житие преподобного Феодосия» сообщает конкретные подробности о диспутах подобного рода. Феодосий имел обычай «многажды» вставать среди ночи и «отай всех» уходить «к жидом, и тех еще о Христе препирая, коря же и досажая…». Вероисповедальные споры с евреями оказали несомненное воздействие на формирование русской богословской мысли. Они имели также практические результаты. Еврейская община твердо держалась веры предков. Но некоторые из ее образованных членов приняли православие и сделали успешную карьеру. Первым в Киевской Руси высшим церковным иерархом негреком был Лука Жидята. Князь Ярослав в 1036 г. отправил в Новгород наследника, а вместе с ним Жидяту, занявшего новгородскую епископскую кафедру. Лука стал вторым после митрополита лицом русской церковной иерархии и оставался им на протяжении 23 лет. (Из них три года Жидята провел не у дел в Киеве. Сразу после смерти Ярослава митрополит грек Ефрем осудил Жидяту, воспользовавшись доносом его холопа Дудики. Затем кафедра была возвращена Луке.) Сохранилось «Поучение к братии», написанное Жидятой и включенное в текст новгородской летописи. В проповедях Лука призывал благотворить нищим и страждущим: «Помните и милуйте странныя и убогыя, и темничны- ки…»[178] Епископ умер в 1060 г.

Наибольшую известность среди русских книжников приобрел монах Киевско — Печерского монастыря Никон Великий. Он приступил к составлению свода в начале 1060‑х гг. Его труд составил целую эпоху в истории русского летописания. Игумен Феодосий наставлял братию «духовными словесы», а Никон — «из книг почитающе». Из–за раздора с властью Никон дважды покидал Киев и искал прибежище в Тмутаракани. Многие записи, включенные в «свод Никона 1073 г.», были сделаны им в изгнании, что определило некоторые особенности печерского летописания, не зависевшего от княжеской власти и митрополичьего дома.

Круг образованных людей, причастных к летописанию, был узким. Печерские монахи исполняли различные должности как в столице, так и в провинции. Это создавало возможности для ознакомления с печерским летописанием духовенства в разных концах страны. Древний киевский свод подвергся переработке в Новгороде в 1050 г. и был доведен до 1079 г., после чего новгородская летопись попала в Киев и стала одним из главных источников для киевского свода 1093 г. В конце концов русские книжники собрали и свели воедино легенды новгородского и киевского происхождения. Новгородское предание о Рюрике доказывало, что русская династия была основана на севере: Рюрик княжил в Новгороде, а его родственник Олег предпринял поход на юг и завоевал Киев. Киевские книжники склонны были дать иной ответ на вопрос, кто «первее» стал княжить в Киеве. По их утверждению, первым князем в Киеве был Кий. Фигуры Рюрика и Кия были вполне легендарными. Но новгородское предание имело одно бесспорное преимущество: оно отразило реальный исторический факт возникновения Руси из норманнского княжества.

В XI в. Русь стала одним из самых обширных по территории государств Европы. Крещение Руси, открывшее двери византийскому влиянию, совпало со временем недолгого возрождения военной мощи Византии. Натиск печенежских орд и тур- ков–сельджуков положили конец успехам византийцев. Распад империи франков привел к тому, что политическая гегемония в Европе в X в. перешла к Германии. Италия оказалась разделена между Византией и Германией. Заняв Рим и подчинив большую часть Италии, германские короли провозгласили создание Священной Римской империи и приняли императорский титул. Папа римский должен был подчиниться империи, что значительно укрепило власть германского императора.

Браки представителей киевской династии свидетельствовали о том, что Русь заняла видное место в системе европейских государств, а ее связи с латинским Западом были самыми тесными. Ярослав Мудрый сосватал сыну Изяславу дочь польского короля Мешко II, сыну Святославу — дочь немецкого графа Леопольда фон Штаде. Младший из трех Ярославичей Всеволод женился на родственнице императора Константина Мономаха. Среди дочерей Ярослава старшая Агмунда — Анастасия стала венгерской королевой, Елизавета — норвежской, а затем датской королевой, Анна — французской королевой. Брак Анны оказался несчастливым, и она бежала от мужа к графу Раулю II Валуа. Королевская власть во Франции находилась в состоянии упадка, и король Генрих I не мог вернуть жену.

Венцом матримониальных успехов киевского дома был брак Ефросиньи, дочери Всеволода Ярославича, с германским императором Генрихом V. Брак был недолгим. После шумного бракоразводного процесса Ефросинья вернулась в Киев. Брат Ефросиньи Владимир Мономах женился на изгнаннице принцессе Гите. Отец Гиты Харальд II был последним представителем англосаксонской королевской династии. Норманнский герцог Вильгельм Завоеватель разгромил англосаксов. Харальд погиб, а его дочь Гита укрылась в Дании, откуда ее привезли в Киев.

Много лет наследником Ярослава являлся князь Владимир Новгородский. Но он скончался раньше отца. Ярослав Мудрый умер в 1054 г. Перед смертью он разделил Русь между тремя старшими сыновьями. Изяслав получил Киев и Новгород, бывшие владения князя Мстислава были разделены между двумя другими Ярославичами. Святослав получил Чернигов, а Всеволод — Переяславль. Взявшись за устроение земли, Ярослав использовал опыт собственной жизни. Десять лет киевский князь управлял страной вместе с братом Мстиславом. Пока дружины князя–богатыря Мстислава обороняли Чернигов и Переяславль, подступы к Киеву с востока были надежно прикрыты и Ярослав мог не беспокоиться о безопасности своей столицы. Следуя военным соображениям, Ярослав разделил собственно Русь (Киев, Чернигов, Переяславль) между старшими сыновьями. Отныне трое сильнейших князей поневоле должны были объединить силы для защиты столицы Руси от кочевников. Заботы Ярослава были не напрасны. Русь стояла на пороге опустошительного вторжения половецких орд.

Ярослав поделил «отчину» между всеми сыновьями. Его, бесспорно, занимала мысль, как разделить государство, сохранив при этом его единство. Князья Игоревичи достигали этой цели примитивным способом. Наиболее удачливый из претендентов на киевский престол варварски уничтожал братьев. При наличии многоженства истреблению подвергались преимущественно сводные братья. Единобрачие и христианское семейное право смягчили нравы, чему способствовала также канонизация князей Бориса и Глеба, павших от руки брата[179].

Трое Ярославичей образовали своего рода триумвират и совместно управляли Русью в течение почти двух десятилетий. Раздел Руси дал опору триумвирату. Русь при Ярославе не была великим княжеством, и его старший сын не получил по отцовскому «ряду» титул великого князя. Ранние летописи вообще не употребляли термин «великий князь» для характеристики межкняжеских отношений[180]. В своем завещании Ярослав старался внушить детям, что они сыны «единого отца и матери». Старшего, Изяслава, он благословлял княжеским столом — Киевом: «се же поручаю в собе место стол старейшему сыну… сего послушайте, якоже послушаете мене, да той (Изяславы) вы (вам) будет в мене место»[181]. Изяслав получил киевский стол как «старейший сын» Ярослава. Каждый член княжеской семьи на равных правах участвовал в разделе «волостей» и прочего имущества. Единство государства гарантировалось единством княжеской семьи, братским согласием князей, признанием ими старейшинства киевского князя[182]. Ярослав был опытным политиком и постарался подкрепить принцип старейшинства таким разделом земли, который исключал возможность сопротивления младших братьев. Изяслав получил больше городов и волостей, чем Святослав и Всеволод вместе взятые. Изяславу досталась кроме Киева обширная и богатая Новгородская земля, Деревская земля и Туровское княжество. Позднее он установил контроль над Смоленском и Волынью. Святослав и Всеволод получили в дополнение к Чернигову и Переяславлю Ростов, Белоозеро и Тмутаракань. «Старейший брат» заботился о мире в семье и неприкосновенности отчин, выделенных младшим братьям. Вопрос о последующих семейных разделах «отчин» и «дедин» в «ряде» не затрагивался. Ярославичи положили начало практике княжеских съездов. На одном из своих съездов они составили кодекс законов — Правду Ярославичей. Когда Всеволод Полоцкий захватил Новгород, Ярославичи разгромили его, а затем заманили в Киев и посадили в «поруб», а Полоцк передали Изяславу Киевскому. Трое братьев отобрали Владимир Волынский у местного князя, которого перевели в Смоленск. После смерти смоленского князя они поделили между собой доходы его княжества.

Ярославичи старательно поддерживали культ первых русских святых Бориса и Глеба. Они совместно решили судьбу дяди Судислава.

Раздел Южной Руси обеспечил оборону Киева от кочевников. Пока Ярославичам удавалось противостоять степи, их власть оставалась прочной и неколебимой. Военные неудачи разрушили триумвират. В середине XI в. в Причерноморье вторглись половецкие орды, вытеснившие печенегов. Ярославичи недооценили мощь нового противника. В 1068 г. они получили известие о нападении половцев на Переяславль. Собрав дружины и городские ополчения, князья выступили навстречу орде. Битва на реке Альте (1068 г.) закончилась разгромом русской рати. Когда Изяслав с остатками войска вернулся в Киев, народ собрался на вече и решил продолжать войну. Киевляне потребовали, чтобы князь роздал им оружие и коней. Дружина не оправилась от разгрома, и Изяслав отказался подчиниться постановлению веча. Тогда толпа разграбила княжой двор. Изяслав был свергнут и бежал в Польшу. Народ избрал на киевский престол полоцкого князя Всеслава, освобожденного из киевской тюрьмы.

Призвав на помощь войска короля Болеслава, Изяслав двинулся на Русь. Киевляне выступили навстречу, изготовившись к битве. Но Всеслав не собирался защищать чужую отчину. Он бежал в Полоцк. Тогда киевляне обратились к Святославу и Всеволоду, прося у них помощи против ляхов. Если князья не придут на помощь Киеву, заявили они, «то нам неволя: зажегши град свой, ступим в гречьску землю»[183]. Когда потомки Игоря Старого не смогли обеспечить безопасность столицы, то киевляне пригрозили им, что переселятся на Балканы под защиту Византийской империи. Их слова показали, что не только при хазарах, но и при Игоревичах Киев сохранял значение торгового города, существовавшего благодаря оживленной торговле с Византией и стоявшего над местным славянским миром. Победа кочевников означала военное разорение, но что еще опаснее — невозможность торговать на византийских рынках. И ныне Святослав и Всеволод не оказали помощи киевлянам, но постарались примирить их с Изяславом. Посредничество младших братьев достигло цели. Население открыло городские ворота перед Изяславом.

Киевский князь беспощадно расправился с участниками мятежа. 70 киевлян были казнены, некоторые из мятежников ослеплены. Вторично заняв престол, Изяслав не вернул себе былой популярности среди столичного населения. После сражения на Альте хан Шарукан с двенадцатитысячным войском напал на Чернигов, но был разбит Святославом и захвачен черниговцами в плен. Победа князя вернула Чернигову значение, каким он пользовался при князе Мстиславе. Киев же утратил свое военное превосходство над Черниговским княжеством. Когда Святослав Черниговский решил изгнать старшего брата Изяслава из его киевской отчины, киевское вече не оказало помощи своему князю. Переяславский князь Всеволод выступил на стороне Святослава, и в 1073 г. последний занял Киев. Изяслав должен был во второй раз покинуть свою столицу.

Княжеские усобицы обнаружили, сколь значительное влияние оказывал на ход политической борьбы институт вече, восходивший к родоплеменному строю. Значение народного собрания — веча упрочилось после того, как на Руси появились богатые города и относительно многочисленное городское население. Роль городов возросла, когда сформировались городские ополчения, именовавшиеся «тысячей». Во главе ополчения стояли тысяцкие.

Северная Русь развивалась тем же путем, что и Южная. В Новгороде княжеская власть не меньше зависела от веча, чем в Киеве. Когда вече свергло киевского князя Изяслава, князь Святослав посадил в Новгороде сына Глеба. Не позднее 1078 г. новгородцы «выгнаша (Глеба. — Р. С.) из града»[184]. Князь бежал за Волок, где был убит чудью.

По смерти Святослава на киевский престол вернулся Изяслав, а затем младший из членов триумвирата Всеволод (1078–1093). Гибель новгородского войска на Балканах и раздел собственно Руси между тремя старшими сыновьями Ярослава имели важные последствия. Южная Русь стала средоточием политической жизни государства, главной опорой киевской династии, тогда как Северная Русь отступила в тень. В такой ситуации Всеволод посадил старших сыновей в Чернигове и Переяславле, а Новгородское княжество отдал внуку Мстиславу.

Распри между Ярославичами сопровождались церковной смутой. Будучи изгнан из Киева в 1068 г., Изяслав пренебрег посредничеством православного духовенства и обратился за помощью к Западу. Он побывал при дворе германского императора, а затем послал сына к папе римскому. Последний особой грамотой признал законность его прав на русский престол. Католический король Болеслав помог Изяславу вернуть Киев.

Раскол мировой христианской церкви к XI в. углубился. Католики и православные усердно предавали друг друга анафеме. Константинополь с тревогой наблюдал за проникновением «латинства» в православные епархии.

Князья Изяслав и Святослав были женаты на католичках. Всеволод — на греческой царевне. Неудивительно, что Царьград оказывал особое покровительство младшему из триумвиров. Сохранилось письмо императора Михаила VII к Всеволоду с предложением во имя торжества православия заключить с ним особый союз, не привлекая к нему других князей, «кто не имеет одного с нами благочестия», с кем нет «согласия в божественном обряде»[185]. Под другими князьями император подразумевал, видимо, старших Ярославичей. Не только раздел Руси между Ярославичами, но и наметившиеся расхождения по вопросу об отношении к «латинству» стали причиной реформы высшей церковной иерархии. Рядом с киевской митрополией на Руси стали функционировать еще две митрополичьих кафедры — в Чернигове и Переяславле. Византийский перечень митрополий XII в. отводил 72‑е место митрополии в «Черном городе в Новой Руси». Черниговская митрополия была образована между 1059 и 1071 гг. Переяславская кафедра возникла в 1070‑х гг.[186] Старому киевскому митрополиту Георгию пришлось покинуть Русь и уехать в Константинополь. Приверженность православию помогла Всеволоду и его потомкам одержать верх в борьбе за власть. Митрополичьи кафедры за пределами Киева существовали очень недолго.

Киевские князья безуспешно пытались подчинить Полоцкое княжество, населенное кривичами. Смоленские кривичи остались под властью киевских князей, двинские — в составе Полоцкого княжества.

Подобно кривичам, племя лендзян было также рассечено на части княжескими границами. Лендзяне были единственным восточнославянским племенем, сопротивлявшимся киевской варяжской династии в течение столетия. Русы сравнительно легко подчинили малочисленные финские и славянские племена в Ростовской земле. Однако даже в XI в. киевские князья избегали прямой дороги через вятичские леса и ехали в Ростов и Муром кружным путем через Смоленск и верховья Волги. Вспоминая о ратных подвигах, Владимир Мономах упомянул о своем самом первом походе, когда он был послан отцом в Ростов и прошел «сквозь вятичей». Почти 20 лет спустя Мономах затеял большую войну с вятичами. Для завершения кампании ему понадобилось два года. «В вятичи ходихом, — писал он, — по две зиме на Ходоту и на сына его, и по Корьдну ходих 1‑ю зиму»[187]. Как видно, городок Кордна располагался в землях вятичей. Первый зимний поход на Кордну не дал успеха. Лишь во время второго похода князь Владимир победил вятичского «князя» Ходоту с сыном и завоевал землю вятичей. Взятие Пересечня в земле уличей, разрушение Искоростеня в земле древлян и поход на Кордну в земле вятичей — таковы были главные этапы завоевания восточноевропейских славян в X–XI вв.

Киевский летописец допускал некоторые преувеличения, когда писал, что Всеволод «переима власть Русьскую всю». При всех успехах «самовластцу» Руси не удалось сделать Киев отчиной своей семьи.

Камнем преткновения для Всеволода и его наследников стали взаимоотношения с киевским вечем и боярами. Сосредоточив в своих руках большую власть, Всеволод перестал считаться с мнением старшей дружины, приблизил «уных» (младшую дружину) и «совет творяше с ними». «Унии» стали грабить народ, «людий продавати», а в результате «княжая правда» перестала доходить до народа.

После смерти Всеволода его сын Владимир Мономах должен был покинуть Киев. Претендентом на престол выступил Святополк II, сын старшего Ярославича. Жители Киева вышли из города навстречу князю и «прияша и с радостью»[188]. В киевских летописях можно найти дополнительные указания на причины размолвки Мономаха с киевлянами. Незадолго до смерти Всеволода половцы разгромили пограничные городки к югу от Киева и Переяславля. Вслед за тем они прислали на Русь послов с предложением о мире. Князь Владимир Мономах и «старшая» киевская дружина были против немедленной войны с ордой. Поэтому киевляне радовались прибытию Свято- полка, ожидая от него решительных действий. Как записал летописец, «Володимер хотяше мира, Святополк же хотяше рати». Киевляне отказали в доверии Мономаху по той же причине, что и Изяславу в 1068 г.

Святополк привел из Турова дружину в 700 отроков. Располагая столь незначительными силами, князь заявил, что готов возглавить поход на половцев. После совета с туровской дружиной князь велел арестовать половецких послов и стал готовиться к походу.

Вместе с киевским престолом Святополк унаследовал «большую дружину отню (Изяслава) и стрыя (Всеволода)». Старшие дружинники надеялись, что Святополк не в пример Всеволоду будет считаться с их авторитетом и не станет теснить их «уными» отроками. Но князь не оправдал их надежд. Решение о войне с половцами было принято без совета с «большой дружиной».

Поведение туровской дружины быстро остудило радость киевлян по поводу обретения князя. Оказавшись в богатом и многолюдном городе, Святополк под предлогом войны спешил наполнить свою казну. Туровские отроки не отставали от князя. Автор киевского свода 1095 г. не побоялся обличить жадность Святополка и его окружения. Прежние князья, в отличие от нынешнего, утверждал летописец, не собирали многого имения, не налагали на людей вир и продаж, и дружина их «не жадааху, глаголюще: мало ми есть, княже, двухсот гривен». Печерский монах заклинал власть имущих отстать «от несытьства своего», довольствоваться «уроками, никому же насилия творяще»[189]. Упреки по адресу Святополка как две капли воды напоминали обвинения против его предшественника Всеволода.

Святополк начал войну с половцами, следуя общему настроению. Он призвал на помощь Мономаха из Чернигова, и тот подчинился воле «старейшего» князя. Дружины из Киева, Чернигова и Переяславля соединились в столице и двинулись в степь. Они успели дойти до Триполья к югу от Киева, где столкнулись с половецкой конницей. На военном совете Мономах в последний раз пытался предотвратить войну, к которой Русь не была готова. На его стороне выступил киевский тысяцкий Ян Вышатич. Однако киевляне заявили: «Хотим ся бити»[190]. Битва у Триполья завершилась полным разгромом киевских, черниговских и переяславских дружин.

Киевляне не смирились с поражением и настояли на новом походе против половцев.

Вести войну с ордой без черниговских и переяславских дружин Киев не мог. Но Святополк и на этот раз не стал перечить народу. Его малочисленное войско было окружено половцами к югу от Киева и разбито. Потери русских были ужасающими — «паче неже у Трьполья». Здание «единой Руси», воздвигнутое Всеволодом, рухнуло мгновенно.

Наследник черниговской отчины князь Олег Святославич призвал на помощь половцев и принудил Владимира уступить ему Чернигов. Лишившись Чернигова, Мономах вернулся в Переяславль.

При жизни Всеволода Мономах проводил много времени в Киеве, помогая отцу управлять Русью. Теперь ему пришлось сесть на княжение в Переяславль. Вспоминая о тех годах, Мономах горько жаловался на судьбу: «И седех в Переяславле 3 лета и 3 зимы и с дружиной своею, и многы беды прияхом от рати и от голода»[191]. Переяславское княжество было разорено дотла. Половцы со своими стадами и кибитками расположились на его территории как на своей земле. «Волость» с трудом могла прокормить княжескую дружину. После того как Мономах утратил Киев и Чернигов, его сын Мстислав принужден был уступить Новгород младшему брату Олега Святославича Давиду. Однако Давид княжил в Новгороде недолго. Новгородцы «не взлюби» Давида и в 1096 г. «выгнаша ю», после чего вернули на княжение в Новгород Мстислава.

Дети Ярослава искали родства на Западе, внуки обратили взоры в сторону великой степи. Чтобы скрепить мир с половцами, Святополк Киевский женился на дочери Тугорхана. Мир оказался непрочным. Стремясь отогнать половцев от Переяславля, Мономах велел умертвить ханов Кытана и Итларя, заключивших с ним мир. Доверие половцев к договорам с Русью было подорвано[192].

Святополку и Мономаху пришлось сообща отражать усилившийся натиск кочевников. Князья неоднократно обращались за помощью в Чернигов. Но Олег уклонялся от участия в войне с половцами. Наконец Святополк предложил всем князьям собраться в Киеве и «учинить ряд о Руской земле» перед духовенством, старшей дружиной и горожанами. На этот раз Олег согласился, но местом встречи стал не Киев, а Любеч, пограничный город его черниговской отчины. На съезде в Любече 1097 г. Олег добился от братьев признания его прав на отцовскую волость.

На съезде князья поклялись, что отныне будут иметь «едино сердце», не дадут половцам разорять Русь и «нести» землю «розно». Клятва о соблюдении «Рускые земли» завершалась словами: «каждо да держит отчину свою»[193]. Союз был заключен на условии неприкосновенности внутренних «отчинных» границ между русскими княжествами. Съезд подтвердил, что Святополк имеет право на киевскую отчину отца, Мономах — на отчину Всеволода, трое Святославичей — на отчину Святослава. Так под видом возврата к прошлому князья упразднили наследие Ярослава. Постановления Любечского съезда узаконили переход к раздробленности Руси. «Ряд» Ярослава установил «старейшинство» киевского князя ради поддержания единства Руси и объединения военных сил ее князей. В постановлении 1097 г. ни один из князей не был назван «старейшим». Братья не желали поступаться своими правами в пользу киевского князя. Святополк же не обладал авторитетом, и на его стороне не было такого перевеса сил, который позволил бы ему диктовать волю «младшей» братии.

Решения съезда о поддержании мира и согласия на Руси были нарушены на другой же день после их утверждения. Святополк не добился от братьев признания своего «старейшинства» и опасался потерять киевский престол. Волынскому князю Давиду Игоревичу, внуку Ярослава, нетрудно было убедить его в том, что Мономах с Васильком Ростиславичем из Теребовля составили заговор и готовятся захватить Киев. Святополк поспешно вызвал в столицу князя Василька и арестовал его. Собрав вече, Святополк убедил горожан, что Киеву грозит опасность. Мономах намеревается убить его и занять столицу. Вече не стало перечить князю. Судьба Василька была решена. Святополк выдал его Давиду, а тот ослепил князя. Решение веча дало Святополку повод обрушить гонения на приверженцев Моно- маха в Киеве. Аресты сопровождались конфискациями имущества заподозренных бояр. Если верить Печерскому патерику, «Святополк Изяславич много насилие створи и домы сильных искорени без вины, имение многим отъим»[194].

Весть об ослеплении Василька вызвала возмущение князей, участвовавших в Любечском съезде. Примирившись со Святославичами, Мономах двинулся на Киев. Святополк готовился бежать из своей столицы. Но народ не отпустил его из города. С большим трудом Святополку удалось удержать киевский престол.

В 1101 г. русские князья собрались на съезд под Киевом и заключили мир с половцами, обменявшись заложниками. Прошло два года, и Мономах настоял на разрыве мира с половецкой ордой. Русская рать собралась в Киеве, спустилась к порогам, а оттуда направилась в глубь половецких степей в Приазовье. Сражение произошло на реке Сутень и закончилось бегством половцев. Хан Белдюз, попавший в плен, был казнен по приказу Мономаха.

Во время второго похода в 1111 г. русские князья поставили целью занять половецкие «городки» на Северском Донце. (Один из этих «городков» некогда служил ставкой хана Шарукана, другой — Сугров.) В Шарукане жило много христиан, и Мономах занял его без боя, выслав впереди войска священников с крестами. Сугров оказал сопротивление, за что был сожжен русскими. Когда войско повернуло в обратный путь, половецкая орда напала на него. Двухдневное сражение завершилось поражением половцев.

Степному походу предшествовал княжеский съезд. Главным предметом спора на съезде был вопрос о смердах и весенней пахоте. Члены киевской дружины утверждали, что поход разорит смердов и помешает им засеять пашню, что грозило Руси голодом. Мономах заявил, что главная угроза для смердов таится в половецких набегах[195]. Княжеские дружины были малочисленными, но князья научились побеждать половцев, вооружая смердов.

Святополк надеялся закрепить киевский престол за своим потомством. Для этого ему надо было удержать Новгород. По его настоянию Мономах отозвал с новгородского стола сына Мстислава. Святополк объявил о передаче Новгорода своему наследнику. Но решающее слово осталось за вечем. Новгородцы отказались подчиниться киевскому князю и прислали сказать ему: «Не хочем Святополка, ни сына его, аще ли две главе имеет сын твой, то пошли»[196]. По давней традиции киевские князья имели неоспоримое право на Новгород. С новгородского стола наследник сын переходил на киевский. Возвращение Мстислава в Новгород предвещало поражение старшей ветви династии.

Святополк умер в Киеве 16 апреля 1113 г. По словам летописца, «плакашася по нем бояре и дружина его вся». Тысяцкий и старшая дружина рассчитывали передать власть сыну Святополка. Они боялись, что переход власти к Мономаху возвысит переяславских бояр, окружавших князя в его вотчине. Но киевское вече не сочувствовало намерениям своих бояр. Начался спор, кого из князей следует пригласить в Киев. Прения на вече послужили толчком к мятежу в городе. Сначала толпа разгромила двор тысяцкого Путяты и дворы сотских, а затем бросилась грабить дома еврейских торговцев.

Хазарско–еврейская община в Киеве существовала с тех пор, как Хазария завоевала Нижнее Поднепровье и основала тут свою факторию Самватас. При русах Киев оставался важным центром хазарско–еврейской торговли. Доказательством тому служит письмо на древнееврейском языке, составленное в Киеве в X в. и подписанное членами местной хазарско–еврейской купеческой общины[197]. Евреи населяли отдельный квартал в северо–западной части «города Ярослава», отчего близлежащие ворота назывались Жидовскими. К XI–XII вв. русы подверглись ассимиляции и полностью растворились в славянском населении Киева. В отличие от них евреи сохранили свою особость. Упадок Хазарии и появление печенегов, а затем половцев в Причерноморье оказали крайне неблагоприятное влияние на киевскую торговлю. Натиск кочевых орд повлек за собой сокращение восточной торговли на Черном море и перемещение торговых путей в бассейн Средиземного моря. Лишившись прибыли от торговли с Востоком, купцы были вынуждены вкладывать деньги в ростовщические операции. Приток восточной серебряной монеты на киевский рынок резко сократился, тогда как потребность общества в деньгах увеличилась. Все это послужило почвой для расцвета ростовщичества. От непомерно высоких «резов» (процентов на ссуды) страдали одинаково и дружина князя, и рядовое торгово–ремесленное население Киева.

Некоторые историки полагают, что в 1113 г. на Руси произошел первый еврейский погром[198]. Это мнение не согласуется с фактами. Мятеж в Киеве имел главной своей причиной борьбу за власть, попытку посадить на стол Мономаха[199]. Мятежники стремились избавиться от долгов, ограбив своих кредиторов. Торговые люди рассчитывали покончить с богатыми конкурентами.

Святополку не удалось основать династию в Киеве. Его наследники не получили поддержки от новгородского веча, а затем и от населения Киева. Из летописи трудно понять обстоятельства призвания Мономаха на киевский престол. По свидетельству «Жития Бориса и Глеба», в пользу Мономаха выступили «вси людие, паче же болшии и нарочитии мужи»[200]. Опасаясь новых беспорядков и погромов, они отправили гонца к переяславскому князю со словами: «поиде, княз, на стол отен и деден»[201]. Отец Мономаха поддерживал тесные связи с высшими иерархами церкви, Святополк был не в ладах с греческим духовенством. Это сыграло свою роль в происшедшем перевороте. Вопреки традиции Святополк был скромно похоронен в основанном им монастыре, а не в Десятинной церкви и не в Софийском соборе, где хоронили обычно киевских князей. Митрополит–грек встретил Мономаха в Киеве «с честью великой»[202].

Оказавшись в Киеве, Мономах поспешил ввести ряд законов, облегчавших положение должников. От ростовщичества одинаково страдали и имущие верхи, и низы общества. Имущие принуждены были платить огромные проценты. Простые люди, получив в долг имущество (купу), попадали под власть кредиторов, становясь закупами. По Уставу Мономаха закупы получили право уходить от господина, чтобы заработать деньги и освободиться от зависимости. Отныне заимодавец не мог обратить закупа в своего раба. Прежний ростовщический процент (треть суммы долга в год) был запрещен и установлен максимум — 20 % годовых. Снижение ростовщических процентов и ограничение всевластия заимодавцев в отношении должников и закупов должно было предотвратить повторение погромов и успокоить недовольных.

Владимир Мономах занял престол в возрасте 60 лет, будучи умудренным политиком. Вместе с Киевом князь получил Туровское княжество, ранее находившееся во владении Святополка. Его сыновья держали в качестве отцовских посадников крупнейшие города Руси — Новгород, Переяславль, Смоленск, Суздаль. Наследник Святополка пытался вести борьбу с Моно- махом с помощью Польши и Венгрии, но погиб в затеянной им войне. Полоцкий князь Глеб выразил покорность киевскому князю. Но это не удовлетворило Владимира. Он отнял у Глеба Минск, затем свел князя в Киев, где тот вскоре же умер.

Нашествие половецких орд представляло одинаковую угрозу для Руси и Византии. Подвергшись нашествию половцев в Европе и турок–сельджуков в Малой Азии, империя обратилась за помощью к латинскому Западу, что положило начало эпохе крестовых походов в Европе. В 1095 г. папа Урбан II призвал Европу освободить Святую землю от неверных. Крестоносцы отвоевали у мусульман Иерусалим. Византия утратила Сирию, но ее военное положение улучшилось.

Владимир Мономах пытался использовать затруднения империи, чтобы осуществить давнюю мечту киевских государей. Он выдал дочь замуж за византийского царевича Льва Диогена. После гибели зятя Мономах направил посадников в дунайские города, принадлежавшие царевичу, и объявил о присоединении их к Киеву. Вслед за посадниками на Дунай отправился на княжение сын Мономаха Вячеслав. Однако попытка Руси утвердиться на Дунае не удалась. Князю Вячеславу пришлось покинуть свои дунайские владения.

Осуществлению планов Киева мешали внутренние усобицы, подрывавшие мощь государства. Черниговские князья, поглощенные борьбой с киевскими князьями, не смогли удержать под своей властью земли на Черном море. В начале XII в. Тмутаракань была завоевана византийцами.

Домогаясь помощи Запада, император Алексей I Комнин предложил обсудить вопрос о преодолении догматических разногласий между западной и восточной церковью. Идея унии породила известную веротерпимость. Однако греческое духовенство, в особенности на периферии православного мира, настороженно отнеслось к призывам императора. Киевские митрополиты продолжали обличать вероотступничество латинян, но остановить проникновение латинства на Русь не могли. Не искушенные в тонкостях догматических споров, князья не скрывали симпатий к латинским обрядам. На словах они осуждали латинян, на деле использовали любую возможность, чтобы породниться с латинскими королевскими и княжескими домами. Владимир Мономах, сосватав дочь венгерскому королю, обратился к главе церкви с вопросом, «како отвержени быша латина от святыя соборныя и правоверные церквы?»[203]. Разъяснения митрополита не помешали заключению брака. Сыну Мстиславу Мономах избрал в жены шведскую принцессу. Из дочерей Мстислава одна была замужем за императором Андроником Комнином, две дочери и два сына породнились с латинскими владетельными семьями Скандинавии, Венгрии, Чехии и Хорватии. Греки имели основания упрекать потомков Ярослава за уступки латинянам.

В эпоху княжеских съездов князья упрочили свои права на отчины[204]. Неизбежным следствием такого порядка был раздел Руси. Однако династии Мономаха удалось на время приостановить распад государства, осуществив на практике идею старейшинства киевского князя. Опираясь на свое военное превосходство, князь Владимир гасил усобицы, смирял непокорных братьев и племянников, распоряжался отчинами подручных князей.

Сын греческой царевны Владимир Мономах был по меркам своего времени хорошо образован и проявлял склонность к литературному труду. В своем «Поученье детям» Мономах предстает как христианский писатель и князь, который и «худаго смерда и убогые вдовице не дал есмь силным обидети». Давая сыновьям советы, как вести войну и как держать дом, как благотворить убогим, сиротам и вдовицам, Владимир следовал своим представлениям об идеальном правителе[205].

В жизни Мономах не всегда шел прямым путем, нарушал клятвы, не чурался вероломства, был беспощаден к врагам. Его политика отмечена чертами византийской изощренности, «лукавства», за которое русские летописи столь часто упрекали греков.

После смерти Владимира киевский престол наследовал его сын Мстислав (1125–1132)[206]. Ему удалось наконец подчинить своей власти Полоцкое княжество. Последние полоцкие князья были отправлены в изгнание в Константинополь.

После Мстислава киевский престол достался его братьям. Раздор между ними привел к тому, что в борьбу за Киев вступили дети Олега — внуки Святослава Ярославича, сидевшие в Чернигове. Русь окончательно утратила государственное единство.

Исследование общественного строя Древней Руси сопряжено с большими трудностями. Древнерусские архивы погибли. Среди сохранившихся источников наиболее значительным является ранний свод русских законов. Согласно преданию, записанному новгородским летописцем, князь Ярослав дал Правду новгородцам с таким напутствием: «По се грамоте ходите, якоже списах вам, такоже держите»[207].

Правда Ярослава представляла собой запись обычного права. В языческой Руси нормы обычного права имели силу неписаного закона. Крещение Руси и введение в употребление славянской письменности создали почву для записи и упорядочения законов. Первая статья Правды Ярослава гласила: «Убиет муж мужа, то мстить брату брата, любо сынови отца, а любо отцю сына, любо брату чада, любо сетриню сынови, аще не будет кто мстя, то 40 гривен за голову». Обычай кровной мести лежал в основе «закона русского» (норманнского), на который ссылались конунги Олег и Игорь при заключении договоров с греками. В договоре Игоря было записано: «Аще убьет хрестеянин русина или русин хрестеянина, да держим будет створи- вый убийство (убийца) от ближних убьенаго, да убьют и (его)»[208]. Итак, в случае убийства византийца (хрестьянина) или норманна (русина) ближние погибшего (степень родства не уточнялась) имели право умертвить преступника или забрать имущество убежавшего убийцы. При родовом строе кровная месть была действенным регулятором общественного порядка. Распад родоплеменных отношений сопровождался формированием новых регуляторов. Кровная вражда могла не стихать на протяжении жизни нескольких поколений. Правда Ярослава серьезно ограничила сферу действия обычного права, очертив круг родственников, имевших право мстить. Отныне месть ограничивалась двумя поколениями. Внуки, дядья и двоюродные братья убитого исключались из числа мстителей. Кровную месть должна была заменить система штрафов. По Русской правде, убийца, избежавший мщения, платил строго определенную сумму в 40 гривен (2 кг серебра). Ту же сумму штрафа — 40 марок — встречаем на скандинавском севере. Раньше всего она была введена королевскими законами в Дании (XI в.), позднее — в Норвегии и Швеции[209].

Договоры с греками защищали жизнь лиц «от рода руского» (норманнов). Русская правда имела в виду дружину киевского князя. Закон ограждал прежде всего честь воина — «мужа». За похищение коня или оружия у дружинника обидчик платил 3 гривны, за пощечину, удар чашей или рогом для вина на пиру, за попытку оттаскать мужа за усы или бороду — 12 гривен. За угрозу обнаженным мечом дружинник платил гривну, за отрубленный палец — 3 гривны, за удар мечом, не вынутым из ножен, — 12 гривен. Непомерные штрафы должны были прекратить ссоры внутри княжеской дружины, грозившие ослабить ее боеспособность. Штраф в 12 марок был первоначально высшей пеней во всех скандинавских странах[210].

Князья дополняли текст Русской правды новыми статьями и разъяснениями. Дополнение к статье о кровной мести гласило: «Аще ли будет русин, или гридень, любо купце, или ябетник, или мечьник, аще ли изгой будет, любо Словенин, то 40 гривен положити за нь»[211]. Перед нами самое древнее (в законодательном памятнике) описание «иерархической лестницы», сложившейся в русском обществе. На верхней ее ступени стоит «русин», в котором нетрудно угадать «русина» из договора Игоря. Из среды русов еще не выделились бояре, но рядом с русином, старшим дружинником, появился гридин — младший дружинник. В договоре Игоря «русин» («от рода руского») — без сомнения, норманн. В Правде Ярослава этническая окраска термина изменилась. Русинами называли, видимо, и потомков русов, и «нарочитых мужей» — знать славянского происхождения, которую стали принимать на княжескую службу с давних времен. Со временем русинами стали называть жителей собственно Руси, т. е. Киева, Чернигова и Переяславля. Штраф в 40 гривен имел в виду преимущественно верхи южнорусского общества, будущее боярство. Ступенью ниже дружинников стояли купцы, еще ниже — ябедники и мечники, т. е. низшие судебные исполнители, сборщики дани, стражники. Упоминание об изгоях указывает на то, что крушение старых общественных устоев затронуло людей различного социального положения. Современники отметили наиболее распространенные случаи изгойства: «изгои трои: попов сын грамоте не умеет, холоп (раб. — Р. С.) из холопства выкупится, купец одолжает, а се четвертое изгойство: …аще князь осиротеет»[212]. Изгои составляли как бы промежуточный слой общества, в который могли выбиться холопы или опуститься священники, купцы и князья.

Летописное известие о том, что Ярослав дал Правду новгородцам, по–видимому, имеет реальную основу. Присутствие князя с войском в Южной Руси само по себе гарантировало безопасность гридней, ябедников и мечников. В Новгороде ситуация была иной. Новгородский посадник и его люди, присланные из Киева, должны были обеспечить сбор дани в пользу Киева. При любом удобном случае новгородцы старались порвать зависимость и прекратить уплату дани. Ярослав много лет княжил в Новгороде и сам отказался платить дань отцу — киевскому князю. Давая Правду Новгороду, Ярослав ставил под защиту нового закона своих людей в Новгороде и одновременно старался внушить новгородцам, что перед лицом закона все равны. В списке лиц, подпадавших под действие статьи о 40 гривнах штрафа, вслед за изгоями записаны «словене». Под слове- нами законодатели подразумевали ильменских словен — жителей Новгородской земли. Закон защищал не все новгородское население. За смердов — сельских «словен» полагался небольшой штраф. В то же время Правда «нарочитых мужей», воинов из новгородской тысячи и пр. приравнивала к русинам из Южной Руси.

От примитивного полюдья киевские князья перешли к XI‑XII вв. к более сложной и устойчивой системе сбора дани. В главных центрах — Киеве и Новгороде — сравнительно рано стал формироваться княжеский домен. Не позднее 1086 г. князь Ярополк Изяславич, внук Ярослава Мудрого, пожаловал киевскому Печерскому монастырю «всю жизнь свою Небольскую волость и Деревьскую и Лучьскую и около Киева»[213]. Ярополк получал доходы в виде даней и других поступлений со всей территории княжества, но эти средства подвергались в дальнейшем многократному разделу: часть шла в Киев к великому князю, часть — дружине, десятину получала церковь и пр. Обращение трех волостей (Небольской и др.) в домен позволило Ярополку сконцентрировать все волостные доходы в своих руках. Понятно, почему князь считал эти волости своим достатком — «всей своей жизнью». (В XII в. люди употребляли то же понятие «жизнь» применительно к боярским «селам» или вотчинам. Князь Изяслав, изгнанный из Киева, говорил дружине: «Вы есте по мне из Рускыя земли вышли, своих сел и своих жизней лишився»[214].)

В Новгороде сидели подручные князья киевского государя, и они стали «устраиваться» на земле несколько позже, чем князья Южной Руси. Различие заключалось в том, что на севере потомки Владимира Мономаха успели освоить («окняжить») в XII в. крестьянские волости значительно более крупные, чем на юге Руси. Новгородские писцовые книги XV в. позволили В. Л. Янину обнаружить реликтовый слой древнего княжеского землевладения. Ядро княжеского домена, образовавшегося в Новгородской земле в XII в., включало обширную территорию между Селигером и Ловатью. В состав предполагаемого домена входили крупнейшие крестьянские волости (Морева, Велила, Стерж, Лопастицы, Буец, погосты Холмский, Молвятцкий, Жабенский, Ляховичи)[215].

Возникновение домена значительно усложнило структуру и функции княжеского «двора». Из среды старших дружинников выделились «огнищане». Со временем огнищанин превратился в дворецкого боярина в думе князя. Не менее высокое положение занимал «старый» (старший) конюх князя, получивший со временем чин конюшего боярина. (Во Франции титул маршала произошел из титула королевского конюшего.) От деятельности конюшего зависела боеспособность княжеского конного войска. Между тем собственных конных заводов, которые могли бы вырастить боевых коней, на Руси не было. Их надо было завести.

При Ярославичах гибель старшего конюшего на конских пастбищах Волыни вызвала крайнюю тревогу в Киеве. Князь Изяслав Ярославич счел необходимым пересмотреть статьи Древней Правды и удвоить штраф за убийство высокопоставленного агента. Его решение дало основу новому узаконению: «А конюх у стада старый 80 гривен, яко уставил Изяслав в своме конюсе, его же убиле дорогобудьцы».

Решающее значение при составлении средневековых законов имели прецеденты. Судебный прецедент с конюшим положил начало составлению новых законов.

Трое братьев Ярославичей — Изяслав, Святослав и Всеволод — собрались на съезд вместе с тысяцкими воеводами от главных городов Южной Руси и, не отменяя старую Правду, дополнили ее текст новыми постановлениями. Новый кодекс получил заголовок: «Правда уставлена Руской земли, егда ся совокупил Изяслав, Всеволод, Святослав, Косячко, Перенег, Микифор Кыянин, Чюдин Микула». Ярославичи начали с того, что ввели повышенный штраф за убийство управителя домена — огнищанина. Закон предусмотрел три случая: убийство огнищанина в ссоре, в разбое, при грабеже амбаров, конюшен и хлева. В первом случае с убийцы взыскивали 80 гривен, в последнем виновного убивали без промедления «во пса место». Если население не могло отыскать и выдать князю убийцу, штраф («виру») должна была платить вся волость, на территории которой было совершено преступление.

Ярославичи подтвердили «Урок Ярославль», согласно которому вирник, посланный в волость для сыска, суда и расправы, взыскивал с населения 60 гривен, а также кормился в волости в течение недели.

Ярославичи разработали целую систему наказаний за покушение на княжескую собственность и на жизнь тех, кто ведал этой собственностью. Примерно половина статей Правды определяла размеры штрафа за покражу хлеба, скота, птицы, собак, сена, дров, за вторжение в княжеские охотничьи угодья, разорение пасеки, кражу лодьи и пр.

Древняя Правда в основном зафиксировала нормы обычного права. Правда Ярославичей регламентировала новые явления жизни, связанные с появлением княжеского домена. Центральное место в кодексе занимал закон о нарушении межи: «А иже межоу переореть либо перетес, то за обиду 12 гривне»[216]. По Правде Ярослава штраф в 12 гривен ограждал честь княжеского дружинника. Ярославичи приравняли нарушение межи к оскорблению чести и насилию над огнищанином и тиуном.

Крестьяне на Руси жили общинами, что определяло порядок землевладения в сельской местности. Население страны было малочисленно, фонд свободных земель огромен. Пашенное земледелие сочеталось с подсечным, что предполагало периодическое перемещение крестьянского населения. При таких условиях отдельные крестьянские хозяйства не нуждались в меже. Межевые знаки разграничивали обычно целые «миры» или волости. Князья формировали свой домен за счет окняжения крупных крестьянских волостей. В этом случае волостная межа превращалась в межу княжеского домена (будущей вотчины). Закон о меже гарантировал охрану священной и неприкосновенной частной собственности на землю.

Согласно Правде Ярославичей, «примучивание» смердов «без княжа слова» влекло штраф в 3 гривны. Князь присылал в села своих старост сельских. Вместе с ратиными (ратай — пахарь) старостами они надзирали за порядком в деревне. За убийство старосты взимали штраф в 12 гривен, за смерда и холопа — 5 гривен.

К низшим слоям русского общества принадлежала челядь, упоминания о которой имеются в договорах с греками и в Правде. «Мужи» владели рабами — челядью — наряду с прочим имуществом. Закон устанавливал порядок возвращения беглых челядинов и их наказания.

После мятежа в Киеве Владимир Мономах составил Устав. Вместе с Уставом в Русскую Правду были внесены дополнительные статьи. Новый свод — Пространная правда — стал руководством для русских судей на длительное время. Составители Пространной правды по–своему прокомментировали законодательную деятельность Ярославичей. По их утверждению, сыновья Ярослава собрались на съезд, чтобы отменить кровную месть. В действительности старый порядок не был отменен одним законодательным актом. Общество постепенно изжило обычай кровной мести под влиянием религии и церковных законов. Замена мести системой штрафов отвечала интересам княжеской казны. По договору 944 г. имущество убийцы отходило в счет штрафа ближним убиенного. Штрафы Русской Правды шли, по общему правилу, в княжескую казну.

Большое влияние на формирование государственного и общественного строя Руси оказало христианство. Патриарх учредил в Киеве церковную иерархию по византийскому образцу. Возглавляли киевскую церковь греческие иерархи. Первым митрополитом из русских был священник Илларион, поставленный на киевскую кафедру «от благочестивых епископ» в Софийском соборе в 1051 г. Не вполне ясно, какие именно епископы, помимо Луки Новгородского, участвовали в поставлении Иллариона. Развитие церковной организации всецело определялось тем, что, во–первых, христианство проникало в толщу языческого населения с большим трудом и, во–вторых, церковь находилась в полной зависимости от светской власти. Князь распоряжался церковными должностями по своему усмотрению. Но при назначении на высшие посты он не мог обойтись без санкции трех епископов. Одна из старейших епископских кафедр располагалась в Белгороде подле самого Киева. Значение Белгорода определялось тем, что там располагался княжеский дворец. По преданию, князь Владимир держал там своих наложниц. Другая епископская кафедра была учреждена в небольшом пограничном городке Юрьеве примерно в 70 км к югу от Киева и Белгорода. Когда половцы сожгли Юрьев в 1095 г., киевский князь Святополк поселил епископа вместе с прочими жителями Юрьева во вновь построенный городок, который «в свое имя нарек Святополчь город». Этот княжой городок располагался в 50 км от Киева. Наличие трех епископств в пределах Киевского княжества позволяло митрополиту принимать решения независимо от церковных властей других княжеств.

После раздела Руси между сыновьями Ярослава князь Святослав добился учреждения епископства в Чернигове, а Всеволод — в Переяславле. Не вполне ясно, как была поделена между Ярославичами обширная Ростовская земля. На Белоозере дань собирали воеводы Святослава, тогда как Ростов, по–видимому, находился во владении Всеволода и его сына Владимира. К началу 1070 г. в Ростове появилась епископская кафедра.

Инициаторами крещения Киева были русы. Неудивительно, что ранее всего христианство утвердилось в собственно Руси на территории Киева, Чернигова и Переяславля. Многочисленное христианское население жило в Тмутараканском княжестве, где епископская кафедра была образована не позднее 1080‑х гг. Позднее епископства были открыты во Владимире Волынском и Полоцке.

На дальних северо–восточных окраинах авторитет православных миссионеров оспаривали языческие волхвы. В 1071 г. князь Святослав послал в Ростовскую землю воеводу Яна Вышатича для сбора дани. Ростовскую землю поразил сильный голод, и воеводе трудно было выполнить поручение князя. Неподалеку от Белоозера Ян наткнулся на толпу голодных людей, которая направлялась из Ярославля на север и по пути грабила «лучших жен». Во главе толпы шли волхвы. Они убили священника, сопровождавшего Яна, а затем, будучи приведены к воеводе, затеяли с ним спор о вере. По приказу воеводы кудесники были повешены на дереве. В Новгороде при князе Глебе народ едва не убил местного епископа по наущению волхва. Положение спасли князь и его дружина, собравшиеся на епископском дворе. Прения о вере закончились в Новгороде совершенно так же, как и в Ростовской земле. Волхв был убит князем.

Даже после крещения русское население еще очень долгое время оставалось в массе языческим или же придерживалось двоеверия. Светские власти употребляли средства насилия против языческой стихии. Со временем церковь пустила глубокие корни на русской почве. Христианская проповедь способствовала упрочению авторитета княжеской власти.

Благодаря церкви русские познакомились с византийскими учреждениями и законами. Церковную жизнь регламентировали Кормчая книга, свод церковных законов в болгарском переводе.

Церковь сохранила некоторые языческие праздники, чтобы примирить славян с новым вероучением. Но она настойчиво искореняла ритуальные жертвоприношения, обычай многоженства, осуждала работорговлю, благоволила убогим и нищим.

Принятие христианства включило Русь в сферу византийского культурного влияния. После разгрома Западной Римской империи варварами Византия оставалась главным хранителем христианской культуры и письменности. В Византии родились и получили образование братья Кирилл и Мефодий, отправленные императором для миссионерской деятельности в Моравию. В середине IX в. братья создали славянскую письменность и сделали первые переводы богослужебных книг на славянский язык. Считают, что письменность проникла на Русь уже при Олеге, так как его договор с греками был написан по–гречески и по–славянски. Но Олег и члены его дружины были норманнами, и славянский текст договора был бы для них так же непонятен, как греческий. Славянский перевод договора был сделан много позже. Русь усвоила письменность от византийских и болгарских миссионеров после крещения. В XI в. при митрополичьем доме и монастырях образовались первые русские библиотеки. Из 130 сохранившихся рукописных книг XI–XII вв. почти половина были богослужебными. Под влиянием болгарской письменности возникла собственная русская литература. Наиболее значительными сочинениями XI в. были «Слово о законе и благодати» Иллариона, «Житие игумена Феодосия» и «Житие Бориса и Глеба», написанные монахом Нестором, «Хождение в Палестинскую землю» игумена Даниила. Принятие христианства повлекло за собой переворот в искусстве. В княжеских столицах с помощью греческих мастеров были воздвигнуты громадные каменные соборы, украшенные фресками и мозаикой.

Просветительская деятельность церкви не сводилась к книжному учению. Монастыри давали практический пример жизни, утверждавший новое вероучение. Монастыри были центрами культуры, и из них вышли знаменитые писатели и проповедники Древней Руси.

Среди монастырей самым влиятельным был Киево — Печерский монастырь. Он находился в ведении митрополичьего дома до начала XII в., когда Святополк сделал его княжим монастырем. В стенах обители монах Нестор составил при князе Святополке «Повесть временных лет». Особенность этого летописного свода заключалась в том, что его составители благодаря покровительству князя впервые получили доступ к государственным документам, хранившимся в княжеском архиве («казне»).

Нестор переработал и многократно расширил летопись, полученную им от предшественников. Он рассматривал историю славян и Руси в контексте всемирной истории, ввел в летопись тексты договоров с греками X в. Главная тема сочинения Нестора получила отражения в заголовке его «Повести»: «Откуда есть пошла Русская земля и кто в Киеве нача первее княжити»[217]. Начало Руси, в глазах Нестора, совпадало с утверждением в Киеве княжеской династии Кия. Новгородские летописцы выдвинули свою версию происхождения Руси, получившую отражение в заголовке «Временника»: «..летописание князей и земля Руския, и како избра Бог страну нашу… и грады почаша бывати по местом, прежде Новгородчкая волость и потом Кыевская…»[218] Новгородская версия опиралась на предание о Рюрике как основателе княжеской династии Руси.

Легенда о Кие получила на страницах «Повести временных лет» свою окончательную форму. Предшественники Нестора помнили о том, что Киев возник на Днепре у переправы: Кий сидел «на горе, где ныне увоз Боричев»[219]. Предание не содержало никаких указаний на княжеское достоинство Кия, и Нестору пришлось вступить в спор с современниками, которым легенда была хорошо известна. Автор свода писал: «Ини же, не сведуще, рекоша, яко Кий есть перевозник был, у Киева бо бяше перевоз тогда с оноя стороны Днепра, тем глаголаху: на перевоз на Киев». Чтобы опровергнуть толки о Кие–перевозчике, летописец сослался на мнимое путешествие Полянского князя к императору в Византию. Имени императора инок не знал, но хитроумно обошел затруднение при помощи фразы: «…сказают, яко велику честь (Кий) приял от царя, при котором приходив цари» (Кий принял честь от того царя, при котором приходил). Наличие городища Киевец на Дунае дало летописцу дополнительный аргумент в пользу концепции «Киевского княжества». Во время путешествия к неведомому императору Кий будто бы основал Киевец и пожелал сесть в этом городке на княжение «с родом своим», но «близь живущие» ему «не даша»[220]. Мифическая история Кия как две капли воды напоминала реальную историю князя Святослава.

Нестор включил в «Повесть временных лет» ряд подробностей о жизни князя Владимира Святославича и о его языческих браках. Христианская жена князя Анна и ее греческое окружение много сделали для просвещения языческой Руси. Но киевский престол заняли не потомки Анны, а потомки язычницы Рогнеды, и придворный летописец не уделил внимания ни первой православной «царице» с детьми, ни окружавшим ее просветителям[221]. Эпитафия на смерть Анны отличалась редким лаконизмом и равнодушием: «В лето 6519 (1011). Преставися цариця Володимеряя Анна»[222].

Получив доступ к архивам, Нестор включил в «Повесть временных лет» договоры с греками языческих князей Олега, Игоря и Святослава. Решающую роль при крещении Руси сыграл договор с греками первого христианского князя Руси Владимира. Но этот договор определял права на престол потомков греческой царевны Анны, а потому он не был скопирован составителем «Повести временных лет» и погиб вместе с другими документами из княжеской казны. «Христианские» договоры конца X–XI вв. имели значительно больше шансов сохраниться до начала XII в., чем договоры первой половины X в. Они представляли неизмеримо большую ценность в глазах христианского летописца, чем договоры князей–язычников. Нестор понимал значение документов, попавших в его руки. Есть основание полагать, что он попытался сохранить фрагменты этих договоров.

После раздела Руси Ярославичами особую актуальность приобрел вопрос о внешних сношениях трех главных столиц — Киева, Чернигова и Переяславля. Статьи, определявшие порядок приема послов от названных столиц, включены в договор Игоря 944 г. Послам вменялось в обязанность по прибытии в Царьград вручить верительные грамоты, после чего они могли поселиться возле монастыря св. Мамы и получить «месячное свое — сълы (послы) слебное, а гостье месячное: первое от города Киева, паки ис Чернигова и ис Переяславля»[223]. Давно отмечено, что приведенный отрывок производит впечатление вставки, датируемой временем никак не ранее XI в. При Игоре послы от русских городов никак не могли предъявить грекам княжеские грамоты за отсутствием письменности, а послы от Переяславля вообще не имели возможности путешествовать куда бы то ни было, так как Переяславль еще не существовал. Константин Багрянородный старательно перечислил главные русские города, существовавшие при князе Игоре. Переяславля среди этих городов нет. Археологические данные подтверждают сделанное наблюдение. Древнерусские укрепления все без исключения имели небольшую площадь. На городище под Новгородом укрепленная часть поселения составляла немногим более 1 га, в Киеве — 11, в Чернигове — около 8, тогда как в Переяславле — около 80[224]. Все эти данные подтверждают сообщение летописи о том, что Переяславль был основан князем Владимиром в 992 г[225]. Наименование «Переяславль» не могло появиться ранее похода Святослава на Балканы, когда князь перенес свою столицу в болгарский Преслав (Переяславль). Владимир отказался от мысли о завоевании Преслава, но основал свой собственный Переяславль на Днепре.

Статья, определявшая порядок приема послов от Киева, Чернигова и Переяславля, повторно использована летописцем в рассказе о походе Олега на Царьград в 907 г. На этот раз цитата из договора переработана в «речь» греческих царей и бояр, обращенную к Олегу. Послы и гости, значилось в речи, пусть «возмуть месячное свое — первое от города Киева, а паки ис Чернигова и ис Переаславля, и прочии гради». Из летописи следовало, будто Переяславль существовал уже в начале X в. В тексте 944 г. ситуация с послами и гостями обрисована просто и ясно: русы сначала входят, а затем выходят из города («слы» и «купцы» входят в город «творят куплю, яко же им надобе и паки да исходят»). При переделке статьи договора в «царскую речь» летописец отбросил последние слова, заменив их: «не платяче мыта ни в чем!»[226]. Так возник миф о том, что Олег добился исключительной привилегии беспошлинной торговли на рынках Константинополя. Это утверждение соответствовало представлению летописца о грандиозной победе Олега, но не отвечало истине.

Не следует думать, будто Нестор сам сочинил «посольские» статьи договора 944 г. Отсутствие литературных штампов указывает на то, что он списал отрывок из подлинных документов — текстов первых договоров христианской Руси с греками.

Киевский князь Святополк открыл перед печерскими старцами двери государственного архива. Русские летописи превратились в серьезный исторический труд. Но их составители оказались в положении придворных историографов. Это роковым образом сказалось на судьбах печерского летописания. После смерти Святополка князь Владимир Мономах и его наследники, понимая значение летописания, поспешили изъять «Повесть временных лет» из Печерского монастыря и передали ее в Михайловский Выдубецкий монастырь, семейную обитель Всеволодовичей. Иноки переделали текст «Повести», сообразуясь с волей нового князя.

Глава 2

Начало раздробленности

Древняя Русь была лишена внутреннего единства, и ее распад оказался неизбежен. Княжеский род больше не мог сообща управлять обширным государством. Князья придерживались принципа «Каждо да держит отчину свою». Но с XII в. «отчины» начинают превращаться в независимые княжества. Подъем ремесел и торговли ускорил развитие новых городских центров. На окраинах молодые города своим богатством затмевают старые. В ХII-ХIII вв. не только князья, но и бояре обзаводятся земельными владениями — вотчинами, что прочно привязывает их к быстро формирующимся центрам.

Княжеские усобицы подорвали обороноспособность Киевской земли. Половецкие орды, разгромленные Владимиром Мономахом, возобновили нападения на Русь. Более всего от вторжения кочевников страдали Переяславская и Киевская земли. В конце XII в. половцы разбили свои кочевья на территории Переяславского княжества. Население Южной Руси потянулось в Суздальскую землю и на Волынь, в предгорья Карпатских гор.

Большие перемены принесла эпоха крестовых походов. Благодаря крестоносцам Запад проложил себе новые пути на Восток. Киев утратил роль посредника в торговле Европы со странами Востока. Нашествие половцев затруднило движение торговых караванов из Киева в Царьград и крымские города. Разгром Константинополя крестоносцами в 1204 г. усугубил положение.

Упадок Южной Руси вел к тому, что Киев все больше утрачивал значение столицы государства — старейшего и самого богатого из русских городов, собиравшего дань со всей Руси.

В XI–XII вв. усилилась славянская колонизация Суздальской земли, древнейшим населением которой были малочисленные финские племена мери, веси и муромы. Поначалу главный поток переселенцев шел из Новгородской земли, а позднее — из Южной Руси. В Суздальской земле преобладали подзолистые почвы. И все же почвенно–климатические условия тут были более благоприятные, чем в Новгороде. Что же толкало на север переселенцев с плодородных земель Южной Руси? По–видимому, давление кочевников «великой степи» в первую очередь. Ростово — Суздальская земля была надежно защищена от вторжений густыми, непроходимыми лесами. Среди лесов на северо–востоке располагались массивы плодородных земель — суздальские ополья, ставшие житницей для всего края.

Переселенцы из славянских земель постепенно ассимилировали малочисленное финское население края, что ощутимо проявилось во внешнем облике суздальцев.

Особую роль в освоении Северо — Востока играла княжеская власть. Наряду с Ростовом и Суздалем старейшими городами края были Ярославль (основан Ярославом Мудрым) и Владимир (основан Владимиром Мономахом). В память о покинутых местах переселенцы давали новым для них пунктам привычные южнорусские названия. Эти названия отражали также династические притязания князей. В XII в. Юрий Долгорукий построил город, названный в честь родовой «отчины» отца Переяславлем. На Северо — Востоке Руси возникло сразу два Переяславля — Залесский и Рязанский. Оба стояли на речках Трубеж, как и южный Переяславль.

Киевский князь Мстислав Великий передал престол бездетному брату, наследовать которому должны были Мстиславичи. Его планам воспротивились сыновья Мономаха, затеявшие длительную войну с племянниками. После смерти князя Мстислава его сыновья пытались основать династию и закрепить за собой Киев, Новгород и Переяславль, что дало бы им право на «старейшинство» среди всех русских князей. Черниговские князья немедленно использовали раздор между Мономаховичами и предъявили права на киевский стол. В 1136 г. новгородские бояре и вече изгнали из Новгорода сына Мстислава Великого Всеволода. Утрата Новгорода явилась серьезным поражением для Мстиславичей. Утратив в 1146 г. Киев, князь Изяслав Мстиславич с большим трудом вернул себе киевский стол при поддержке местных бояр. В конце концов старшая ветвь Мстиславичей пустила корни на Волыни.

Суздальский князь Юрий Долгорукий, младший сын Мономаха, воевал с Изяславом Мстиславичем. Юрий смог утвердиться на киевском столе лишь после смерти Изяслава.

С именем Юрия Долгорукого связано первое летописное упоминание о Москве. Само название «Москва» имело финское происхождение. По преданию, Москва принадлежала богатому боярину Кучке, по имени которого поселение называли также Кучкино. Князь Юрий отобрал село у боярина и превратил его в свою сельскую резиденцию. В 1147 г. он пригласил в Москву на пир черниговского князя, а в 1156 г. приказал заложить «град Москву». Строительство «града» (крепости) близ черниговской границы было вызвано тем, что Юрий домогался господства в Южной Руси.

Намереваясь превратить Киевское княжество в свою «отчину», князь посадил старшего сына Андрея в Вышгороде под Киевом, а в Ростово — Суздальскую землю послал младших сыновей. Однако времена Киевской Руси миновали безвозвратно. Киев пришел в упадок. Единство княжеского рода, поддерживавшее единство Руси, было давно разрушено. Киевский престол уже не давал решающего перевеса князю, который им обладал. Наследник Юрия Долгорукого князь Андрей предпочел Киеву Суздаль. Не спросясь отца, он уехал в 1155 г. в Суздальскую землю. Князь Юрий умер в Киеве в 1157 г., после чего киевляне разграбили его двор, перебили слуг и прочих суздальцев, сидевших по городам и селам.

Князь Андрей был сыном Юрия Долгорукого и дочери половецкого хана Аепы. Вторым браком Юрий был женат на греческой царевне. Дети от второго брака жили в Суздальской земле под присмотром тысяцкого варяга Шимона. После смерти Юрия бояре и жители Ростова и Суздаля «сдумавше» посадили на «отне столе» князя Андрея. Получив власть, Андрей прогнал из Суздальской земли младших братьев вместе с боярами из отцовской дружины.

В XII в. умножилось число городов на Руси. Но общая численность городского населения была по–прежнему невелика. Тем не менее роль горожан в политической жизни княжеств была очень велика благодаря вечевым традициям. В городах существовала своя вечевая иерархия. Вече имели «старшие» города, служившие княжеской резиденцией. «Младшие» города, считавшиеся пригородами, должны были подчиняться решениям старших городов. Иерархия помогала сохранить единство государства. Руководство вечем осуществляли бояре, владевшие городскими усадьбами и землями в сельской округе.

Князь Андрей Юрьевич получил власть (1157–1174) из рук суздальских бояр и веча старших городов, но вскоре перенес резиденцию во Владимир. Молодой город Владимир, будучи пригородом Ростова, не имел своего веча, а местные бояре не были столь многочисленными и влиятельными. В старших городах ремесленники в большинстве трудились на боярских дворах и были боярскими холопами. Во Владимире князь Андрей осуществил грандиозные строительные проекты, для чего собрал множество каменщиков и ремесленников из разных земель и городов. После смерти Андрея власти «старейших» городов грозили сжечь Владимир и прислать посадников в свой «пригород», потому что владимирцы — «то суть холопи каменьницы» (каменщики)[227].

Отправляясь на север из Киевской земли, Андрей увез с собой одну из киевских святынь — икону Богоматери, находившуюся в Вышгороде. Как повествует летопись, кони, везшие повозку с иконой, остановились в пути в окрестностях Владимира, и никакая сила не могла сдвинуть их с места. Князю пришлось заночевать в поле. Во сне Андрею явилась Богородица, повелевшая основать церковь на месте видения, а икону перевезти во Владимир. Князь выстроил вместе с церковью дворец. Его новая резиденция получила наименование Боголюбово, а сам князь — прозвище Боголюбский.

Андрей Боголюбский желал, чтобы его стольный город Владимир ни в чем не уступал Киеву. Он заложил новую крепость, построил Золотые ворота с церковью по образцу киевских, величественные каменные соборы. Во Владимире появилась своя Десятинная церковь. Выстроив храм Успения Богородицы, повествует летописец, князь Андрей пожаловал храму «десятины в стадех своих и торг десятый» (десятую часть в торговых доходах)[228]. Церковь Богородицы была вверена попечению любимца князя Федора, о духовном чине которого ничего не известно. После совета с боярами Андрей отправил грамоту в Царьград с просьбой учредить во Владимире особую митрополию и назначить первым митрополитом Владимирским Федора. Ростовский епископ грек Леон, возражавший князю, был выслан из Суздальской земли в Царьград «на исправление».

За два века, прошедших после крещения Руси, на киевской кафедре сменилось 18 митрополитов, из которых 16 были византийцами. Два русских митрополита Илларион и Клемент, избранные и поставленные на Руси без ведома патриарха, были низложены и заменены греками. Просьба Андрея Боголюбского об учреждении владимирской митрополии и поставлении Федора была отклонена Константинополем и Киевом.

Интересы обороны Руси от кочевников отступили в глазах владимиро–суздальских князей перед новыми направлениями внешней политики. Начиная с Юрия Долгорукого, эти князья постоянно совершали походы против волжских булгар. После падения Хазарии Булгарское царство на Волге обрело независимость и вступило в период расцвета. Северная Русь придавала волжскому торговому пути такое же значение, какое Киевская Русь придавала днепровскому.

Ссора между внуками Мстислава Великого дала повод Андрею вмешаться в дела Южной Руси. В 1168 г. Мстислав Изяславич из Владимира Волынского занял Киев и посадил в Новгороде своего сына. Он претендовал на «старейшинство» среди князей. Но его домогательствам тотчас воспротивились двоюродные братья Ростиславичи из Смоленска. В помощь Ростиславичам Андрей Боголюбский послал сына с войсками. Союзники призвали половцев и в 1169 г. взяли «копьем» (приступом) Киев[229]. Два дня суздальцы, смоляне и половцы грабили и жгли «мати русских городов». Множество киевлян были уведемы в плен. В монастырях и церквах воины забирали не только драгоценности, но и всю святость: иконы, кресты, колокола и ризы. Половцы подожгли Печерский монастырь. «Митрополия» Софийский собор был разграблен наравне с другими храмами.

В глазах князя Андрея «старейшинство» уже не связано было с непременным обладанием киевским престолом. Владимирский князь удовольствовался тем, что посадил на княжение в Киеве князя Глеба, своего младшего брата, а затем передал киевский престол смоленским Ростиславичам, признавшим «старейшинство» северного князя.

Разгромив Мстислава Изяславича, Андрей решил изгнать из Новгорода его сына. Среди зимы суздальское войско подошло к Новгороду и в течение одного дня безуспешно пыталось взять крепость штурмом, после чего, понеся потери, поспешно отступило. В руки победителей попало столько пленных, что в Новгороде «продаваху суздальцы по две ногаты»[230]. Невзирая на победу, новгородцы заключили мир с Андреем «на всей его воле» и вскоре же приняли князя из его рук.

Князь Андрей распоряжался киевскими князьями как своими подручниками, что вызвало резкий протест Ростиславичей. Тогда Андрей послал в Киев мечника Михно с надменным посланием. Он приказал киевскому князю убираться в Смоленск, а двум его братьям не велел «в Русской земле быти». Не стерпев обиды, младший из Ростиславичей Мстислав Храбрый передал князю Андрею, что прежде Ростиславичи держали его как отца «по любви», но не допустят, чтобы с ними обращались как с «подручниками». Началась война, не сулившая выгод ни боярам, ни дружине. Воеводы получили приказ захватить Мстислава, засевшего в Вышгороде. На помощь Мстиславу прибыли войска из Владимира — Волынского. Войско Андрея Боголюбского потерпело полное поражение. Южнорусский летописец с иронией замечает, что суздальцы пришли «высокомысляще, а смирении отъидоша в домы своя»[231]. Война принесла большие бедствия Суздальской земле.

Андрей пытался утвердить свою власть над Русью, следуя примеру деда, Владимира Мономаха. Но он не располагал его средствами, воинским талантом и авторитетом. В условиях нараставшей раздробленности усилия владимирского князя были обречены на неудачу. При всем своем внешнем могуществе князь не мог надежно защитить даже любимых советников. Владыка Федор, претендовавший на сан митрополита, был вызван в Киев и там казнен[232].

Современники называли Андрея Боголюбского «самовластцем». Деспотизм и властолюбие князя восстановили против него даже его ближайшее окружение. В каменном замке Боголюбова Андрей чувствовал себя в полной безопасности. Но именно тут в 1174 г. возник заговор, погубивший его. В заговоре участвовали боярин Петр, «Кучков зять», боярин Яким Кучкович, ключник Анбал Ясин (осетин) и два десятка других лиц. По некоторым данным, поводом к выступлению послужила казнь Андреем брата Якима Кучковича. Эти сведения, по- видимому, относятся к области легенд[233]. Новгородская летопись засвидетельствовала, что князя убили не опальные бояре, а те, кто пользовался его милостями («свои милостьницы»). Влияние бояр Кучковичей при владимирском дворе было исключительным. Из Южной Руси во Владимир Андрей уехал «без отча повеления, его же лестию подьяша Кучковичи»[234]. По Новгородской летописи, заговорщики перебили охрану дворца и ворвались в спальню. Князь схватился за меч, но его подняли на копья. После этого бояре поспешили к выходу. Раненый Андрей нашел силы добраться до сеней. Кучковичи услышали его стоны, вернулись и добили князя.

Вслед за гибелью Андрея народ бросился грабить княжеский дворец, дома посадников и мечников. Некоторые из княжеских «детских» и мечников были убиты. Сын Андрея находился в Новгороде, его права на владимирский престол были очевидны. Но ростовские, суздальские и переяславские бояре и «вся дружина» решили избавиться от наследника. С этой целью они пригласили на престол двух племянников Андрея, ничем не примечательных и не опасных для бояр князей. Решению старших городов воспротивились жители Владимира, призвавшие младших братьев Андрея, Михаила и Всеволода. В начавшейся войне верх одержали ростовские бояре. Но их ставленники не ужились во Владимире. В конце концов на престоле утвердился брат Андрея Всеволод Юрьевич Большое Гнездо (1176–1212). Владимирцы принесли присягу на имя Всеволода и его детей, что должно было предотвратить повторение смуты.

Всеволод сломил сопротивление старого боярства и стал распоряжаться делами княжества столь же самовластно, как Андрей Боголюбский. Многие его враги из числа ростовских бояр погибли, другие попали в плен и лишились своих сел и конских табунов. Всеволод сурово карал соседей. Когда рязанские князья привели половцев и разграбили Владимир, Всеволод разгромил их, а пленного князя Глеба заточил в тюрьму, где держал до его смерти. Рязанские князья были надолго приведены в послушание.

Южнорусские князья, погрязшие в усобицах, искали помощи и покровительства могущественного северного соседа. Однако Всеволод остерегался посылать крупные силы на юг. В похвалах «Слова о полку Игореве» слышится затаенный упрек великому князю Всеволоду: «не мыслию ти перелетети издалеча отня злата стола поблюсти!» Суздальские князья «не блюли» киевский стол и не обороняли киевских границ от нападений кочевников. Если бы владимирский князь выступил в поход, то много половчан стало бы пленниками: «Аже бы ты был, от была бы чага по ногате (мелкая монета. — Р. С.), а кощей (мальчик–половчанин. — Р. С.) по резане».

Ввиду явного упадка Киева Всеволод искал новую опору для великокняжеской власти. Такой опорой мог быть только Новгород Великий, давний соперник Киева, избежавший половецкого разорения и раздела между князьями. Суздальцы постоянно теснили новгородцев, проникали в Заволочье, где проходили пути из Новгорода в Приуралье, не раз захватывали Новый Торг, служивший главным перевалочным пунктом в торговле с «Низовской землей». И Юрий Долгорукий, и Андрей Боголюбский многократно сажали своих сыновей и подручных князей в Новгороде. Но только Всеволод пришел к мысли о перестройке всей системы великокняжеской власти на Руси. Отпуская старшего сына Константина на новгородский престол в 1206 г., Всеволод произнес речь: «сыну мой Костянтине, на тобе Бог положил переже старейшиньство во всей братьи твоей, а Новгород Великий старейшиньство имать княженью во всей Руськой земли». По мысли князя, владеть Новгородом, как прежде Киевом, мог отныне только Владимир, что давало владимирскому князю старейшинство «в всей Русской земли»[235].

Судя по летописям, Всеволод был первым суздальским государем, прочно усвоившим титул «великого князя». Передача Новгорода наследнику создала новый центр власти, вызвавший беспокойство монарха. Без видимых причин отец свел сына из Новгорода, а взамен дал «старейшему князю» города Ростов, Ярославль и Белоозеро. Ранние летописи ничего не сообщают о «ряде», данном Всеволодом своим сыновьям. Вероятно, князь умер скоропостижно и не успел выразить последнюю волю. Как всегда, решающее слово в периоды междуцарствий принадлежало боярам. Младшие братья Юрий и Ярослав объединились против старшего Константина. Но им и их боярам пришлось дважды снаряжаться в поход, прежде чем Константин отказался от прав на владимирский престол и заключил с братьями «поряд».

Южнорусские князья не желали мириться с утратой Новгорода. В 1210 г. сын Мстислава Храброго Мстислав Удалой выгнал из Новгорода малолетнего сына Всеволода. Несколько лет спустя Мстислав покинул Новгородскую землю и уехал в Киев. Если бы новгородцы захотели восстановить прежние отношения с Суздальской землей, им пришлось бы принять князя из рук Юрия Владимирского. Однако они пригласили князя Ярослава из Переяславля, зятя Мстислава Удалого. Ярослав пытался использовать внутренние раздоры в новгородском обществе, чтобы утвердить свою власть над Новгородом. В результате ему пришлось покинуть город и укрыться в Торжке, откуда он пытался продиктовать новгородским боярам свои условия. Столкновение закончилось войной. На помощь новгородцам из Южной Руси прибыл Мстислав Удалой с дружиной. К нему присоединился Константин Ростовский, надеявшийся получить владимирский престол. Напуганный притязаниями Константина, Юрий принял сторону Ярослава. В 1216 г. неприятели встретились на реке Липице. Накануне битвы новгородцы попытались заключить отдельный мир с Юрием, и их усилия не пропали даром. В сражении Мстислав Удалой обратил в бегство войско Ярослава. Юрий не оказал брату никакой помощи[236]. Одержав победу, Мстислав и новгородцы посадили на владимирский престол Константина. Благодаря вмешательству епископа братья согласились выделить князю Юрию Суздаль. После смерти Константина Юрий вернул владимирский стол, но его авторитет был подорван раз и навсегда. В 1229 г. Ярослав заключил союз с детьми Константина Ростовского с тем, чтобы изгнать Юрия из Владимира. Но дело не было доведено до конца.

Раздел Владимиро — Суздальской земли между пятью сыновьями Всеволода Большое Гнездо и распри между братьями окончательно подорвали могущество Северо — Восточной Руси.

Юго — Западная Русь рано обособилась от Киева. Природные условия — плодородные почвы, мягкий климат — благоприятствовали развитию пашенного земледелия и промыслов в пределах края. Юго–западные города вели торговлю с Византией и Крымом, Польшей и прибалтийскими землями. Старшим среди этих городов был Владимир — Волынский, с которым успешно соперничал молодой город Галич на Днестре. Благодаря развитию вотчинного землевладения на юго–западе рано сформировалось многочисленное боярство.

Галицкая земля достигла расцвета при князе Ярославе Осмомысле (1153–1187). Ярославу пришлось вести длительную войну с Киевским княжеством. Его союзниками в этой войне были суздальский и волынский князья. Галицким и волынским полкам удалось овладеть Киевом. Но Ярослав недолго сидел на киевском столе. Автор «Слова о полку Игореве» посвятил ему следующие строки: «Галичкы Осмомысле Ярославе! Высоко седиши на своем златокованнем столе. Подпер горы Угорскыи своими железными полкы, заступив королеви путь, затворив Дунаю ворота….Грозы твоя по землям текут. Отворяеши Киеву врата».

Ярослав женился на дочери суздальского князя Юрия Долгорукого. Брак оказался неудачным. Осмомысл вознамерился лишить права на престол законного наследника и передать его побочному сыну Олегу. Придворные князя получили повод вмешаться в его семейную жизнь. В 1173 г. они организовали побег Владимира и его матери в Польшу. Некоторое время спустя галицкие бояре составили заговор и взяли Ярослава под стражу. Любовница князя Настасья, мать Олега, была сожжена на костре, а законная жена с сыном вернулись в Галич. После смерти Ярослава престол занял Олег, а затем Владимир. Оба были согнаны с княжения боярами. Смута в Галиче позволила волынскому князю Роману с помощью поляков подчинить себе Галицкое княжество (1199). «Не передавивши пчел, меду не есть», — говорил князь о галицких боярах. И ему действительно удалось смирить их. В 1203 г. Роман занял Киев, насильно постриг в монахи киевского князя и присвоил себе его титул. Галицко — Волынское княжество стало одним из крупнейших государств Европы. По площади оно не уступало империи Фридриха Барбароссы. При дворе Романа нашел прибежище византийский император Алексей III после захвата Царьграда крестоносцами. В 1205 г. Роман погиб во время похода в Польшу. Началась длительная смута, приведшая к распаду княжества на несколько частей. Галицкие бояре пригласили на княжение Игоревичей из Новгорода — Северского. Вдова Романа и ее малолетний сын Даниил укрылись в Польше. Галич был завоеван венграми, но затем туда вновь вернулись Игоревичи. Пытаясь укрепить свою власть, они перебили около 500 бояр. Однако в конце концов галицкие бояре повесили Игоревичей и в 1211 г. возвели на стол малолетнего князя Даниила Романовича.

Венгрия и Польша использовали усобицы как повод для постоянных вторжений на Русь. В 1214 г. Галицко — Волынское княжество подверглось разделу. Одна его часть попала под власть венгров, другая — поляков. Малолетний князь Даниил Романович сохранил в своих руках Владимир — Волынский.

Раздоры между Венгрией и Польшей привели к тому, что польский король Лешек призвал на помощь князя Мстислава Удалого, покинувшего Новгород. Мстислав изгнал венгерского королевича Кальмана и занял галицкий стол. Свою дочь Мстислав выдал замуж за Даниила Романовича Волынского. После длительной борьбы с галицкими боярами Даниил окончательно утвердился в Галиче, а затем объединил под своей властью всю Галицко — Волынскую землю. В 1240 г. Даниил занял Киев и посадил там своего тысяцкого.

В годы тридцатилетней смуты в Западной Руси произошел характерный эпизод. На галицкий трон взошел Володислав, сын дядьки («кормильца») галицкого князя. (Дядьки играли при русских княжеских дворах столь же значительную роль, как мажордомы у франкских королей.) Прирожденные князья в качестве прямых потомков первого князя Руси Игоря Старого пользовались исключительным правом на престол. Восшествие на стол боярина было воспринято ими как вызов всему княжескому роду Руси. Володислав недолго владел Галичем. Он кончил жизнь в тюрьме со всем своим «племенем».

Новгород Великий был единственным из древних городов, избежавшим упадка и дробления в ХII-ХIII вв. Киев был основан на границе со степными кочевниками. Новгород — на границе с финскими землями. История Новгорода запечатлелась в топонимике. На западном берегу Волхова, где некогда жила нерева (летописная меря), раскинулись Неревский и Людин концы[237]. Славенский конец на противоположном берегу Волхова был заселен словенами, выходцами из славянского Поморья на Балтийском море. Новгородская земля делилась на пять провинций, или «пятин». Основная масса финских племен — меря и веся, чудь, ижора и водь проживала в северных пятинах. Южные пятины были с давних времен заселены славянами, и тут концентрировалась большая часть населения Новгородской земли. На юге располагались главные очаги земледелия Северо — Западной Руси. Волхов делил город на две половины — Торговую и Софийскую. Ярослав Мудрый основал свою резиденцию на Торговой стороне, в которой тянули богатые пятины. «Ярославово городище» было связано кратчайшим путем с давней княжеской резиденцией на Городище, расположенном в истоке Волхова. Археологические раскопки обнаружили, что Городище принадлежало к числу древнейших городов Новгородской земли.

Крепостные сооружения были воздвигнуты на Софийской стороне. Они опоясали владычный двор и Софийский собор. В 1116 г. к епископской половине детинца была пристроена княжеская половина. Противостояние боярства и княжеской власти получило в Новгороде внешнее выражение. Главный массив боярских усадеб располагался на Софийской стороне, княжеский двор — на Торговой.

Пятины составляли ядро Новгородской земли. За пределами пятин лежали «колонии» — Заволочье на Северной Двине и Ваге, Тре на Кольском полуострове, Печора, Пермь, Вятка. Все эти земли платили дань Новгороду. В 1193 г. новгородцы предприняли поход на югру на Северном Урале, но потерпели неудачу. На ладьях (ушкуях) новгородские промышленники плавали по Студеному морю далеко на восток. Драгоценная пушнина, полученная в виде дани из Северного Поморья и Приуралья и проданная на западных рынках, приносила большой доход боярам, снаряжавшим военно–промысловые экспедиции.

В Новгороде было много искусных ремесленников, плотников, кузнецов, ткачей, гончаров, кожевников, оружейников. Они работали преимущественно на заказ. Главными предметами заморской торговли были, кроме пушнины, мед и воск. Новгородские купцы вели оживленную торговлю и с Прибалтийскими странами. На острове Готланд, в шведской Сигтуне и эстонской Линданисе (Таллине) возникли поселения новгородцев. Купцы с Готланда уже в середине XII в. основали Готский торговый двор в Новгороде. Другой торговый двор — Немецкий — построили купцы Ганзейского союза. С Запада на Русь везли сукна, вино, металлы. Большим влиянием в Новгороде пользовалось объединение купцов–вощаников — «Ивановское сто», нажившее капитал на заморской торговле. Новгородцы посещали Византию, страны Востока, вели торговлю в отдаленных русских городах.

Киевские князья сажали в Новгороде посадников — старших сыновей. Наследник Мономаха Мстислав княжил в Новгороде с 12 лет. Отозвав сына в Киев, Мономах решил передать Новгород несовершеннолетнему внуку Всеволоду. Новгородские бояре и население энергично протестовали против нарушения традиции. Тогда Мономах вызвал в Киев новгородских бояр и одних заточил в тюрьму, а других привел к присяге и отпустил домой[238].

В XII в. в Новгороде возник обширный княжеский домен, включавший богатые крестьянские волости на юге Новгородской земли[239].

После смерти Мстислава Великого в 1132 г. его сын Всеволод покинул Новгород и пытался занять Переяславль. Не достигнув успеха, князь вернулся на Север, но новгородцы призвали на помощь Псков и Ладогу и выгнали его. Новгородское вече действовало столь решительно, потому что не боялось возмездия со стороны Киева. Однако в Новгороде было много сторонников Всеволода, и под их давлением вече вернуло князя с дороги.

Всеволод Мстиславич втянул Новгород в войну с суздальским князем Юрием Долгоруким, но потерпел поражение в битве на Ждане–горе. После этого князь был фактически отстранен от дел. Он не смог оказать помощь Киеву в назревавшей войне с Черниговом. Власти Новгорода взяли на себя посредническую миссию, поручив посланнику Мирославу примирить киевского и черниговского князей. Миссия не достигла цели. В решающем сражении черниговские Ольговичи при помощи половцев наголову разгромили Мономаховичей. Вскоре же Новгород направил в Южную Русь «лучших мужей» с епископом во главе. На этот раз мирные усилия новгородцев увенчались успехом. Обнаружившаяся военная слабость Киева имела роковые последствия для Всеволода. В 1136 г. по решению веча Всеволод со всей семьей был арестован. Особую роль в заговоре против него сыграл епископ. Князя и всю его семью держали на епископском дворе два месяца, пока Новгород не завершил переговоры с Черниговом.

Бояре предъявили Всеволоду следующие обвинения: «1. Не блюдет смерд; 2. Чему хотел сести в Переяславли; 3‑е ехал еси с полку переде всех…»[240] Князю не простили разорительной суздальской войны, из–за которой Новгороду пришлось дважды в течение года собирать ополчение и реквизировать лошадей у смердов. Новгородцы возложили на Всеволода также вину за поражение в войне: он первым побежал с поля боя («с полку»). Война побудила князя вступить в союз с Черниговом. Переговоры, затеянные по инициативе Всеволода, завершились тем, что новгородцы выгнали Мономаховичей и пригласили на стол Ольговича из Чернигова.

С 1117 г. новгородцы стали «вольны в князьях» и в случае нарушения князем договоров имели возможность прогнать его вне зависимости от воли Киева (В. Л. Янин)[241]. Тем не менее Владимир Мономах имел возможность в 1118 г. навязать Новгороду внука, неугодного новгородским боярам и вечу. Практика заключения «ряда» (договора) с князем, заложившая фундамент развития республиканских порядков в Новгороде, сформировалась постепенно на протяжении длительного времени под влиянием таких процессов, как упадок великокняжеской власти в Киеве, нарастание княжеских усобиц, частая смена князей на новгородском престоле и в особенности ликвидация княжеского домена в пределах Новгородской земли.

С конца XII в. Новгород стал испытывать все большее давление со стороны крепнущего Владимиро — Суздальского княжества. Зависимость новгородцев от Суздаля объясняют обычно экономическими факторами, что не совсем верно. Новгород имел собственную житницу на плодородных землях к югу от Мсты и производил достаточно хлеба. При полном бездорожье транспортировка ржи из Суздаля превращала ее в очень дорогой товар. Хлебная торговля с суздальцами и всеми прочими соседями приобретала жизненно важное значение лишь в периоды катастрофических неурожаев. Полагают, что Андрей Боголюбский в 1169 г. добился полного послушания от новгородцев, прекратив подвоз хлеба в Новгород. Однако надо иметь в виду, что в названном году Новгородская земля была поражена неурожаем и голодом, равно губительным для обеих сторон. Суздальцы прекратили осаду Новгорода из–за недостатка продовольствия, а при отступлении многие воины умерли от голода[242].

Влияние Владимирской земли на Новгород имело как торговую, так и военно–политическую основу.

Всеволод Большое Гнездо с 1182 г. держал на новгородском столе подручного князя свояка Ярослава Владимировича. Новгородцы прислали во Владимир посадника Мирошку с просьбой забрать неугодного князя. Посол попал под арест. Дело едва не дошло до войны. Полки Всеволода вторглись в пределы Новгородской земли. При заключении мира новгородцы четко оговорили свое право свободно избирать князя из любой земли: «Новгород выложиша — вси князи в свободу: кде им любо, ту же собе князи поимают»[243]. Заявление послов нельзя рассматривать как доказательство утверждения республиканских порядков в Новгороде. Речь шла скорее о претензиях новгородцев, чем о политической реальности. После заключения мира новгородцы призвали князя из Чернигова, но тому не удалось усидеть на престоле. В конце концов Новгород вновь принял непопулярного Ярослава из Суздальской земли. По случаю примирения посадник Мирошка и прочие пленные новгородцы были отпущены домой. По воле владимирского князя Ярослав пробыл на новгородском столе с перерывами 17 лет и лишь в 1199 г. был «сведен» Всеволодом из города. Его место занял трехлетний сын владимирского князя.

В конце жизни князь Всеволод властно вмешивался во внутренние дела Новгорода, по своему произволу без суда казнил новгородских бояр и пр. В 1209 г. черниговский князь Мстислав Удалой обратился к новгородцам со словами: «Пришел есмь к вам, слышав насилие от князь» (Всеволода)[244]. Всеволоду пришлось смириться с тем, что новгородцы изгнали его сына и посадили на стол князя Мстислава.

Начало XIII в. ознаменовалось кризисом старой системы управления, связанным с превращением княжества в республику. Власть в Новгороде все больше ускользала от князя и концентрировалась в руках выборных должностных лиц из среды могущественного новгородского боярства. Развитие вечевых порядков сопровождалось потрясениями, справиться с которыми князья уже не могли. Проведя несколько лет в Новгороде, князь Мстислав, согласно новгородской версии, «поиде по своей воли» в Киев. Суздальский летописец утверждал, что новгородцы прогнали Мстислава, после чего пригласили князя из Суздальской земли. Не желая возобновления прежней зависимости от Владимира, Новгород призвал князя Ярослава из Переяславского княжества, младшего из трех братьев Всеволодовичей. Действия Ярослава усугубили ожесточение и раскол, царившие в Новгороде. Он начал с того, что собрал на княжом дворе вече и добился от него решения об аресте новгородского тысяцкого и разграблении его двора. Как видно, речь шла о сборе налогов и распределении собранных денег. Тысяцкий ведал налогами. Разгром сопровождался эксцессами. Двое новгородцев были убиты жителями Прусской улицы. Беспорядки заставили сплотиться противников суздальской партии, из–за чего Ярослав лишился возможности использовать вече в своих целях. Утратив опору в лице выборной администрации, Ярослав оставил в Новгороде своего наместника и дворян, а сам уехал в Торжок на суздальскую границу. Отъезд провел четкую границу между сторонниками и противниками князя. Отставленный от посадничества Твердислав и многие другие бояре выехали в Торжок, где были щедро одарены Ярославом. Посадник Юрий Иванкович и другие бояре, ранее заступавшиеся за тысяцкого, пытались вести переговоры с князем в Торжке, но были взяты под арест. Из–за неурожая Новгородская земля переживала ужасный голод. Люди ели мох, сосновую и липовую кору. На улицах и дорогах не успевали подбирать тела умерших. Голодающие уповали на подвоз хлеба из Суздаля. Множество новгородских торговцев съехались в Торжок для закупки продовольствия. Но Ярослав приказал не пропускать в Новгород обозы с хлебом, а съехавшихся торговцев ограбить и взять под стражу. Утратив надежду договориться с Ярославом, новгородские бояре пригласили князя Мстислава. Вече, созванное князем, приняло решение о походе на Ярослава. Но даже это решение не позволило преодолеть раскол в новгородском обществе. Уже после присяги на имя Мстислава многие бояре и воины «клятвопреступники» бежали из Новгорода в Торжок. Фактически новгородское ополчение и бояре раскололись надвое, и каждая половина имела своего князя. За войной между князьями скрывалось столкновение боярских партий, боровшихся за власть. Вследствие этого битва на Липице в 1216 г. была не столько битвой суздальцев с новгородцами, сколько битвой между новгородцами. Отметив это, новгородский летописец восклицает: «Оле страшно чюдо и дивно, братье; поидоша сынове на отци, а отци на сыны, брат на брата». Даже во время столкновений на вече противники нередко выходили на площадь в броне и шеломах. На Липице все было иначе. Перед битвой новгородские воины постановили сражаться пешими и без доспехов: «съседавше с коне порты сметаша с себе, еще же и сапозе с ног сметав, и поскочиша босе, пешь»[245]. Как и на вече, новгородцы бились друг с другом, избегая крови. Конные княжеские дружины подкрепляли бойцов с тыла. Как только выяснилось превосходство одной стороны, вторая пустилась наутек. Новгородцы из войска Мстислава потеряли убитыми трех человек, со стороны суздальцев, по рассказам победителей, было без числа «избиеных и повязаных». Под Владимиром Мстислав не позволил своим воинам штурмовать крепость, наступление на Переяславль прекратил, едва Ярослав освободил арестованных новгородских бояр и выслал из города всю новгородскую рать, «что было с Ярославом в полку».

Избрание посадников не зависело более от княжеской воли. По возвращении войска из похода вече избрало посадником Твердислава, немало скомпрометировавшего себя сотрудничеством с Ярославом. В 1218 г. Мстислав вторично покинул Новгород, и враждующие стороны с остервенением набросились друг на друга. Противники Твердислава «в бронях, в шеломах, аки на рать» учинили побоище в крепостных воротах. Убитых было больше, чем в сражении на Липице[246]. Вновь прибывший из Южной Руси князь тщетно требовал низложения и ареста Твердислава. За посадником не числилось никакой вины, и вече отклонило домогательства князя. Двоевластие в Новгороде было путем к республиканским порядкам. В концов концов заболевший Твердислав был отставлен от должности, но новгородцы вскоре же «показали путь» князю, настоявшему на отставке выборного посадника.

Избавившись от южнорусских князей, Новгород отправил послов к Юрию во Владимир. В 1221 г. владимирский князь согласился отпустить сына на новгородский стол «по всей воли новгородчкой». Княжич не нашел опоры в новгородском вече и вскоре же был отослан к отцу. В конце концов в Новгород был приглашен князь, соглашавшийся на наибольшие уступки. Этим князем был Ярослав Всеволодович. Избежав побоища на Липице, Ярослав сохранил для себя возможность возвращения в Новгород. Некогда новгородские бояре требовали, чтобы призванный князь не покидал Новгородскую землю и княжил в Новгороде в согласии с новгородцами «до своего живота». «Ряд» с князем Ярославом предусматривал, что тот будет княжить в своей отчине Переяславле — Залесском, а в Новгород приезжать, когда того потребует военная обстановка[247]. Роль князя все больше сводилась к роли военного предводителя, присутствие которого в городе диктовалось потребностями военного времени.

Традиционная зависимость Новгорода от Киева помешала утверждению на новгородском столе наследственной династии. Пользуясь княжескими усобицами, новгородские бояре и вече стали приглашать князей поочередно из соперничавших княжеских столиц и беспрепятственно изгонять их в случае угрозы независимости Новгорода.

История Руси XII в. заполнена столкновениями между князьями и боярами, принимавшими самый драматический характер. Но ни в одной земле, кроме Новгородской, конфликт не привел к таким изменениям в политическом строе, которые бы ограничили сильную княжескую власть. В Новгороде могущественное боярство одержало верх над князем, заложив тем самым основу для развития республиканских форм правления.

Особую роль в развитии Новгородской государственности сыграл институт посадничества и церковь. При Мономаховичах Киев еще посылал в Новгород княжих посадников, которые действовали заодно с местными посадниками, избранными на вече из местных бояр. Со временем посадники сосредоточили в своих руках всю исполнительную власть. Посадников избирали из одних и тех же фамилий. Как установил В. Л. Янин, новгородская боярская аристократия сидела целыми кланами в богатых усадьбах на Софийской стороне Новгорода. Вече избирало посадников исключительно из числа бояр Неревского и Людина конца вместе с Прусской улицей[248]. Перемены во взаимоотношениях с князьями, четко обозначившиеся в начале XIII в., привели к консолидации новгородского боярства. С 1219 г. во главе Новгорода впервые встал боярин из Славенского конца.

Порядки, сложившиеся в Новгороде, благоприятствовали быстрому росту там боярского вотчинного землевладения. Бояре приобретали «села», извлекали доходы из торговли и ростовщических операций. Рост могущества боярства стал главным фактором политического развития Северо — Запада Руси.

Огромное влияние на взаимоотношения новгородцев с княжеской властью имело то, что у Новгорода до XII в. не было внешних врагов, угрожавших его границам. Этим Новгород отличался от Киева, с трудом справлявшегося с кочевниками. Экспедиции на восток, в Поморье и на Урал, не требовали содержания значительных и постоянных военных сил.

В Киеве тысяцкие были помощниками князя и командовали городским ополчением. В Новгороде не князь, а вече избирало тысяцкого. Его функции сузились. Тысяцкий ведал исключительно сбором налогов с населения.

Вече играло в управлении Новгородом столь же важную роль, как и институт посадничества. В литературе не стихают споры о том, кто участвовал в вече. Согласно одной точке зрения, вече было органом народовластия (И. Я. Фроянов). Другое мнение сводится к тому, что новгородское вече было собранием бояр, зажиточных землевладельцев из числа «житьих людей» и богатых торговцев (В. Л. Янин)[249].

Примечательно, что символом вече был «вечевой колокол». Его удары оповещали все население города о созыве веча. Самый способ оповещения более подходил для народного собрания, чем для узкого по составу боярского ареопага. Как бы то ни было, вечевые порядки гарантировали участие в управлении Новгородом представителей всего населения города, его «концов» и улиц. По–видимому, вече не было органом повседневного управления. Редкие упоминания о вече в летописи разделены годами и десятилетиями. Вече брало на себя власть во всей ее полноте лишь в экстренных случаях: при низложении неугодного князя, вражеском нашествии и пр. Чрезвычайное положение в Новгороде обычно сопровождалось арестом князя или посадников, разграблением имущества лиц, поставленных вне закона. Элементы вечевого строя отчетливо обнаруживают особенности народной психологии. В Южной Руси бояре вешали князей. В Новгороде народ мог задержать князя, заточить его на владычнем дворе. Но ни один из потомков Игоря Старого не был убит народом. Напротив, в расправе с собственными выборными должностными лицами вече проявляло жестокость, не знавшую границ. В 1141 г. посадник Якун Мирославич, поддерживавший низложенного князя, был избит «мало не до смерти», а потом брошен с моста в Волхов. После расправы Новгород оставался без князя 9 месяцев. Полтора десятилетия спустя Якун был вновь избран посадником. В 1167 г. новгородцы убили посадника Захарыо и боярина Неревина. Преемник Захарьи правил Новгородом без князя семь месяцев[250]. Большой властью в Новгороде пользовалась семья боярина Мирошки, занимавшего должность посадника в течение 15 лет. Сын Мирошки Дмитр был избран посадником в 1206 г. По приказу князя Всеволода Дмитр ходил с новгородцами в поход на Рязань. В дни похода в Новгород явился посланец князя Всеволода из Владимира. По княжому слову брат посадника Дмитра вызвал на княжой двор влиятельного новгородского боярина Олексу Сбыславича и убил его «без вины». Убийство было воспринято боярством Новгорода как вопиющее беззаконие и навлекло вражду на голову Мирошкиничей. Прощаясь с новгородцами после похода, Всеволод «вда им волю свою и уставы старых князей, его же хотеху новгородцы и рече им: кто вы добр, того любите, злых казните»[251]. Полагают, что длительное правление Мирошкиничей привело «к фактическому возникновению семейной олигархии» и что князь своей речью провоцировал расправу с посадником Дмитром (В. Л. Янин)[252]. В действительности члены этой семьи были выборными должностными лицами, и властью они пользовались, пока располагали поддержкой и доверием веча. Провоцировать расправу с Дмитром не было нужды, так как незадолго до того он получил смертельную рану и вскоре же умер. Смерть признанного главы семьи Мирошкиничей поставила в порядок дня выборы нового посадника, и Всеволод заявил, что новгородцы вольны в своем выборе и в своих действиях. Монополия Мирошкиничей вызвала крайнее недовольство всех прочих боярских семей. По возвращении ратников в Новгород там вспыхнуло восстание. Никаких классовых «антифеодальных» черт в восстании обнаружить не удается. Местный летописец живо рисует картину смены выборных властей в городе. Каждая претендовавшая на власть боярская группировка выставляла себя защитником интересов всего народа, а ответственность за приключившиеся беды возлагала на своих противников. Вече вменило в вину Дмитру то, что он приказал «собрать серебро на новгородцах, а по волости куны брати, по купцем веру дикую и повозы возити»[253]. Иначе говоря, главной причиной негодования веча были военные поборы, которые Дмитр ввел по случаю похода в Рязанскую землю. По решению веча владения Мирошкиничей были отданы на поток и разграбление. Их села были конфискованы, челядь продана. Грабеж Мирошкиничей обогатил многих лиц, и, чтобы спрятать концы в воду, они сожгли двор Дмитра. Учтенное после грабежа имущество и деньги власти «разделиша по зубу, по 3 гривны по всему городу, на щит». Как видно, власти Новгорода спешили успокоить прежде всего ратников, вернувшихся из трудного похода. Тело мертвого Дмитра новгородцы хотели сбросить с моста в Волхов, но духовенство воспротивилось этому. Новым посадником стал глава самого влиятельного после Мирошкиничей боярского рода Михалковичей.

В 1219 г. противники Михалковичей предприняли попытку положить конец их затянувшемуся правлению. Торговая сторона и Неревский конец подняли восстание против посадника Твердислава Михалковича. На его защиту выступили бояре Людина конца и Прусской улицы[254]. В результате побоища у городских ворот погибло много больше новгородцев, чем в битве на Липице. Недавно приглашенный в Новгород князь оставался на Городище, выжидая исхода дела. Наконец он предпринял попытку открытого вмешательства в выборы, заявив: «Не могу быти с Твердиславом, отымаю посадничество у него». Князь не предъявил посаднику Твердиславу Михалковичу никаких обвинений, и вече отклонило его требование. По этому случаю Твердислав обратился к новгородцам с замечательной речью: «Тому есмь рад, яко вины моея нету; а вы, братье, в посадничестве и во князех вольне есть»[255]. Принцип, сформулированный Твердиславом, гласил, что Новгород является источником любой власти — и княжеской, и посаднической в одинаковой мере: Новгород дает власть и отнимает ее. В конце концов Твердиславу все же пришлось покинуть свой пост. Против него выступил воевода Семен Емин, вернувшийся из неудачного похода на восток и разбивший лагерь в поле у стен Новгорода. Свое поражение воевода объяснял предательством Твердислава, будто бы тайно сносившегося с суздальскими князьями, не пропустившими новгородское войско через свои владения. Обвинение было клеветой, и новый, только что приглашенный князь вместе с владыкой вернули посадничество Твердиславу. Однако год спустя новгородцы вновь разделились и построили полки для битвы. На этот раз князь с дружиной решительно поддержал бояр, добивавшихся отстранения от власти Твердислава. Посадник был болен, но его сторонники «урядившеся на 5 полков». Превосходство было явно на их стороне, и князь не осмелился прибегнуть к оружию. Однако Твердиславу все же пришлось уйти в монастырь.

Принцип выбора властей открывал поле для ожесточенной борьбы за власть между могущественными боярскими группировками. Князья по временам разжигали соперничество между ними. Но это был опасный путь, грозивший дезорганизовать управление Новгородской землей. Поэтому княжеская власть нередко брала на себя посреднические функции и мирила враждующие стороны.

В обычных условиях у бояр не было необходимости созывать вече и апеллировать к воле народа. Тот, кто оставался в меньшинстве, должен был подчиниться власти большинства. Равновесие сил на вече представляло наибольшую опасность, в особенности когда в городе создавалась чрезвычайная ситуация и дело не терпело отлагательств.

Верхи новгородского общества — бояре и прочие землевладельцы («житьи люди») — владели значительными богатствами. Но подавляющую часть городского населения Новгорода составляли неимущие «меньшие» люди. Для внутренней жизни города характерна была социальная неустойчивость. Созыв веча нередко служил толчком к выступлению низов. Уличная толпа, плебс играли решающую роль в грабежах и погромах, жертвами которых оказывались бояре, потерпевшие поражение на вече.

В 1166 г. в Киеве разыгралась церковная смута, в результате которой Константинополь объявил о низложении митрополита Клима, выбранного из русских иерархов. В отсутствие митрополита новгородцы избрали себе епископа на вече. Ранее на епископскую кафедру в Новгороде киевские власти назначали преимущественно киевских монахов. Первым выборным епископом Новгорода стал некий «свят муж» инок Аркадий из Богородицкого монастыря. Он был утвержден в Киеве митрополитом–греком с запозданием в два года. Понадобилось не менее столетия, прежде чем принцип избрания новгородского владыки на вече стал прочной традицией.

Домен, образовавшийся в Новгороде при Мономахе и Мстиславе, оставался в XII в. опорой княжеской власти в Новгороде. Однако частая смена князей создавала трудности в управлении доменом. Изгоняя князя, Новгород высылал из своих пределов его огнищан и бояр, вследствие чего домен надолго лишался управления. По–видимому, на время отсутствия князя сбор доходов с домена стали поручать церковным властям. Со временем новгородцы стали рассматривать казну Софийского дома как государственную. В случае необходимости вече забирало казну «владычна копления» из Софийского дома и тратило ее на нужды государства[256]. По–видимому, с переходом домена в распоряжение Софии была связана организация архиепископского полка. Его ядро, возможно, составили слуги, сидевшие в княжих волостях. Наличие князя с дружиной в других землях и епархиях устраняло необходимость в особых вооруженных силах, подчиненных епископу.

Софийский дом хранил эталоны мер и весов. Любые поземельные сделки считались недействительными без санкции владыки. Международные договоры Новгорода скрепляли своими печатями посадник, тысяцкий и архиепископ. В отличие от других выборных должностей архиепископская должность была пожизненной, хотя случалось, что владыки уходили в монастырь или изгонялись по решению веча.

Упразднение наследственной передачи и ограничение княжеской власти в Новгороде имели важные последствия. Князья утратили возможность растащить Новгородскую землю на части, как это произошло в других княжествах. Сохранению единства земли способствовало и то, что у Новгорода не было многолюдных и богатых «пригородов», за исключением Пскова. К XIII в. Новгородская земля по своей территории далеко превосходила все другие княжества и земли Руси.

Центрами культуры Руси в XI–XIII вв. были большие города, которые служили резиденцией князя и одновременно средоточием ремесленного населения. Крещение положило начало развитию русской письменности. Первая русская библиотека на Руси возникла при Софийском соборе в Киеве. Русские образованные люди, преимущественно духовенство, придавали исключительное значение книжной культуре, отмечая, что «книги суть реки, напоящие вселенную мудростью». Люди древней Руси «строили» книги: на изготовление рукописных книг требовались большие средства. Пергамент для книг изготовляли из телячьей кожи. В повседневной переписке жители Северной Руси использовали кору березы — бересту. Раскопки в Новгороде обнаружили несколько сот берестяных грамот. Информации об исторических событиях и лицах в них почти нет. Поэтому их никогда не хранили в архивах.

Книжные богатства Руси включали в себя прежде всего богослужебные книги, а также переводы византийских хроник, некоторых философских и географических сочинений, привезенных греками. Знакомство с византийской письменностью оказало благотворное влияние на русскую письменность. Появились первые оригинальные русские сочинения, среди них «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона, «Повесть временных лет» монаха Нестора, «Слово о полку Игореве». Автор «Слова о полку Игореве» неизвестен, его единственный список (копия) погиб. Полагают, что «Слово» является подложным сочинением XVIII в. (А. А. Зимин). Однако эта концепция лишена серьезного основания. Сюжет «Слова» — поход новгород–северского князя Игоря Святославича в апреле 1185 г. в половецкие степи, закончившийся разгромом русской рати и пленением князя. Датировать «Слово» можно концом XII — началом XIII вв., во всяком случае до татарского нашествия. Редкое произведение может сравниться со «Словом» по своей художественной силе. Пафос эпической поэмы — призыв к единению русских князей во имя спасения Руси от иноземного нашествия. Непреходящее значение имеют летописные своды XI–XII вв., вместе с которыми родилась древняя русская литература. «Повесть временных лет» стала образцом для местного летописания в период раздробленности.

На Руси дома, церкви, крепостные сооружения строили из дерева. Среди первых каменных построек Руси самыми выдающимися были церкви и соборы, построенные византийскими мастерами в Киеве. Главным храмом Руси был грандиозный Софийский собор, увенчанный тринадцатью куполами. Внутри стены храма были украшены фресками. На одной из них изображены князь Ярослав с членами своей семьи. Храм подвергался многократным перестройкам, что неизбежно исказило его первоначальный облик. Софийский собор в Киеве стал усыпальницей киевских князей. В 1045–1050 гг. сын Ярослава Мудрого Владимир построил в Новгороде Софийский собор, значительно отличавшийся от Софийского собора в Киеве. «Святая София» стала символом независимости Новгорода ввиду той особой роли, которую играл в жизни города местный архиепископ.

С наступлением раздробленности развитие зодчества пошло в разных княжествах и землях своим путем.

Владимирские князья придавали особое значение украшению своей столицы. При Андрее Боголюбском в 1158–1160 гг. был построен Успенский Богородицкий собор. Сам Бог, по словам летописца, привел князю «из всех земель мастеры»[257]. Владимирское зодчество объединило традицию, сложившуюся на Руси, с западноевропейской. Влияние романского стиля XII в. на владимирские храмы очевидно. Подлинным шедевром владимирского зодчества является храм Покрова на Нерли (1165) в окрестностях Боголюбова. Всеволод Большое Гнездо выстроил на своем дворе во Владимире Дмитровский собор (закончен в 1197 г.). Гармония архитектурных форм соединена в этом храме с богатым декоративным убранством. Снаружи стены Дмитровского собора покрыты резными изображениями зверей и растений.

В Новгороде возникла своя яркая школа архитектуры. Один из лучших ее образцов — церковь Спаса на Нередице (1198) в окрестностях Новгорода.

Глава 3

Монгольское нашествие

В XII в. у Руси появился новый грозный противник — монгольские орды, вторгшиеся из глубин Азии в Европу. Монгольские племена, обитавшие в степях за Байкалом, были объединены в начале XIII в. одним из племенных вождей, Темучином. На курултае — съезде монгольской знати — в 1206 г. он был провозглашен великим кааном (ханом) всех монголов и принял имя Чингисхан.

Кочевые племена монголов были малочисленными, но господство родовых порядков обеспечивало участие в войне поголовно всех мужчин. Войско делилось на десятки, сотни, тысячи и десятки тысяч («тьма» русских летописей). Прочные традиции вместе с драконовскими мерами обеспечивали высокую боеспособность монгольского войска. В случае бегства воина казни подлежал весь десяток. Трусость десятка влекла за собой избиение сотни, объединявшей ближайших родственников. С помощью насилия Чингисхан поддерживал в своем войске железную дисциплину. В течение короткого времени монголы завоевали Северный Китай и Среднюю Азию. Во время похода Чингисхана на реку Инд его полководцы Джебе и Субэдэй отделились от главной армии и через Закавказье вторглись в Европу, где на пути у них оказались половцы.

Прошло более полутора веков с тех пор, как половцы завоевали причерноморские степи и стали ближайшими соседями Руси. Натиск половецких орд на Южную Русь был остановлен уже в XII в. С наступлением раздробленности князья чаще всего сами приводили на Русь половецких ханов и с их помощью побивали друг друга. Мирные торговые отношения с половцами имели исключительное значение для русских княжеств. Возобновился приток славянского населения на Дон и Нижнее Поднестровье. Династические браки и проникновение христианства в половецкие «вежи» сближали русскую и половецкую знать. Один из старших половецких ханов, Кончакович, получил при крещении имя Георгий и породнился с владимирской великокняжеской семьей, выдав дочь за князя Ярослава Всеволодовича из Переяславля[258]. (Вторым браком Ярослав был женат на дочери Мстислава Удалого.) Георгий Кончакович и другой крещеный хан, Даниил Кобякович, кочевавшие между Днепром и Волгой, погибли в первом столкновении с монголами. Их орды отхлынули на запад и соединились с половецкой ордой хана Котяна, кочевавшей между Днепром и Днестром. Хан Котян обратился за помощью к зятю Мстиславу Удалому и другим русским князьям. Те оценили опасность и на «съезде» в Киеве постановили выступить на защиту половцев. В совете участвовали князья Мстислав Романович Киевский, Мстислав Святославич Черниговский, Мстислав Мстиславович Галицкий, Даниил Романович Волынский и др. Старшие суздальские князья Юрий и Ярослав уклонились от выступления против монголов, но отправили в Киев ростовских князей с полками. Однако ростовская рать прибыла в Поднепровье слишком поздно.

Перед походом «великий князь» половецкий Басты крестился в православную веру. Этот акт должен был скрепить союз Руси с ордой. В каких отношениях стояли между собой старшие половецкие ханы Басты и Котян, сказать трудно. Весной 1223 г. на Днепре у переправ собралась одна из самых многочисленных армий, когда–либо действовавших в Восточной Европе. В ее составе были полки из Галицко — Волынского, Черниговского и Киевского княжеств, смоленские дружины, «вся земля Половецкая». Одна лишь орда Котяна насчитывала до 40000 всадников. В киевском войске числилось 10000 воинов. Представление, будто монголы обязаны были победами своему подавляющему превосходству в силе, лишено оснований. Основные силы монгольской армии оставались в Азии с Чингисханом. Вспомогательное войско Джебе и Субэдэя далеко уступало по численности русско–половецкой рати. К тому же оно было основательно потрепано во время длительного похода. Монголы пытались расколоть союзную армию, противостоявшую им. Они предложили русским князьям вместе обрушиться на половцев и завладеть их стадами и имуществом. Не вступая в переговоры, русские перебили послов. Монголам удалось привлечь на свою сторону лишь «бродников», православное население Дона, смертельно враждовавшее с половцами.

Слабость союзной армии заключалась в отсутствии единого командования. Ни один из старших князей не желал подчиняться другому. Подлинным вождем похода был Мстислав Удалой. Но он мог распоряжаться лишь галицкими и Волынскими полками.

Когда сторожевой отряд монголов показался на левом берегу Днепра, Мстислав Удалой переправился за реку и разбил неприятеля[259]. Предводитель отряда попал в плен и был казнен. Вслед за галицким князем все войско перешло на левый берег Днепра. После перехода, длившегося 8 или 9 дней, союзники вышли к реке Калке (Калмиус) в Приазовье, где и встретились с монголами.

Мстислав Удалой действовал на Калке так же отважно, как и на Днепре. Он переправился за Калку и начал сражение, но при этом не предупредил о своем решении ни киевского, ни черниговского князей: «не поведа има зависти ради: бе бо котора (вражда. — Р. С.) велика межю има»[260]. Свидетельство летописца поразительно, но не верить ему нет оснований. Численное превосходство союзников было столь велико, что Мстислав решил одолеть монголов собственными силами, не деля честь победы с другими князьями. По его приказу в бой двинулись князья Даниил Волынский, Олег Курский, Мстислав Немой. Атаку поддержал сторожевой полк половцев с воеводой Яруном во главе. Новгородский летописец, благоволивший к Удалому, возложил вину на половцев. Они будто бы первыми побежали с поля боя и «потопташа» русские станы, помешав князьям «исполчитися»[261]. Действительной причиной поражения было то, что в битве участвовали лишь передовые силы армии союзников. В начале сражения русские потеснили монголов, но затем попали под удар главных сил противника и обратились в бегство. Князья и воеводы, возглавившие атаку, почти все остались живы, тогда как наибольшие потери понесли полки, оставшиеся на Калке и бежавшие после неожиданного удара монголов. При отступлении легкая половецкая конница далеко обогнала отходившие русские полки. В пути половцы грабили и побивали русских ратников, побросавших оружие.

Джебе и Субэдэй получили возможность разбить противника по частям. Мстислав Киевский так и не вывел свое войско из укрепленного лагеря, который он успел построить на правом берегу Калки: «…бе бо место то каменисто, и ту угоши город (укрепление. — Р. С.) около себе в полех»[262]. Джебе и Субэдэй преследовали бегущих, отрядив против русского лагеря небольшие силы. Осажденное войско превосходило отряды, осаждавшие лагерь. Тем не менее, киевский князь после трехдневного сопротивления сдался. Воевода «бродников» Плоскыня от имени монголов обещал отпустить киевских князей живыми. Но как только русские покинули лагерь, их тут же перебили. Трое пленных князей были уложены на землю и придавлены досками. На живом помосте монгольские воеводы отпраздновали свою победу. Пленники были задавлены насмерть.

Монголы исчезли так же внезапно, как и появились. Субэдэй увел войско на Восток, чтобы соединиться с Чингисханом. Финал похода Субэдэя в Европу подтверждает вывод о малочисленности его армии. Булгарское царство на Волге располагало небольшими воинскими силами. Тем не менее булгары устроили засаду и разгромили войско Субэдэя на волжских переправах.

Монгольская империя, созданная Чингисханом, включала Северный Китай, Среднюю Азию и Закавказье. После смерти Чингисхана (1227) трон занял его сын Угэдэй. Западный улус наследовал Бату, сын старшего сына Чингисхана Джучи. Владения Бату простирались до Волги. Собственных сил у Бату было явно недостаточно, чтобы осуществить завоевание Дешты — Кыпчака и закрепиться в Европе. В 1235 г. кочевая знать, собравшись на курултай, приняла решение об общемонгольском походе на Запад. Возглавив наступление, Субэдэй захватил и разграбил Булгарское царство. От булгар монголы получили сведения о военных силах Руси. Булгарское царство подвергалось постоянным нападениям суздальских полков. В глазах булгар Северо — Восточная Русь обладала огромным военным могуществом. Южная Русь понесла невосполнимые потери на Калке и не оправилась от поражения. Эти обстоятельства и определили военные планы татаро–монголов. Наименование «татары» носило одно из крупных монгольских племен, входивших в орду Бату. Они развернули широкое наступление против половцев в Поволжье и на Северном Кавказе. Опасность повторного объединения половцев и русских была устранена. После этого монголы нанесли удар по Северо — Восточной Руси, сильнейшему из своих противников. Осенью 1237 г. монгольские «царевичи сообща устроили курултай и, по общему соглашению, пошли войной на русских»[263]. Армия монголов имела простейшую структуру. По этой причине их воеводы, в отличие от других кочевников, знали, какими силами располагают. Рашид–ад–Дин приводит сведения о том, что собственно монгольская армия насчитывала 129 тысяч воинов. В западном походе участвовала лишь часть этих сил. Прочие действовали в Китае и Персии. Кроме тяжеловооруженной монгольской конницы, составлявшей ядро армии, в боевых действиях участвовали отряды, принудительно набранные в покоренных странах. Их посылали вперед, и они несли наибольшие потери. Определить их численность невозможно. Совершенно очевидно, что в новом вторжении в Европу участвовали значительно более крупные силы, чем были у Джебе и Субэдэя в 1223 г. Тем не менее сведения об участии в западном походе 300-тысячной армии следует признать фантастическими.

После катастрофы на Калке русские князья не помышляли о крупном наступлении, которое позволило бы спасти Русь от опустошительного набега азиатской орды. На Руси мало кто мог оценить размеры опасности, нависшей над страной. Кочевники, в глазах русских, были «негородоимцы». Между тем монголы двинулись в Европу, располагая большим числом стенобитных машин («пороков») и других орудий, пользоваться которыми их научили китайцы. Южнорусские князья объединили свои силы накануне битвы при Калке, но не смогли использовать многочисленные преимущества, которыми располагали. Княжества Северо — Восточной Руси, погруженные в усобицы, не могли договориться о совместной обороне даже перед лицом смертельной опасности.

В конце 1237 г. Бату направил послов — некую «чародейку» и двух мужей — в Рязань. Послы передали требование Вату о покорности и уплате десятины «во всем» — доходах, людях, конях. Такой данью монголы облагали завоеванные народы. Рязанцы с полным основанием заключили, что послы направлены на Русь не для переговоров, а на разведку. Они задержали татар в Воронеже, «не пустячи к городам». С границы послы были препровождены во Владимир. На Юге объединение сил было достигнуто благодаря энергии и авторитету Мстислава Удалого. На Северо — Востоке аналогичную роль мог сыграть Ярослав. Его деятельность выходила далеко за пределы Северо — Восточной Руси. За несколько лет до татарского нашествия он нанес поражение ливонским рыцарям под Юрьевом и литовцам вблизи Старой Руссы. Ярослав неоднократно княжил в Новгороде, а с 1228 г. держал на новгородском престоле своих старших сыновей. В 1229 г. Ярослав вступил в тайный сговор с князьями Ростовскими, рассчитывая согнать брата Юрия с владимирского стола. Однако Юрию удалось расстроить их планы. Ярослав был единственным из северных князей, вступившим в борьбу за киевский «золотой стол». В 1236 г. он с помощью переяславских полков и новгородской рати на время захватил Киев и «седе на столе в Киеве князь великой». Факты не оставляют сомнения в том, что накануне Батыева нашествия Ярослав был одним из самых могущественных князей Руси. В надвигавшейся войне позиция переяславского князя могла оказать решающее влияние на развитие событий.

Княжеские столицы неодинаково реагировали на обращение Бату. Рязанцы отвергли его ультиматум и заявили послам: «Аще нас не будет всех, то все то ваше будет»[264]. Рязанские князья заняли решительную позицию. Но они не обладали достаточным авторитетом, чтобы создать и возглавить анти- монгольский союз. Объединить силы Северо — Восточной Руси могли лишь старшие суздальские князья Юрий и Ярослав. Однако последующие события показали, что между братьями не было единодушия. Ярослав, обладавший наибольшими военными силами, не оказал помощи ни рязанцам, ни владимирцам и постарался уклониться от участия в безнадежной войне. Видимо, уже тогда в Переяславле зародились основные принципы взаимоотношений с Монгольской империей, ставшие традиционными для Северо — Восточной Руси в последующее время.

Кочевники редко тревожили Владимиро — Суздальскую землю, прикрытую с юга густыми и непроходимыми лесами, и суздальские князья рассчитывали, что им удастся избежать большой войны с монголами. Это обстоятельство не могло не повлиять на решение Юрия Владимирского. Рязанские князья обратились за помощью во Владимир и в Чернигов, но помощь явно запаздывала.

Рязань была брошена на произвол судьбы, вследствие чего среди рязанских князей начался разброд. Старший из них, князь Юрий Рязанский, решил положиться на крепостные укрепления и оборонять столицу. Младшие князья покинули свои города и отступили к суздальской границе, надеясь, что в последний момент владимирский князь пришлет свои полки.

16 декабря 1237 г. все монгольские царевичи, участвовавшие в походе, сообща осадили Рязань. Потеряв надежду на помощь извне, князь Юрий после пяти дней осады сдался на милость победителей. По сообщению южнорусского летописца, татаро–монголы «изведше (из крепости. — Р. С.) на льсти князя Юрия»[265]. Князь поддался «лести», т. е. обману. Защитники крепости и население заплатили за это собственной жизнью. Татары учинили в Рязани кровавую резню. Князя Юрия отвели к стенам Пронска, где укрылась его семья. Выманив из города жену Юрия, они без боя заняли Пронск, а затем убили князя и его семью. Под Пронском Бату также избежал потерь.

От Рязани монголы двинулись по льду Оки к Коломне. Подобно рязанскому князю, Юрий Владимирский не решился лично возглавить выступление против татар. Он ограничился тем, что направил в рязанский «пригород» Коломну на соединение с рязанским князем Романом Ингваревичем старшего сына Всеволода вместе с воеводой боярином Глебом Еремеевичем. Переяславские полки князя Ярослава в походе не участвовали.

В начале 1238 г. владимирско–рязанская рать преградила путь монголам под Коломной. По словам новгородского летописца, русские «бишася крепко», но устоять не смогли. Князь Роман и воевода Еремей были убиты, их войско почти целиком истреблено. Восточные источники сообщают, что на «Ике» (на Оке) получил смертельную рану и умер царевич Кулькан. Видимо, он погиб под Коломной. То был единственный царевич, погибший за все время западного похода. Этот факт дал основание предположить, что сражение под Коломной было одним из крупнейших за все время Батыева нашествия[266].

Монголы действовали в непривычных для них условиях — в занесенных снегом лесах. Их войско медленно продвигалось в глубь Руси по льду замерзших рек. Конница утратила подвижность, что грозило монголам бедой. Каждый воин имел трех лошадей. Стотысячный табун лошадей, собранный в одном месте, невозможно было прокормить при отсутствии подножного корма. Татарам пришлось поневоле рассредоточить свои силы. Шансы на успех сопротивления возросли. Но Русь была охвачена паникой.

Владимирские полки значительно поредели после коломенской битвы, и великий князь Юрий Всеволодович не решился оборонять столицу. Разделив оставшиеся силы, он с частью войска отступил на север, а свою жену и сына Всеволода оставил с воеводой боярином Петром Ослядюковичем во Владимире. По понятиям современников, Владимир, располагавший тремя поясами укреплений, был неприступной крепостью. Внешний пояс обороны проходил по Новому и Мономахову (Печерному) городу. Он состоял из вала и деревянных стен. На вершине холма стоял каменный детинец. Вход в Новый город охраняли Золотые ворота с надвратной каменной башней.

Татары приступили к осаде Владимира 3 февраля 1238 г. Рассчитывая выманить русских из крепости, монголы подвели к Золотым воротам младшего сына князя Юрия, попавшего к ним в плен. Ввиду малочисленности гарнизона воевода отклонил предложение о вылазке. 6 февраля монголы «почаша наряжати лесы и порокы ставиша до вечера». На другой день «до обеда» они ворвались в Новый город и подожгли его. Мужество защитников Владимира засвидетельствовано монгольскими источниками. «Осадив город Юрия Великого, — написал автор монгольской хроники, — взяли в 8 дней. Они ожесточенно дрались, и Менгу — Каан лично совершил богатырские подвиги, пока не разбил их»[267]. Князь Всеволод имел возможность защищаться в каменном детинце. Но он видел невозможность в одиночку противостоять главным силам монголов и, подобно другим князьям, старался возможно скорее выйти из войны. Семья Всеволода заперлась в каменном Успенском соборе, в то время как сам князь попытался войти в соглашение с татарами. По сообщению южнорусской летописи, Всеволод вышел из города с малой дружиной, неся с собой «дары многии». Дары не смягчили Менгу–хана. Его воины ворвались в детинец и подожгли Успенский собор. Находившиеся там люди погибли в огне. Уцелевшие были ограблены и уведены в плен. Князя Всеволода доставили к Бату, который приказал зарезать его «пред собою».

Князь Юрий бежал на север, отправив гонцов в разные концы Суздальщины за помощью. Брат Святослав и трое племянников из Ростова привели свои дружины. Лишь Ярослав не внял призыву брата.

Владимирский князь надежно укрылся от татар, разбив лагерь в лесистой местности на реке Сить к северу от Волги. О численности собранного им войска можно судить по тому, что сторожевой полк князя насчитывал 3000 воинов. Однако боевой дух армии был подорван предыдущими поражениями и известием о падении столицы.

Бату послал в погоню за Юрием воеводу Бурундая. 4 марта 1238 г. монголы обрушились на русский лагерь. По словам южнорусского летописца, Юрий «изъехан бысть» татарами, «не имеющу сторожей». Согласно новгородской летописи, владимирский князь успел снарядить воеводу Дорожа со сторожевым полком, но сделал это слишком поздно, когда ничего нельзя было поправить. Воевода выступил из лагеря, но тут же «прибежал» назад с вестью, что ставка окружена: «а уже, княже, обишли нас около»[268]. Владимиро — Ростовская летопись описала битву с помощью трафаретной фразы: «сступишеся обои и бысть сеча зла»[269]. Однако южнорусские и новгородские летописи подчеркивают, что Юрий не оказал татарам сопротивления: «нача князь полк ставити около себе и се внезапу татарове приспеша, князь же не успев ничтоже побеже»[270]. Монгольские источники подтверждают, что сражения на реке Сить фактически не было. «Князь той страны Георгий старший убежал и скрылся в лесу, его также взяли и убили»[271]. Новгородский летописец не решился записать слухи о смерти Юрия: «Бог же весть, како скончался; много бо глаголют о нем инии»[272]. В плен к Бурундаю попал ростовский князь Василек. Татары стали «нудить» его «быти в их воли и воевать с ними». Василек ответил отказом и был убит. Летописи рисуют картину поголовного истребления пленных в захваченных городах. В действительности монголы щадили тех, кто соглашался служить под их знаменами, и формировали из них вспомогательные отряды. Так с помощью террора они пополняли свое войско. Если бы Василек согласился стать «союзником» хана, ему пришлось бы обратить оружие против Руси.

По летописи, монголы вели пленного Василька «до Шеронского леса». Можно установить, что Шеронский лес находился под Переяславлем[273]. Видимо, ставка Бату находилась под Переяславлем до середины марта.

В течение февраля монголы разгромили 14 суздальских городов, множество слобод и погостов. Их передовые отряды заняли Тверь и вступили в пределы Новгородской земли. 20 февраля они приступили к осаде Торжка. Оборону города возглавил воевода Иванко и бояре. В течение двух недель татары пытались разрушить стены города с помощью осадных машин. Жители города отчаянно защищались, уповая на помощь Новгорода. Когда же надежда на помощь исчезла, они впали в «недоумение и страх». Город был взят. Население вырезано поголовно.

Захватив 5 марта Торжок, татары двинулись Селигерским путем к Новгороду, «все люди секуще акы трава». Их разъезды появились в 100 верстах от Новгорода.

Переяславль был последним городом, который монгольские царевичи взяли «сообща». Под Переяславлем монголы собрали совет и идти «решили туменами (в тумене числилось 10000 воинов. — Р. С.), облавой и всякий город, области и крепость, которые им встретятся, брать и разорять»[274].

Монголы всегда трезво оценивали свои силы, что и предопределяло их победы. Переход к облаве был признаком того, что военная кампания близилась к концу. Разгромив рязанские и владимирские полки, Бату и его братья решили вернуться в степи, отказавшись от похода на Новгород, Смоленск и города Южной Руси.

Облава была излюбленной тактикой степных охотников. Монголы с успехом применяли ее в разгромленных государствах. Но облава была непригодна для того, чтобы покорить русские княжества, сохранившие вооруженные силы. Татарам невозможно было держать все войско и конские табуны в одном месте. Рассредоточение сил облегчило заготовку провианта и кормов для лошадей. Татары прошли по всей Северо — Восточной Руси. «Несть места, — записал летописец, — ни веси, ни сел тацех редко, идеже не воеваша на Суждальской земли». Двигаясь с западным крылом облавы, Бату вошел в пределы Черниговского княжества и попытался с ходу захватить небольшую крепость Козельск. Город был столицей малолетнего князя Василия и не имел значительного гарнизона. Население города могло рассчитывать лишь на свои силы. Жители знали, что татары убивают всех пленных, и предпочли смерть в сражении гибели в плену. Русские и монгольские источники одинаково определяют длительность осады — от семи до восьми недель. По словам Джелал–ад–Дина, Бату осаждал Козельск два месяца и не мог овладеть крепостью. Потом прибыл сын великого хана Кадан и царевич Бури и взяли город в три дня[275]. Южнорусский летописец подробно описывает последние дни осады. Татары до основания разрушили стены крепости и пытались ворваться внутрь, «козляне же ножи резахуся с ними». Неожиданно для врагов защитники города открыли ворота, ворвались в татарский лагерь и «исскоша пращи их»[276]. Жители Козельска сопротивлялись, пока не были перебиты до последнего человека. Бату потерял за время осады до 4 тысяч воинов. Месячная задержка под Козельском показала, что в конце похода орда стала быстро терять боеспособность.

Бату не мог завоевать Русь в течение одной кампании. Его войско понесло большие потери. Наступила весна, и монголы лишились возможности использовать замерзшие реки для перевозки осадных машин. Их кибитки и конские табуны с трудом двигались по узким лесным дорогам. Направляя главные силы Монгольской империи на запад, великий хан и его знать определили половецкую степь Дешт–ы–Кыпчак как главную цель завоевательного похода на запад. «Великая степь» с ее необозримыми пастбищами манила монгольских кочевников много лет.

Бату потратил три месяца на разгром Северо — Восточной Руси и два месяца стоял под Козельском. Ему надо было дождаться возвращения из облавы всех монгольских отрядов. Половцы не сложили оружия, и монголы должны были собрать армию в один кулак перед тем, как возобновить завоевание Дешт-ы- Кыпчака и Северного Кавказа.

В течение двух лет монгольские армии громили половцев в Причерноморье. Бату удалось захватить Крым, черкесские земли, Северный Кавказ. Война была кровопролитной и затяжной. Тесть Мстислава Удалого хан Котян откочевал за Дунай и укрылся в Венгрии. Степи Дешт–ы–Кыпчак были усеяны человеческими костями.

Монголы достигли цели. Половцы не могли рассчитывать на помощь Руси, обескровленной разгромом Владимирского княжества. Бату не помышлял о новом общем походе в Северную Русь. Однако царевичи, кочевавшие близ русских границ, по временам напоминали о себе набегами.

В 1239 г. монголы разгромили Мордовскую землю, сожгли Муром и Гороховец, после чего ушли в степи. В панике население Суздальской земли покидало свои дома и бежало в разные стороны. Нападения на Южную Русь носили более систематический характер. Татары нанесли удар по главным оборонительным пунктам Руси. В начале 1239 г. они захватили Переяславль, несколько месяцев спустя — обрушились на Чернигов. На помощь осажденному городу поспешил князь Мстислав Глебович из Турова. Он храбро атаковал монголов, но был ими разбит. После захвата Чернигова войско Менгу–хана вышло на Днепр. Разбив ставку против Киева, хан, «видив град, удивился красоте его и величеству его». Князь Михаил Черниговский, занимавший киевский стол, не оказал никакой помощи гибнущему Чернигову, а когда в Киев явились послы от Менгу–хана, бежал в Венгрию.

Менгу–хан остановил войско на Днепре, следуя приказам из Каракорума. Весной 1240 г. монголы направили значительные силы из Приднепровья на Северный Кавказ. С наступлением осени Гуюк–хан и Менгу–хан были вовсе отозваны с войском из Дешт–ы–Кыпчак в Монголию[277]. Поход на запад стал утрачивать характер общемонгольского дела. При Бату оставались трое царевичей из Монголии, но он должен был все больше ориентироваться на силы собственного улуса.

Усобицы князей сделали Южную Русь легкой добычей для монголов. После бегства Михаила Черниговского киевский стол занял один из смоленских князей, но его тотчас изгнал Даниил Галицкий. Даниил не собирался оборонять Киев, но поручил город тысяцкому боярину Дмитру.

В конце 1240 г. Бату и Кадан, сын монгольского императора, осадили Киев. В городе, замечает летописец, невозможно было что–нибудь слышать «от гласа скрипения телег его, множества ревения вельблюд его, и рьжания от гласа стад конь его»[278]. Татары поставили «пороки» против Лядских ворот и начали метать камни днем и ночью. Проломив стену, они бросились на приступ. Из–за наступления темноты штурм был приостановлен. Киевляне не утратили мужества и к утру построили укрепления на холме подле Десятинной церкви. Горожане укрылись в храме, заполнили церковные хоры. Ветхие стены Десятинной церкви не выдержали тяжести и рухнули. На утро бой на улицах возобновился. В декабре 1240 г. Киев пал. Возглавлявший оборону боярин Дмитр был ранен и попал в плен. Бату пощадил ему жизнь «мужества ради его».

Взяв Киев, Бату открыл себе путь на Смоленск и Новгород. Но он отказался от планов походов на север. Следствием было то, что около половины территории Руси избежало ужасов татарского нашествия.

Господство монголов над Дешт–ы–Кыпчак было непрочным. Половцы могли в любой момент поднять оружие против своих поработителей. По этой причине Бату пришлось оставить в половецких степях брата Шингкура со значительными силами.

Из Киева монголы повернули на запад в Галицко — Волынскую землю. Военные действия на юге отличались от действий в Северо — Восточной Руси. Местные князья ни разу не вышли в поле, чтобы дать бой завоевателям. Большинство из них не участвовало в обороне своих городов, а искали спасения бегством. Это позволило монголам применить тактику облавы в самом начале похода. Как повествует Рашид–ад–Дин, царевичи в девять дней взяли большой город (Киев), а «затем туменами обходили все города Владимирские»[279]. На юге не было лесов и снегов, которые могли бы задержать стремительное движение монгольской «облавы». Натолкнувшись на сопротивление, отряды Бату не стали осаждать городки Кременец, Данилов и Холм, а прошли мимо них на запад. Князь Даниил тщетно просил о помощи венгерского короля. Когда он вернулся на Русь, то был остановлен в пути толпами беженцев.

Царевич Байдар с правым крылом монгольской облавы (3 тумена) устремился к Владимиру — Волынскому, а оттуда в Польшу. На левом фланге Бату и Субэдэй прошли к Галичу, а затем в Венгрию. Галич пал после трехдневной осады. 9 апреля 1241 г. в битве при Лигнице монголы разбили польско–немецкое войско Генриха II Благочестивого. Три дня спустя Субэдэй нанес поражение многотысячной армии венгерского короля Белы IV в сражении на реке Сайо.

Натолкнувшись на сопротивление в Польше и Чехии, войско Байдара ушло в Венгрию на соединение с главной армией. Монгольские отряды овладели Пештом и Эстергомом, опустошили Восточную Чехию и Хорватию и в январе 1242 г. вышли на берег Адриатического моря. Страны Западной Европы до Франции и Испании были охвачены паникой. Англия стала задерживать в своих гаванях корабли, предназначенные для торговли с континентом.

Византия избежала нашествия монголов, так как крестоносцы захватили Константинополь и вытеснили византийцев из Европы в Малую Азию. Никея, в которой нашел прибежище византийский император, вела тяжелую борьбу с турками в Азии. Монголы видели в византийцах союзников.

В 1241–1242 гг. войска Бату захватили обширную территорию в Южной Европе, но удержать ее они не могли. Два обстоятельства побудили хана и его знать поспешить с окончанием западного похода. В начале 1242 г. половцы, собрав крупные силы, напали на монгольское войско, охранявшее Дешт-ы- Кыпчак[280]. Вслед за тем в ставке Бату стало известно, что в Каракоруме умер великий хан Угэдэй. По возвращении в Дешт–ы–Кыпчак Бату в 1242 г. основал свою столицу Сарай на Нижней Волге.

Монголы создали одну из крупнейших в мировой истории военных империй. По численности населения, материальным ресурсам и уровню цивилизации покоренные народы Азии и Восточной Европы далеко превосходили монгольскую орду. Но они переживали период раздробленности и были погружены в междоусобицы. Мощь империи опиралась на террор и насилие. Принудительные наборы в армию, сопровождавшиеся массовыми казнями, позволяли монголам пополнять свои войска. При взятии городов и в сражениях они посылали вперед «союзников», обреченных на истребление. Накануне войны с Русью монголы покорили землю мокши и буртасов в Поволжье и отправили местное мужское население в поход на запад. По словам Рубрука, государь (предводитель) этого народа и большая часть его людей были убиты в Германии: татары вели их с собой до вторжения в Германию[281]. Ко времени вступления Бату на территорию Венгрии в его армии сражалось огромное число русских и половцев. «Хотя воины хана и называются татарами, — отметили современники, — в войске их много куманов (половцев) и псевдохристиан» (православных)[282]. В войне с Германией Бату использовал венгерские отряды. При осаде одного из германских городов венгры первыми двинулись на приступ, и когда все они были перебиты, их сменили русские, измаильтяне и куманы[283].

Монголы пытались вести войну на Западе тем же способом, что и на Востоке. Но чем дальше продвигались они к «дальнему морю», тем больше каменных замков и крепостей вставало у них на пути. Какими бы многочисленными ни были отряды из завоеванных земель, исход сражений решала монгольская конница. В сражениях под Коломной, у Лигницы и на Сайо она понесла тяжелые потери. Монгольские воины имели неплохое оружие, но их доспехи уступали рыцарскому вооружению.

Бату повернул на восток, потому что его войска были ослаблены и нуждались в отдыхе. Не менее важное значение имело другое обстоятельство. Дешт–ы–Кыпчак был главной целью похода монголов на запад.

Батыево нашествие нанесло огромный ущерб кочевым и оседлым народам Восточной Европы. Вторжения татар в половецкие земли, в Венгрию и Польшу были ничуть не менее опустошительными, чем их набег на Русь. Влияние монгольского погрома на исторические судьбы русского народа не следует преувеличивать. Почти половина территории Руси, включая Новгородскую землю, Полоцкое, Турово — Пинское и отчасти Смоленское княжества, избежала татарщины. Поход Батыя многими чертами напоминал позднейшие татарские набеги. Монголы прошли Суздальскую землю за три месяца. Некоторые небольшие города и сельские поселения были сметены с лица земли. Подавляющая часть суздальского населения обитала в крохотных деревнях, затерявшихся среди лесов, болот. Зимние облавы монголов не затронули и не могли затронуть основную массу сельского населения. Деревне татары причинили ущерб, сопоставимый с ущербом от внутренних войн и усобиц, продолжавшихся десятилетиями.

В городах жила незначительная часть населения Руси. Но города были центрами ремесла и культуры. Разрушение городов было самым тяжелым из последствий нашествия.

Война изменила лицо старого боярства. Княжеские дружины понесли катастрофические потери. Знать варяжского происхождения исчезла почти целиком.

Князья, пытавшиеся защитить Русь, по большей части сложили голову. Владимирский князь Юрий погиб вместе со всеми своими сыновьями. Его брат Ярослав с шестью сыновьями пережили нашествие. Погиб один малолетний сын Ярослава, сидевший в Твери. Князь не участвовал в обороне Русской земли и не стал защищать свою столицу. Едва войска Бату покинули землю, Ярослав тотчас занял великокняжеский стол во Владимире. Вслед за тем он напал на Киевское княжество.

Прибалтика находилась под сильным влиянием древнерусского государства. Русские князья основали город Юрьев на землях эстов, обложили данью литовцев и финнов. В XIII в. у них появился опасный противник — рыцарский немецкий орден. Папа римский в 1198 г. объявил о крестовом походе в земли язычников–ливов. Вскоре же немецкие крестоносцы основали в устье Западной Двины крепость Ригу. Орден меченосцев покорил ливов и эстов. Тевтонский орден — литовское племя прусов в устье Вислы. После ряда поражений оба ордена объединились. Меченосцы захватили Юрьев (Дерпт) и подчинили земли чуди, подвластные Новгороду.

Одновременно Швеция расширила свое влияние в финских землях, поблизости от русских пределов. Еще в XII в. шведы выстроили замок Або на территории племени сумь и предприняли поход на Ладогу.

Разгром Руси татаро–монголами привел к тому, что натиск немецких и шведских крестоносцев на новгородские и псковские владения усилился.

Летом 1240 г. шведские суда вошли в устье Невы. По свидетельству современников, шведы пришли «в силе великой», имея в войске «мурман» и финские племена «сумь и емь». Новгородцы подозревали, что шведы намерены воспользоваться погромом Руси, напасть на Ладогу и захватить всю их землю. Завоевательные цели шведов не подлежат сомнению. Но их вторжение носило ограниченный характер. В войске у шведов находился епископ, что было характерно для крестового похода. Очевидно, шведы намерены были захватить побережье Финского залива и крестить живущих тут язычников.

Старейшина ижорян Пелгусий послал гонца в Новгород с вестью о появлении кораблей. Поскольку шведы надолго задержались в лагере на реке Ижоре поблизости от устья Невы, князь Александр Ярославич, находившийся в Новгороде, успел собрать войско и через Ладогу двинулся на Неву. В войске князя кроме конной дружины были также пешие отряды новгородцев и ладожан, что замедляло его передвижение.

15 июля 1240 г. князь Александр обрушился на шведский лагерь. Шведы не выдержали атаки. Они не успели принять боевые порядки. Их пешим воинам трудно было противостоять конной дружине русских. Князь Александр вступил в поединок со шведским «князем» и ранил его копьем в лицо. Пешие новгородцы довершили дело, порубив столбы у шатра, стоявшего посреди лагеря. Силы шведов оказались разъединенными. Одни продолжали биться на суше, другие вместе с раненым предводителем укрылись на судах. Несколько ладей попали в руки нападавших. Бой прекратился с наступлением темноты. Не дождавшись рассвета и оставив тела погибших на берегу, шведы подняли якоря и ушли в море. На поле брани пало около 20 новгородцев и ладожан[284]. Судя по потерям, в сражении с обеих сторон участвовали небольшие силы. Князь Александр с триумфом вернулся из похода. За победу над шведами девятнадцатилетний князь заслужил прозвище «Невский».

Князь Александр после Невской победы оставался в Новгороде пол года, а затем, «распревся» с новгородцами, уехал во Владимир. Властный князь, находившийся на вершине военных успехов, не мог ужиться с вечем и выборными посадниками.

В свое время Киев назначал князей не только в Новгород, но и в новгородский «пригород» Псков. К XIII в. Псков превратился в большой и богатый город с многочисленным боярством, торговым и ремесленным населением. Одно время смоленские Ростиславичи потеснили суздальских князей из Новгорода. Мстислав Удалой был новгородским, а его брат Владимир — псковским князем. В 1233 г. сын Владимира Ярослав предпринял попытку вернуть себе псковскую «отчину». С помощью немцев он внезапным нападением захватил Изборск. Псковичи освободили свой «пригород». Пленный князь Ярослав Владимирович был выдан Ярославу Всеволодовичу и заточен в тюрьму в Переяславле. Осенью 1240 г. после освобождения он вновь привел под Псков рыцарей и вторично захватил Изборск. Ополчение, посланное на выручку Изборску, было разгромлено. Вместе с воеводой в бою погибло 600 псковичей. В течение недели Ярослав Владимирович с немцами осаждал Псков, а затем отступил. Новгород не прислал воинских сил на помощь псковичам. Это привело к тому, что в Пскове взяли верх противники Новгорода, добившиеся независимости для своей земли. Псковичи понимали, что без помощи извне им не удастся выиграть затяжную войну с Новгородом. В таких условиях вече решило заручиться поддержкой ордена. Потерпев поражение, вожди проновгородской партии бежали из Пскова. Посадник и бояре пустили в город отряд, состоявший из немцев и чуди. Не теряя времени, посадник Твердило Иванкович развязал войну против Новгорода. Псковские отряды стали разорять новгородские села.

С отпадением Пскова власть Новгорода над близлежащими землями заколебалась. В отличие от ижорян чудь и водь не послали в Новгород гонцов, когда на их земли вступили орденские отряды. Новгородский летописец прямо называл «чудцу» и «вожан» «переветниками», или изменниками. Ливонские рыцари изгнали русских из Юрьева и подчинили племена чуди на западном берегу Чудского озера. Теперь они попытались объединить под своей властью всю чудь. Псковские «переветники» призвали немцев в Псков, чудские — в Копорскую землю. Рыцарские войска и отряды чуди, не встретив сопротивления, перешли Нарову и построили замок Копорье. Вслед за тем они продвинулись вниз по реке Луге и вышли к Тесову в окрестностях Новгорода. Шелонская пятина подверглась грабежу со стороны псковичей, немцев и чуди. Как записал местный летописец, враги «поимаша по Луге (а тут располагались самые плодородные земли. — Р. С.) вси кони и скот и нелзе бяше орати по селом и нечим»[285]. Новгороду грозило военное поражение и голод. При таких обстоятельствах местный архиепископ спешно выехал к князю Ярославу во Владимир и упросил его отпустить в Новгород на княжение Александра.

В 1241 г. Александр прибыл в Новгород, собрал ополчение из новгородцев и ладожан, присоединил к ним корелу и ижорян, сохранивших верность Новгороду, и изгнал немцев из новгородских пределов. Взятых в плен «переветников» — водь и «чудцу» — князь приказал повесить. Главную задачу Александр Невский видел в том, чтобы вернуть себе новгородский «пригород» Псков. Судя по всему, князь стремился избежать большой войны с орденом. Копорье могло стать яблоком раздора, поэтому Александр приказал разрушить копорские укрепления. Часть рыцарей, взятых в плен в Копорье, были отпущены на волю.

Попытка псковских бояр добиться независимости с помощью ордена не удалась. За «два лета» немцы в Пскове из союзников превратились в господ положения. Рыцари стали рассматривать Псковскую землю как завоеванную территорию. Князь Александр понимал, что ему понадобятся крупные силы, чтобы отвоевать Псков у немцев. Готовясь к походу на Псков, он вызвал в Новгород суздальские полки. Но ему не пришлось осаждать Псков. Едва суздальская рать подошла к городу, посадник Твердило был смещен. Псковичи открыли ворота крепости. Немецкий гарнизон не смог оказать сопротивления. Пленные рыцари и чудь в кандалах были увезены в Новгород и заточены в тюрьму.

Весной 1242 г. Александр Невский вторгся во владения Ливонского ордена. Вступив на западный берег Чудского озера, князь «пустил полк весь в зажитие». Полки ходили в поход без обозов, и ратники должны были добывать себе продовольствие «зажитием», т. е. грабежом населения.

Поход в Ливонию начался с крупной неудачи. Отряд Дома- ша Твердиславича, брата новгородского посадника, будучи «в разгоне», подвергся внезапному нападению рыцарей и чуди. Воевода и многие из его воинов были убиты. Уцелевшие ратники бежали в полк князя Александра и предупредили его о приближении рыцарей. Александр спешно отступил в свои владения на новгородский берег Чудского озера. Там к нему присоединились воины, бывшие в «разгоне» и бежавшие от наступавших немцев.

5 апреля 1242 г. орденское войско и отряды чуди атаковали русских на льду озера подле Вороньего камня. Рыцари выстроились в боевой порядок — клином — и прорвали центр русского войска, «прошибошася свиньею сквозе полк»[286]. Неудачно начав сражение, русские смогли выстоять и добились победы. Большинство рыцарей полегло на поле боя, чудь «даша плеща» — обратилась в бегство. Русские преследовали бегущего противника семь верст. У чудского берега подтаявший лед стал проваливаться под тяжестью всадников и пеших воинов.

По новгородским данным, в плен к русским попало 50 немцев, на поле битвы пало 400 человек[287]. Данные о потерях были явно преувеличены. Объединенный немецкий орден в Прибалтике насчитывал примерно сотню рыцарей. Но при них находилось значительное число оруженосцев, слуг и обозной челяди. Немецкие хроники сообщают о гибели 25 воинов ордена.

Ледовое побоище имело такое же значение для судеб Восточной Европы, как и битва между меченосцами и литовцами под Шяуляем в 1236 г., во время которой пал магистр ордена меченосцев и 48 рыцарей[288]. Натиск крестоносцев на Восток был надолго остановлен. После Ледового побоища орденские власти направили послов в Новгород с просьбой о мире. Новгородцы согласились прекратить войну на условии, что орден откажется от всех завоеваний в Водской и Шелонской пятине, в Пскове и литовской Латгале.

Суздальский князь Ярослав остался в стороне от столкновения с ордами Батыя, но использовал все силы, чтобы остановить натиск крестоносцев на русские земли. Распря между католическим и православным миром имела давнюю историю. Она вступила в новую фазу с того момента, как латиняне–крестоносцы захватили и разграбили «второй Рим» — Константинополь, столицу вселенской православной церкви. Религиозная культура Руси была вскормлена византийской традицией. Татарское нашествие обескровило Русь. Угроза завоевания пограничных русских земель орденом носила вполне реальный характер. Рыцари подошли к Новгороду значительно ближе, чем монголы. Константинополь находился в руках латинян. Таже участь угрожала русским городам. По этой причине победы Александра Невского запечатлелись в национальном сознании как подвиг во имя православия. В условиях экономического и морального упадка, вызванного монгольским погромом, военные успехи князя Александра воспринимались современниками как знак возрождения былого могущества Руси. В ближайшие десятилетия после смерти князя он был канонизирован русской церковью.

Княжеские усобицы на Руси не прекращались даже в периоды вражеских вторжений. Ярослав Всеволодович, будучи изгнан Михаилом Черниговским из Киева, продолжал претендовать на киевскую корону. Когда монголы разгромили Чернигов, князь Михаил Черниговский бежал в Венгрию. Свою семью он оставил в превосходно укрепленном замке Каменце. Князь Ярослав немедленно вторгся в пределы Киевского княжества и захватил Каменец вместе с «княгиней Михайловой» и «множеством полона»[289]. Фактически владимирский князь выступил как пособник татар.

Когда Бату вернулся из западного похода, Ярослав в 1240 г. отправился на поклон к нему в Сарай. Установление монгольского владычества позволило князю добиться давней цели. Бату признал Ярослава старейшим князем Руси. Фактически Орда признала законными притязания владимирского князя на киевский стол. Однако южнорусские князья не желали подчиниться воле татар. В течение трех лет они упорно отказывались явиться на поклон к Вату в Орду.

Силы Южной Руси были подорваны татаро–монгольским погромом и внутренними распрями. Сын Михаила Черниговского пытался отнять Галич у князя Даниила и призвал на помощь венгерские и польские войска. В битве под Ярославом 17 августа 1245 г. Даниил разгромил войско черниговского князя, венгров и поляков. Обе стороны понесли большие потери, что немедленно сказалось на взаимоотношениях Южной Руси с татарами. В 1246 г. Михаил Черниговский и Даниил Галицкий отправились в Сарай. Для Михаила встреча с Вату имела трагический исход. Хан приказал зарезать его. В Киеве водворился наместник князя Ярослава Всеволодовича боярин Дмитрий Еикович[290]. Однако Ярослав недолго пользовался плодами победы. В 1246 г. его вызвали в столицу империи Каракорум и там отравили. В следующем году в Каракорум были вызваны сыновья владимирского князя Александр и Андрей. Они смогли вернуться на Русь лишь в 1249 г. Великий хан счел опасным оставлять в одних руках киевскую и владимирскую корону. Поэтому он отдал Владимирское княжество младшему брату Андрею, не имевшему авторитета и воинских заслуг, а старшему Александру «приказал» Киев и всю Русскую землю[291]. Киевская Русь давно пришла в упадок. Киев был разорен дотла и находился в опасной близости к монгольским кочевьям. Ярослав боролся за Киев, опираясь на силы владимирского княжества. У Александра такая опора отсутствовала. Он не мог выиграть войну с южнорусскими князьями за Киев. Государства, полученного Александром, фактически не существовало. Он оказался в положении князя–изгоя. Не желая ввязываться в южнорусские дела, Александр, сохранив титул киевского князя, постарался утвердиться на новгородском престоле. Возникла ситуация, несовместимая с русскими политическими традициями. Владимирские князья сажали в Новгороде сыновей, реже — младших братьев. При Андрее новгородский стол получил старший брат, который должен был быть ему «в отца место». С владимирским княжеством Андрей получил также и отцовскую отчину в Переяславле. Положение усугублялось тем, что Александр далеко превосходил брата авторитетом и воинским талантом. Власть Андрея была шаткой. Помимо новгородского князя он имел соперника в лице дяди Святослава, занявшего Владимир в соответствии с завещанием Ярослава, но затем согнанного с трона одним из племянников[292].

После возвращения из Орды князь Даниил Галицкий стал искать повсюду союзников для войны с татарами. Большие надежды он возлагал на помощь папы Иннокентия IV, объявившего крестовый поход против монголов. В 1250 г. Даниил выдал дочь замуж за великого князя владимирского Андрея. Антитатарская коалиция, сложившаяся на Руси, могла рассчитывать на помощь западных крестоносцев.

Орда поспешила расстроить планы непокорных князей. Войско Неврюя разорило Владимиро — Суздальскую землю. Князь Андрей не смог организовать сопротивление монголам и бежал в Швецию.

Князь Александр Невский не разделял планов брата Андрея. Он подчинился приказу хана и выехал в Орду до похода неврюевой рати. Воспользовавшись благоприятным моментом, новгородский князь стал домогаться владимирской короны, принадлежавшей ему по праву. Хан Бату признал Александра Невского старейшим «во всей братии его». На этот раз первенство князя было подкреплено передачей ему в 1252 г. Владимирского великого княжества. Подобно отцу, Александр ориентировался на союз с Ордой.

Галицко — Волынское княжество оказалось значительно лучше подготовлено к войне с Ордой. Князь Даниил успешно отразил нападение рати Куремсы и в 1253 г. принял из рук папы королевскую корону. Однако угроза монгольского нашествия на Западную Европу миновала, и планы крестового похода не были осуществлены. Даниил Галицкий не получил помощи с Запада, на которую рассчитывал. Бату отправил в поход на Русь лучшего из своих военачальников Бурундая «со множеством полков татарских». Чтобы предупредить разгром княжества, Даниил покорился татарам. По приказу монголов все крепости в Галицко — Волынской земле были срыты. Население Южной Руси осталось беззащитным перед лицом степных кочевников и соседних государств.

Орда обложила Русь данью. Помимо денежных платежей монголы требовали, чтобы русские князья постоянно направляли на службу хану воинские отряды. Рашид–ад–Дин сообщает следующие данные о военных силах Орды на рубеже XIII и XIV веков. От отца хан Бату получил четыре личные «тысячи», в которых при нем стало служить до 10000 монгольских воинов. Они составляли ядро войска, а «то, что прибавилось к ним, состоит из присоединившихся к ним войск русских, черкеских, кипчакских, венгерских и других»[293]. Ордынская армия состояла не из одного, а из нескольких туменов, а это значит, что вспомогательные силы, принудительно набранные в зависимых странах, многократно превосходили собственно монгольское войско. Примечательно, что на первом месте Рашид–ад–Дин называет русские отряды.

В середине XIII в. наметились признаки распада Монгольской империи. Улусы все больше обособлялись друг от друга. Приток воинских отрядов из Монголии в улус Бату прекратился. Властители Орды пытались компенсировать потери дополнительными наборами воинов в покоренных странах. После смерти Бату его преемник вызвал князей Александра и Андрея в Сарай и продиктовал им свою волю. По возвращении братьев в 1257 г. на Русь «ириехаша численици, исщетоша всю землю Суждальскую и Рязанскую и Муромскую и ставиша десятники, и сотники, и тысящники, и темники»[294]. Численниками называли татарских чиновников, проводивших перепись населения и определявших размеры ордынского «выхода» — дани. Русские летописи многократно упоминают о численниках, но ни разу не вспоминают о деятельности «темников» и «тысячников», расставленных татарами по всей территории Северо — Восточной Руси. Не вполне ясно, какими функциями была наделена созданная завоевателями иерархия. Полагают, что Орда пыталась упорядочить сбор дани на Руси. Однако есть основания считать, что правители Сарая пытались распространить на Русь монгольскую военную систему. Орда стремилась получить крупные пополнения для армии, которая вела тяжелую борьбу в Закавказье. Попытка хана распространить на Русь монгольские порядки грозила катастрофическими последствиями. Князь Александр сознавал это. В 1262 г. он ездил в Сарай, чтобы «отмолить люд от беды»: «бе же тогда нужа велика от поганых и гоняхуть люди, веляхуть с собой воинствовать»[295]. Приведенная запись свидетельствует, что в 1257–1262 гг. монголы не только поделили русское население на «тумены», но и осуществили массовые мобилизации взрослого мужского населения, из–за чего была народу «нужа велика». Воины, участвовавшие в походах монголов, не имели шансов вернуться на родину. Они были обречены на гибель. Исключение составляли русские, принятые в дворцовую стражу.

Князю Александру Невскому удалось добиться успеха в Орде и ограничить принудительные наборы войск только из–за особых обстоятельств. Многие русские земли и княжества избежали Батыева нашествия и не собирались признавать власть монголов. Богатая и обширная Новгородская земля была в их числе. При обороне Торжка новгородцы оказали татарам яростное сопротивление. Позднее они отразили вторжение ливонских рыцарей. Без войны поставить Новгород на колени было невозможно, и князь Александр предложил правителям Орды использовать против новгородцев владимирские «тумены».

По возвращении из Орды в 1257 г. князь Александр объявил новгородцам, что «хотят татарове тамгы и десятины на Новегороде». Все лето в Новгороде не прекращались волнения. Даже сын Александра Василий, княживший в Новгороде, поддержал решение народа о сопротивлении Орде. Сторонники Александра Невского потерпели поражение. Принадлежавший к их числу посадник Михаил был казнен по решению веча. С наступлением зимы в Новгород прибыл сам князь Александр с татарским посольством. Он действовал быстро и решительно. Князь Василий Александрович, укрывшийся в Пскове, был схвачен и увезен во Владимир. Советников и дружину князя постигло жестокое наказание. Нескольким боярам отрезали нос, нескольких ослепили. В Новгороде водворились новые посадники и тысяцкий. Невзирая на принятые меры, Александру не удалось добиться послушания от веча. Новгородцы поднесли послам богатые дары для хана, но платить тамгу категорически отказались.

Орда предпринимала настойчивые попытки окончательного завоевания Южной Руси и покорения литовских земель. В 1258 г. монголы разгромили литовцев. Появление татар в Литве ухудшило положение Новгорода. Зимой 1259 г. новгородские послы, ездившие во Владимир, привезли весть, что на суздальской границе стоят полки, готовые начать войну. Угроза вторжения владимирских «туменов» и татар возымела действие. Новгород согласился принять татарских «числеников» для проведения переписи. Но едва татарские писцы прибыли в город и приступили к переписи, меньшие люди — «чернь» — вновь заволновались. Собравшись на Софийской стороне, вече постановило, что лучше сложить головы, чем признать власть завоевателей–иноверцев. Александр и бежавшие под его защиту татарские послы немедленно покинули княжескую резиденцию на Городище и направились к границе. Отъезд князя равносилен был разрыву мира. В конце концов сторонники Александра Невского из числа новгородских бояр убедили вече принять его условия, чтобы избавить Новгородскую землю от нашествия и разорения[296].

Орде не удалось распространить на Русь порядки военной службы, существовавшие в монгольских улусах. Но осуществленные ордынцами меры заложили фундамент баскаческой системы, более приспособленной к русским условиям. Вместо темников и тысячников Русью стали управлять специально назначенные чиновники — баскаки, имевшие в своем распоряжении военную силу. Главный баскак держал ставку во Владимире. Он осуществлял надзор за деятельностью великого князя, обеспечивал сбор дани и проводил набор воинов в монгольскую армию.

В 1262 г. в Ростове, Суздале и Ярославле произошли народные выступления против татарского засилья. Полагают, что сигнал к восстанию подал сам Александр Невский, а результатом народных волнений явилась ликвидация баскаческой системы на Руси[297]. Факты не подтверждают изложенной гипотезы. Там, где власть была в руках князя Александра, никаких беспорядков не произошло. Главный баскак оставался во Владимире по крайней мере до 1269 г. Волнения имели место во владениях ростовских князей и были направлены исключительно против мусульманских купцов, бравших сбор дани на откуп и жестоко притеснявших православное население. Ни о каких столкновениях с татарами летописи не упоминают.

К началу 1260‑х годов Золотая Орда не только выделилась в самостоятельное государство, но и вступила в затяжную и кровопролитную войну с монгольским государством Хулагу, образовавшимся после завоевания Персии и окончательного разгрома Арабского халифата. Распад Монгольской империи и война между улусами связали силы Орды и ограничили ее вмешательство во внутренние дела Руси.

Глава 4

Возвышение Москвы

В 1263 г. Александр Невский умер, а на великокняжеском троне утвердился его младший брат Ярослав Ярославич. Он многое сделал, чтобы укрепить свою отчину — «молодой» город Тверь. Трое сыновей князя Александра поделили между собой отцовскую отчину: Дмитрию и Андрею достались «старые» города Переяславль и Городец на Волге, младшему сыну Даниилу — Москва с крохотным удельным княжеством. Дождавшись смерти дядьев, Дмитрий занял владимирский великокняжеский стол. Однако его младший брат Андрей затеял кровавую усобицу и с помощью татар попытался овладеть Владимиром. В 1293 г. он привел на Русь многочисленное монгольское войско. Брат золотоордынского хана Дюдень разграбил Владимир и 14 других городов в Суздальской земле. Татары грозили разорить Новгород Великий. Новгородцам с трудом удалось откупиться от них дарами.

Полагают, что Александр Невский играл ту же роль во Владимирской Руси, что и Владимир Мономах — в Киевской. Существенное различие заключалось в том, что эпоха Александра Невского была временем установления татарского ига и заката великокняжеской власти, смирившейся перед татарской угрозой. Усобица, затеянная сыновьями князя Александра, довершила крушение сильной великокняжеской власти и подготовила почву для торжества младших удельных князей — тверского и московского. В 1300 г. московские войска захватили город Коломну, принадлежавшую рязанскому князю, а в 1303 г. — город Можайск. Отныне все течение Москва–реки оказалось под властью местного удельного князя. Князь Дмитрий, изгнанный братом из Владимира, передал отчину Переяславль сыну Ивану. Не имея наследников, Иван перед смертью в 1302 г. завещал Переяславль не старшему дяде Андрею, который был его врагом, а младшему Даниилу Московскому. Год спустя Даниил умер, и переяславцы признали своим князем его сына Юрия. Род Александра Невского был ослаблен многократными разделами отчины и внутренними распрями. Старшие сыновья Александра умерли, и владимирский стол перешел в род Ярослава Ярославича. Хан передал ярлык на Владимир племяннику Александра Михаилу Ярославичу Тверскому.

Непрекращавшиеся татарские «рати» (набеги) вели к тому, что население суздальских ополий отхлынуло на тверскую окраину. Волга сохраняла значение главной водной и торговой артерии Северо — Восточной Руси, что давало большие преимущества Твери, располагавшейся на волжских берегах. Монголы сознательно истребляли или увозили в плен каменщиков и других русских мастеров. После Батыева нашествия строительство каменных зданий на Руси надолго прекратилось. Тверь была первым из русских городов, возобновившим у себя каменное строительство. Тверская отчина избежала дробления, что усилило местную династию. В отношении Орды Тверь проводила более независимую политику, чем другие княжества. Помимо собственных средств, тверские князья располагали ресурсами Владимирского великого княжества. Москва значительно отставала от Твери, и ее князья не рассчитывали одолеть тверскую братию собственными силами. Свои главные надежды они возлагали на интриги в Орде. Князь Юрий Данилович в течение двух лет жил в Сарае, прежде чем добился своего. Женившись на сестре хана Узбека Кончаке, он получил ярлык на великокняжеский стол. Когда Юрий в сопровождении ордынского посла Кавгадыя и татар явился на Русь, Михаил Тверской отказался подчиниться воле монголов и разгромил московское войско. Кавгадый велел татарской дружине «стяги по вреши» (опустить знамена). Юрий Московский бежал с поля боя. Его жена Кончака попала в руки тверичей вместе с другой добычей. В плену Кончака вскоре же умерла. Бежав в Орду, Юрий обвинил тверского князя в том, что он отказался подчиниться воле хана, а затем отравил его сестру. Михаил Тверской был вызван в Орду и предстал перед судом ордынских князей. Суд признал Михаила виновным и осудил его на смерть. В 1318 г. Юрий занял Владимир и княжил там до 1324 г., когда был убит в Орде сыном погибшего тверского князя.

Еще в 1299 г. митрополит Максим перенес резиденцию из разоренного Киева во Владимир. После его смерти тверской князь Михаил попытался возвести на митрополию своего ставленника, но потерпел неудачу. Константинополь прислал на Русь митрополита Петра, выходца из Галицко — Волынской Руси. Михаил Тверской затеял интригу с целью низложения Петра. Но на суде в Переяславле в 1312 г. Петр получил поддержку московского князя, бояр и духовенства и сумел оправдаться. Перед смертью Петр распорядился похоронить его в Москве, а не во Владимире, находившемся тогда в руках тверского князя.

Юрию Даниловичу наследовал его брат Иван I Данилович Калита (1325–1340). При нем преемник Петра митрополит Феогност окончательно переселился в Москву. В период правления Ивана I борьба между Москвой и Тверью разгорелась с новой силой. Тверской князь Александр Михайлович превосходил могуществом и авторитетом московского князя. Считаясь с традицией, Орда вернула ярлык на Великое княжество Владимирское Твери. Одновременно хан решил добиться от тверского князя Александра полной покорности и с этой целью в 1327 г. отправил на Русь царевича Чолхана с большой вооруженной свитой. Явившись в Тверь, он изгнал тверского князя с его двора и сам водворился во дворце. Насилия татар вызвали народное восстание. Чолхан и его дружина были перебиты. Иван I Московский немедленно привел на Русь татарские рати Федорчука и Туралыка. Татары разгромили Тверскую землю. Князь Александр отверг приказ хана и не явился в Орду по его вызову. Он сел на княжение в Пскове, куда тотчас двинулся с войсками Иван I. Псков стал готовиться к обороне. Но митрополит пригрозил псковичам церковным проклятием, и князю Александру пришлось покинуть город. Он пытался найти подмогу в Литве. В конце концов князь отправился на поклон в Орду и вернул себе тверской престол. Но тут в дело вновь вмешалась Москва. По навету Ивана Калиты хан призвал к себе Александра Тверского и его сына и в 1339 г. предал их мучительной казни.

После 1328 г. владимирский стол окончательно перешел в руки московских государей.

Историки высказывали удивление по поводу «таинственных исторических сил, работавших над подготовкой успехов Московского княжества с первых минут его существования». Полагают, что возвышению Москвы способствовало выгодное положение на перекрестке торговых путей. Однако нетрудно заметить, что положение Твери на волжском торговом пути было не менее выгодным. Одолевая своих противников с помощью татар, Москва сама превратилась в орудие Монгольской империи. Разгром Твери нанес огромный ущерб общерусским интересам. Иван Калита добился «великой тишины» — временного прекращения татарских набегов. Но московское «замирение» надолго упрочило ордынское господство. Доверяя московскому князю, хан предоставил ему право собирать дань со всей Руси и доставлять ее в Орду. Дань стала средством обогащения московской казны. В народе Иван I получил прозвище Калита, что означало «денежный мешок». Московские государи не щадили сил и, не стесняясь, использовали подкуп, обман, насилие, чтобы расширить свои владения. Эти князья, лишенные таланта и отличавшиеся устойчивой посредственностью, вели себя как мелкие хищники и скопидомы (В. О. Ключевский)[298].

Быстрое возвышение Москвы задерживало процесс дробления Северо — Восточной Руси, позволяло собирать «дробившиеся части в нечто целое»[299]. Приведенные слова В. О. Ключевского оказали глубокое влияние на русскую историческую мысль. В блестящем исследовании о Московском государстве А. Е. Пресняков сосредоточил внимание на формировании основ новой государственности при ближайших преемниках Ивана Калиты, на собирании власти московскими великими князьями[300].

Понятие «собирание власти» не вполне точно отражает факт завоевания Москвой различных, не принадлежавших ей, земель. На первых порах эти завоевания не имели важных исторических последствий. Ожесточенная борьба между Москвой и Тверью ускорила распад Северо — Восточной Руси. Подле великих княжеств Владимирского, Тверского и Московского образовалось Нижегородско — Суздальское великое княжество (1341). Ростовское, Ярославское и Стародубское княжества распались на множество удельных княжеств[301].

Начальные успехи Москвы не заключали в себе ничего загадочного. Московское княжество избежало дробления, подорвавшего мощь других великих княжеств Руси. Помимо объективных причин, возвышению Москвы благоприятствовали случайные факторы: низкая рождаемость в семье князя Ивана I и смертоносное действие чумы. Эпидемия унесла жизнь сначала старшего сына Ивана I Семена Гордого и его детей, а затем второго сына Ивана II Красного. Будущее династии сосредоточилось на сыне Ивана II Дмитрии. Княжич стал великим князем в 9 лет. Правителем при нем был, как полагают, митрополит Алексей, который при помощи игумена Сергия Радонежского воздвиг на Руси здание православной теократии (Л. Н. Гумилев)[302]. Приведенная оценка легендарна. Византийские источники сообщают, что Иван Красный перед смертью назначил опекуном сына и правителем страны митрополита Алексея. Но византийцы получили информацию от посланцев самого Алексея, придерживавшихся тенденциозной версии. Алексей был митрополитом Киевским и всея Руси. В это время древняя церковная столица Руси попала под власть Литвы. Когда Алексей отправился в Киев для упорядочения церковных дел, его там арестовали и длительное время держали в темнице. Как раз в это время в Москве умер Иван II. В его завещании не упомянуто даже имя Алексея.

Правителями Московского княжества были не «теократы» Алексей или Сергий, а московские великие бояре. Они–то и управляли государством от имени малолетнего княжича. Без них Дмитрий Иванович не мог вести войну и решать государственные дела. Северо — Восточная Русь делилась на множество независимых княжеств, постоянно враждовавших между собой. Если князь затевал войну без совета с боярами, те могли покинуть его и поступить на службу к другому князю. Их право на отъезд подтверждали все без исключения междукняжеские договоры. Время великого князя Дмитрия Ивановича с полным правом называют золотым веком боярства. По словам летописи, Дмитрий советовал своим сыновьям править государством в согласии с боярами: «И боляры своя любите, честь им достойную воздавайте, противу служению их, без совета их ничьто же не творите». В прощальной речи к боярам великий князь сказал: «Великое княжение свое вельми укрепих… отчину свою с вами соблюдах… И вам честь и любовь даровах… И веселихся с вами, с вами и поскорбех. Вы не нарекостеся у мене боляре, но князи земли моей…»[303] Сочиненные много позже речи, при всех их риторических красотах и преувеличениях, достаточно верно отражали характер взаимоотношений великого князя и его бояр.

По временам великим князьям не удавалось избежать раздора с «правителями земли», что приводило к кровавым драмам. При жизни Семена Гордого боярин Алексей Хвост затеял интригу в пользу его брата удельного князя Ивана. Семен наказал боярина и запретил братьям принимать его в уделы. Когда Иван II занял великокняжеский престол, он тотчас поставил боярина Хвоста на пост тысяцкого — главы столичной «тысячи» воинов. Московские бояре, вершившие дела при Семене Гордом, не пожелали уступить первенство Хвосту. Они убили его и бросили труп посреди Кремля. Инициатор заговора Василий Васильевич Вельяминов принужден был после гибели тысяцкого бежать в Орду.

Татарское нашествие привело к тому, что старая знать, происходившая от варяжских дружинников, исчезла с лица земли. Бояре Вельяминовы принадлежали к числу немногих уцелевших норманнских родов. Предок Василия Протасий Вельяминов обосновался в Москве при Данииле Александровиче. При Иване Даниловиче Калите занял пост тысяцкого. В том же чине служили его сын Василий и внук Василий Васильевич, тысяцкий Семена Гордого.

Московский митрополит Алексей, происходивший из знатного боярского рода Бяконтов, позаботился о том, чтобы потушить конфликт при дворе. Благодаря его ходатайству Вельяминов смог вернуться в Москву и вновь занял одно из первых мест в думе. Вскоре он породнился с великокняжеской семьей, женив великого князя Дмитрия и своего сына Микулу на родных сестрах. Когда тысяцкий В. В. Вельяминов умер, Дмитрий Иванович, тяготившийся опекой старых бояр, упразднил должность тысяцкого, после чего сын умершего И. Вельяминов бежал в Тверь, а оттуда в Орду.

Начиная с XIV в. все большую роль в истории Восточной Европы начинает играть Литовское великое княжество, подчинившее себе Белую Русь. При князе Ольгерде (1345–1377) литовцы захватили историческое ядро Руси — Чернигов, Киев и Переяславль, а также большую часть Владимирско — Волынско- го княжества. Для западных и южных русских земель присоединение к Литве сулило освобождение от татарской власти и постылого «выхода» (А. Е. Пресняков)[304].

К середине XIV в. Литва превратилась в Литовско — Русское государство. Подавляющую часть его населения составляли русские люди, а государственным языком Литвы был русский язык. Литовские князья стали претендовать на то, чтобы объединить под своей властью всю Русь, что неизбежно сталкивало их с Москвой. Важную роль в назревавшем конфликте играла Тверь.

В 1368 г. князь Дмитрий пригласил в Москву тверского князя Михаила Александровича. Положившись на обещания митрополита, Михаил прибыл в Москву, где его бросили в тюрьму, а затем продиктовали условия мира. Навязанный Твери мир оказался непрочным. Тотчас по возвращении в Тверь Михаил обратился за помощью в Литву. Вскоре же Ольгерд во главе литовских, тверских и смоленских полков вторгся в пределы Московского княжества. Застигнутый врасплох князь Дмитрий не успел собрать значительного войска. Высланный им под Волоколамск сторожевой полк был разгромлен на реке Тросна ратью Ольгерда 21 ноября 1368 г. Князь Дмитрий затворился в недавно отстроенном каменном Кремле. Литовцы три дня стояли у стен крепости, а затем отступили, повергнув страшному разорению московскую округу.

Тверской князь Михаил пытался вовлечь в войну с Москвой не только литовцев, но и татар. В 1370 г. он ездил в Орду к эмиру Мамаю и получил от него ярлык на великое княжество Владимирское. Но Дмитрий отказался подчиниться Орде и не пустил Михаила Тверского во Владимир. Тогда Тверь во второй раз призвала на помощь литовцев. В течение двух дней Ольгерд безуспешно пытался взять Волоколамск, а затем восемь дней осаждал Москву. Второй поход на Москву завершился тем, что противники заключили перемирие на полгода.

Вернувшись из похода, Михаил Тверской снова отправился к Мамаю и вернулся на Русь с ярлыком в сопровождении татарского посла Сарыхожи. Дмитрий Иванович и на этот раз отказался подчиниться воле Мамая, но принял Сарыхожу в Москве и осыпал подарками. Чтобы избежать полного разрыва с Мамаем, князь Дмитрий вынужден был отправиться на поклон к нему в Сарай. Истратив огромные суммы денег, он вернул ярлык на великое княжество.

В июне 1372 г. Ольгерд и Михаил Тверской предприняли новый поход на Москву. На этот раз князь Дмитрий успел хорошо подготовиться к войне. Многочисленное московское войско встретило противника близ южной границы под Любутском. Несколько дней рати стояли друг против друга, а затем разошлись в разные стороны. Мирное соглашение завершило длительную и трудную войну.

Как и в 1368 г., Москва пустила в ход всевозможные ухищрения, чтобы навязать Твери свои условия мира. Московские послы заплатили татарам неслыханную сумму «тму рублев» (10000) за княжича Ивана, наследника тверского князя, оставленного отцом в Орде в качестве заложника после получения ярлыка на великое княжение. В конце 1372 г. княжича привезли в Москву и стали «держати в ыстоме» на митрополичьем дворе. Михаилу Тверскому пришлось покориться. Мир был подписан, а княжич Иван отпущен к отцу.

В начале правления Дмитрий и его бояре проводили политику подчинения Орде, традиционную со времен Александра Невского и Ивана I Калиты. Однако, как только в Орде начались междоусобицы и смута, Русь попыталась избавиться от чужеземного ига. В 1374 г. в Нижнем Новгороде народ перебил татарских послов с отрядом в 1000 человек. Москва немедленно послала на границу свои войска. При посредничестве митрополита Алексея и посланца константинопольского патриарха Киприана русские князья составили коалицию и стали готовиться к войне с Мамаем, правителем Орды. Основу коалиции составил союз между Москвой, Тверью и Рязанью. Крушение коалиции началось после того, как в Твери появился беглый московский боярин И. Вельяминов. Он поведал тверскому князю Михаилу о раздорах в Москве и склонил к войне с князем Дмитрием. Литва и татары обещали Михаилу военную помощь. Вельяминов отправился в Орду, после чего хан передал ярлык на владимирский престол тверскому князю. Получив ярлык, Михаил тотчас послал рать на московскую границу. Он явно переоценил свои силы. В 1375 г. войска десятка русских княжеств, собранные, по–видимому, для войны с Ордой, обрушились на Тверь. После месячной осады Твери Михаил признал свое поражение и объявил о возвращении в состав антиордынской коалиции. Боярин И. Вельяминов, будучи в Орде, именовал себя московским тысяцким. Князь Дмитрий нашел случай отомстить ему за интриги. Боярина хитростью заманили на Русь, схватили и обезглавили.

В 1378 г. полки Московского и Рязанского княжеств нанесли поражение татарам на реке Воже в пределах Рязанского княжества. Правителю Орды надо было либо отказаться от богатого русского улуса, либо обрушить на Русь сокрушительный удар, чтобы в корне пресечь угрозу татарской власти.

В Орде эмир Мамай имел серьезного противника в лице хана Тохтамыша, подчинившего себе среднеазиатские владения империи. Тем не менее под властью Мамая оставались обширные территории от Нижней Волги до Крыма и Северного Кавказа.

Золотая Орда представляла собой сложный конгломерат кочевых племен и народностей. Монгольские племена, приведенные на Волгу Батыем, по–прежнему составляли ядро ее военных сил. Но основным населением ордынских степей были половцы. Завоеватели сохранили власть над половцами, но приняли их культуру. В качестве государственного языка в Орде в конце XIV в. стал использоваться половецкий.

Русь вступила в войну с Ордой в неблагоприятных условиях. Против нее объединились два наиболее сильных противника — татары и литовцы. Орда Мамая придвинулась к русской границе. На помощь ему шел литовский великий князь Ягайло с литовско–русскими полками. Дмитрий Иванович решил отправиться в ордынскую степь, чтобы сразиться с татарами до их соединения с Ягайло. Ему удалось осуществить свой план.

Когда началась война, антиордынская коалиция окончательно распалась. Главные союзники Тверь и Нижний Новгород бросили Москву на произвол судьбы, а Рязань переметнулась на сторону татар. Лишь два княжества — Ростовское и Ярославское — прислали на помощь князю Дмитрию свои дружины. Эти княжества, пережившие дробление, находились в сфере московского влияния. Представление об участии в войне до полумиллиона ратников с обеих сторон сильно преувеличено. Москва едва ли могла выставить против Мамая более двадцати–тридцати тысяч человек. Численное превосходство было на стороне татар[305].

В конце лета 1380 г. князь Дмитрий Иванович отправился в поход на татар. Проделав путь в 200 км от Коломны до Дона, русская рать на рассвете 8 сентября 1380 г. переправилась за Дон и выстроилась в боевом порядке на обширном поле между Доном и Непрядвой.

Подойдя с юга, Мамай разбил ставку на вершине Красного холма, господствовавшего над местностью. Поле заметно понижалось к северу, что благоприятствовало атакующим. Около полудня Мамай бросил свою конницу в атаку на русские полки. Но Дмитрий Иванович и воевода Боброк умело использовали особенности местности, располагая войска. Татары не смогли применить свою излюбленную тактику охвата флангов русской армии.

Русские воеводы понимали, что сеча будет кровавой и победит тот, кто сохранит больше сил. Великий князь пошел на риск. Подчинив Боброку значительные силы, он велел ему укрыться в засаде в зеленой дубраве на левом фланге. Соотношение сил в первой линии стало еще более неблагоприятным для русских.

Считается, что битва началась с традиционного богатырского поединка. Из русских рядов выехал инок Пересвет, из татарских — пятисаженный «злой печенег». Богатыри ударили друг друга копьями, и оба пали замертво. Пересвет — историческая личность. В старину любая битва после сближения армий распадалась на множество поединков. В одном из таких поединков и сложил голову Пересвет, обороняя родную землю.

В Древней Руси случалось, что бою небольших сил предшествовал поединок. Когда храбрый князь Мстислав победил князя Редедю Касожского, касоги ушли с поля боя, не вступая в сражение. Поединок терял смысл в битвах с участием больших масс войск. Состязание между богатырями уступало место столкновению сторожевых отрядов.

Героем первой схватки с татарами был не Пересвет, а великий князь Дмитрий Иванович, выехавший навстречу татарам во главе сторожевого войска. Что могло побудить главнокомандующего русским войском к такому безрассудному риску? Известно, что при виде надвигающихся ордынских полчищ бояре настойчиво советовали Дмитрию поскорее покинуть передовую линию. 29-летний князь отверг их совет.

Замечание, мимоходом оброненное новгородским летописцем, вполне объясняет его поведение. Когда Мамаевы полчища облегли поле и стали надвигаться на русские полки подобно грозовой туче, многих новобранцев охватили неуверенность и страх, а некоторые из них стали пятиться и «на беги обратишася»[306]. Тогда–то Дмитрий Иванович и возглавил атаку. Чутье полководца подсказало ему, что исход битвы будет зависеть от того, удастся ли ему воодушевить дрогнувших «небывальцев» (новобранцев) и одновременно сбить наступательный порыв врага.

В «Сказании о Мамаевом побоище», составленном в стенах Троице — Сергиева монастыря, можно прочесть, что великий князь Дмитрий в первой схватке с татарами был ранен и пролежал в беспамятстве под срубленной березой до самого конца битвы. Лишившись предводителя, армия обрела нового вождя в лице Владимира Андреевича. Он возглавил атаку засадного полка, разгромил татар, после чего отыскал едва живого Дмитрия Донского в перелеске. Приведенный рассказ недостоверен. Ранние источники сообщают, что князь Дмитрий уцелел после первой схватки и до конца битвы оставался в большом полку под великокняжеским стягом.

Легкая половецкая конница в течение трех часов упорно, раз за разом устремлялась в атаку на русские полки. Потери были огромные с обеих сторон. Наконец Мамай ввел в сражение свой последний резерв — тяжеловооруженную монгольскую конницу. Монголы смяли русских, но тут воевода Боброк неожиданно атаковал их из засады. В ордынском войске вспыхнула паника. Уставшие русские полки воспряли духом и перешли в наступление по всему фронту.

Сражение на поле Куликовом было едва ли не самой кровавой битвой в русской истории. Потери московского ополчения были ужасающими.

Битва на поле Куликовом не привела к немедленному восстановлению независимости Русского государства. Долговременные факторы, которые позволили монголо–татарам разгромить Русь и установить свое господство над ней в XIII в., как видно, не исчерпали себя и в следующем столетии. В XIV в. соотношение сил оставалось неблагоприятным для Руси. Разгромленный русскими Мамай не мог противостоять хану Восточной орды Тохтамышу. Он бежал в Крым, где был убит генуэзцами. Тохтамыш объединил обе части Орды.

Кочевники понесли тяжелые потери в войне с Москвой. У многих монгольских мурз битва унесла родственников. В Орде царило враждебное возбуждение против Москвы. Почти два года Тохтамыш в глубокой тайне готовился нанести Руси сокрушительный удар, чтобы поставить ее на колени.

Используя рознь между русскими, хан привлек на свою сторону рязанского и нижегородского великих князей. Нашествие татар 1382 г. было подобно потопу. Конница хлынула в русские пределы, все сметая на своем пути. Пограничные князья пытались спасти свои земли от погрома и перекинулись в стан врага.

Князь Дмитрий Иванович не успел собрать полки и бежал в Кострому. 23 августа 1382 г. татары появились у степ московского Кремля. Хан Тохтамыш осаждал крепость три дня, после чего вступил в переговоры с ее гарнизоном. Он обещал не причинять вреда городу в случае добровольной сдачи. Обманутые москвичи открыли крепостные ворота. Татары ворвались в Кремль и учинили резню. Напоследок Тохтамыш сжег Москву и ушел в степи.

В годы этой войны на Руси произошла церковная смута. Дмитрий Иванович своей властью поставил во главе церкви некоего Митяя, преданного ему хранителя княжеской печати. Но высшие иерархи церкви воспротивились его выбору. Посланный в Константинополь на поставление Митяй был, по- видимому, отравлен. У Руси оказалось сразу два митрополита — грек Киприан, находившийся в Киеве, и Пимен, с помощью подкупа получивший сан в Константинополе. Киприан пытался пробраться в Москву через Литву, но был с позором выслан обратно, за что предал князя Дмитрия анафеме. На поле Куликово Дмитрий явился «проклятым князем»[307]. Духовным отцом Куликовской битвы считают знаменитого московского подвижника инока Сергия Радонежского.

Сохранилось «Житие Сергия», основанное на воспоминаниях современников. Будущий отец Сергий, в миру Варфоломей, родился в семье ростовского боярина Кирилла. Семья владела имением под Ростовом. Но ее благополучие оказалось подорвано татарскими набегами и московским владычеством. Иван Калита подчинил себе половину Ростовского княжества. Присланные им воеводы повесили на дереве вниз головой боярина Аверкия, местного тысяцкого. Вскоре же семья Кирилла по своей воле или по принуждению переселилась из родных мест в Радонеж под Москвой. Разоренная семья не обрела благополучия на новом месте. На Руси существовала традиция: те, кто терпел неудачу в мирской жизни, искали последнее прибежище в монастыре. Не прижившись на московской службе, Кирилл ушел в монастырь. Его примеру последовали жена и двое сыновей. По настоянию Варфоломея братья решили жить отшельниками. Они выстроили себе сначала деревянную будку–келью, а затем небольшую церковку посреди дремучего леса за Радонежем. Старшему брату тяготы и лишения жизни в лесу скоро надоели, и он ушел в столицу. Младший брат, принявший в монашестве имя Сергия, около двух лет провел в одиночестве. Со временем келья Сергия стала центром небольшого монастыря, посвященного Святой Троице. Жизнь монахов была заполнена каждодневным изнурительным трудом. Сергий был одушевлен идеей любви к ближнему и служил братии «аки раб»: носил воду, рубил дрова, пек для всех хлеб. В отличие от старых монастырей Троицкий не блистал богатством. Сергий с братией вели нищенскую жизнь. Но среди иноков появились и состоятельные люди. Однажды Сергий из–за отсутствия хлеба голодал четыре дня. На четвертый он пошел наниматься в плотники к одному из состоятельных старцев своей обители. Целый день он трудился в поте лица, после чего старец расплатился с ним «решетом хлебов гнилых»[308].

К XIV в. языческая Русь превратилась в Святую Русь. Но, как и в языческие времена, Византия, переживавшая последний расцвет, оставалась для нее источником духовного просвещения. Русское духовенство следило за религиозными исканиями Византии. В XIV в. у греков было три формы монашества. В одних монастырях братья вели «особую» жизнь: каждый держал деньги и личное имущество в своей келье, питался и одевался в зависимости от своего достатка. «Особножительские» обители владели селами, вели торговлю, иногда занимались ростовщичеством. В других монастырях существовала монашеская община (по–гречески — киновий, по латыни — коммуна). Такой строй отвечал вековечной мечте христиан о справедливом устройстве земной жизни в соответствии с идеальными представлениями о царстве Божьем. В обителях–коммунах имущество было общим, члены общины проводили жизнь в непрестанном труде, питались плодами рук своих, исповедуя принципы братства и любви к ближнему. Покидая общину, избранные монахи удалялись в пустынь, чтобы вести жизнь отшельника. То была высшая форма аскетизма.

В середине XIV в. патриаршая кафедра в Константинополе утратила контроль за многими православными епархиями. Патриарх Филофей старался отыскать авторитетных церковных деятелей в балканских и восточноевропейских странах, способных поддержать рушившееся единство вселенской православной церкви. На Руси его выбор пал на Сергия Радонежского. Филофей направил Сергию послание и крест. Его грамота определила дальнейшую судьбу Троицкого монастыря. Хваля Сергия за добродетельную жизнь, Филофей наказывал ему принять новый устав: «Совет добрый даю вам, чтобы вы устроили общежительство»[309]. Реформа грозила разрушить привычный уклад жизни монахов. Братия заволновалась, и Сергию пришлось бежать из обители. Он готов был основать новый монастырь. Но митрополит вернул его в Троицу, пообещав изгнать оттуда всех его недругов. В Троицком монастыре, а затем и во многих других обителях, основанных учениками Сергия, был введен устав, запрещавший братии иметь личное имущество. Новый порядок предполагал общее ведение хозяйства, общую трапезу, общее владение имуществом.

В своей обители Сергий построил храм в честь Святой Троицы, «чтобы постоянным взиранием на него побеждать страх перед ненавистной раздельностью мира»[310]. Догмат о Святой Троице занимал одно из центральных мест в системе православного богословия. В глазах верующих Троица олицетворяла исток и родник жизни, идею единения мира и всеобщей любви, все то, что противостояло смертоносным раздорам и «разделенности».

Татарское иго разорило Русь в материальном и нравственном отношениях. Народу надо было вернуть веру, а через веру — нравственность. Сергий был одним из тех, кто способствовал этому. Накануне Куликовской битвы он обратился к Дмитрию Ивановичу с грамотой. Его обращение укрепило дух армии. Еще более глубокое влияние на своих современников Сергий оказал примером своей жизни.

Основанный Сергием Радонежским Троицкий монастырь стал одним из значительных центров средневековой русской культуры. Труды книжных мастеров Троицы сохранили на века многие памятники отечественной письменности. В монастыре уже в XV в. возникла собственная литературная традиция. Составленное в его стенах «Сказание о Мамаевом побоище» привлекало внимание многих поколений читателей. В Троицком монастыре сформировался талант Андрея Рублева, живопись которого составила эпоху в развитии древнерусского искусства.

Победитель татар Дмитрий Донской в своей внутренней политике следовал принципам, которые восстанавливали и углубляли раздробленность. Он был первым из Даниловичей, оставившим после себя многочисленное потомство. Разделив отчину между пятью сыновьями, Дмитрий подготовил почву для усобиц, грозивших навсегда подорвать могущество Москвы.

Князь Дмитрий благословил сына–наследника Василия «своею отчиной великим княжением» Владимирским. Что касается Москвы, она становилась совместным владением четырех старших сыновей государя. Старший сын, кроме того, получил Коломну, Юрий — Звенигород, Андрей — Можайск, Петр — Дмитров. Младшему сыну Константину княжество было выделено позже[311].

Пока Владимирское княжество оставалось ядром государства и главной опорой великокняжеской власти, передача его наследнику обеспечивала ему «старейшинство» среди братии и всех прочих русских князей. Однако в XV в. ситуация существенно изменилась. Владимир пришел в полный упадок, а основой могущества великого князя стала собственно Московская земля. Продолжая делить московскую отчину, государь собственными руками разрушал фундамент сильной великокняжеской власти.

Примитивный строй организации московской государственной власти лишал ее необходимой устойчивости. Владетелем государства — отчины — выступала вся княжеская семья, которую после смерти князя формально возглавляла его вдова. Она улаживала конфликты между сыновьями, делила между ними выморочные удельные княжества и пр.

Василий I (1389–1425) не выделялся способностями среди братьев. В юности он четыре года провел в ордынском плену. Когда княжич достиг совершеннолетия, доброхоты помогли ему бежать из Орды в Литву. По–видимому, там он был помолвлен с дочерью правителя Литвы князя Витовта. Взойдя на трон, Василий I проводил политику покорности Орде и старался использовать ее мощь для расширения московских владений. От Тохтамыша московский государь получил ярлык на великое княжество Нижегородское. Местные князья пытались вернуть себе наследственные владения, что привело к многолетней междоусобице.

Разгром Золотой Орды среднеазиатским завоевателем Тимуром создал благоприятные возможности для освобождения Руси от иноземного ига. Но Василий I не решился продолжить дело отца. С другой стороны, подчиняя себе русские земли, Литва брала на себя функции защиты их от татар. Литва никогда не признавала власти Орды. Дань, которую платили ханам южнорусские города, не равнозначна была татарскому игу. В 1399 г. литовский великий князь Витовт, собрав многочисленные силы, попытался нанести Орде решающий удар и отбросить ее от своих границ. Сражение развернулось на берегах реки Ворскла и закончилось бегством Витовта. Победителем Витовта был воинственный ногайский правитель Едигей, усиливший войско золотоордынского хана.

В 1408 г. Едигей совершил опустошительный набег на Москву. Тверь выступила в качестве его союзника. Татарам не удалось захватить столицу, но они подвергли страшному разгрому окрестности Москвы, Ростов и Нижний Новгород.

В дни набега Едигей направил грамоту Василию I, упрекая его в неверности. Грамота давала наглядное представление о роли бояр в управлении Московским государством. I хвалил Федора Кошку, отстаивавшего в думе традиционную политику подчинения татарам, и ругал сына Кошки казначея Ивана Кошкина, не желавшего посылать дань в Орду. Василий I, по утверждению Едигея, покорно следовал всем советам — «слову и думе» своего боярина–любимца. (Кошкины были прямыми предками бояр Романовых.)

Церковная смута, происходившая при Дмитрии Донском, завершилась поражением великокняжеской власти. Василий I не помышлял о том, чтобы поставить на митрополию доверенного чиновника. Русскую церковь возглавил Киприан, византиец славянского происхождения. В отличие от своего предшественника Алексея он не собирался подчинять церковную политику целям Москвы. Восстановив единую церковную организацию на всей территории Руси и Литвы, Киприан старался потушить религиозную рознь и ради этой цели первым предложил объединить православную и католическую церковь в пределах Литвы. Гибнущая Византийская империя давно искала пути к военному союзу с католическим Западом. Покровитель Киприана император Иоанн V принял католичество, рассчитывая на поддержку Рима. Патриарху пришлось смириться с таким неслыханным отступничеством монарха. Идея унии давно обсуждалась в европейских столицах, и Киприан надеялся впервые осуществить на практике унию на территории своей митрополии. Поскольку в Москве никаких католиков не было, унию предполагалось ввести, по–видимому, только на территории Литвы и Польши. Литовский великий князь Ягайло, ставший польским королем в 1386 г., сменил православную веру на католическую. Он с полным основанием рассчитывал на то, что уния поможет ему насадить католицизм в пределах Литвы. Ягайло выступил как инициатор унии вместе с Киприаном. Однако патриарх отклонил их предложение. В Москве идея унии вызывала настороженное отношение. Василий I на всякий случай воспретил поминать имя императора на богослужениях в Успенском соборе. Патриарх был встревожен этим и отправил в Москву обширное увещевательное послание. При Василии I Москва все больше втягивалась в орбиту литовского влияния. Киприан использовал весь авторитет церкви, чтобы не допустить войны между Литвой и Русью. Население Смоленского княжества тщетно просило Москву о помощи в войне с литовцами. Василий I отклонил призывы Смоленска. В 1404 г. Литва завоевала Смоленскую землю. Литовское нашествие грозило Пскову. Москва отказала в помощи также и псковичам.

Киприан оставил заметный след в истории русского летописания. Составленный при его дворе «свод 1408 г.» явился, по существу, первым московским летописным сводом общерусского значения. Характерной чертой свода, законченного уже после смерти Киприана, было критическое отношение к Дмитрию Донскому. Назначив своего любимца Митяя митрополитом, князь положил начало долгой церковной смуте. «Повесть о Митяе», включенная в свод, изображала деятельность претендента в сатирическом свете. Составитель свода резко осудил князя Дмитрия и владыку Алексея за вероломство в отношении тверского князя, которого пригласили в Москву и, нарушив клятву, арестовали.

Киприан предал анафеме князя Дмитрия накануне его похода против Мамая. О Мамаевом побоище грек узнал в Киеве по слухам. Знаменитая битва была в глазах митрополита–изгнанника маловажным событием. В своде 1408 г. ход битвы описан кратко и тусклыми штампами («бысть… брань крепка зело и сеча зла»)[312]. Летописец не упоминает имени героя битвы Владимира Андреевича. Лишь рассказ о погибших в битве воеводах носит конкретный характер: сводчик включил в текст источник церковного происхождения — синодик побиенных на поле Куликовом.

Значительно подробнее, чем Куликовскую битву, летописец описал злополучное нападение на Москву Тохтамыша в 1382 г. На Дону Дмитрий победил Мамая, который отнюдь не был «царем» Орды. Его мужество подверглось испытанию, когда на Русь нагрянул хан. Князь Дмитрий, «слыша, что сам царь (Тохтамыш. — Р. С.) идет на него всею силою своею, не ста на бой, ни противу его поднял рукы… но поеха в свой град на Кострому»[313]. Летописец не счел нужным сослаться на необходимость собрать полки. Его слова ставили под сомнение доблесть Дмитрия Донского. Сводчик упоминает имя князя Остея, внука литовского князя Ольгерда, взявшего на себя оборону Москвы и погибшего от рук татар. Он указывает на активные действия князя Владимира Андреевича, разбившего татарские разъезды под Волоколамском. Но о Дмитрии лишь замечает, что тот оставался в Костроме, ничего не предпринимая. В момент татарского нападения Москву покинул не только Дмитрий Иванович, но и Киприан. Сведения об этом в летописи не фигурировали. Киприан укрылся в Твери, что и дало Дмитрию Донскому повод ко вторичному изгнанию Киприана за рубеж.

По традиции летописцы сопровождали известие о «преставлении» государя панегириком в его честь. В московском своде 1408 г. кончине Дмитрия Ивановича уделено совсем немного строк, нет указания на его воинские заслуги, победу на поле Куликовом, отсутствует перечень его добродетелей.

Более чем сдержанно относясь к православному московскому государю, автор свода слагает хвалу «безбожному» язычнику Ольгерду, с помощью которого Киприан в свое время занял киевскую митрополичью кафедру. Ольгерд, подчеркивал летописец, всех литовских князей «превзыде властию и саном, но не пива и меду не пиаше, ни вина, ни кваса кисла, и великомуство и въздержание приобрете себе, крепку думу от себе». На войне Ольгерд побеждал, потому что «не толма силою, елико уменьем воеваше»[314]. С преемниками Ольгерда Киприан поддерживал дружеские отношения до конца жизни. В глазах Киприана, действия Дмитрия Донского грозили расколом единой церковной организации, так как он старался превратить общерусскую церковь в московскую. Действия литовских князей до поры до времени не мешали митрополиту управлять общерусской церковью и расширять ее пределы. Это и определяло необъяснимую на первый взгляд тенденциозность свода 1408 г.

Благодаря Киприану связи русской церкви с Византией расширились. Митрополит позаботился о проведении на Руси литургической реформы патриарха Филофея. Киприан исповедовал идеи нестяжания и исихазма, плодотворно воздействовавшие на развитие русской духовности. Усиление византийского влияния в XIV в. ощущалось в разных областях культуры. Живопись Феофана Грека и его учеников явилась самым ярким тому примером.

После смерти Киприана в 1406 г. митрополичий стол занял грек Фотий, прибывший в Москву из Константинополя в 1410 г. За время церковного безначалия имущество митрополичьего дома понесло немалый ущерб, и Фотию пришлось употребить массу усилий, чтобы вернуть церкви утраченные земли и богатства. Аналогичные попытки, предпринятые в пределах Литвы, не привели к успеху. Вскоре же литовский князь Витовт изгнал Фотия из Киева. Десятилетие спустя новое сближение Руси и Литвы позволило Фотию восстановить единство русской митрополии.

Василий I избежал необходимости вновь делить московскую вотчину и прочие великокняжеские земли. Его первенец княжич Иван скончался в двадцатилетнем возрасте. Три других сына умерли в младенчестве. В живых остался пятый сын Василий. Великий князь «приказал» сына Василия своей жене Софье Витовтовне. Вдовствующая княгиня–мать Софья Витовтовна не могла исполнять роль главы княжеской семьи, так как не пользовалась авторитетом у деверей — старших удельных князей. Необходим был человек, который родительским авторитетом мог бы снова объединить гнездо потомков Дмитрия Донского. Выбор Василия I пал на великого князя литовского Витовта. Витовт находился в зените своего могущества. С точки зрения иерархической Витовт стоял на одном уровне с московскими государями, а потому удельные князья могли признать его «братом старейшим» без ущерба для своей чести. По завещанию Василий I «приказал» сына и жену «тестю великому князю Витовту» и нескольким братьям, которым доверял[315].

Смерть Василия I 23 февраля 1425 г. повлекла за собой рознь в княжеской семье. Передача трона десятилетнему Василию II вызвала протест его дяди Юрия Дмитриевича. Сразу после смерти Василия I митрополит Фотий по распоряжению великой княгини и бояр передал приглашение князю Юрию прибыть в Москву и присягнуть на верность племяннику. Однако Юрий, направлявшийся в столицу, свернул с дороги и уехал в Галич. Вскоре же он предложил московским властям заключить краткое перемирие. Предложение князя было равнозначно объявлению войны.

Московское ополчение составляло ядро русской армии на поле Куликовом. Раздел московской вотчины раздробил московскую рать. Василий I, не обладая военными талантами, ставил во главе полков братьев. Участие во всех походах обеспечило высокую боеспособность удельных войск. Князь Юрий снискал славу доблестного воеводы. Он отличился в походе на Нижегородское княжество, когда нижегородские князья при поддержке татар вернули себе свою столицу, заняли Булгары за Волгой. Как заметил летописец, «никто же не помнит, (чтобы) толь далече воевала Русь татарскую землю»[316]. В дальнейшем Юрий княжил в Новгороде Великом. Если бы Юрию удалось в 1425 г. привлечь на свою сторону удельные полки, он имел бы шансы одолеть племянника. Однако московские бояре опередили его. Они выслали к Галичу рать, к которой присоединились полки Андрея, Петра и Константина Дмитриевичей. Оставшись в одиночестве, Юрий Дмитриевич бежал в Нижний Новгород. Князь Андрей двинулся следом за Юрием, но постарался не доводить дело до битвы. С миротворческой миссией к Юрию в Галич многократно выезжал митрополит Фотий. Удельный князь собрал не только воинских людей, но и «чернь всю», желая произвести впечатление на Фотия, но последний не испугался, а промолвил: «Сыну, не видах столико народа в овчих шерьстех, вси бо бяху в сермягах». Народ в сермягах не мог участвовать в войне и в расчет не принимался. Легенда гласит, что митрополиту не удалось смирить Юрия, и он покинул Галич. Тут в уделе начался «мор на людей». Князь убоялся «гнева Божия», вернул Фотия и согласился на мир. Юрий не отказался от своих честолюбивых планов, но обязался «не искать княжения великого собою, но царем (на суде в Орде. — Р. С.), которого царь (хан. — Р. С.) пожалует, тот будет князь великии Владимирский…»[317] Юрий уповал на Орду. Софья с сыном надеялись на литовскую подмогу. В письме к ливонскому магистру Витовт писал: «Великая княгиня московская сама недавно была у нас и вместе со своим сыном, землями и людьми отдались под нашу защиту»[318].

Начавшаяся эпидемия черной оспы отодвинула на задний план прочие заботы. Мор не стихал два года, заставляя правителей и знать покидать города и искать убежище в сельской глуши.

A. E. Пресняков называл правителем государства при малолетнем Василии II митрополита грека Фотия. В действительности государством правили бояре, среди которых первое место занимал Иван Дмитриевич Всеволожский. Его влияние при дворе было исключительным. Боярин обеспечил себе карьеру браком с дочерью М. Вельяминова. Одну из своих дочерей Всеволожский выдал за князя Юрия Тверского, другую — за удельного князя Андрея Радонежского, третью сватал Василию II. Всеволожский провел судебную реформу, ограничивающую права великокняжеского наместника Москвы в пользу владельцев удельных жеребьев столицы.

Утратив надежду на успех, князь Юрий Галицкий в 1428 г. признал Василия II «братом старейшим» и отказался от претензий на великокняжеский престол. Но смирить себя перед малолетним племянником он все же не мог. По условиям договора («докончания») 1428 г., Юрий выговорил право не участвовать в походе, если Василий II брал на себя общее командование полками. В этом случае он ограничивался посылкой в поход сыновей.

Князья издавна пользовались правом призывать к себе «вольных слуг», которые при этом сохраняли свои вотчины. «Докончание» ограничило эту важнейшую привилегию князя, усиливавшую его дружину. Юрий обязался «князей служебных» (из великого княжества) «с вотчиною собе в службу не приимати»[319].

В эпоху средневековья достоинства князя измерялись прежде всего его воинской доблестью, подвигами в защите отечества. Потомки Донского не унаследовали от отца его воинского таланта и славы. Московское княжество вступило в полосу кризиса и военных неудач. Оставаясь татарским улусом, Русь оказалась втянутой в орбиту литовского влияния.

Осенью 1430 г. московский, тверской и рязанский князья были вызваны в Вильну. Витовт готовился одеть на себя королевскую корону. Однако коронация не состоялась, а вскоре после отъезда гостей Витовт умер. Год спустя в Москве скончался митрополит Фотий. В Литве к власти пришел свояк князя Юрия Свидригайло. Василий II не мог более противопоставить врагам союз с Литвой.

После смерти Витовта, повествует летопись, Юрий «разверже» мир с Василием II и отослал в Москву текст договора 1428 г. В подлиннике была тогда же сделана помета: «А сю грамоту князю великому прислал (со) складною (грамотой. — Р. С.) вместе князь Юрьи, к Орде ида»[320]. Складную грамоту посылали при объявлении войны. Но не это вызвало переполох в Москве. Бояре были смущены тем, что удельный князь в соответствии с первым докончанием 1425 г. решил отправиться в Орду, чтобы судиться с племянником из–за ярлыка на великое княжество. Исход суда зависел от того, кто первый прибудет к ханскому двору и успеет доказать свою преданность Орде. В таких условиях правитель Всеволожский убедил Василия II ехать в Орду и лично возглавил его свиту. К этому времени государю исполнилось пятнадцать лет и он достиг совершеннолетия.

Отчет о переговорах в Орде был составлен московской канцелярией при участии правителя И. Д. Всеволожского. Отчет почти целиком состоял из пересказа речей Всеволожского, похвал по поводу его удивительных дипломатических успехов. Однако при ближайшем рассмотрении эти успехи выглядели как полнейшее поражение.

Отправившись в Орду для решения спора о владимирском престоле, русские князья поставили себя в унизительное и трудное положение. Улу — Мухаммед проявил пренебрежение к князьям из русского улуса, продержав их у себя почти год. Василий II был поселен в юрт к московскому даруге (сборщику дани с Московского государства) Минбулату. Князя Юрия забрал на зиму в Крым мурза Тегин. Летом 1432 г. князья были приглашены в ставку. Василий II попросил себе ярлык на великое княжение, но Юрий опроверг его доводы «летописцы старыми списки и духовную отца своего великого князя Дмитрия». В духовной значилось, что по смерти Василия I стол переходит к следующему по старшинству брату, т. е. Юрию. В диспут вмешался Всеволожский. Он заявил, что Юрий желает получить великое княжение «по мертвой грамоте отца своего, а не по твоему жалованию волного царя»[321]. Летописец старался преподнести эти слова как триумф московской дипломатии. Но в действительности речь правителя свидетельствовала о полной капитуляции.

Правитель постарался убедить властителя Орды, что его московский государь ищет великого княжения из ханской руки — «твоего улуса, по твоему цареву жалованию и твоим девтерем и ярлыком». Согласно московской версии, демарш Всеволожского привел к немедленному успеху. Летописи независимого происхождения свидетельствуют об обратном. Миссия правителя закончилась провалом. Орда по традиции делала ставку на сильнейшего из русских князей. Но Улу — Мухаммед не был уверен, что малолетний племянник одолеет дядю. По Новгородской летописи, «выидоша князи рустии из Орды без великаго княжениа». О том же говорит и псковский летописец: Василий II с дядей и все бояре с ними выехали из Орды «добры и здравы, а княжения не взят не един»[322]. Лишившись на год государя, московский правящий круг должен был признать, что решение о поездке в Орду явилось серьезной ошибкой. Итоги миссии Всеволожского вызвали глубокое разочарование. Орда направила на Русь вслед за князьями посла Мансыр — Улана. Он посадил Василия II на владимирский престол, но одновременно стал добиваться от него выполнения финансовых обязательств.

Правитель Всеволожский навлек на свою голову общее негодование, и ему пришлось прибегнуть к помощи книжников, чтобы восстановить добрую славу семьи.

После смерти зятя князя Андрея Радонежского Всеволожский стал опекуном его удельного княжества. По–видимому, не позднее 1432 г. книжники Троице — Сергиева монастыря, располагавшегося в уделе, составили «Сказание о Мамаевом побоище». Сказание прославляло как князя Владимира Андреевича, так и отца правителя. Дмитрий Донской якобы вверил передовой полк «князьям» Дмитрию и Владимиру Всеволожским. «Князья» храбро атаковали татар в самом начале битвы. Дмитрий, отец Ивана Всеволожского, никогда не носил княжеского титула. Что касается сведений о его выдающейся роли в битве, они не подтверждаются другими источниками. Сказание имело широкий круг читателей и призвано было доказать, что сын «князя» — героя Мамаева побоища не может быть «предателем» христианства и пособником Орды.

По обыкновению летописи давали подробные сведения о размерах экстренных сборов в пользу «царя», их взыскании с населения и пр. Правитель позаботился о том, чтобы сведения такого рода вовсе не попали в отчет о его посольстве. Василий II, заявил боярин хану, не один год сидит на своем престоле, «а на твоем жалованье, тебе, своему государю, волному царю правяся». Этими словами исчерпывались все указания на «службу» Москвы Орде, даннические отношения и пр. Между тем вопрос о дани занимал центральное место в переговорах. Хан недаром поместил Василия II в дом московского даруги — сборщика дани. О размерах дани свидетельствовали слова князя Юрия, включенные в княжеский договор 1433 г. Великий князь, признавался удельный князь, «платил в Орде за мою отчину за Звенигород и за Галич два выхода и с распанами». Как видно, татары получили двойную дань с надбавками как с удела, так и с великого княжества. Орда требовала наличных денег, и Всеволожскому пришлось занять деньги под огромные проценты.

Улу — Мухаммед не желал жертвовать князем Юрием, так как московские распри позволили ему без каких бы то ни было усилий и пролития крови возродить свою власть над Русью. Ордынский посол привез ярлык не одному Василию II, но и Юрию, получившему выморочное княжество Дмитровское, удел брата Петра. Но Василий II не посчитался с волей хана, изгнал наместника Юрия из Дмитрова и присоединил город к своей московской вотчине.

Миссия в Орду фактически положила конец карьере ИД. Всеволожского как правителя. Он стал слишком непопулярной фигурой в столице и при дворе. Имеются сведения, что правитель намеревался сосватать свою дочь Василию II. Но брак в великокняжеской семье стал предметом соперничества в придворных кругах. Василию II сосватали его родственницу — внучку Владимира Андреевича Храброго. Заключению брака способствовали бояре Кошкины. Невеста великого князя была родной племянницей боярина И. Ф. Кошкина, известного противника Орды.

Борьба за власть внесла раскол в московскую думу, что имело самые серьезные последствия. Стремясь сохранить пост правителя, Всеволожский пытался найти опору в уделе князя Юрия. Задумав породниться с семьей удельного князя, он объявил о помолвке своей дочери со старшим сыном Юрия Василием Косым. Затея правителя была рискованным шагом. Князь Юрий готовился к войне с племянником из–за Дмитрова. Противники Всеволожского в думе использовали этот промах, чтобы покончить с его влиянием при дворе. Юрий не попал на свадьбу Василия II. Но его сыновья пировали за свадебным столом. Свадебное пиршество было омрачено родственной ссорой. Сын казначея И. Ф. Кошкина (по другой версии — П. К. Добрынский) донес вдовствующей матери Софье, что Василий Косой явился на свадьбу в золотом поясе, «на чепех с камением». Пояс якобы был украден из великокняжеской казны, перешел в руки И. Д. Всеволожского, а от него с приданым Косому. Донос Кошкина заключал в себе много неувязок, но властная Софья не постеснялась бросить оскорбление в лицо гостю, после чего сорвала пояс со свояка. Василий с братом Дмитрием Шемякой, «раззлобившися», покинули Москву и укрылись в княжестве отца в Галиче. ИД. Всеволожский, запятнанный подозрением, не захотел оставаться на службе у великого князя. Предполагал ли бывший правитель начать борьбу с государем, неизвестно. Во всяком случае, он уехал из столицы не в Галич, а в удел Константина, лояльного по отношению к Василию II. Существенное значение имело еще одно обстоятельство. В случае отъезда к Юрию бывший правитель, в соответствии с докончанием, разом бы лишился своих обширных вотчин.

Константин боялся навлечь на себя гнев великого князя и не принял Всеволожского. Боярин бежал в Тверь, рассчитывая на помощь дочери — великой княгини тверской. Однако зять Всеволожского умер от оспы, а брат умершего отказал боярину в убежище. Тогда правитель, оказавшись в безвыходном положении, уехал к Юрию в Галич.

Получив от Всеволожского исчерпывающую информацию о положении дел в Москве, удельный князь решил захватить столицу внезапным набегом. Узнав о появлении Юрия под Москвой, Василий II собрал всех, кто оказался под рукой. Битва произошла на Клязьме в 20 верстах от столицы и закончилась разгромом великокняжеского войска. В 1433 г. Юрий вступил в столицу и занял великокняжеский престол. Новый государь стремился показать всем, что будет управлять страной, следуя традиции и закону. Отец Василия II получил от Дмитрия Донского в удел Коломну. Победив Василия II, Юрий свел его из Москвы в Коломенский удел.

Современники склонны были объяснять поражение Василия II случайными причинами, вроде пьянства москвичей на Клязьме, внезапностью нападения удельных войск и пр. Однако цепь неудач объяснить такими причинами невозможно.

Поражению Василия II способствовала его политика в отношении татар. Во время поездки в Орду монарх сделал огромные долги. Прибывшие с ним на Русь мусульманские ростовщики окончательно опустошили московскую казну. Выплаты процентов по кабалам по крайней мере удвоили сумму ордынского «выхода». У Василия II попросту не было денег, чтобы воевать с дядей. Собрать с москвичей серебро оказалось делом нелегким. Из–за страшной эпидемии черной оспы население страны сократилось. Поборы и правежи сделали Василия II крайне непопулярной в народе фигурой. При таких условиях правитель и опекун государя И. Д. Всеволожский перешел на сторону его соперника, а Москва без сопротивления сдалась Юрию.

Городское ополчение — «тысяча» — долгое время служило прочной опорой для московского князя. Дмитрий Донской упразднил должность боярина–тысяцкого — московского главнокомандующего. Крушение «тысячи» довершили раздел Москвы на «жеребья» и передача города под управление сыновей Донского. В 1433 г. Василий II наспех собрал «москвич, гостей и прочих» для борьбы с Юрием. Но городское ополчение обнаружило полную непригодность как орудие борьбы между князьями, совладельцами Москвы. Закаленные в боях удельные войска уравновешивали московскую воинскую силу. Поддержка братьев Андрея, Петра и Константина обеспечивала Василию II решающий перевес сил. После кончины Петра (1428 г.) и Андрея (1432 г.) удельный князь Юрий занял Москву.

Юрий Галицкий имел возможность удержать власть. Замена старшей ветви династии младшей мало что значила сама по себе. Оказавшись на престоле, Юрий должен был продолжать «собирание» или, вернее, укрепление великокняжеской власти. Нельзя согласиться и с тем, что носителем принципов «политической централизации» мог быть Василий II, и никто другой. Своим характером и опытностью Юрий превосходил племянника, а следовательно, у него было больше шансов на успех, однако личные качества князя имели второстепенное значение. Судьба Юрия свидетельствует о том, что в московском обществе сложились институты, оказавшие решающее влияние на исход политической борьбы. Такими институтами были дума и двор. Раздел московской вотчины на уделы привел к разделу двора и расколу боярства. Самые знатные из бояр остались в думе у великого князя. В уделах служили менее знатные фамилии и младшие члены боярских семей. Бояре и двор князя Юрия помогли ему овладеть Москвой и доставили ему престол. Они захватили в свои руки всю власть и не желали делиться ею ни с кем. Старшие бояре из думы Василия II увидели себя обделенными.

При великом князе Юрии на пост правителя претендовал его любимец С. Ф. Морозов. Морозовы не могли тягаться с князьями Патрикеевыми, Оболенскими, боярами Челядиными и пр. Но и в роду Морозовых Семен далеко уступал «честью» боярам из старшей ветви рода. Великокняжеские бояре не желали признавать «старейшинство» удельных бояр, своей младшей братии. Члены двора занимали такую же позицию, как и члены думы. Не мирясь с утратой власти, бояре покидали Москву и один за другим отъезжали на службу к князю Василию. Даже И. Д. Всеволожский был увлечен общим потоком и вместе с детьми перебрался в Коломну к старому государю.

Новая власть не могла найти опоры в правящем московском боярстве, а С. Ф. Морозов успел навлечь на свою голову общее негодование. Его обвиняли во всех промахах и ошибках, даже в том, что он настоял на передаче Василию II Коломны. Василий Косой и Дмитрий Шемяка не признавали авторитета Морозова, как и московские бояре. Но их отец следовал советам фаворита. В конце концов княжичи убили Морозова в «набережных сенях» дворца. Боясь гнева великого князя, Косой с братом тотчас покинули Москву. Раздор в удельной семье окончательно подорвал власть Юрия. По–видимому, после убийства Морозова началось повальное бегство служилых людей из Москвы. Фактически Юрий остался в кремлевском дворце в полном одиночестве. Как писали епископы, Юрий «сам с великого княжения в пяти человецех съехал». Покинув Москву, Юрий заключил с Василием II новый договор. Он вновь признал племянника «братом старейшим», обязался не помогать своим сыновьям и их «не приимати (в свой удел. — Р. С.) и до своего живота». Последнее условие оказалось невыполнимым. Московский боярин Ю. Патрикеев получил приказ занять Галич, но действовал столь неумело, что был разбит сыновьями Юрия и взят в плен. Галичане пришли на помощь Василию Косому, спасая свой удел от московского разорения. Одержав победу, Косой и Шемяка послали гонца к Юрию с предложением: «Отче, поиди на княжение». Однако князь не простил сыновьям их предательства и отказался «взяти княжение под Василием Васильевичем». Тем временем Василий II собрал войско и вновь напал на Галич. Князь Юрий ушел на Белоозеро, избегая войны с племянником. Но сохранить мир на условиях докончания ему так и не удалось. Московское войско дважды жестоко разорило Галичский удел Юрия.

20 марта 1434 г. Юрий, соединившись с сыновьями, нанес поражение полкам Василия II. Битва произошла под Ростовом. Василий II бежал в Новгород, но новгородцы не приняли его. Москва оборонялась от войска Юрия в течение недели. 30 марта 1434 г. бояре открыли крепостные ворота, и Юрий занял великокняжеский трон.

Овладев Москвой во второй раз, князь Юрий не повторил ошибку и отказался предоставить удел низложенному Василию II. Ввиду этого свергнутый князь бежал в Нижний Новгород, «а оттоле въсхоте поити в Орду». Свое второе правление Юрий начал с того, что стал чеканить монету с изображением патрона Георгия Победоносца, поражающего копьем змея. Изображение Георгия со временем стало гербом Москвы. Как старший по возрасту, Юрий именовал рязанского князя и многих удельных не «братьями молодшими», а всего лишь «братаничами» (племянниками). Юрий имел намерения укрепить великокняжескую власть. Но 5 июня 1434 г. он умер, процарствовав два месяца.

Князь Юрий пережил всех своих братьев. Его кончина освободила сцену для внуков Дмитрия Донского. Нимало не считаясь с традицией, Василий Косой объявил себя великим князем, но смог усидеть на троне всего месяц. Смерть Юрия упростила взаимоотношения внутри княжеского рода. Старшинство Василия II над двоюродными братьями, детьми удельных князей, не вызывало сомнений.

В момент смерти Юрия Дмитрий Шемяка с братом Дмитрием Красным находились в походе. По приказу отца они должны были пленить Василия II в Нижнем Новгороде, не допустив его бегства в Орду. Узнав о вокняжении Василия Косого, они немедленно обратились к Василию II с предложением о союзе. Василий Косой мог вступить в войну с внезапно образовавшейся княжеской коалицией, если бы обладал поддержкой московских бояр и населения. Но ею он как раз и не располагал. Судьба великокняжеского стола находилась в руках Дмитрия Шемяки и его младшего брата Дмитрия Красного. В их распоряжении была военная сила. Шемяка признал «братом старейшим» законного главу княжеского рода Василия II и посадил его на московский престол. Как и прежде, Василий II вернул себе престол не потому, что действовал успешно, а потому, что среди его соперников не было единодушия. Смерть Юрия повлекла перераспределение земель в государстве. Перейдя на сторону Василия II, Шемяка с братом добились наибольших выгод. Помимо отцовской Рузы Шемяка получил Углич и Ржев. Дмитрий Красный в дополнение к Галичу стал владельцем процветающих земель — Бежецкого Верха.

Вместе с Василием Косым Москву покинули немногие лица, среди них некие столичные гости. Как видно, они ссудили князю большие деньги и боялись упустить должника. Отвоевав Углич, Косой дважды возобновлял наступление на Москву. В последнем сражении он был разгромлен и взят в плен. Многократно битый, познавший измену ближних бояр, Василий II не стал на путь казней и кровопролития, но нашел не менее страшное средство наказать изменников. Перед походом на Галич в 1433 г. он приказал арестовать бывшего фаворита и правителя государства И. Д. Всеволожского с детьми, «да и очи ему вымали». Три года спустя он велел ослепить князя Василия Юрьевича, за что несчастный князь получил прозвище Косой. Василий II думал запугать своих недругов, но результат получился обратный.

Смерть митрополита Фотия и церковное безначалие благоприятствовали княжеским усобицам.

Международный авторитет Руси упал. С ней перестали считаться. После кончины Фотия московский князь и епископ нарекли «в святейшую митрополию русскую» рязанского епископа Иону. Однако в Константинополе не посчитались с решением Москвы и отдали предпочтение кандидату, выдвинутому литовским великим князем Свидригайло, братом Ягайло. В династической борьбе, разгоревшейся после смерти Витовта, католик Свидригайло выступил как вождь западнорусских православных князей и шляхты, что и обеспечило ему симпатии Константинополя. Смоленский епископ Герасим был поставлен патриархом на общерусскую митрополию и был признан епископом. К нему ездил ставиться на архиепископство новгородский владыка Евфимий. Герасим оказался втянутым в княжеские усобицы, терзавшие Литовско — Русское государство, что помешало его поездке в Москву. Правление Герасима было недолгим. Он был сожжен по приказу Свидригайло за некую «измену».

Узнав о гибели киевского митрополита, Василий II направил в Византию владыку Иону. Но патриарх не стал ждать прибытия московского претендента.

Угроза турецкого завоевания побудила константинопольские власти ускорить заключение церковной унии с Римом. Чтобы обеспечить присоединение к унии богатой и многолюдной русской епархии, патриарх назначил ее главой грека Исидора, игумена одного из константинопольских монастырей. Исидор деятельно участвовал в предварительных переговорах с Римом. Он слыл человеком образованным и к тому же обладал дипломатическими способностями. Весной 1437 г. Исидор прибыл в Москву, а уже через полгода поспешил на объединительный собор в Италию. Собор открылся в Ферраре, а закончился во Флоренции. На нем встретились авторитетные иерархи и богословы Востока и Запада. Прения о вере и главенстве папы над патриархами были жаркими, и им не видно было конца. Однако император Иоанн Палеолог не мог ждать, и греческим иерархам пришлось принять условия, поставленные папой. Исидор взял на себя почин в выработке текста соглашения об унии. Акт о соединении христианской церкви под главенством Рима был подписан в июле 1439 г.

Рассчитывая на поддержку католических верхов Польши, Исидор по пути в Москву задержался на год в Литве. Однако его нетерпеливая попытка объединить церкви в пределах Литвы не удалась.

В марте 1441 г. Исидор вернулся в Москву. Во время литургии в Успенском соборе имя патриарха было заменено именем паны. Вслед за тем была зачитана грамота о соединении церквей. Три дня московские власти старались склонить Исидора к отказу от унии, а на четвертый день его взяли под стражу и заточили в Чудов монастырь. Полгода спустя Исидор бежал в Тверь, а оттуда в Рим.

Русские власти заготовили грамоту к патриарху с уведомлением о намерении собрать в Москве собор епископов для избрания нового митрополита. Два года спустя эту грамоту обновили и переадресовали императору. Но в конце концов грамота так и не была отослана в Византию.

В свое время Дмитрий Донской пытался превратить русскую митрополию в послушное орудие своей политики. Византия не допустила этого. В свою очередь Москва отвергла попытки греков подчинить московскую митрополию политическим интересам империи. Односторонние уступки в пользу «латинства» были сочтены московским духовенством и светскими властями недопустимыми. Столкновение противоположных тенденций подорвало церковное влияние Византии на Русь еще до того, как Византийская империя нала.

Московская церковь лишилась митрополита в момент, когда Русь стояла на пороге новой междоусобицы. На этот раз смута возникла из–за военных неудач.

В 1437 г. хан Улу — Мухаммед был изгнан из Орды сыновьями Тохтамыша и нашел прибежище в литовских пределах. Татары наспех устроили городок на Белеве, чтобы зимовать в нем. Будучи данником Улу — Мухаммеда, Василий II опасался, что Орда надолго закрепится в непосредственной близости от русских границ. Посланные им Дмитрий Шемяка и московские воеводы обратили татар в бегство. Оказавшись в трудном положении, хан готов был перейти на службу к московскому князю. Недооценив силы татар, воеводы отвергли предложение хана прислать заложников. Убедившись в неизбежности битвы, татары под покровом утренней мглы сами атаковали московские полки и победили.

Не вполне ясно, где кочевал Улу — Мухаммед в эти годы. Известно лишь, что в 1439 г. он в течение десяти дней осаждал Москву, требуя покорности от «подручника» Василия II. Обширные посады столицы были сожжены, множество людей посечено. Великий князь вернулся в столицу после отступления татар, но не смог там оставаться из–за трупного смрада.

Не имея возможности вернуть себе наследственный улус, Улу — Мухаммед решил обосноваться на землях волжских булгар и в отвоеванных у русских городах. В 1444 г. он занял нижегородский Кремль. Московские воеводы засели в осаде в «меньшем» городе, но из–за голода предали укрепления огню и ушли прочь. В 1445 г. сыновья хана царевичи Мамутяк и Якуб напали на Русь. Василий II не позаботился о том, чтобы подготовить силы к отражению набега. Собрав едва тысячу воинов, он двинулся к Суздалю, рассчитывая, что в пути к нему присоединятся силы удельных князей. Особые надежды он возлагал на полки Шемяки. С большой настойчивостью государь звал брата на помощь. Когда позднее епископы выступили с обвинениями против Шемяки, они напомнили удельному князю, как государь «посылал послов своих до четыредесяти, зовучи тобя к себе за христианство помогати». Шемяка посадил Василия II на престол, и последний считал его надежным союзником. Однако он допустил просчет.

Накануне боя Василий II дал пир явившимся к нему младшим удельным князьям и боярам. Рано утром нагрянули татары, неожиданно разбудившие спавший лагерь. Бой произошел 7 июля 1445 г. у стен Суздаля на поле против Спасо — Ефимьевского монастыря. Закованные в броню дружинники дрались с упорством и обратили неприятеля в бегство. Возможно, бегство татар было притворным. Преследование расстроило боевые порядки русских. Одни поспешили вслед за врагами, другие «на- чаша избитых татар грабить». Имея три с половиной тысячи воинов, Мамутяк сумел остановить натиск русских и предпринять повторную атаку. Застигнутые врасплох князья обратились в бегство. Московский летописец, желая обелить Василия II, хвалил его мужество. Князь будто бы получил множество ран «по голове и по рукам, а тело все бито вельми». Татарское войско потеряло 500 воинов, русские — несравненно больше. Много дружинников было иссечено в битве. Василий II, князь Михаил Верейский, многие московские бояре и дети боярские попали в плен. После битвы царевичи двинулись к Владимиру, а затем вернулись в Нижний, где передали пленных отцу. Хан продержал Василия II около трех месяцев, после чего за выкуп отпустил на Русь.

После суздальской битвы управление Москвой взял на себя Дмитрий Шемяка как старший в роду Калиты. Известие о пленении государя вызвало в народе растерянность и ужас. Жители Москвы и окрестных уездов спешили укрыться со всеми пожитками в Кремле, ожидая, что татары явятся с минуты на минуту. Скорее всего, от костров, разложенных беженцами в крепости, вспыхнул пожар. Сгорели все деревянные постройки, а «белокаменные» стены «падоша во многих местах». В огне погибло множество людей, сгорели княжеская казна и товары, свезенные в Кремль. Население начало в панике покидать Москву. Пример показала княгиня–вдова Софья. Шемяка вернул ее с дороги и предпринял другие меры, чтобы положить конец панике. Население стало готовиться к осаде.

В Москву прибыл татарский посол Бегич. Дмитрий Шемяка оказал ему «многу честь». Русские не могли изгнать татар из Нижнего Новгорода без войны с Ордой. Но Шемяка нашел средство избежать конфликта, казавшегося неизбежным. Он принял решение восстановить великое княжество Нижегородское и с этой целью подписал договор с наследниками изгнанных из своих владений нижегородско–суздальских князей. Чтобы склонить Улу — Мухаммеда на свою сторону и получить от него ярлык (это намерение приписывали князю московские летописи), Шемяка должен был отпустить Бегича как можно скорее. Вместо этого князь задержал посла до глубокой осени, чтобы сведения о бедственном положении Москвы не подтолкнули татар к новому набегу. Василий 11 едва не разминулся с Бегичем на границе, но все же успел арестовать его, после чего посол был утоплен.

26 октября 1445 г. Василий II вернулся в Москву. «И бысть радость велика всем градам русским», — записал летописец. Но радость вскоре сменилась унынием. Ситуация 1445 г. как две капли воды походила на ситуацию 1432 г. Но были существенные различия. В первом случае князь ездил в Орду как верноподданный и должен был заплатить обычную дань. Во втором случае он поднял оружие против «царя», был разгромлен и взят в плен. На этот раз речь шла о дани и выкупе. После каждого набега татары продавали полон на невольничьем рынке Орды. Богатых полоняников выкупали за большой выкуп родственники. Василий II и князь Михаил должны были заплатить выкуп за себя, за своих бояр и членов двора, попавших с ними в плен. Как записал псковский летописец, Василий II добился освобождения, «посулив на собе окуп от злата и сребра и от портища всякого и от коней и от доспехов иол 30 тысящ». По новгородским данным, хан взял на Василии II «окупа двести ты- сяць рублев»[323]. Новгородская версия кажется менее достоверной. Наличность в московской казне исчислялась тысячами, самое большое десятком тысяч рублей. Государь не мог заплатить сумму в 25000 рублей и обязался передать хану в счет «окупа» драгоценные ткани и другие предметы из казны, а также табуны коней из княжеских конюшен. В ставке хана–изгнанника не было купцов, у которых князь–пленник мог бы занять крупные суммы. Поэтому Улу — Мухаммед отправил с Василием II мурз, поручив им надзор за сбором платежей на Руси. С ними был отряд из 500 татар.

Едва пленники перешли границу, один из слуг предложил выкрасть государя у татар и таким путем не допустить татарскую стражу в Москву. Однако Василий II не решился нарушить слово, данное хану. Он надеялся употребить для расчета с татарами родительскую казну, но в Москве узнал, что княжеская казна сгорела при пожаре Кремля. Властям срочно пришлось обложить народ тяжелыми поборами. Вновь, как и в старину, сбор денег осуществлялся под надзором татар. Народ мог убедиться в том, что Русь опять попала под татаро–монгольское иго. После Куликовской битвы само иго воспринималось совсем иначе, чем прежде.

Дмитрий Шемяка пришел к власти на законном основании и, по–видимому, успел привлечь на свою сторону немало московских бояр, детей боярских и жителей. Теперь он решил использовать их недовольство для свержения князя–неудачника, принесшего одни беды своему государству. Исход заговора зависел от многих обстоятельств, в частности от позиции влиятельных духовных лиц.

Церковь по–прежнему оставалась без митрополита. Епископы из провинциальных городов не пользовались авторитетом у москвичей. Зато возросло влияние Троице — Сергиева монастыря. В 1438–1439 гг. Василий II дважды посещал обитель, а в 1440 г. пригласил его игумена Зиновия крестить сына Ивана, будущего государя. По свидетельству современника, удельный князь Василий Ярославич, на земле которого располагался монастырь, стал держать братию «не столь честно», как прежние удельные государи Владимир Андреевич и Андрей Радонежский, и тогда Василий II по челобитию братии взял Троицу «в свое государство»[324]. Но это произошло позже. Ко времени возвращения Василия II из плена его доброхота Зиновия в обители уже не было. Отправляясь на богомолье в Троицу в начале 1446 г., монарх не подозревал, что попадет в ловушку.

Татары неизменно сопровождали Василия II во всех его выездах. На богомолье он отправился, «отпустив татар». Заговорщики использовали момент для выступления. В ночь на 12 февраля Шемяка и его сообщники без боя заняли Москву. В заговоре участвовали московские бояре, отворившие Шемяке ворота Кремля. Занятие столицы сопровождалось грабежами. Пострадали дома и имущество великого князя и его сторонников. Отдельный отряд воинов был направлен в Троице — Сергиев монастырь для ареста Василия II. Руководили арестом московский боярин Н. К. Добрынский и удельный князь Иван Можайский. Князь Иван обещал Василию II полную личную безопасность: «аще ти восхощем лиха, буди то над нами лихо». Свержение законного монарха он оправдывал заботой о «христианстве» (народе) и необходимостью сократить сумму выкупа: «видевши бо се татарове, пришедши с тобою, облегчат окуп, то ти царе давати»[325].

У Василия II была возможность спастись в том случае, если бы за него заступилась троицкая братия. В 1442 г. у стен Троицы игумен Зиновий примирил государя с Шемякой, двигавшимся с войском на Москву. Однако на этот раз монастырские власти не заступились за монарха. Если верить тверской летописи, мятежники объявили монарху его вины, «положиша доску на персех его среди монастыря, и ослепиша его, и вину возложиша на него». Большего доверия заслуживает, по–видимому, московская версия, согласно которой Василия II бросили «в голыи сани, а противу его черньца» (троицкого старца. — Р. С.) и увезли в Москву, где передали в руки Шемяки. Мстя за брата, тот приказал ослепить пленника.

Никто из московских бояр не был взят под стражу вместе с монархом. Пользуясь общей суматохой, боярин В. М. Шея- Морозов скрылся из Троицы с малолетними сыновьями Василия II. Князья Ряполовские дали им приют в своей вотчине, а затем увезли в Муром. Василий II думал искать спасения в Орде, потерпев поражение в борьбе с дядей. Верные ему бояре шли по его стопам. Ради спасения детей они готовы были увезти их ко двору Улу — Мухаммеда. Ордынские усобицы помешали выполнению их планов. Победитель Василия II Мамутяк после битвы занял Казань и убил сначала местного владетеля Алим — Бека, а затем отца, что позволило ему стать «первым царем на Казани».

Подготовляя переворот, Шемяка «почя… всеми людми мясти, глаголюще, яко князь велики всю землю свою царю процеловал». Арестовав государя, удельный князь намеревался в Орду «царю не дати денег, на чем князь велики (крест. — Р. С.) целовал». Замятня (смута) в Орде позволила выполнить обещание. Низложенному Василию II предъявили обвинение: «Чему еси татар привел на Рускую землю и городы дал еси им, и волости подавал еси в кормление?» Неизвестно, кого имел в виду обвинитель государя — царевичей, принятых им на службу, или, что вероятнее, мурз, которых Василий II действительно привел на Русь для сбора «окупа». Не имея казны, монарх, как видно, должен был расплачиваться с татарами кормлениями. Передача городов в кормление воспринималась населением резко отрицательно. Обвинение заканчивалось словами о том, что великий князь «паче меры» слушал татар, давал им «злато и серебро и имение», а христиан томил «паче меры без милости». Заговорщики утверждали, что Василий II выдал «христианство» басурманам. Их заявления нашли отклик у жителей. Шемяка беспрепятственно привел население к присяге.

Опасаясь подтолкнуть детей Василия II к бегству в Орду, князь Дмитрий прибегнул к посредничеству церковных иерархов. Рязанский епископ Иона, которого давно прочили в митрополиты, ездил в Муром, где передал Ряполовским обещание Шемяки освободить Василия II и пожаловать ему удельное княжество. Владыка поклялся на аналое, что детям не будет учинено никакого зла. Когда детей доставили к Шемяке, тот нарушил слово и отправил их к отцу, заточенному в Угличе.

Убедившись в вероломстве Шемяки, князья Ряполовские составили вместе с князем Оболенским и московскими боярами Морозовыми заговор, с тем чтобы силой освободить Василия II из тюрьмы. План не удался, и заговорщикам пришлось бежать в Литву. Но мятеж побудил власти принять меры к тому, чтобы успокоить общество. Собрав епископов и архимандритов «со всее земли», Шемяка стал «прощения просити и каятися». Мнение духовенства взялся выразить основатель Желтоводского монастыря под Нижним Новгородом Макарий. Он заявил, что великому князю надо прежде всего получить прощение у брата Василия II. Совещание, в котором участвовали вместе с иерархами великокняжеские бояре, стало крупнейшей вехой в истории русской смуты. На сцене звучали слова о христианском смирении и взаимном прощении. За кулисами обсуждали более важные вопросы. Дмитрий Юрьевич обещал наделить Василия Васильевича удельным княжеством. Епископ Иона положился на слово Шемяки и выдал ему головой детей свергнутого монарха. Теперь Иона пенял князю на то, что тот «неправду еси учинил, а меня еси ввел в грех и в сором». Московские бояре не остались безмолвными свидетелями конфликта. В конце концов великий князь должен был объявить о своем решении предоставить Василию II удел. Решение не было продиктовано великодушием. Дмитрий близко наблюдал трагедию брата Василия Косого. Косой далеко превосходил Василия II характером и темпераментом. Ослепление разом покончило со всеми его политическими претензиями. Шемяка не сомневался в том, что Василий Темный станет таким же политическим трупом. Не тратя времени, бояре и иерархи выехали в Углич к бывшему монарху. Последний предстал перед собором как человек, сломленный несчастьем раз и навсегда. Он каялся во всех смертных грехах, говорил, что достоин смерти, но брат Дмитрий из милосердия даровал ему жизнь. Слова Василия подтверждали ожидания Шемяки, и он объявил о пожаловании брату удела со столицей в Вологде. Ошибка Шемяки стоила ему престола и головы.

Получив удел, Василий II заехал в Кирилло — Белозерский монастырь. Тамошний игумен без промедления освободил его от присяги Шемяке. Из Кириллова Василий II уехал в Тверь, где заручился союзом с тверским князем. Союз был скреплен помолвкой шестилетнего сына Ивана с тверской княжной Марьей. Дмитрий Шемяка собрал войска и укрепился в Волоколамске, простояв там более месяца. За это время полки его растаяли. Московские бояре и служилые люди почти все отъехали на службу к старому государю. В конце декабря 1446 г. отряды Василия II обошли Волоколамск и при поддержке тверичей заняли Москву.

Русские власти давно пытались упорядочить церковные дела. Князь Дмитрий Шемяка первым отверг традицию, согласно которой русского митрополита избирали не в Москве, а в Константинополе. В 1446 г. епископ Иона привез из Мурома детей свергнутого Василия II, после чего Шемяка «повеле ему итти к Москве и сести на дворе митрополиче». Однако завершил дело лишь Василий II в конце 1448 г. Собор епископов избрал Иону на митрополичий стол, после чего в Успенском соборе «возлагается на плещо его честный амфор и посох великой митрополич дается в руце его». Законность поставления митрополита была сомнительной, и даже в Москве нашлись люди, открыто заявившие об этом. Игумен Пафнутий Боровский запретил братии своего монастыря звать Иону митрополитом. Один из самых преданных Василию II московских бояр В. И. Кутуз, по преданию, не желал принимать благословение от Ионы. Однако их протест не имел последствий. По настоянию Василия II новый митрополит лично участвовал в последних походах московских войск против мятежников.

В 1450 г. Шемяка бежал в Новгород. Кровавая война продолжалась еще несколько лет. Князь пытался укрепиться в отдаленных северных городах Руси, но потерпел неудачу и вернулся в Новгород. Там его настигла «напрасная смерть».

Невзирая на крайнее ожесточение и вражду, потомки Дмитрия Донского ни разу не обагрили руки кровью братии. Они твердо помнили притчу о Каине и историю князя Святополка Окаянного, убившего братьев. Святополку судьба уготовила вечные муки в аду, его жертвы князья Борис и Глеб стали святыми мучениками русской церкви. Василий II первым из наследников Дмитрия нарушил заповедь. По его приказу дьяк, прибывший в Новгород с посольством, нанял убийц и отравил Дмитрия Шемяку. Произошло это в 1453 г.

Смута продолжалась на Руси четверть века и принесла неисчислимые бедствия народу. Традиционная оценка сводится к тому, что феодальная война закончилась победой «прогрессивных» сил, отстаивавших политическую централизацию, и поражением сил децентрализации. Олицетворением первых был Василий II, вторых — его удельные противники[326]. В новейших исследованиях старая схема подверглась пересмотру. В удельных князьях А. А. Зимин увидел «людей будущего», «романтиков», свободолюбивых противников московского деспотизма и татарского ига. В их лице Север, развивавшийся по «предбуржуазному пути», вступил в конфликт с Центром, которому уготован был путь крепостничества[327]. В приведенных концепциях бросается в глаза несоответствие между теоретическими построениями и наличным фактическим материалом. По всей видимости, феодальная война второй четверти XV в. была обычной княжеской междоусобицей, ничем не отличавшейся от междоусобиц в любой другой земле.

В XV в. рядом с боярской знатью появилась многочисленная прослойка детей боярских, служивших в великокняжеском и удельных дворах. Вместе с тем начала складываться новая иерархическая структура правящего московского боярства. Происшедшие перемены наложили печать на состав и функции соответствующих учреждений — думы и двора в пределах великих и удельных княжеств. Удельные князья не раз занимали московский великокняжеский трон. Но их победа неизменно оборачивалась поражением, едва удельная дума и двор пытались оспорить первенство «великого» московского боярства и тем самым поколебать традиционную боярскую иерархию. Наметились признаки крушения старого порядка наследования престола, при котором государство считалось отчиной всей княжеской семьи, и монарх передавал власть не наследнику сыну, а братьям, и лишь после них право на престол предъявляли сыновья монарха. Архаический порядок престолонаследия служил источником постоянных межкняжеских распрей и неурядиц, подобных войне второй четверти XV в.

Московская смута, полагал А. Е. Пресняков, подорвала и разрушила удельно–вотчинный строй, привела к крушению обычного уклада отношений и воззрений[328]. Смута действительно уничтожила почти все удельные княжества в Московском великом княжестве. Удельные государи потерпели поражение. Но порядки раздробленности вовсе не были искоренены. Духовное завещание Василия II Темного возродило к жизни систему уделов. Следуя примеру деда, князь передал младшим сыновьям 12 городов. Дмитров, Углич, Руза, Вологда вновь превратились в столицы восставших из пепла удельных княжеств. Почва для новых раздоров была готова.

Глава 5

У истоков самодержавия

Иван III (1462–1505) еще при жизни слепого отца стал его соправителем. Бедствия, постигшие князя в юности, закалили его волю. Взойдя на трон, Иван III все силы употребил на то, чтобы расширить свои владения и подчинить себе все русские земли. Для достижения этой цели он использовал любые средства — насилие, деньги, династические браки. Москва поглотила Ярославское и Ростовское княжества, Новгород Великий и, наконец, Тверь.

Ярославль давно попал в орбиту московского влияния. Дьяк Алексей Полуектов настоятельно советовал Василию II отобрать отчину у ярославских князей. Но Василий II не решился нарушить традицию. И только Иван III последовал совету дьяка и послал его в Ярославль, чтобы довершить дело. Известно, что Полуектов находился в опале в 1467–1473 гг., а значит, его появление в Ярославле следует отнести к более позднему времени, к исходу XV в. Описывая нововведения Полуектова, местный летописец отметил, что все князья ярославские «простилися со всеми своими отчинами на век, подавали их великому князю Ивану Васильевичу, а князь великий против их отчины подавал им волости и села…»[329]. Термин «отчина» имел в устах летописца более широкое и неопределенное значение, чем термин «вотчина» («села»). Передача «отчины» московскому князю означала ликвидацию суверенитета Ярославского княжества (В. Б. Кобрин)[330]. Ярославские князья утрачивали традиционные права и статьи дохода в Ярославле, а свои «волости и села» они как бы заново получали из рук нового суверена. Своего рода комментарием к летописному известию может служить письмо Ивана IV к A. M. Курбскому, принадлежавшему к Ярославскому княжескому дому. Царь сетовал, что князья–бояре нарушили закон, «еже деда нашего великого государя уложение: которые вотчины (князей ярославских и других. — Р. С.) у вас (вотчинников. — Р. С.) взимати (конфисковать в казну. — Р. С.) и которым вотчинам еже несть потреба от нас даятися, и те вотчины ветру подобно раздаяли неподобно…»[331]. Иван IV описал земельную политику Ивана III достаточно точно. Ликвидация суверенитета Ярославского княжества повлекла за собой передел земель между казной и бывшими местными суверенами. Закрепление обширных вотчин за князьями было нежелательно («непотребно») с точки зрения интересов казны. Оправдывая собственную политику, Иван IV концентрировал внимание на вопросе о конфискации наследственных родовых земель. Но в XV в. казна должна была оставить во владении местных вотчинников значительные вотчинные богатства.

С давних пор ярославские князья имели «жеребья» в Ярославле, получали доходы с «черных» земель, торгов и пр. Ликвидация суверенитета означала ликвидацию «жеребьев» в Ярославле и соответствующих статей дохода. Превращение наследников великокняжеского и удельных престолов в «служебных» князей, а затем — московских бояр носило достаточно длительный и сложный характер. Но результат этого процесса хорошо известен. К XVI в. в Ярославской земле сохранилось гнездо богатых вотчинников из местного княжеского дома, тогда как их обедневшие братья рассеялись по лицу земли — от Москвы до Новгорода и Пскова.

Присоединение к Москве сопровождалось общим описанием ярославских земель. Руководил московской переписью некто Иван Агафонов: «у кого село добро, ин отнял, а у кого деревня добра, ин отнял да описал на великого князя, а кто будет сам добр, боярин или сын боярский, ин его самого записал». Целью списка было упорядочение службы бояр и детей боярских в пределах Ярославля. «Добрых» бояр и детей боярских записывали в службу, у неслужилых села и деревеньки отписывались в казну. Летописец назвал писца Агафонова «сущим созирателем Ярославской земли»[332].

Ростовское княжество лишилось остатков независимости во второй половине XV в. По свидетельству летописи, московские власти употребляли не только насильственные средства в отношении кровной родни. Под 1474 г. летописец записал, что ростовские князья продали Ивану III свою «половину Ростова». Иначе говоря, казна предоставила ростовским князьям денежный выкуп в виде компенсации за «половину» Ростова[333].

Суздальские, ярославские и даже ростовские князья сохранили в своих руках немалую часть своих наследственных вотчинных богатств. Но ликвидация суверенитета некогда независимых княжеств помогла московским властям разрешить труднейшую задачу: создать фонд государственных земель в центральных уездах государства.

Взаимоотношения Москвы с Новгородом развивались по иному типу. В Новгороде знать сломила княжескую власть и основала боярско–вечевую «республику». Княжеский домен подвергся экспроприации. Князьям, приглашенным в Новгород по «ряду» (договору), запрещалось владеть землями в новгородских пределах. Утверждение новых порядков позволило Новгородской земле избежать дробления. К середине XV в. Новгородская земля оставалась крупнейшей из русских земель, не уступавшей по территории Московскому великому княжеству. Высшим должностным лицом вечевой «республики» был архиепископ. Всеми делами Новгорода управляли выборные посадники и бояре, составлявшие Совет господ. Однако важнейшие решения Совета утверждало вече (собрание новгородцев). Новгород был древнейшим городом Руси с высоким уровнем экономики и культуры. Он вел оживленную торговлю со странами Западной Европы при посредничестве Ганзейских городов. На севере владения Новгорода включали Кольский полуостров, на востоке простирались до Урала. Тем не менее при всем своем могуществе «республика» не могла тратить значительные средства на содержание войска, и ее военные силы далеко уступали московским.

В середине XV в. Москва усилила давление на Новгород, добиваясь его подчинения великокняжеской власти. Не имея достаточных сил для обороны, новгородцы пытались опереться на помощь извне. Многие полагали, что только помощь Литвы может уберечь Новгород от судьбы других русских земель, завоеванных Москвой. Пролитовскую партию возглавляла влиятельная семья бояр Борецких. Обращение к католическому королю могло быть истолковано как отступничество от православной веры, вследствие чего вече отказало в поддержке Борецким. Для организации обороны в Новгород был приглашен сын киевского князя Михаил Олелькович. Он доводился двоюродным братом Ивану III, а его отношения с королем Казимиром были далеко не дружественными. Князья Олельковичи исповедовали православную веру и не признавали унии с католической церковью.

Князь Михаил прибыл в Новгород 8 ноября 1470 г. Но ситуация развивалась неблагоприятно для него. За три дня до приезда князя умер архиепископ Иона, его пригласивший. Партия Борецких хлопотала о том, чтобы посадить на архиепископский престол своего ставленника Пимена, ключника умершего владыки.

Московский митрополит Исидор, подписавший Флорентийскую унию, был низложен. Но его ученик Григорий занял митрополичью кафедру в Киеве. Будучи сторонником перехода под власть короля Казимира, Пимен готов был порвать с московской митрополией и подчиниться киевскому митрополиту–униату. «Хотя на Киев мя пошлите, — говорил он, — и там на свое поставление еду»[334].

Помимо Пимена, вече рассматривало еще двух кандидатов. Жребий пал на протодьякона Феофила, решительного противника унии. Приняв сан, Феофил стал собираться «на поставление» в Москву. Партия Борецких потерпела поражение. Их противники поспешили расправиться с Пименом. Его арестовали, а дом разграбили.

Военные приготовления в Москве не прекращались, и в этих условиях Совет господ решил не отпускать Феофила к Ивану III. Архиепископ пригрозил, что сложит сан и вернется в монастырскую келью. Но Новгород не принял его отставки.

Ссылаясь на «старину», Иван III требовал полного подчинения вольного города. В поход на Новгород государь взял с собой дьяка Степана Бородатого, умевшего «говорить по летописям». Летописи оправдывали завоевательные планы Москвы, указывая, что Новгород «из старины» был «отчиной» владимирских князей, и изображали претензии вольного города на независимость как крамолу. В глазах московских книжников только монархические порядки были естественными и законными, тогда как вечевая демократия представлялась дьявольской прелестью. Решение Новгорода отстаивать свою независимость любой ценой они постарались изобразить как заговор бояр Борецких, нанявших «шильников» и привлекших на свою сторону чернь. Само вече, под пером московского писателя, превратилось в беззаконное скопище «злых смердов» и «безыменитых мужиков». Они били во все колокола и «кричаху и лааху, яко пси, глаголаху: «За короля хотим»».

Вече приняло решение обратиться за военной помощью к королю Казимиру, но архиепископ и сторонники Москвы позаботились о том, чтобы это решение не было выполнено. При князе Михаиле Олельковиче послами к королю были отправлены двое житьих людей. Такое посольство неправомочно было заключать какие бы то ни было союзы.

Недруги Борецких обвиняли вдову Марфу из их рода в намерении выйти замуж за князя Михаила, чтобы с ним «владети от короля всею Новгородскою землею». То была клевета. 15 марта 1471 г. князь принужден был покинуть город. Очевидно, новгородцы показали ему путь. В отместку Михаил подверг грабежу Старую Руссу. Таким образом, он покинул Новгород не с пустыми руками. Борецкие взяли верх и спешно снарядили новое посольство в Литву. В его состав вошли трое бояр, включая посадника Д. Борецкого, и пять житьих людей. После возвращения посольства из Вильны новгородцы составили проект договора с королем Казимиром.

Главный пункт договора гласил, что король выступит со всем литовским войском, чтобы оборонить Новгород от Москвы. Казимиру вменялось в обязанность сохранить в неприкосновенности вечевые порядки Новгорода, православную веру, права и привилегии бояр. Новгородцы признавали власть короля и соглашались отвести его наместнику резиденцию на Городище в окрестностях Новгорода. Проводя переговоры с новгородцами, король направил в Орду гонца с богатыми дарами, чтобы подтолкнуть татар к набегу на Русь.

Дипломатические усилия Новгорода не привели к успеху. Быстрое наступление московских войск помешало новгородцам завершить переговоры в Вильне. Договор, по–видимому, не был утвержден королем, и Литва уклонилась от войны с Москвой. Что касается Орды, она вторглась в пределы Руси с запозданием на год.

Не ожидая серьезного сопротивления, Иван III послал войска к Новгороду разными путями. Воевода князь Холмский с десятитысячным войском отправился вдоль Ловати к Руссе, откуда было рукой подать до литовского рубежа. Отряд воеводы Стриги Оболенского двигался вдоль Мсты. Сам Иван III с двором и тверской силой шел следом за воеводами, значительно отставая от них. По пути московские ратники безжалостно разоряли землю, «пленующе и жгуще и люди в плен ведуще». Жестокими расправами с пленниками воеводы желали навести ужас на новгородцев. Пленным резали «носы, уши и губы»[335].

С некоторой задержкой Новгороду удалось сформировать ополчение численностью до 40 тысяч ратников. Рядовые горожане — большая часть ополченцев — никогда прежде не участвовали в боевых действиях и были вооружены кое–как. Во главе ополчения стояли посадники Василий Казимир и Дмитрий Борецкий.

В июле 1471 г. новгородская рать продвинулась к Шелони, с тем чтобы не допустить соединения псковских войск с московскими и, дождавшись помощи из Литвы, обрушиться на полки Ивана III. На реке Шелонь новгородцы неожиданно для себя столкнулись с ратью Холмского. Некоторое время оба войска шли по разным сторонам реки, ища брода. Воевода медлил с переправой, ожидая подкрепления. Новгородцы рассчитывали использовать свой численный перевес, но в их войске возник раздор. Меньшие люди требовали немедленной атаки. «Ударимся ныне» на москвичей, кричали они. Воеводы конного архиепископского полка отказывались биться с москвичами, говоря, что они посланы против псковичей.

Согласно московским источникам, 15 июля ратники Холмского перешли «великую реку», бросились на новгородцев, «яко львы рыкающе», и обратили их в бегство. На самом деле сражение началось неудачно для москвичей.

Как следует из новгородских источников, новгородцам поначалу удалось использовать перевес в силах. Они «бишася много и побиша москвич много», а под конец погнали «москвичи за Шелону». Но тут на новгородскую пехоту обрушились татары. Отряд касимовских татар, приданных воеводе Стриге Оболенскому, видимо, подоспел на Шелонь в разгар боя. Ни псковичи, ни двор Ивана III в битве не участвовали. Отборный отряд конницы — архиепископский полк — еще имел возможность вступить в дело и отогнать татар. Но он не двинулся с места. Новгородская рать потерпела сокрушительное поражение. Новгородцы подверглись кровавой резне. Иван III желал, чтобы Новгород почувствовал мощь княжеской власти и никогда больше не осмелился поднять оружие против Москвы. Москвичи перебили 12 тысяч новгородцев, а в плен увели всего 2 тысячи человек. Взятые в плен посадник Дмитрий Борецкий и трое других бояр были обезглавлены. Прочих посадников «Василья Казимера и его товарищов 50 лутчих отобрав повеле (Иван III. — Р. С.) вести в Москву и оттоле к Коломне и в тоурму всадити»[336].

Новгородцы сожгли свои посады и стали готовиться к длительной осаде. Но архиепископ Феофил настоял на мирных переговорах с Москвой. Перспектива длительной осады города и угроза войны с Литвой побудили Ивана III не медлить с заключением мира. На Новгород была наложена контрибуция в 16 тысяч рублей. В тексте договора новгородцы еще именовались «Великим Новгородом, мужами вольными», но как «отчина» великого князя Новгород обязался не отставать от Москвы и «не отдаться» за короля. Бояре привели новгородцев к присяге на верность Ивану III. Московские власти не решились упразднить в Новгороде вечевой строй. Последующие события обнаружили несовместимость республиканских и монархических порядков.

Осенью 1475 г. Иван III явился в Новгород «миром», но его сопровождала внушительная военная сила. По традиции новгородских должностных лиц могли судить лишь Совет господ и вече Новгорода. Великий князь пренебрег традицией. Поводов для вмешательства во внутренние дела Новгорода было более чем достаточно.

В обычных условиях вечевой строй «республики» обеспечивал участие населения в управлении государством при сохранении правопорядка. В обстановке острого кризиса вече, унаследовавшее от древнего народоправства архаические черты, неизменно обнаруживало теневую сторону. Когда жители разных «концов» города не могли прийти к согласованному решению, они пускали в ход силу. Одержавшие верх на вече подвергали прямому грабежу своих противников. Население Новгорода не могло простить сторонникам Москвы Шелонского побоища. Бояре Неревского «конца», ориентировавшиеся на союз с королем, использовали народные настроения для расправы с жителями Славенского «конца», тяготевшего к Москве. Они напали на Славкову улицу и подвергли ее жителей грабежу. В жалобе на имя Ивана III пострадавшие перечислили имена 25 лиц, повинных в грабеже. По прибытии в Новгород государь велел арестовать четырех бояр. Наказания избежали некоторые из главных инициаторов разбоя, зато под стражу угодил известный противник Москвы, имя которого не фигурировало ни в каких жалобах.

Добиваясь полного подчинения Новгорода, Иван III задался целью упразднить особый новгородский суд, заменив его великокняжеским. Вопрос о ликвидации вечевого строя был отложен на будущее.

Появление второй власти в Новгороде имело важные последствия. Жители, потерпевшие неудачу в суде «республики», немедленно обращались со своими исками к Ивану III. К весне 1477 г. в Москве собралась целая толпа новгородских жалобщиков, принадлежавших к различным слоям общества. Среди других во дворец явились двое мелких чиновников — Подвойский Назар и дьяк новгородского веча Захарий. Кто снарядил их в Москву, невозможно установить. Домогаясь милости, эти люди употребили в своем обращении к Ивану III титул «государь». Официальные послы Новгорода неизменно именовали великого князя «господином». «Господин Великий Новгород» вел переговоры с «господином Великим князем». Такое обращение символизировало равенство сторон. Московские власти поспешили использовать обмолвку, чтобы предъявить «республике» новые требования. Бояре Ф. Д. Хромой — Челяднин и И. Б. Тучко — Морозов прибыли в Новгород и потребовали признания за Иваном III титула государя и упразднения новгородского суда.

Новгородское вече выслушало послов и категорически отвергло их домогательства. Лица, давшие Москве повод для враждебных действий, были объявлены вне закона. Распри между сторонниками и противниками Москвы фактически привели к падению боярского правительства. Боярин В. Никифоров, который втайне от Новгорода поступил на службу к Ивану III и принес ему присягу, был убит на вече. В страхе перед разбушевавшейся толпой прочие бояре разбежались.

9 октября 1477 г. Иван III с войском выступил в поход на Новгород. В пути к нему присоединилась тверская рать. В ноябре московские, тверские и псковские отряды окружили Новгород со всех сторон. Новгородцы деятельно готовились к обороне. Городские укрепления включали Детинец (Кремль) и «город» с мощным поясом укреплений. Чтобы не допустить штурма со стороны реки, воевода В. Гребенка — Шуйский и жители спешно соорудили деревянную стену на судах, перегородив Волхов. Новгородцы рассчитывали на то, что многочисленная неприятельская армия, собранная в одном месте, не сможет обеспечить себя продовольствием и рано или поздно отступит, спасаясь от голода и сильных морозов. Расчеты новгородцев оправдались лишь отчасти. Ивану III пришлось распустить половину войска, чтобы воины могли добыть продовольствие грабежом. Исключительную услугу Москве оказал Псков, доставивший в лагерь великого князя обозы со съестными припасами.

Новгород имел возможность выдержать осаду. Но его мощь подтачивали распри. Боярское правительство разделилось. Сторонники Москвы, помня о недавних казнях на вече, спешили покинуть город, чтобы предупредить государя, что «новгородцы не хотят здати Новгород».

Самые решительные защитники новгородских вольностей были давно казнены или сидели в московских тюрьмах. Оставшиеся на свободе бояре и вече не сумели организовать оборону города. «Людям, — записал псковский летописец, — мятущимся в осаде в городе, иные хотящи битися с великим князем, а иные за великого князя хотяще задати, а тех болши, котори задатися хотять за князя великого»[337]. Большое значение имела позиция архиепископа, настаивавшего на мирных переговорах с Москвой. 23 ноября 1477 г. новгородское посольство во главе с Феофилом явилось в походный шатер Ивана III на берегу Ильмень–озера. Новгородцы надеялись, что им удастся заключить мир на тех же условиях, что и прежде. Государь дал пир в честь послов, но отклонил все их просьбы. Надежды на почетный мир разлетелись в прах. Тем временем воинские заставы Ивана III заняли предместья Новгорода. Отбросив дипломатические ухищрения, Иван III объявил: «Мы, великий князь, хотим государьства своего, как есмы на Москве, так хотим быть на отчине своей Великом Новгороде». Вслед за тем московские бояре продиктовали послам волю государя: «Вечю колоколу в отчине нашей в Новегороде не быти, посаднику не быти, а государство нам свое держати». Когда послы сообщили об этом на вече, в городе поднялось смятение и «многие брани». «Всташа чернь на бояр и бояре на чернь». Народ утратил доверие к боярам и окончательно отказался повиноваться им: «мнози бо вельможи и бояре перевет имеаху князю великому»[338].

Оказавшись между молотом и наковальней, посадники пытались достичь соглашения с московскими боярами. Те заверили послов, что Иван III не будет высылать новгородцев «на Низ», не будет «вступаться» (конфисковать) в их земли. Заверения положили конец колебаниям правителей республиканского Новгорода. Стремясь получить гарантии неприкосновенности своих имуществ, бояре просили, чтобы монарх лично подтвердил соглашение и принес клятву на кресте. Но им грубо отказали в этом.

Видя «неустроение» и «великий мятеж» в городе, князь В. Гребенка — Шуйский сложил крестное целование Новгороду и перешел на службу к Ивану III. Лишившись военного предводителя, новгородцы окончательно уступили всем требованиям московских властей.

15 января 1478 г. глава московской Боярской думы И. Ю. Патрикеев с другими боярами въехал в Новгород и привел к присяге жителей. Вече в городе более не созывалось. Наиболее важные документы из архива Новгорода, а также вечевой колокол были увезены в Москву, выборные должности, вечевые порядки, древний суд упразднены. Новгородская «республика», просуществовавшая несколько веков, пала. Автор московского свода 1497 г. не скрыл своего удивления по поводу неслыханного нарушения «правды» и старины в Новгороде. «А как и стал Новгород — Русская земля, — записал он, — таково позволенье на них не бывало ни от которого великого князя, да ни от иного ни от кого»[339]. Иван III обязался «не вступаться» в вотчины новгородцев, но очень скоро нарушил свои обязательства. Уже в феврале 1478 г. он приказал арестовать вдову Марфу Борецкую с внуком Василием и нескольких других лиц, возглавлявших пролитовскую партию. Под стражу был взят также архиепископский наместник. Всех арестованных Иван III приказал отправить в Москву, а «животы их (вотчины и прочее имущество. — Р. С.) велел отписать на себя»[340].

На протяжении десятилетия московские власти организовали два крупных политических процесса, позволившие им покончить с новгородским боярством. Зимой 1483–1484 гг. они арестовали посадника Ивана Савелкова, ранее бежавшего в Литву, а затем вернувшегося в Новгород. Заодно с Савелковым участниками заговора в пользу короля были объявлены 30 других бояр и житьих людей. Подвергшись пыткам, новгородцы «клепали» друг на друга[341]. «Заговорщиков» объединяло одно: все они принадлежали к числу крупнейших землевладельцев Новгорода[342]. Ранний летописец ни словом не упомянул о пожаловании ограбленным новгородцам земель на Москве. Однако составитель московского официального свода 1497 г. постарался представить незаконные действия монарха как милость в отношении новгородцев. Иван III, утверждал он, велел отписать на себя казну и села «больших» новгородских бояр, «а им подавал поместья на Москве под городом, а иных бояр, которые коромолу держали от него, тех велел заточити в тюрмы по городом»[343]. Крамолу на Ивана III держали все 30 «больших» бояр, обвиненных в заговоре. Значит, они все попали в тюрьму. Кому государь дал поместья, остается загадкой.

В конце 1480‑х гг. наместником в Новгороде был назначен Яков Захарьин — Кошкин. Он не церемонился с опальным городом, облагая жителей непомерными штрафами, «ставил на правеж». Обиженные и ограбленные новгородцы пытались найти справедливость у Ивана III. Тогда наместник обвинил своих обличителей в государственной измене — покушении на жизнь наместника. Великий князь и его дума приняли версию Захарьина. Как записал инок Кирилло — Белозерского монастыря, «лета 6997 князь великий Иван вывел из Новгорода из Великого бояр и гостей с тысячю голов»[344]. По свидетельству ростовской летописи, Я. Захарьин оговорил новгородцев, после чего одни опальные были казнены, а другие выселены из Новгорода. Московский великий князь, завершает свой рассказ летописец, «приведе из Новагорода боле седми тысящ житих людей — инных думцев (участников «заговора». — Р. С.) много Яков пересече и перевешал»[345]. На основании новгородских писцовых книг можно установить, что земель в Новгороде лишилось более 1000 новгородских бояр и житьих людей[346]. В среднем семья насчитывала до 6–7 человек. Следовательно, вместе с опальными из Новгорода было выселено до 7000 человек. Все это подтверждает достоверность летописных сведений. Приведенные летописи не сообщают о наделении ссыльных новгородцев землями на Москве.

В московской летописи по «Списку Царского» можно найти дополнительные сведения о ссылке новгородцев, но тут происшедшее оценивается под иным углом зрения: великий князь Московский перевел новгородцев «всех голов больши тысячи, и жаловал их на Москве, давал поместья… а в Новгород Великий на их поместья послал московских многих… детей боярских…»[347]. Приведенное свидетельство дало основание для вывода о том, что в большинстве опальные новгородцы стали помещиками московских уездов (В. Б. Кобрин)[348]. Критический анализ источников обнаруживает уязвимость такого вывода. Известие, помещенное в «Списке Царского», слишком тенденциозно, чтобы доверять ему. «Список Царского», датируемый началом XVI в., служил продолжением Софийской I летописи[349]. Автор «Списка Царского» утверждал, будто московские служилые люди были присланы в Новгород на «поместья» новгородских бояр. Летописец не знал, что до завоевания Москвой никаких поместных земель в Новгороде не было, а местные бояре владели вотчинами. Автор «Списка Царского» писал в то время, когда в Новгороде безраздельно господствовало поместье, а вотчинные времена были основательно забыты. Неосведомленность летописца очевидна.

В. Б. Кобрин составил обширный перечень «новгородских выселенцев», поступивших на службу в Москве. Но специалист по Новгороду В. Л. Янин установил, что в этом перечне, за единичным исключением, вообще нет представителей новгородских боярских семей[350]. Лишь единицы из ссыльных новгородцев получили землю в московских уездах и превратились в московских служилых людей.

Сословие новгородских землевладельцев сложилось исторически. На протяжении веков это сословие обеспечивало политическое руководство «республикой» и ее экономическое процветание в неблагоприятных условиях русского Севера. Экспроприация всех новгородских землевладельцев доказывала, что речь шла не об объединении Новгорода с Москвой, а о жестоком завоевании, сопровождавшемся разрушением всего традиционного местного строя общества.

Иван III был женат первым браком на дочери великого князя Тверского. Рано овдовев, он женился на греческой царевне Софье (Зое) Палеолог. Софья была племянницей последнего византийского императора, убитого турками на стенах Константинополя в 1453 г. Ее отец Фома Палеолог, правитель Мореи, бежал с семьей в Италию, где вскоре умер. Папа римский взял детей морейского деспота под свое покровительство. Опекуны сватали Софью различным владетельным лицам, но неудачно. Современники злословили по поводу того, что царевна отличалась чрезмерной тучностью. Однако главным препятствием для ее брака была не ее полнота. По тогдашним представлениям, пышные формы и румянец были первыми признаками красоты. Софье отказывали, потому что она была бесприданницей. Наконец решено было попытать счастья при дворе московского князя. Поручение взялся выполнить некий «грек Юрий», в котором можно узнать Юрия Траханиота, доверенное лицо семьи Палеолог. Явившись в Москву, грек расхвалил Ивану III знатность невесты, ее приверженность православию и нежелание перейти «в латынство». Итальянец Вольпе, подвизавшийся при московском дворе в роли финансиста, поведал государю, что Софья уже отказала французскому королю и другим знатным женихам. Переговоры о московском браке длились три года. Осенью 1471 г. Софья в сопровождении папского посла епископа Антонио прибыла в Москву. Москвичи приветствовали невесту, но их немало смутило то, что перед царевной шел епископ с большим латинским «крыжом» (крестом) в руках. В думе бояре не скрывали своего негодования по поводу того, что православная столица оказывает такую почесть «латинской вере». Митрополит заявил, что покинет Москву, если у папского посла не будет отобран «крыж». Антонио пришлось смириться с тем, что у него отняли крест и положили в его же сани.

Антонио получил от папы наказ сделать все для объединения вселенской христианской церкви. Прения о вере должны были состояться в Кремле. Митрополит пригласил себе в помощь книжника Никиту Поповича. Антонио был готов отстаивать идею церковной унии, но история с крестом научила его осторожности. Посла более всего заботила мысль, как беспрепятственно выбраться из России. Когда Антонио привели в Кремль, митрополит московский изложил свои доводы в защиту православия и обратился с вопросом к легату. Но тот «ни единому слову ответа не дает, но рече: «нет книг со мной»[351]. Собравшиеся восприняли его смирение как победу правой веры над латинством.

В Италии надеялись, что брак Софьи Палеолог обеспечит заключение союза с Россией для войны с турками, грозившими Европе новыми завоеваниями. Стремясь склонить Ивана III к участию в антитурецкой лиге, итальянские дипломаты сформулировали идею о том, что Москва должна стать преемницей Константинополя. В 1473 г. сенат Венеции обратился к великому князю Московскому со словами: «Восточная империя, захваченная оттоманом (турками), должна, за прекращением императорского рода в мужском колене, принадлежать вашей сиятельной власти в силу вашего благополучного брака». Идея, выраженная в послании сенаторов, пала на подготовленную почву. Но Московии трудно было играть роль преемницы могущественной Восточно — Римской империи, пока она находилась под пятой Золотой Орды.

Татарское иго доживало последние годы. В то время как Русь шаг за шагом преодолевала раздробленность, Орда переживала распад и хаос. На ее территории возникли Ногайская, Крымская, Казанская, Астраханская и Сибирская орды. Древний трон находился в руках Ахмат–хана из Большой орды. Его владения простирались от Волги до Днепра. Лишь после кровавой борьбы со своей знатью Ахмату удалось возродить сильную ханскую власть. На короткое время Большая орда подчинила себе Крым. В 1472 г. хан сжег Алексии. Москва перестала платить дань татарам, и в 1480 г. Ахмат стал готовить новое наступление, чтобы сокрушить Русь. Обстановка, казалось бы, благоприятствовала осуществлению его планов. Против России ополчились все ее соседи. Король Казимир грозил нанести удар с запада. Войска Ливонского ордена напали на Псков. В довершение бед в стране началась смута. Удельные князья Андрей Большой и Борис подняли мятеж против брата Ивана III и через Новгород ушли к литовской границе. Король Казимир обещал им покровительство, и мятежники отослали свои семьи в королевский замок Витебск.

Летом 1480 г. Ахмат–хан придвинулся к русским границам. При нем была «вся Орда, и братанич его царь Касым, да шесть сынов царевых»[352]. Для отражения неприятеля Иван III послал наследника Ивана Ивановича с полками в Серпухов, а сам занял переправы через Оку в районе Коломны.

Давно минуло время, когда Орда могла выставить в поле до ста тысяч всадников. Ахмат–хан едва ли мог собрать более 30–40 тысяч воинов. Примерно такими же силами располагал Иван III. На помощь к нему прибыли войска тверского великого князя. В войне с татарами не участвовал Псков, подвергшийся нападению рыцарей. Мятеж удельных князей создал угрозу для московских городов. С весны города готовились к защите: «…вси людие быша в страсе велице от братии его (Ивана III), все грады быша во осадех»[353]. Пока не минула смута, великий князь мог лишь частично использовать городские ополчения для обороны южных границ.

Более двух месяцев Иван III ждал татар на Оке. Все это время Ахмат–хан провел в полном бездействии вблизи московских границ. Наконец татары, обойдя памятное для них поле Куликово, вступили в пределы Литвы.

Опасность угрожала Москве с трех сторон. От Мценска к Калуге двигался Ахмат–хан с татарами. Удельные князья могли в любой момент подойти из Великих Лук. Королю Казимиру принадлежала Вязьма, и его войска могли достичь Москвы за несколько дней. Между тем Москва была плохо подготовлена к длительной осаде. Белокаменные стены Кремля за сто лет обветшали и требовали починки. Иван III делал все, чтобы остановить неприятеля на дальних подступах к городу. Он не слишком надеялся на прочность столичных укреплений и потому отослал жену Софью с малолетними детьми и всей великокняжеской казной на Белоозеро. 30 сентября Иван III вернулся из Коломны в Москву для совета с боярами, а сыну велел перейти из Серпухова в Калугу. Распоряжение было вызвано тем, что Орда переправилась через Оку к югу от Калуги и устремилась к реке Угре, по которой проходила русско–литовская граница. 3 октября Иван III выехал в армию. В пути он узнал об ожесточенных столкновениях на Угре. Вместо того чтобы поспешить к месту сражения, государь разбил лагерь на Кременце в тылу русской армии.

Бои на Угре продолжались четыре дня. Броды на реке были неширокими, что помешало хану ввести в дело большие массы конницы. Противники осыпали друг друга стрелами. Русские палили также из пушек и пищалей.

Русские полки возглавлял наследник Иван Молодой. Фактически же военными действиями руководили опытные воеводы князья Холмский, Оболенский, Ряполовский. Столкновения на Угре могли привести к кровопролитному сражению. Но Иван III и его воеводы не искали такого сражения. В ставку к Ахмат–хану выехал сын боярский Иван Товарков — Пушкин. Хан отказался принять от гонца дары — «тешь великую» и потребовал, чтобы Иван III сам явился к нему с повинной и был «у царева стремени».

Дипломатический демарш был не более чем уловкой со стороны Ивана III. Ему нужно было перемирие с татарами, хотя бы временное, и он достиг своей цели. Хан не принял его дары, но согласился вести переговоры, для чего отпустил в Кременец своего гонца. Гонец вернулся ни с чем. Иван III отклонил требования Ахмат–хана, равнозначные возрождению власти Орды над Русью. Тогда хан отправил в Кременец новое предложение. Пусть великий князь пришлет ему для переговоров своего советника Никифора Басенкова, не раз ездившего в Орду. Но даже и на это предложение Иван III не мог согласиться.

Обмен гонцами привел к прекращению боевых действий на Угре. Едва начались переговоры, Ахмат–хан отошел от переправ и остановился в двух верстах от берега. Иван III мог торжествовать. Его затея увенчалась успехом. Хан стоял на Угре «десять ден», из них шесть он потратил на заведомо бесплодные и никчемные переговоры.

Русские полки обороняли Угру, пока в том была необходимость. С Дмитриева дня (с 26 октября) зима вступила в свои права, «и реки все стали, и мразы великыи, яко же не мощи зрети». Угра покрылась ледяным панцирем. Теперь татары могли перейти реку в любом месте и прорвать боевые порядки русской армии, растянувшиеся на десятки верст. В таких условиях воеводы отступили с Оки к Кременцу. Теперь вся русская армия была собрана в один кулак.

С наступлением морозов и началом ледостава в Кременце стало известно о приближении удельных полков. Братья имели при себе сильные полки, тогда как великий князь стоял в Кременце «с малыми людьми». Ивану III нельзя было медлить, и он вызвал с Угры сына Ивана с верными полками. Возникла возможность завершить переговоры о прекращении внутренней войны в стране. Иван III уступил домогательствам братьев и объявил о передаче им нескольких крепостей с уездами. Смута, подтачивающая силы России изнутри в течение девяти месяцев, завершилась без кровопролития.

Хан боялся затевать сражение с русскими, не имея помощи от короля. Но уже в октябре стало ясно, что Казимир не намерен выполнять своих союзнических обязательств. Жестокость и вероломство Ахмат–хана, разграбившего литовскую «украину», означали полное крушение их союза. Орда была утомлена длительной войной. Наступление морозов заставило ордынцев спешить с возвращением в свои зимние кочевья. «Бяху бо татары, — поясняет летописец, — нагы и босы, ободралися»[354]. В начале ноября Ахмат–хан отдал приказ об отступлении. Его сын, двигаясь на восток, разорил несколько русских волостей под Алексиным. Встревоженный Иван III немедленно направил в Алексин своих воевод. Уклонившись от встречи с ними, татарский царевич бежал в степи.

Из Кременца Иван III со всей армией перешел в Боровск. Некоторые историки считают, что Иван III совершил искусный военный маневр, надежно прикрыв подступы к Москве. Однако к моменту перехода Ивана III в Боровск отпала надобность в каких бы то ни было маневрах. Король Казимир так и не собрался на войну, а Орда исчезла в степях. Ахмат–хан после отступления распустил свои войска на зимовку, за что и поплатился головой. Его соперники ногайские князья воспользовались оплошностью, исподтишка напали на ханскую «вежу» и убили Ахмат–хана.

На протяжении почти двух веков главным соперником Москвы в борьбе за великое княжение Владимирское была Тверь. Ко времени «стояния на Угре» тверские князья сохранили независимость, но их земли оказались окружены московскими владениями со всех сторон. Чтобы противостоять московскому натиску, Тверь пыталась опереться на помощь Литвы. Михаил Тверской затеял сватовство при дворе короля Казимира. Иван III расценил это как недружественный акт, и его полки вторглись в тверские пределы. Они «пленили» тверскую землю и сожгли два городка. Великий князь Михаил Борисович принужден был отказаться от союза с Литвой и признал себя «братом молодшим» московского князя, что серьезно ограничило независимость Тверского княжества. Однако Москва нс могла покончить с Тверью, пока тверское боярство поддерживало свою собственную династию. Через полгода после похода на Тверь Ивану III пришлось снова снаряжать полки. Предлогом к войне была поимка тверского гонца с грамотой к королю Казимиру. В сентябре 1485 г. московская рать облегла Тверь. По–видимому, на этот раз Иван III дал определенные гарантии местным землевладельцам, следствием чего явился массовый отъезд тверских бояр на службу к московскому князю. Иван III сохранил за тверскими боярами их земли, думные чины, принял к себе на службу «тверской двор». Позиция бояр определила судьбу некогда могущественного Тверского княжества. Покинутый вассалами Михаил Тверской бежал в Литву. Тверь перешла под управление его родного племянника, сына московского князя Ивана Молодого, получившего титул Тверского великого князя и соправителя Ивана III. Он правил Тверью вместе со старой «тверской думой»[355]. Отдельно от московского функционировал тверской «двор». Княжескими землями управлял Тверской дворец. Тверской «двор» слился с московским к началу XVI в., и тогда же некоторые из тверских бояр вошли в московскую Боярскую думу. Ломка, неизбежная в Новгородской «республике», оказалась излишней в Тверском княжестве.

Второй брак Ивана III запутал династические отношения в Московии. Царевна Софья вступила в брак на невыгодных для нее условиях. Ее сыновья могли претендовать на удельные княжества, но никак не на московский престол. Византийская царевна не знала русского языка и не пользовалась популярностью среди подданных.

Иван III женил первенца Ивана Молодого Тверского на дочери православного государя Стефана Великого из Молдавии Елене. В 1479 г. Софья Палеолог родила сына Василия. Четыре года спустя Елена Волошанка родила Ивану III внука Дмитрия.

Княжичу Дмитрию исполнилось семь лет, когда умер его отец Иван Молодой. Тридцатидвухлетний наследник престола страдал легким недугом — «камчюгою в ногах», или подагрой. Вылечить его взялся лекарь «мистер Леон Жидовин», выписанный Софьей из Венеции. Несмотря на старания врача, больной умер. Кончина наследника была выгодна «грекине», и по Москве тотчас прошел слух, будто Ивана Молодого отравили итальянцы. (Андрей Курбский записал эти слухи через сто лет, нимало не сомневаясь в их достоверности.) Знаменитого венецианского врача вывели на площадь и отрубили ему голову.

Тринадцать лет Иван Молодой был соправителем отца. За это время у его двора сложились прочные связи с Боярской думой. Бояре помнили кровавую смуту, затеянную удельными князьями при Василии II, и твердо поддерживали законную тверскую ветвь династии. Они с тревогой наблюдали за взаимоотношениями между Дмитрием–внуком и его дядей Василием, сыном Софьи. В 1497 г. власти решили короновать Дмитрия–внука по случаю его близкого совершеннолетия. Таким путем они надеялись пресечь смуту в самом зародыше. Коронацию готовили втайне от «грекини». Но один из доверенных дьяков выдал тайну Василию и его матери. В окружении Софьи возник заговор. Его участники попытались опереться на великокняжеский двор, для чего «тайно к целованию приведоша» многих детей боярских из состава двора. Наиболее решительные заговорщики советовали княжичу Василию собрать войско, захватить Вологду и Белоозеро вместе с находившейся там великокняжеской казной. Таким путем сторонники «грекини» рассчитывали предотвратить коронацию Дмитрия–внука. Никто из членов Боярской думы не принял участия в авантюре, что и предопределило ее неудачный исход. Главные советники Василия дети боярские Еропкин и Поярко были четвертованы, другие заговорщики — князь И. Палецкий — Стародубский, В. Гусев, дьяк Стромилов — лишились головы. В ходе следствия выяснилось, что Софью во дворце посещали колдуньи и ворожеи, приносившие зелье. Иван III тотчас велел утопить «лихих баб» в Москве–реке, а с женой «нача жить в бережении». Княжича Василия некоторое время держали под арестом «за приставы».

14 февраля 1498 г. Дмитрий–внук в неполные 15 лет был торжественно коронован великокняжеской короной в Успенском соборе Кремля. Дмитрий не имел отношения к греческой императорской фамилии. Тем не менее церемония в Кремле напоминала обряд коронации византийских василевсов.

Преодоление раздробленности и образование мощного государства создали почву для распространения в русском обществе идеи «Москва — новый Царьград». Как то ни парадоксально, мысль о византийском наследии развивали не «греки» из окружения византийской царевны Софьи, а духовные лица и книжники, близкие ко двору Елены Волошанки. Митрополит Зосима, которого считали единомышленником Елены, сформулировал новую идею в сочинении «Изложение пасхалии», поданном московскому собору в 1492 г. В похвальном слове самодержцу Ивану III пастырь не упомянул о браке государя с византийской принцессой. В то же время он подчеркнул, что Москва стала новым Константинополем благодаря верности Руси Богу. Сам Бог поставил Ивана III — «нового царя Константина новому граду Константину — Москве и всей Русской земли и иным многим землям государя»[356].

Своеобразную интерпретацию идея византийского наследия получила в сочинениях XVI в. — «Послании Спиридона — Саввы», «Сказании о князьях Владимирских» и так называемой «Чудовской повести». Авторы этих сочинений развили сюжет о царских регалиях, возникший, как полагают, в год коронации Дмитрия–внука[357]. Наиболее подробное освещение этот сюжет получил в позднем «Сказании о князьях Владимирских». Согласно «Сказанию», киевский князь Владимир Мономах совершил победоносный поход на Константинополь и принудил своего деда императора Константина Мономаха отдать ему царский венец («шапку Мономаха») и другие регалии. (В действительности князю Владимиру едва исполнилось два года, когда умер его дед, и киевский князь никогда не ходил на Царьград.) Фантастическая ситуация, описанная автором «Сказания», напоминала реальную ситуацию, сложившуюся в Москве в 1498 г. Дмитрий–внук получил «шапку Мономаха» из рук деда Ивана III, как Мономах — из рук деда Константина. Все симпатии автора «Сказания» — на стороне внука. Владимир–внук послал воинов, которые разорили окрестности Константинополя, и малодушный Константин снял с головы своей венец и послал внуку с мольбой о мире и любви, чтобы весь православный люд стал под власть «нашего царства (Византийской империи. — Р. С.) и твоего (Владимира Мономаха. — Р. С.) великого самодержавъства великиа Русиа»[358]. Предание о «шапке Мономаха» доказывало, что русские великие князья породнились с византийской династией задолго до греческого брака Ивана III и родство было скреплено передачей им царских регалий. Отсюда следовало, что правом на трои обладал старший прапраправнук Мономаха, тогда как греческое родство удельного князя Василия не имело значения. Теорию греческого наследства выдвинули противники греческой царевны Софьи. По этой причине она не получила официального признания при Василии III.

Обращение к московскому летописному своду 1497 г. обнаруживает удивительные факты. После освобождения от татарщины Иван III находился на вершине славы. Составитель официальной летописи имел все основания сложить панегирик в его честь. Вместо этого он постарался выставить героем победы над Ордой наследника престола и бросить тень на поведение монарха.

Одним из самых близких к Ивану III церковников был архиепископ Вассиан Рыло, крестивший его детей. Среди прочих духовных особ он выделялся своим красноречием и неукротимым характером. Следуя примеру Сергия Радонежского, благословившего на битву Дмитрия Донского, Вассиан направил «укрепительную» грамоту Ивану III на Угру. Духовник государя превозносил доблесть Ивана Молодого и напоминал Ивану III его обещание крепко стоять против басурман и не слушать «духов льстивых», «шепчущих в ухо твоей державе, еже предати христианство». Поводом для обращения духовника послужила весть о том, что великий князь вступил в мирные переговоры с Ахмат–ханом. Ныне, писал Вассиан, «прежние твои развратницы» советуют тебе «не противитися супостатом, но отступати»; Ахмат уже «погубляет христианство», а ты смиряешься перед ним и молишь о мире. «Не будь бегуном и предателем христианства!» — завершал свое поучение духовник Ивана III[359].

Послание Вассиана было образцом церковного красноречия. Оно было украшено великим множеством цитат из Священного писания. Содержание грамоты послужило основой для всех позднейших легенд о бегстве Ивана III с Угры.

В действительности Иван III не помышлял об отступлении и не давал поводов для резких упреков духовника. Не его виной было то, что известие о мирных переговорах с Ордой вызвало настоящую панику в Москве.

Вскоре после отражения татар архиепископ умер. Ростовские книжники, близкие к архиепископской кафедре, использовали его послание при составлении летописного отчета о событиях на Угре. Тревога престарелого пастыря по поводу мирных переговоров была беспочвенной, но книжники узрели в его словах пророчество. Когда ударили сильные морозы, записал летописец, русские побежали от Угры к Кременцу. Вассиан предупреждал Ивана III, что он может стать «бегуном и предателем христианским». Но государь не внял его словам, а последовал совету «злых духов» и из Кременца побежал к Боровску. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в дело не «вмешалась Богородица». Русские отступили на север, считая, что татары гонятся за ними; татары, «страхом одержими», бросились в противоположную сторону, «и бе дивно тогда совершися Пречистыя чюдо: едини от другых бежаху и никто же не женяше» (никто не преследовал). Автор официального московского свода не опроверг вымыслы ростовского летописца, но целиком принял их. Он впервые назвал по имени «предателя» — сына боярского Момона, устами которого сам дьявол посоветовал Ивану III бежать от татар.

Нет нужды усматривать в советах «духов» интригу «реакционной влиятельной группы бояр», противившихся решительной борьбе с Ордой[360]. Перед нами едва ли не единственный случай в истории московского летописания, когда обличения по поводу трусости монарха попали на страницы официальной летописи.

Летопись составлялась в великокняжеской канцелярии при деятельном участии митрополичьей кафедры. По этой причине невозможно подозревать летописца в оппозиции к великокняжеской власти. Похвалы в адрес Ивана Молодого и резкие отзывы по поводу нерешительного поведения Ивана III были связаны, без сомнения, с династической борьбой в Русском государстве. Старшая тверская ветвь династии была законной наследницей престола. Софья, домогавшаяся трона для своего сына — удельного князя, заслуживала осуждения. Такой взгляд стал господствующим и официальным после 1497–1498 гг., когда люди из окружения «грекини» попали на эшафот, а сын Ивана Молодого был коронован великокняжеским венцом. Всего точнее отношение общества к Софье выразил все тот же ростовский летописец, закончивший отчет об «угорщине» едкими словами: «Тоя же зимы прииде великая княгиня Софья из бегов, бе бо бегали на Белоозеро от татар, а не гонял никто, и по которым странам (уездам. — Р. С.) ходили (через Ростов на Белоозеро. — Р. С.), тем пуще стало татар и от боярьских холопов, от кровопивцев крестьянскых»[361]. Автор официального московского свода 1497 г. списал эти слова из ростовского свода, нисколько не пытаясь смягчить их.

Московский свод 1497 г. лег в основу Софийской II летописи, автор которой пошел дальше своих предшественников в обличении Софьи и Ивана III, погубивших законную ветвь династии в лице Дмитрия–внука. Неофициальная поздняя летопись утверждала, будто великий князь дважды бегал от татар, первый раз из Коломны и второй — с Угры. В страхе государь приказал воеводам насильно препроводить наследника с границы в Москву. В отличие от струсившего отца Иван Молодой «мужество показал, брань приял от отца, и не еха от берега (с Оки. — Р. С.), а христьянства не выда». Победитель Ахмата окончательно превратился в «предателя христьянства». Книжник не только возлагал на Ивана III ответственность за бегство Софьи на Белоозеро, но и приписывал государю позорные планы. Послав «римлянку» с казной на север, государь якобы «мыслил»: «Будет Божие разгневание, царь (Ахмат. — Р. С.) перелезет по сю сторону Оки и Москву возмет и им бежати к Окияну–морю». Ввиду явной трусости самодержца Вассиан Рыло в лицо обличил его, назвав «бегуном». Возмущенные москвичи стыдили монарха, говоря: «Нас выдаешь царю и татаром». Иван III якобы побоялся въехать в Кремль, а остался за городом, «бояся гражан мысли злыя поимания»[362]. Вместо того, чтобы оборонять границу, он провел в Москве две недели, предаваясь страху и нерешительности.

Иван III шел к цели, не стесняясь в средствах. Он нарушил закон и обычаи, расправился с боярами и последовал советам сомнительных лиц. Все это не могло не сказаться на его популярности. Безнаказанные попытки скомпрометировать монарха в момент его наивысших успехов свидетельствовали как о неавторитетности главы государства, так и о кризисе власти. Одним из источников кризиса был раздор между великим князем и церковным руководством. Митрополит Геронтий дважды покидал митрополичий двор в Кремле, чтобы заставить монарха подчиниться своей воле. В первый раз Ивану III пришлось признать свою неправоту и принять условия владыки. Во второй раз монарх предпринял попытку низложить строптивого иерарха, но ничего не достиг.

Иван III не мог добиться послушания от родных братьев Андрея и Бориса, поднявших мятеж в момент вторжения Орды. В 1491 г. самодержец нарушил договор с Андреем, скрепленный клятвой на кресте, и бросил его в темницу, где тот и умер два года спустя. Братоубийство считалось худшим грехом, и через несколько лет Иван III под давлением общественного мнения устроил публичное покаяние. Он призвал митрополита Зосиму и епископов и в их присутствии выразил горе по убиенном брате, «что своим грехом, несторожею, его уморил». Сведения о покаянии были включены в официальный свод 1497 г.

Волоцкий князь Борис, едва избежавший участи князя Андрея, скончался вскоре после брата. Игумен Иосиф Волоцкий, чья обитель располагалась во владениях Бориса, оплакал кончину удельных братьев и обрушился на Ивана III с упреками. Игумен уподобил самодержца Каину. Князь, писал Иосиф, обновил «древнее каиново зло»: по его вине древний род государев «яко лист уже увяде, яко цвет отпаде, яко свет златого светильника угасе и остави дом пуст»[363]. Неправедному царю, утверждал игумен в одном из своих сочинений, не следует повиноваться, ибо «таковый царь не Божий слуга, но диавол и не царь есть, но мучитель»[364].

Иван III не пользовался уважением духовенства, доказательством чему были конфликт с митрополитом Геронтием и нападки Иосифа Волоцкого. После смерти Геронтия в Москве был созван священный собор. Государь не допустил к участию в соборе новгородского архиепископа, непримиримого противника еретиков, и навязал собору кандидатуру симоновского архимандрита Зосимы Брадатого, относившегося к еретикам терпимо. Великий князь рассчитывал упрочить свою власть, посадив на митрополию послушного иерарха. Но его надежды не оправдались. Очень скоро владыка подвергся самым резким нападкам со стороны фанатиков. Волоцкий, не стесняясь, чернил главу церкви. Ныне, писал он, на московском святом престоле сидит «злобесный волк», «первый отступник в светителях в нашей земли», «иже сына Божия попра и пречистую Богородицю похули…»[365]. Обличения Зосимы неизбежно бросали тень на его покровителя Ивана III. Обвинение в пособничестве еретикам грозило государю изрядными неприятностями. Инок Савва в «Послании на жидов и еретиков» писал: «Аще бо царь или князь… не поклоняется Богу нашему Спасу Господу Иисусу Христу, …той воистину раб есть и проклят!»[366]

Несмотря на покровительство государя, Зосима недолго сидел на митрополичьем престоле. Духовенство не желало подчиняться еретику, и великому князю пришлось пожертвовать своим ставленником. В 1494 г. Зосима сложил сан «не по своей воле». Предлогом для низложения послужило излишнее пристрастие владыки к вину. Отставка Зосимы была воспринята как признак слабости власти.

Завоевание земель усилило власть монарха и одновременно собрало в Москве многочисленную княжескую аристократию. Все дела Иван III решал с думой. Великие бояре отнюдь не были послушными и безгласными исполнителями его воли. При обсуждении дел члены думы и придворные не стеснялись возражать государю. Дворянин И. Берсень — Беклемишев, сделавший неплохую придворную карьеру, вспоминал на склоне лет, что Иван III любил и приближал к себе тех, кто возражал ему: «против собя стречю любил и тех жаловал, которые против его говаривали»[367]. Как писал Андрей Курбский, Иван III был «любосоветен» и ничего не начинал без длительных и «глубочайших» советов с боярами — «мудрыми и мужественными сигклиты». В действительности взаимоотношения монарха с могущественной знатью не были идиллическими. Первый серьезный конфликт имел место осенью 1484 г., когда Иван III «поимал» бояр Василия и Ивана Тучко — Морозовых. Вотчины опальных были отобраны в казну и возвращены лишь через три года. Конфликт с Морозовыми стал значительным событием в истории двора. Иван IV помнил о раздоре, унизившем его деда, и всю вину за происшедшее возлагал на бояр. Братья Тучко, писал царь в одном из своих писем, «многая поносная и укоризненная словеса деду нашему великому государю износили»[368]. Случай с Морозовыми доказывал, что государь до поры до времени терпел возражения бояр, но при подходящем случае жестоко расправлялся со строптивыми советниками. Имеются данные о том, что И. Б. Тучко — Морозов был первым из известных дворецких московского великого князя, а его брат В. Б. Тучко — боярином–конюшим. В дни похода на Новгород В. Б. Тучко вместе с И. Ю. Патрикеевым продиктовал новгородцам условия капитуляции. Во время стояния на Угре Иван III послал боярина В. Б. Тучко к мятежным братьям для примирения с ними, а затем поручил ему сопровождать жену с детьми на Белоозеро. В случае гибели государя Тучко должен был обеспечить безопасность вдовы.

Конфликт в верхах разрастался, и современники склонны были приписать беду пагубному влиянию на великого князя «греков». И. Беклемишев, отстаивая незыблемость московских порядков, винил греков в перемене старых обычаев. На склоне лет он жаловался книжнику Максиму Греку, прибывшему на Русь с Афона: как пришла сюда Софья «с вашими греки, так наша земля замешалася и пришли нестроениа великие, как и у вас в Царегороде при ваших царях»[369].

Московское боярство постоянно пополнялось знатными выходцами из соседних государств: царевичами из Орды, членами литовской великокняжеской династии и пр. Как правило, они получали щедрые земельные пожалования от московских государей. Члены византийской императорской семьи появились на Руси впервые. По своей знатности они далеко превосходили прочих пришельцев из–за рубежа. Тем не менее им пришлось познать немало унижений, когда они пытались укорениться в Москве.

В Италии у Софьи оставались брат Андрей и племянница Мария Палеолог. Великая княгиня выписала Марию в Москву и выдала ее замуж за Василия, сына белозерского князя Михаила Верейского. Согласно византийским обычаям, византийские императрицы держали личную канцелярию, могли распоряжаться своими драгоценностями и пр. Выдавая племянницу замуж, Софья передала ей в приданое свое украшение — «саженье» с каменьями и жемчугом. Как повествуют московские официальные летописи, Иван III вздумал одарить «саженьем» Елену Волошанку по случаю рождения внука. До Софьи «саженье» носила первая жена государя Мария Тверская, и украшение должно было остаться в собственности старшей тверской ветви династии. Не найдя «саженья» в кремлевской казне, Иван III якобы пришел в страшный гнев и велел провести дознание. После розыска московские власти арестовали итальянского финансиста, объявленного пособником Софьи, а заодно взяли под стражу двух ювелиров, по–видимому переделавших «саженье» для Марии Палеолог. Семье Василия и Марии Верейских грозила опала, и они поспешно бежали за рубеж в Литву[370]. История с «саженьем» поражает своей несообразностью. Женское украшение не имело значения княжеской регалии и не принадлежало к числу самых ценных вещей великокняжеской сокровищницы. «Саженье» было не более чем поводом к фактическому изгнанию из страны Василия Верейского и Марии Палеолог.

Удельный князь Михаил Верейский сохранял преданность Василию II Темному на протяжении всей смуты. Но это не оградило его от произвола Ивана III. По договору 1482 г. удельный князь «уступил» самую ценную свою отчину Белоозеро «и грамоту свою на то ему дал»[371]. Наследник княжич Василий Верейский имел все основания негодовать на государя. Его бегство в Литву отвечало целям Ивана III, как и изгнание из страны Марии Палеолог.

Боярская дума не желала усиливать позиции Софьи и ее сына. Позже Софья выписала из Рима своего брата Андрея Палеолога. Как член византийской императорской семьи шурин Ивана III Андрей рассчитывал получить обширные владения на Руси. Но его надежды не оправдались. Не получив желаемого, Андрей Палеолог покинул Москву. Осколки византийской императорской фамилии были отторгнуты московской правящей элитой по причине сугубо династического характера.

После казней 1497 г. Софья и ее греческое окружение окончательно утратили доверие к верхам московского боярства. Взаимному непониманию немало способствовало то, что система политических взглядов Софьи и греков резко отличались от московской. Бояре и народ обвинили «грекиню» прежде всего в нарушении традиционного порядка престолонаследия в Московии. Согласно византийским нормам только Синод мог обнародовать имя преемника василевса. Фактически же Синод лишь облекал в форму закона волеизъявление императора.

Иван III был привязан к взрослому сыну Василию, а на подрастающего внука нередко негодовал. Но при назначении наследника он не мог отступить от московской традиции. Распри в великокняжеской семье грозили подорвать власть монарха. Благодаря грекам московский двор имел возможность основательнее познакомиться с византийскими порядками. В трудных ситуациях императоры нередко передавали отдельные провинции сыновьям — соправителям, что укрепляло положение царствующей династии. Ссылаясь на эту традицию, Софья стала домогаться, чтобы Иван III назначил удельного князя Василия своим соправителем и передал ему крупнейший после Москвы город Новгород со всей Новгородской землей и Псковом. Идея раздела государства на несколько удельных княжеств не встретила сочувствия при дворе законного наследника и в Боярской думе. Пережившие смуту бояре опасались, что удельный князь Василий, опираясь на Новгород, сгонит с трона малолетнего племянника Дмитрия. Дума, ведавшая внешними сношениями, четко выразила свое мнение по поводу всего происходящего. Литовский князь Александр, будучи зятем Ивана III, нередко получал дружеские советы из Москвы. Узнав, что Александр намерен отдать Киев одному из своих братьев во владение, московские власти резко высказались против раздела Литовского великого княжества, сославшись при этом на недавний опыт. «Слыхал яз, — писали бояре от имени Ивана III, — каково было настроение в Литве, коли было государей много. А и в нашей земле (на Руси. — Р. С.) каково было настроение при моем отце»[372]. Наказ, составленный в 1496 г., отражал официальную московскую доктрину.

Как следует из текста «Чина поставления и венчания Дмитрия Ивановича», государь произнес такую речь: «ныне благословляю при себе и опосле себя великим княжеством Владимирским и Московским и Новугородцким и Тверским» внука Дмитрия, которого мне «дал Бог в сына моего место»[373]. Намерение отнять титул новгородского князя у коронованного князя Дмитрия и передать его удельному князю было незаконным со всех точек зрения. Прямое противодействие этому решению оказали не только верхи — бояре, но и народ.

В начале 1499 г. Иван III направил послов к псковским посадникам с объявлением, что «де я, князь великий Иван, сына своего пожаловал великого князя Василия, дал емоу Новгород и Псков». Посадники и вече категорически отказались подчиниться указу государя. Они спешно отрядили полномочных послов в Москву и заявили, что будут подчиняться лишь тому великому князю, который занимает московский трон: «а которой бы был великий князь на Москве, тои бы и нам государь». В этом псковичи видели гарантию независимости Псковской республики. Главное требование псковского веча состояло в том, чтобы Иван III с внуком, которому псковичи принесли ранее присягу, «держали отчиноу свою (Псков. — Р. С.), а в старине». Переговоры в Москве были долгими и трудными. Посадники упорно ссылались на «старину» и присягу. Наткнувшись на противодействие, Иван III велел бросить двух посадников в тюремную башню. При этом он заявил: «Чи не волен яз в своем вноуке и оу своих детех. Ино кому хочю, тому дам княжество». По приказу государя в Псков выехал новгородский архиепископ Геннадий, чтобы отслужить службу «за князя великого Василья». Псковичи не проявили никакого уважения к своему пастырю и не дали ему служить в соборе, сказав, что не имеют «к тому веры, что быти князю Василью великим князем новгородским и псковским»[374]. Лишь после того, как Иван III прислал в Псков своего личного представителя боярина И. Чеботова и торжественно обещал держать свою отчину по старине, псковское вече смирилось. В сентябре арестованные посадники были отпущены из Москвы.

Боярская дума не желала допустить раздела государства между соправителями, потому что сознавала опасность повторения смуты, едва не погубившей Московское княжество во второй четверти XV в. Помимо того, осуществление планов Ивана III затрагивало материальные интересы членов думы. Переход Новгорода под управление удельного князя Василия неизбежно должен был привести к переделу земельных богатств, отнятых казной у новгородских бояр.

Сразу после победы над новгородцами братья потребовали от Ивана III произвести раздел завоеванных территорий, что соответствовало удельным традициям. Получив отказ, удельные князья подняли мятеж. Позднее в пределах Новгородской земли было образовано удельное княжество, переданное князю Федору Бельскому, выехавшему из Литвы в Москву в 1482 г. Столицей удела стал городок Демон, считавшийся «вотчиной» Бельского. Кроме того, он получил волость Мореву и много других волостей, по–видимому, в кормление. Бельский недолго владел новгородским уделом. Не доверяя ему, Иван III перевел его с западной границы на восток в городок Лух, где для него было образовано новое удельное княжество.

Московская знать помогла великому князю овладеть Новгородом и на этом основании потребовала своей доли в добыче. Аристократия управляла Московской землей вместе с монархом. В Новгороде она претендовала на ту же роль. Первостатейная московская знать получила в Новгородской земле самые обширные владения. Казна передала главе московской боярской думы князю И. Ю. Патрикееву и его сыну более 500 обеж, трем братьям Захарьиным — около 800 обеж[375].

Крупные владения были выделены влиятельным членам думы князю С. Ряполовскому, А. Челяднину, дворецкому Русалке — Морозову, новым правителям Новгорода наместнику князю С. Ярославскому, новгородскому дворецкому М. Волынскому и другим[376].

Московская аристократия владела пожалованными землями и кормлениями на протяжении одного–двух десятилетий. Если бы московскому боярству удалось удержать полученные богатства, его могущество достигло бы небывалого уровня. Но этого не произошло.

Историки давно обратили внимание на странный парадокс. К концу XV в. пожалованные новгородские земли были отобраны не только у опальных бояр, но и у прочей московской знати, включая таких фаворитов, как бояре Челяднины или Захарьины. Факты позволяют объяснить непонятный казус.

Передача Новгорода Василию не была формальным актом. Иван III прибегнул к экстраординарной мере, чтобы вывести Новгородскую землю из–под контроля Боярской думы. Бояре и прочие знатные люди, присягнувшие на верность Дмитрию- внуку и продолжавшие служить ему в Москве, должны были покинуть владения удельного князя Василия. Таким образом Боярская дума имела веские причины возражать против неоправданного решения Ивана III. Спор между монархом и его думой разрешился кровью. В течение многих лет Боярскую думу возглавлял двоюродный брат государя князь И. Ю. Патрикеев. Он носил боярский чин в течение 40 лет, из которых 27 занимал пост наместника московского (этот пост он унаследовал от отца). Когда строители приступили к починке старого великокняжеского дворца, Иван III переселился на подворье к Патрикееву. К кругу высших руководителей государства принадлежал зять Патрикеева князь С. Ряполовский, за особые заслуги получивший титул «слуги и боярина».

31 января 1499 г. самодержец велел арестовать И. Ю. Патрикеева, двух его сыновей Василия и Ивана и зятя С. Ряполовского и предать их смертной казни. Благодаря «молениям» митрополита Патрикеевы избежали смерти. Их постригли «в железах» (в кандалах) и разослали по монастырям в заточение. «Слуга» Ряполовский был обезглавлен палачом на льду Москвы–реки на пятый день после ареста.

Казнь высших руководителей думы была симптомом серьезных перемен в положении московской аристократии.

В XV в. боярское землевладение заметно выросло, что упрочило могущество знати. Но одновременно с образованием крупных земельных богатств происходил интенсивный процесс дробления вотчин. Приметой кризиса было появление внутри высшего сословия новой категории служилых людей, получивших наименование «детей боярских»[377]. Термин «сын боярский» указывал прежде всего на несамостоятельное, зависимое положение человека в качестве младшего члена семьи, поскольку при традиционном строе русской семьи власть родителя в отношении сына была исключительно велика. Власть отца опиралась еще и на то, что из его рук сын получал наследственные земельные владения — отчину. Браки заключались в раннем возрасте (в 15 лет и ранее), а потому в боярской семье появлялось несколько взрослых сыновей до того, как глава семьи достигал старости. «Дети боярские» не обязательно были безземельными. Они в любой момент могли получить долю в наследственной вотчине, пожалование от князя, могли, наконец, сами купить землю. Однако при наличии многих детей в боярских семьях и многократных разделах вотчин недостаточная обеспеченность землей стала самой характерной чертой для новой социальной группы.

Кризис московского служилого сословия явился одной из главных причин новгородских экспроприаций. Образовавшийся в Новгороде фонд государственных земель был использован Иваном III и его сыном Василием для обеспечения государственными имениями (поместьями) московских детей боярских, переселенных в Новгород. Помещик владел поместьем, пока нес службу в армии московского великого князя. Как только он переставал служить и не мог определить на службу сына, земля подлежала перераспределению. Поместье не должно было выходить «из службы».

Наделение детей боярских новгородскими поместьями заложило основу дворянского поместного ополчения и помогло преодолению кризиса старого боярства. Образование государственного поместного фонда оказало глубокое влияние на структуру высшего сословия. В литературе этот факт получил неодинаковую оценку. Отметив, что различия между вотчиной и поместьем были несущественными, а состав помещиков и вотчинников был близок, если не идентичен, В. Б. Кобрин предложил «пересмотреть традиционное противопоставление помещиков и вотчинников как разных социальных категорий господствующего класса» и сделал вывод о том, что «историческое значение возникновения поместной системы состояло… не столько в создании новых кадров землевладельцев, сколько в обеспечении землей растущих старых феодальных семей»[378]. Такая интерпретация вступает в противоречие с фактами. Различия между вотчиной и поместьем носили принципиальный характер. Боярин владел вотчиной на праве частной собственности и был достаточно независим от монарха. Поместье было государственной собственностью, переданной во временное владение дворянину на условии обязательной службы. Прекращение службы вело к отчуждению поместья в казну. Среди новгородских помещиков было немало отпрысков «старых феодальных семей», но их реальное положение определялось не генеалогическими воспоминаниями, а малоземельем. Историческое значение поместной системы определялось тем, что с ее организацией в России утвердилась всеобъемлющая государственная собственность. Развитие государственной собственности трансформировало старое боярство периода раздробленности в военно–служилое сословие XVI в. Перестройка системы землевладения была вызвана не пресловутой «борьбой дворянства и боярства», а кризисом боярства, связанным с обнищанием его низших прослоек. Бояре и дворяне принадлежали к одному и тому же «чину» (формирующемуся сословию), но различия в положении крупных вотчинников и мелкопоместных детей боярских были огромны.

При завоевании Новгорода в 1478 г. Иван III конфисковал у новгородского архиепископа и монастырей лучшие земли и образовал из них великокняжеский домен. Получив Новгород в управление, Василий пошел по стопам отца и отнял у Софийского дома дополнительно 6000 обеж. Удельный князь не стал присоединять эти земли к домену, а роздал их в поместье детям боярским.

Новгородская съезжая изба сохранила несколько ранних документов, подтверждавших пожалование детям боярским земель в Новгороде. Термин «поместье» впервые появляется в этих документах не ранее 1490 г. В октябре 1490 г. Иван III пожаловал сыну боярскому Тыртову небольшую новгородскую волостку «в поместье»[379]. Существенную роль в выработке норм поместного права и упорядочении системы поместного землевладения сыграла валовая опись новгородских пятин. В 1495 г. Иван III в последний раз посетил Новгород и тогда же отдал приказ о начале описи. После передачи Новгорода удельному князю Василию опись продолжалась и была завершена в 1505 г. В пределах указанного отрезка времени архаическая система новгородских «пожалований» и «кормлений» окончательно трансформировалась в поместную систему. Разработка норм поместного права явно отставала от практики. Даже писцы не всегда четко разграничивали поместья и кормления. Писцы Деревской пятины отделили сыну боярскому Г. Сарыхозину деревни «в поместье и кормление»[380].

Кормленщик получал кормление на год–два, редко на более длительный срок. Он управлял волостью, судил население и за это «кормился», взимая поборы с населения в свою пользу. Помещик получал поместье пожизненно, пока мог нести военную службу. Поместье передавалось по наследству сыну, если сын достигал 15 лет и мог продолжать службу. Располагая собственностью на поместную землю, государство неукоснительно взыскивало со всех поместных обеж государеву подать. Помещик имел право на традиционный оброк. Государевы грамоты вменяли в обязанность заботиться в первую очередь об исправном взыскании с населения даней и подати. В случае неуплаты подати ему грозила государева опала.

Существенное влияние на проведение поместной реформы оказали условия и потребности военного времени. Вывод всех землевладельцев из Новгорода означал ликвидацию старых вооруженных сил на территории Новгородской земли. Система обороны северо–западных рубежей России рухнула[381]. 180 новых землевладельцев из московской знати не могли составить ядро нового ополчения, поскольку в большинстве своем продолжали нести службу в составе двора Московской земли. Правительство должно было осознать, что не сможет удержать завоеванный город, если не создаст себе прочную опору в лице новых землевладельцев. Немало детей боярских получили пожалования в Новгороде уже при Иване III. Однако те из них, кто не мог нести постоянную службу в новгородском ополчении, должны были расстаться с новгородскими «дачами». Вывод из Новгорода московской знати ускорил переселение на новгородские земли новых групп детей боярских из Московского княжества. В отличие от бояр, получавших сотни обеж, дети боярские имели в среднем до 20–30 обеж. Доходы с таких имений позволяли им нести службу в тяжеловооруженной дворянской коннице.

В 1497 г. дьяки составили первый общерусский Судебник, в котором поместье и вотчина были упомянуты как главные категории светского землевладения. Поместная система, вопреки Г. Вернадскому, не была организована по образцу турецких «титмаров». Опыт Османской империи едва ли имел какое–нибудь практическое значение для российского дворянства XV в.

В XV в. подавляющую часть населения России составляли крестьяне. Как правило, они жили в однодворных деревнях, разбросанных по всей территории Восточно — Европейской равнины. На Севере и в Поморье преобладали «черносошные» крестьяне. («Черные» сохи зависели от казны и платили исключительно великокняжеские поборы.) В Центре самую многочисленную категорию составляли владельческие крестьяне, платившие оброк в пользу землевладельцев — Дворца, вотчинников и помещиков.

В середине XV в. удельный князь Михаил Андреевич воспретил крестьянам Белозерского удельного княжества «отказываться» (переходить с места на место) в иные сроки, кроме Юрьева дня осеннего — 26 ноября. Со временем этот запрет был распространен властями на другие территории. Судебник 1497 г. утвердил нормы Юрьева дня как основного закона о крестьянах для всей России. Прежде чем покинуть свой двор, любой «хрестьянин» должен был уплатить землевладельцу «пожилое» за двор в размере 1 рубля (при условии, что крестьянин прожил во дворе не менее 4 лет). Рубль примерно соответствовал цене 200 пудов ржи. Эта сумма была весьма значительна для жителей деревень, имевших в своем распоряжении незначительные денежные средства. Крестьянский выход приурочен был к двум последним неделям осени, когда все посевные работы заканчивались. Введение Юрьева дня не лишило крестьян свободы, но заметно стеснило их передвижение.

Крестьяне платили землевладельцам в основном натуральные оброки. Размеры денежных платежей и барщинных повинностей были сравнительно невелики. На поместных землях барскую запашку обрабатывали в основном страдные холопы. Цена на холопов колебалась в пределах от 1 до 3 рублей за голову. В XVI в. рядом с полными («обельными») холопами появилась категория кабальных людей, работавших или служивших господину за долг по заемному письму — «кабале».

Процесс формирования сословий протекал в России медленно. Существенное влияние на этот процесс оказал факт образования огромного фонда государственной земельной собственности. На Западе духовное сословие, стремившееся к автономии от светской власти, консолидировалось ранее других сословий и стало своего рода моделью для остальных. В России дворянство опередило другие слои и группы, при этом зависимость от государственной власти стала самой характерной чертой этого сословия. Экспроприация высшего сословия Новгорода позволила Москве сконцентрировать в своих руках огромные материальные ресурсы. Власть и могущество самодержавной монархии упрочились.

В политическом сознании общества стала внедряться имперская доктрина. С 1497 г. гербом Российского государства стал византийский герб — двуглавый орел[382]. Скромный церемониал московского двора уступил место пышным византийским ритуалам. Великий князь не довольствовался прежними титулами и стал называть себя «самодержцем». (Этот титул был точным переводом византийского императорского титула «автократор».) Полагают, что перемена в титулатуре была связана с обретением государственной независимости. Иван III стал обладать державой сам, а не из рук золотоордынского хана. Однако возможно и более простое толкование. В Византии титул «автократор» носил старейший из императоров, стремившийся подчеркнуть свое первенство по сравнению с императорами–соправителями. Любопытно, что старший сын императора, становясь соправителем отца, мог получить титул кесаря или царя. Титул «самодержец» понадобился Ивану III после того, как у него появился один, а затем два соправителя — Дмитрий и Василий — с одинаковыми титулами «великих князей».

Объединение земель превратило Московию в могущественную военную державу. В давнем конфликте с Литвой из–за пограничных русских земель перевес все больше склонялся на сторону России. Под натиском католицизма православное население Литвы все чаще обращало взоры в сторону единоверной Москвы. Отъезд православных князей (Воротынских и др.) на службу к Ивану III имел результатом присоединение к России значительной территории в верховьях Оки. По договору 1494 г. Литва признала утрату Вязьмы, важнейшей крепости на подступах к Москве. Брак литовского князя Александра с дочерью московского великого князя имел целью положить конец войне на границе. Но эта цель не была достигнута. В 1500 г. русские полки заняли Брянск и вышли на Днепр. В бою на реке Ведрошь воевода Д. Щеня — Патрикеев наголову разгромил литовскую армию, позднее произвел глубокое вторжение в пределы Ливонского ордена. Русские предполагали закончить войну, заняв Смоленск. Но это им не удалось. Согласно миру, заключенному в Москве в 1503 г., к России отошли украинский город Чернигов, Новгород — Северский, Брянск и другие города.

Внешнеполитические успехи России были впечатляющими. Ее дипломатические связи расширились. Глава Священной Римской империи германской нации направил в Москву посла и предложил Ивану III принять королевский титул. Европейские страны стремились заручиться союзом с Русским государством для отпора турецкому вторжению на Балканы. Москва отклонила предложение Вены. Воспитанные в византийских традициях, московские государи неоднократно употребляли титул «царь» или «кесарь», но исключительно в дипломатической переписке с Ливонским орденом и мелкими германскими княжествами. «Великий» князь Московии не желал ронять свое достоинство в сношениях с «великим» магистром ордена или «великими» немецкими князьями.

Усиление власти московских государей неизбежно должно было сказаться на их взаимоотношениях с церковью. Однако московские митрополиты не сразу смирились с новыми историческими условиями. Это вело к столкновениям между светской и духовной властями. Поводом для первого серьезного конфликта послужил обряд крестного хода.

При освящении главной святыни России — Успенского собора Иван III позволил себе резкое замечание митрополиту Геронтию, который, по его мнению, сделал ошибку и повел крестный ход против солнца. Когда митрополит отказался подчиниться, государь запретил ему освящать вновь построенные церкви столицы. В начавшемся богословском диспуте Ивана III поддержали ростовский архиепископ Вассиан Рыло и архимандрит кремлевского Чудова монастыря Геннадий Гонзов. Эти иерархи не могли привести никаких письменных свидетельств в пользу своей правоты («свидетельство никоего не приношаху») и ссылались лишь на обычай. Митрополит опирался на греческий образец. Его правоту подтвердил игумен, только что совершивший паломничество на Афон в Грецию. «В Святой горе, — сказал он, — видел, что так освящали церковь, а со кресты против солнца ходили»[383]. Возмущенный вмешательством государя в сугубо церковные дела, Геронтий удалился в монастырь. Конфликт приобрел широкую огласку, и Иван III принужден был уступить. Он отправился в монастырь на поклон к Геронтию, а относительно хождения с крестами обещал положиться на волю митрополита.

Среди иерархов, выступавших на стороне Ивана III, выделялся архимандрит Геннадий. Митрополит подверг его наказанию, посадив в ледник. Но монарх вызволил его из заточения, а некоторое время спустя назначил архиепископом Великого Новгорода.

Флорентийская уния имела приверженцев в России. В юности Софья Палеолог пользовалась покровительством папского престола. Ее воспитателем был грек Виссарион, рьяный поборник унии. Самыми влиятельными лицами при дворе Софьи в Москве были униаты братья Юрий и Дмитрий Траханиоты. Софья и ее греческое окружение настойчиво искали опору среди епископов ортодоксального направления. Геннадий Гонзов стал одним из таких епископов.

На протяжении веков московские иерархи при всяком затруднении обращались к главе вселенской церкви — царьградскому патриарху. Заключение унии и падение Византии поставили их в трудное положение.

В конце XV в. христианский мир жил в ожидании «конца света». Геннадию пришлось вести долгий богословский спор с новгородскими еретиками, скептически относившимися к идее «второго пришествия», которого ортодоксы ждали конкретно в 1492 г. (7000 г.). После расправы с еретиками в 1490 г. Геннадий обратился за разъяснениями к грекам Траханиотам и вскоре же получил от Дмитрия «Послание о летах седьмой тысящи». Ученый грек не разделял «заблуждений» еретиков, но все же тактично предупреждал архиепископа: «Никто не весть числа веку». Представления о конце света были туманными и неопределенными. Многие полагали, что сначала на земле воцарится Антихрист, умножатся беззакония и настанет «тьма в человецех», и лишь после этого надо ждать второго пришествия Христа. Существовали различные системы летоисчисления, а потому называли различные даты конца света. Наибольшие страхи вызывал 7000 год от сотворения мира. Пасхальные таблицы, которыми пользовались на Руси, были доведены лишь до 1492 (7000) года.

Когда до ожидаемого конца света оставались считанные годы, массу верующих охватила экзальтация: «ино о том молва была в людех не токмо простых, но и непростых многых сумнение бысть»[384].

В 1489–1491 гг. на Русь был приглашен ученый медик из Любека Никола Булев. Булев должен был помочь московитам в составлении новых Пасхалий. Иван III оценил его познания и сделал своим придворным врачом. Правоверный католик Булев отстаивал идею церковной унии и выступал рьяным противником ереси. Находясь на службе у Геннадия, доктор перевел с латинского языка сочинение Самуила Евреина против иудаизма.

Благодаря посредничеству Ю. Траханиота Геннадий вступил в контакт с имперским послом, прибывшим на Русь в 1490 г., и получил от него подробную информацию о преследованиях тайных иудеев в Испании. Опыт только что организованной святейшей инквизиции привел владыку в восторг. Геннадий горячо хвалил католического «шпанского короля», который очистил свою землю от «ересей жидовских», и «хвала того шпанского короля пошла по многим земля по латинской вере»[385].

С именем Геннадия связывают появление «западничества» на Руси (Ф. Лилиенфельд)[386]. Такое определение не вполне точно. «Западничество» как явление общественной мысли возникло много позже. Особенности в воззрениях архиепископа Геннадия следует поставить в связь с идеями объединения восточной и западной церквей.

Для русского духовенства Византия была на протяжении веков источником мудрости и святости. Признание константинопольским патриархом верховенства папы поразило русских иерархов и обострило интерес к католическому Западу. Присутствие греков–униатов в Москве облегчило наметившийся поворот. Поглощенные спорами с еретиками, ортодоксы впервые увидели в католиках не врагов, но союзников. Появление при московском дворе влиятельных итальянских купцов, медиков, архитекторов довершило дело. Получает объяснение один из интереснейших феноменов эпохи Ивана III — наметившийся поворот общества лицом к католическому Западу.

Геннадий Гонзов был едва ли не первым из московитов, проявивших настойчивый интерес к книгопечатанию. По его заданию Ю. Траханиот в 1492–1493 гг. пригласил в Новгород любекского первопечатника Б. Готана. Благодаря посредничеству греков Готан был принят на службу к архиепископу, а привезенные им книги — Библия и Псалтырь — поступили в распоряжение софийских книжников. Русь могла воспринять крупнейшее достижение западной цивилизации — книгопечатание, но Готану не удалось осуществить свой проект.

По сведениям поздней любекской хроники, русские власти поначалу осыпали печатника милостями, но позднее отобрали все имущество, а самого утопили в реке. Известие о казни Готана не поддается проверке.

Более удачными оказались литературные начинания Геннадия. При Софийском доме издавна существовали богатейшая на Руси библиотека и книжная мастерская со штатом книжников, переводчиков и писцов. Среди софийских книжников выделялись двое братьев — архидьякон Софийского собора Герасим Поповка и Дмитрий Герасимов. Будущий знаменитый дипломат Дмитрий Герасимов родился, по всей видимости, в Новгороде и получил образование в одной из школ Ливонии, благодаря чему овладел немецким и латинским языками. В ранней молодости он перевел на русский язык латинскую грамматику Доната, что показывало уровень его образованности. Герасимов начал карьеру как переписчик владычной мастерской, которую возглавлял его брат архидьякон Герасим Поповка. В 1499 г. в мастерской была перебелена так называемая Геннадиевская библия — полный свод библейских книг в переводе на славянский язык. Никаких данных о том, что инициатором этого предприятия выступил Иван III или московский митрополит, нет. На первом листе Библии имеется запись о том, что рукопись изготовлена в Новгороде Великом на архиепископском дворе «повелением архидиакона инока Герасима Поповки» дьяками Василием Иерусалимским, Гридей Исповедницким и Клементом Архангельским. Библия была едва ли не самой значительной русской книгой XV в. и включала не только давно известные, но и впервые выполненные переводы библейских книг.

Видимо, именно греки внушили архиепископу Геннадию мысль о возможности сотрудничества с католиками в работе над священными текстами. Начав работу над Библией, Геннадий пригласил на службу в Софийский дом Вениамина, доминиканского монаха из Хорватии. «Презвитер, паче же мних обители святого Доминика, именем Вениямин, родом Словенин, а верою латынянин» был, по его собственным словам, знатоком латинского языка и «фряжска». Вениамину принадлежала ведущая роль в составлении новгородского библейского свода. Примечательно, что доминиканец целиком ориентировался на латинские рукописи, часть из которых он привез с собой. Следствием явился заметный сдвиг славянской Библии с греческого русла в латинское (И. Е. Евсеев)[387]. По наблюдению Г. Флоровского, составители библейского свода «ни к греческим рукописям, ни даже к греческим изданиям в Новгороде не обращались», но использовали Вульгату в латинском оригинале и чешском переводе[388]. Наиболее образованные книжники Вениамин и Дмитрий Герасимов при составлении комментария к библейским текстам широко использовали немецкий энциклопедический словарь Рейхлина, выдержавший в Европе до 1504 г. 25 изданий.

В Новгороде культурно–религиозное влияние Запада сказывалось ощутимее, чем в Москве, и тут раньше обнаружился контраст между новой теологией Запада и традиционным богословием, некогда составлявшим основу христианского учения. Западное богословие заново открыло для себя античную философию, что послужило толчком для разработки концепций теологии на новых основах. Восточная греческая церковь предпочитала схоластике мистические искания. На Руси наибольшую восприимчивость к новым идеям проявляли образованные новгородцы. В своих богословских исканиях они шли значительно дальше, чем могли позволить себе московские ортодоксы. На этой почве и возникло одно из интереснейших явлений русской общественной мысли — новгородское «вольнодумство», объявленное ересью. Начало конфликту между еретиками и ортодоксами положили не столько богословские споры, сколько практика церкви. В Москве процветала продажа церковных должностей. Про архиепископа Геннадия говорили, будто он затратил на приобретение должности две тысячи рублей, неслыханно большую сумму денег. Игумен псковского Немцова монастыря Захар, будучи противником симонии, не желал подчиняться авторитету архиепископа, к чьей епархии принадлежал его монастырь. В качестве республики Псков сохранял политическую независимость от Новгорода, и это позволило Захару открыто выступить с обвинениями против Геннадия. В течение трех лет игумен рассылал повсюду грамоты, в которых называл Геннадия еретиком. В свою очередь архиепископ заклеймил как еретиков Захара и двух новгородских священников, Алексея и Денисия. Эти священники были взяты Иваном III в Москву и сделали блистательную карьеру при его дворе. Алексей стал протопопом главного храма — Успенского собора, а Денисий — священником кремлевского Архангельского собора, усыпальницы московских государей. Затеяв борьбу с еретиками, Геннадий вскоре же обнаружил, что вольнодумство и ересь успели проникнуть в столицу православной Руси. Среди московских вольнодумцев самой заметной фигурой был дьяк Федор Курицын, близкий ко двору Ивана III. Ему и другим еретикам открыто покровительствовала мать наследника трона Дмитрия–внука Елена Волошанка. Федор Курицын критиковал монашество и развивал мысль о свободе воли («самовластии души») человека, которому образование и знание дают свободу, ибо он узнает, где добродетель, где порок, где пьянство, где невежество[389].

Русское вольнодумство и ереси конца XV — начала XVI в. получили неодинаковую оценку в литературе. В советской историографии их трактуют как реформационно–гуманистическое движение, направленное против феодальной церкви. В ереси видят «одну из форм классового протеста социальных низов против феодального гнета», ее распространение связывают с резким обострением классовой борьбы (А. А. Зимин, Я. С. Лурье)[390]. Следует заметить, однако, что никаких следов классовой борьбы в указанный период обнаружить не удается.

Как и на Западе, борьба с еретиками развернулась в XV в. на фоне ожидания близкого, неотвратимого конца света. Экзальтация, порожденная этим ожиданием, была полна мрачными предчувствиями и страхом. Крайняя жестокость, которую проявил Геннадий по отношению к еретикам, объяснялась как его личными качествами, так и тем умонастроением и эмоциональным состоянием, которые распространились тогда по всей Европе.

Несколько лет Геннадий дискутировал со священником Алексеем и другими новгородскими вольнодумцами по поводу надвигающегося Страшного суда. Еретики опровергали ортодоксов, ссылаясь на расчеты еврейского ученого астролога Эммануила бар Якова. Архиепископу пришлось самому обратиться к сочинению бар Якова, и он немедленно обнаружил там иудейскую ересь. Среди вольнодумцев одни резко отзывались о церковных непорядках и симонии, другие пытались истолковать догмат Троицы, выражая сомнение в божественной природе Христа, что ортодоксы воспринимали как хулу на Богочеловека и Богородицу. За два года до грядущего светопреставления Геннадий обвинил всех вольнодумцев без разбора в «жидовстве» — принадлежности к тайной секте иудеев, и потребовал для них смертной казни. Геннадий не раз обращался с письмами к главе церкви и своим единомышленникам в Москве, но верховный священнослужитель не спешил с розыском. После смерти Геронтия церковь возглавил Зосима, терпимо относившийся к московским еретикам. Избрание Зосимы сняло вопрос о суде над ближним дьяком Ивана III Федором Курицыным и другими московскими еретиками. Однако новгородские еретики были осуждены церковным судом. Их обвинили в жидовстве. Главным обвиняемым на московском процессе стал игумен Захар, не имевший никакого отношения к иудаизму. Судилище над мифической сектой тайных иудеев завершилось тем, что новгородских еретиков отправили в Новгород и выдали Геннадию. По приказу владыки палачи сожгли на голове осужденных шутовские колпаки из бересты. Другие еретики были замучены в тюрьме.

Иван III спас Федора Курицына не потому, что разделял его взгляды. Суд над московскими еретиками грозил скомпрометировать двор наследника престола Дмитрия–внука, мать которого слыла еретичкой. Иван III был изощренным политиком и, подобно Макиавелли, оправдывал любые средства для достижения цели. Дмитрий был единственным законным наследником престола, утвержденным на троне обрядом венчания и признанным Боярской думой и народом. Тем не менее Иван III в конце концов решил низложить Дмитрия. Чтобы оправдать это незаконное решение, он призвал на помощь церковных ортодоксов и объявил Елену Волошанку еретичкой. Сын еретички не мог наследовать православный трон. Софья и ее сын Василий III добились цели, подав руку крайним ортодоксам.

В 1504 г. в Москве был созван священный собор, осудивший вольнодумцев на смерть. В Москве запылали костры. Сожжению подверглись брат Федора Курицына дьяк Иван Волк Курицын и несколько других лиц. В Новгороде были сожжены архимандрит Юрьева монастыря Касьян с братом, помещик Н. Рукавов и другие.

Одним из главных центров духовности на Руси был Кирилло — Белозерский монастырь. Обитель поддерживала давние связи с Византией. В ее стенах собрались известные книжники. При Иване III большую известность приобрел кирилловский старец Паисий Ярославов, прославившийся своим подвижничеством. Решив низложить Геронтия, государь просил Паисия принять сан митрополита, но тот отказался от такой чести. Учеником Паисия был Нил Сорский. Нил, в миру Николай, происходил из дьяческой семьи Майковых, близкой ко двору Ивана III. Дьяки — великокняжеские чиновники, будущая бюрократия — принадлежали к самой образованной части русского общества. После пострижения Нил совершил путешествие на Афон в Грецию и, может быть, в Палестину. Там он близко познакомился с идеями исихазма. Благодаря трудам Григория Паламы идеи исихазма приобрели исключительное значение в византийском религиозном сознании в XIV в. Не внешняя мудрость, учили исихасты, а внутреннее самоуглубление открывает путь к истине. Погружение в себя дает состояние покоя (исихия), «Фаворского света», то есть общения с Богом. На Руси идеи Паламы стали известны сравнительно рано. Но в то время почвы для восприятия его мистических теорий тут еще не было. Исихазм стал достоянием русской религиозной мысли благодаря Нилу Сорскому. Нил не касался темы «Фаворского света» и не цитировал Григория Паламу. Он не был паламитом, и его исихазм невозможно полностью отождествить с какой–то одной из византийских школ. «Исихия» Нила восходила к опыту древних византийских монахов–отшельников и к идеям продолжателя их дела Григория Синаита. В центре монашеской жизни, по Нилу, стоит молитва как средство борьбы с искушениями и греховными помыслами, тщеславием и гордыней. Ответом на соблазны являются «умное делание», «сокрушение», «слезный дар». «Глубочайшее чувство собственной греховности, проникающее всего человека, одно может признавать милость Божию, которая и дарит исихию — в этом суть учения Нила» (Ф. Лилиенфельд). По возвращении с Афона Нил основал скит на реке Сорке (отсюда прозвище Сорский) в окрестностях Кирилло — Белозерского монастыря. На Руси давно были известны пустыни–скиты, но лишь Нил дал им теологическое обоснование. Сочинения Сорского на первый взгляд кажутся причудливой мозаикой, сотканной из цитат. Но ближайшее рассмотрение показывает, что это — «говорение своего чужими словами», когда эти слова воплощают пережитое и воплощенное в личном аскетическом опыте. Примечателен Устав Нила Сорского — поучение в монашеской жизни, «итог его пути покаяния». Нищета, в глазах пустынника, была верным путем для достижения идеала духовной жизни. «Очисти келью твою, — учил старец, — и скудость вещей научит тя (тебя) воздержанию. Возлюби нищету, и нестяжание, и смирение». Монахам надлежит жить в нищете и кормиться плодами своих трудов. «Телесное» служит приготовлением к погружению в духовную жизнь. «Телесное» подобно листьям, тогда как духовная жизнь — плоды дерева. Без «умного делания» телесное — лишь «сухие сосцы». Завещание Нила проникнуто духом самоотречения и смирения. «Повергните тело мое в пустыне, — наказывал старец ученикам, — да изъядят е(го) зверие и птица, понеже согрешило есть к Богу много и недостойно погребения»[391].

Современником Ивана III был другой подвижник русской церкви Иосиф Волоцкий (в миру Иван Санин). Иосиф происходил из мелких дворян Волоколамска. В молодости он принял пострижение от старца Пафнутия в Боровском монастыре и стал его преемником. Пафнутьев монастырь был семейной обителью Ивана III. Санина ждала блестящая карьера. Но он покинул Боровск и в 1479 г. уехал в родной Волоколамск, столицу удельного князя Бориса Васильевича. Там он основал Волоколамский монастырь. Подобно Нилу, Иосиф отвергал стяжательство (накопление богатств) как средство личного обогащения. Но он решительно отстаивал богатства монастырской общины, видя в этих богатствах средство милосердия и благотворительности. В Волоколамском монастыре с наибольшей полнотой были осуществлены принципы общинножительства иноков (принципы киновия, коммуны). Волоцкий обладал приятной внешностью и звучным голосом, был равнодушен к удобствам жизни и довольствовался заплатанной рясой. Он проявлял редкую заботливость о своих сподвижниках и учениках, зато его непримиримость и жестокость к идейным противникам не знали границ. Много энергии Иосиф тратил на то, чтобы приобрести земли для своего монастыря и скопить денежные богатства. Обители надлежало принимать «села» (вотчины) у богатых, чтобы благотворить нищим. Это правило было для Иосифа руководством к действию. При частых неурожаях Иосифо — Волоколамский монастырь раздавал хлеб тысячам обедневших крестьян и нищих, спасая их от голодной смерти. «Киновий» Иосифо — Волоколамского монастыря был большим достижением для своего времени. Обитель отражала особенности личности своего основателя. Усилия монастырских старцев были направлены на поддержание внешнего благочестия и безусловного послушания. Иноки находились под неусыпным наблюдением игуменов и старательно следили друг за другом; «монастырская дисциплина смиряла энергию характера, сглаживала личные особенности, приучала к гибкости и податливости и вырабатывала людей, готовых поддерживать и распространять идеи основателя монастыря» (П. Н. Милюков)[392]. Ученики Иосифа усвоили и довели до крайних пределов такую черту своего учителя, как начетничество. «Всем страстям мати — мнение; мнение (самостоятельная мысль) — второе падение (грехопадение)» — так сформулировал свое кредо один из учеников Волоцкого[393]. Отсутствующую мысль — «мнение» — осифляне компенсировали цитатами, которые всегда имели «на кончике языка». Суть христианства начетчики видели не в познании и размышлении, а в устройстве жизни в соответствии с догматически истолкованными священными текстами.

Сравнивая дела и теории Нила Сорского и других заволжских старцев (их скиты располагались за Волгой) с деятельностью Иосифа Волоцкого, Г. Флоровский пришел к выводу, что именно в «заволжском движении» воплотился процесс духовного и нравственного сложения христианской личности на Руси[394].

Представление о полной отрешенности белозерских монахов от жизни общества и внутрицерковных и политических катаклизмов времени не вполне точно. Когда Иван III вздумал низложить Геронтия, он далеко не случайно предложил сан митрополита Паисию Ярославову, учителю Нила и других заволжских старцев. Некоторое время спустя Паисий по настоянию государя возглавил Троице — Сергиев монастырь. Игумены этой обители играли заметную роль во внутрицерковной жизни России. Знатные постриженники Троицы не желали подчиняться принципам, которые исповедовали заволжские старцы, и Паисию пришлось оставить монастырь. По словам современника, иноки из князей и бояр не желали ему повиноваться и даже хотели его убить.

Иван III искал союзников среди заволжских старцев, так как их принципы могли быть использованы для оправдания секуляризационных устремлений светской власти. Вопрос об отчуждении церковных вотчин приобрел актуальность после покорения Новгорода. Новгородский опыт неизбежно должен был породить споры в среде русского духовенства. Отчуждение вотчин у новгородского Софийского дома в 1478 г. казалось вполне оправданным, тем более что эта мера была проведена по предложению боярского правительства Новгорода. Труднее было объяснить посягательства на богатства церкви через 20 лет после того, как в Новгороде водворилась московская светская и церковная администрация. Присланный из Москвы архиепископ Геннадий решительно возражал против грабительских мер казны. При нем в Софийском доме был составлен синодик, грозивший церковным проклятием всем «начальствующим», кто обижает святые Божии церкви и монастыри и отнимает у них «данные тем села и винограды»[395].

Возникновение «нестяжательского» течения церковной мысли связывают с собором 1503 г. Однако суждения об этом соборе затруднены из–за неудовлетворительного состояния источников.

Достоверно известно, что собор был созван в столице для решения неотложных церковных дел. Сохранились два соборных приговора. Первый из них, датированный 6 августа 1503 г., свидетельствует о том, что великие князья Иван III и Василий, «поговоря с митрополитом» и священным собором, решили отменить церковные пошлины по случаю поставления иерархов и священников на должность. В сентябре того же года оба государя утвердили другой приговор священного собора, запрещавший вдовым попам служить в церкви и грозивший лишить чина тех из них, кто держал наложниц.

Согласно традиционной точке зрения, после решения вопроса о вдовых попах собор приступил к обсуждению проектов секуляризации монастырских вотчин. В пользу секуляризации выступил Нил Сорский, речь которого стала своего рода манифестом нестяжательства. Парадокс заключается в том, что ни в летописном отчете о соборе, ни в соборных приговорах нет и намека на секуляризацию. Все данные о секуляризационных проектах и выступлении Нила заключены в поздних публицистических сочинениях. Объясняя указанный парадокс, ряд исследователей стали рассматривать известия о выступлении нестяжателей в 1503 г. как целиком недостоверные. Они будто бы сконструированы публицистами середины XVI в.[396]

Слабость гипотезы о подложности соборных материалов заключается в том, что она совершенно не объясняет мотивы подлога и мистификации, в которой участвовал не один, а многие книжники и богословы, трудившиеся в разное время и принадлежавшие к разным направлениям церковной мысли. Любая из сторон поспешила бы изобличить другую, если бы та допустила грубую фальсификацию. Если собор 1503 г. обсуждал проект секуляризации церковных земель, то почему нет ранних свидетельств об этом? Попытаемся объяснить данный парадокс, оставаясь на почве строго доказанных фактов.

В 1499 г. Иван III отстранил от власти главных руководителей Боярской думы и передал Новгород в удел сыну Василию. Сразу вслед за тем в Новгороде была проведена секуляризация церковных земель. Псковский летописец весьма точно уловил последовательность и взаимосвязь происшедших событий: «В лето 7007‑го (1499. — Р. С.) пожаловал князь великий сына своего, нарек государем Новугороду и Пскову… Генваря поимал князь великой в Новегороде вотчины церковные и роздал детем боярским в поместье, монастырские и церковные, по благословению Симона митрополита»[397]. Современные московские летописцы ни словом не обмолвились о крупнейшей секуляризации, проведенной в 1499 г. у них на глазах. Это наблюдение объясняет, почему московские источники умалчивают о проектах секуляризации на соборе 1503 г. Обсуждение планов секуляризации в 1503 г. ни к чему не привело, не было никакого соборного решения по этому вопросу. Попытка распространить новгородский опыт на владения московской церкви вызвала острейший конфликт. Государю не удалось навязать собору свою волю, а потому официальные московские источники избегали говорить о его неудаче. Церковники же, возмущенные преступным посягательством властей на их имущества, заинтересованы были в том, чтобы навсегда предать инцидент забвению. Лишь после смерти Ивана III и его фактического соправителя Василия III запретная ранее тема стала широко обсуждаться публицистами. Их сочинения появились при жизни поколения, знавшего Нила или черпавшего сведения из уст его учеников. Книжникам не приходилось «конструировать» события прошлого и прибегать к мистификации.

Светские власти без колебаний применили насилие в Новгороде. В Москве они пытались склонить духовенство к уступкам методом убеждения. Объявив о намерении отобрать «села» (вотчины) у митрополита и монастырей, Иван III тут же пообещал им хлебное обеспечение («оброки») и денежные платежи («ругу») из казны. Теория и практика заволжских старцев в какой–то мере оправдывала намерения государя. Нил обличал греховность монастырских стяжаний. Будучи вызван Иваном III в Москву, Нил заявил: «Не достоит (недостойно) чернецем (монахам) сел (вотчин) имети». Поздние публицисты — противники нестяжателей стали изображать дело так, будто Нил советовал государю отобрать земли у монастырей. Но это не так. Речи Нила имели иное значение. Он старался убедить монахов стать на путь спасения и добровольно отказаться от владения селами, кормиться своим трудом и жить в нищете. Иван III трижды объявлял иерархам свою волю, но духовенство неизменно отклоняло его проект, свидетельством чему служит «Соборный ответ 1503 г.». Наличие трех ответов Ивану III в названном памятнике окончательно проясняет вопрос об аутентичности документов собора.

Выступление Ивана III застало церковное руководство врасплох. Митрополит Симон послал во дворец своего дьяка Леваша Коншина с краткой и невразумительной речью. Отклонив возражения церковников, монарх вызвал к себе митрополита Симона. К этому времени митрополичья канцелярия успела подготовить длинный «список» с аргументами в защиту церковного землевладения. Если бы московские книжники взялись за сочинение «речей» митрополита задним числом, они составили бы образцовое риторическое сочинение. Между тем «список» митрополита не является связным, литературно обработанным сочинением. Скорее это груда черновых заготовок, подборка цитат из византийских законов и других византийских памятников. Отдельные куски «списка» имеют заголовки: «От Левгитския книги», «От Жития» и пр.

Как видно, византийские цитаты не произвели впечатление на Ивана III. Митрополиту пришлось вновь снаряжать во дворец дьяка Леваша. Его последняя речь дает представление о новом повороте в ходе прений. Византийский материал был полностью исключен из речи дьяка, а акцент сделан на московской традиции. В последней версии гарантами неприкосновенности церковных имений выступали не византийские цари, а русские князья — «твои (Ивана III. — Р. С.) прародители: Андрей Боголюбский, Всеволод, Иван Калита, внук блаженного Александра». «Соборный ответ 1503 г.» запечатлел все зигзаги дискуссии о «нестяжании», что исключает возможность даже самой искусной подделки.

Попытка убедить высших иерархов и отказ монарха от метода диктата привел к неожиданным результатам. Высшее духовенство сплотилось. Твердость новгородского архиепископа Геннадия, троицкого и волоцкого игуменов придала Симону Чижу силы. Он заявил великому князю: «…Не отдаю сел Пречистой церкви (митрополичьего дома), которыми владели чудотворцы митрополиты московские Петр и Алексей». Архиепископ Геннадий столь резко возражал государю, что тот прервал его грубой бранью. Вскоре после собора монарх велел арестовать Геннадия и под предлогом его мздоимства лишил сана. Болезнь Ивана III помешала ему вернуться к проектам секуляризации. Сопротивление церкви предотвратило новое грандиозное расширение государственной собственности, грозившей раздавить русское общество.

Главным гонителем еретиков после отставки Геннадия стал Иосиф Волоцкий. Он посвятил защите православной догмы от ереси основное сочинение своей жизни, названное впоследствии «Просвятитель». В своем трактате Иосиф доказывал, будто ересь была завезена в Новгород из Литвы евреем Схарией, от которого иудаизм восприняли сначала новгородцы, а от них — москвичи. Еретики якобы не признавали святую Троицу, отвергали божество Христа, не почитали Богородицу, не поклонялись кресту и иконам, чтили субботу вместо воскресенья.

В конце жизни Иосиф Волоцкий покинул своих покровителей — удельных князей и вместе с монастырем перешел под власть великого князя Василия III. Отдав все силы борьбе с ересью, Иосиф пришел к мысли о том, что только власть, организованная по типу византийской императорской власти, может сохранить в чистоте православную веру. Византийская традиция постоянно питала русскую религиозную мысль. Сохранилось послание Иосифа к великому князю, сотканное почти целиком из цитат, заимствованных у византийского писателя VI в. Агапита. Главная идея послания заключалась в тезисе о божественном происхождении царской власти: «царь убо естеством (телом) подобен есть всем человеком, а властию же подобен есть вышням (всевышнему) Богу»[398]. Царь подобен солнцу и должен хранить подданных от ереси.

Идеи Иосифа Волоцкого, сформулированные им в конце жизни, оказали существенное влияние на порядки и политическую культуру Московского государства. В Древней Руси князя могли назвать «царем», если он исполнял по отношению к русской митрополии те же функции, что и византийский император по отношению ко вселенской церкви (В. Водов)[399]. Идея Иосифа Волоцкого устраняла последние препятствия на пути превращения Московского великого княжества в наследника византийской императороской династии — носителя истинно христианского православного самодержавия.

Выступление Иосифа Волоцкого имело большое значение по той причине, что он был не только идеологом, но еще в большей мере практиком. Основанный им монастырь стал питомником для иерархов осифлянского направления. Куда бы ни забросила судьба питомцев монастыря — осифлян, они неизменно поддерживали друг друга, старались занять высокие посты в церковной иерархии. Из осифлян вышли два митрополита и множество епископов, управлявших русской церковью в XVI в. Они стремились претворить в жизнь идеи, высказанные их учителем.

Передача удельному князю Василию Новгорода Великого вместе с титулом великого князя Новгородского и Псковского обеспечили ему успех в борьбе за власть. Вопрос об образовании Новгородского княжества не мог быть решен без участия главного соправителя Ивана III Дмитрия–внука, коронованного великого князя. В том, что Дмитрий возражал против раздела государства, сомневаться не приходится. Как заявляли русские послы за рубежом, «внука своего наш государь пожаловал и он учал государю нашему грубити». Возражая деду, Дмитрий рассчитывал на поддержку Боярской думы. Но дума, запуганная казнями, молчала. Все это решило судьбу законного коронованного наследника. Иван III постарался не придавать огласке выдвинутые против него обвинения. 11 апреля 1502 г. Иван III приказал взять Дмитрия и его мать под стражу якобы «за малое их прегрешение». Иван IV имел случай упомянуть о подлинных обвинениях, выдвинутых против Дмитрия. В письме Курбскому царь утверждал, будто Дмитрий и его сообщники–князья (в письме упомянуто было только имя отца Курбского) умышляли «многия пагубы и смерти» на Василия III. В памяти Ивана IV все акценты сместились. Дмитрий старался удержать трон, полученный им на основе закона и права. Василий III погубил Дмитрия, узурпировав трон. Через три дня после ареста внука Иван III благословил удельного князя Василия — «посадил на великое княжество Владимирское и Московское и учинил его всеа Русии самодержцем». Избегая раздора с думой, Василий не стал наказывать ни Курбского, ни других бояр — сторонников Дмитрия.

Через год после ареста Елены Волошанки умерла великая княгиня Софья. Вскоре же «начат изнемогати» и сам Иван III. Болезнь быстро прогрессировала: у государя отняло «руку и ногу и глаз». Возобновление борьбы за власть казалось неизбежным. В феврале 1505 г, в Нарве было получено известие, что великий князь смертельно болен, сын Василий должен ему наследовать, «хотя русские более склонны к его внуку, отчего между детьми великого князя назревает большая распря»[400]. Иван III должен был считаться с настроениями народа. Перед смертью он искал примирения с внуком. С Дмитрия сняли оковы и привели во дворец. По сведениям австрийского посла С. Герберштейна, умирающий произнес, обращаясь к внуку: «Молю тебя, отпусти мне обиду, причиненную тебе, будь свободен и пользуйся своими правами»[401]. В последний раз монарх пытался примирить своих родственников и соправителей, но успеха не достиг. Какие права он предполагал вернуть Дмитрию, остается загадкой. В завещании Ивана III имя Дмитрия не упоминалось. Как только великий князь умер, Василий заковал племянника Дмитрия «в железа» и посадил «в полату тесну», где тот умер три года спустя.

Итогом длительного правления Ивана III было уничтожение почти всех старых уделов. Однако это вовсе не привело к перестройке системы управления государством на новых основах. Духовная грамота Ивана III возродила систему удельных княжеств в стране. Государь дал «ряд своим сыном», наделив уделами всех четырех братьев Василия III[402]. Каждый из удельных получил долю как в Московском, так и в Тверском великом княжествах. Мировоззрение первого русского самодержца было насквозь проникнуто духом старых традиций.

Глава 6

Русское государство в начале XVI в

В первой половине XVI в. Россия пережила экономический подъем. Земля наша, писал русский книжник, освободилась от ига и начала обновляться, как будто перешла от зимы к тихой весне; она снова достигла своего древнего величия, благочестия и спокойствия, как при первом великом князе Владимире. Процветанию страны немало способствовало прекращение татарских набегов. Длительная война между Большой ордой и Крымом, попавшим в вассальную зависимость от Османской империи, поглотила силы татарского мира. В Казани утвердился московский ставленник. Воеводы Ивана III совершили походы на Урал и в Сибирь. Союз между Русью и Крымом продержался несколько десятилетий, пока крымцы не уничтожили остатки Большой орды.

Мир на южных границах развязал руки Ивану III. В 1501 г. его воеводы нанесли поражение Ливонскому ордену, войска которого напали на Псков. В отличие от Новгорода Псков не обладал ни обширной территорией, ни многочисленным населением. Псковская «республика» не могла содержать значительных воинских сил и полагалась на помощь Москвы. Многолетняя война с орденом ослабила силы «республики».

В Пскове давно установилось своего рода двоевластие. Присланный из Москвы князь управлял городом вместе с псковским вече. Такая система управления была чревата частыми недоразумениями и конфликтами. В глазах Василия III процедура «приглашения» князя из Москвы на псковский стол давно превратилась в пустую формальность, и он решил упразднить ее. Московские власти направили в Псков князя И. М. Репню — Оболенского. Псковский летописец с раздражением записал, что боярин Репня водворился в городе без всякого приглашения со стороны Господина Пскова — «не пошлиною во Псков приехал да сел на княжение»[403]. Священники даже не успели встретить его «со кресты» при въезде в город. Не без насмешки псковичи прозвали князя Найденой — найденышем. «Нашли» его псковичи прямо в княжеской резиденции. Репня был «лют до людей» и быстро довел дело до разрыва. Спровоцировав конфликт, Василий III стал готовить завоевание Пскова. Осенью 1509 г. он прибыл в Новгород во главе многочисленного войска. Узнав о государевом походе, псковское вече отправило в Новгород посадников и бояр. Вместе с дарами они вручили великому князю жалобу на Репню. Василий III постарался усыпить бдительность псковичей. Он уверил послов, что будет «отчину свою» Псков «жаловать и боронить». Псковичи не знали за собой никакой вины и легко отказались от подозрений насчет угрозы московского завоевания. Вслед за посадниками и купеческими старостами в Новгород потянулись «черные люди» и прочие жалобщики. Все это отвечало тайным намерениям государя. Поощряя челобитчиков, Василий III объявил: «Копи- теся вы, жалобные люди, на Крещение Господне, и яз вам всем оуправы подаю». В назначенный срок всем псковичам под страхом казни велели явиться на государев двор. «Лучших людей» пригласили в палаты, «молодших» оставили ждать под окнами. В палатах псковичи попали в руки вооруженной стражи. Им объявили без дальних слов: «Поимани, де, естя Богом и великим князем»[404]. Прочих псковичей переписали и отдали на руки московским помещикам, владельцам новгородских дворов. Если верить московским летописям, государь вмешался в псковские дела, чтобы защитить народ, «понеже бо тогда во Пскове быша мятежи и обида и насилие велико черным, мелким людем от посадников псковских и бояр»[405]. Между тем псковское вече, выражавшее мнение народа, жаловалось прежде всего на насилия московских властей в лице Репни.

После беззаконного ареста псковских выборных лиц и челобитчиков начались волнения в Пскове. Собравшись на вече, народ «начаша думати, ставить ли щит против государя, запиратися ли во граде». Псков обладал мощными укреплениями и мог выдержать длительную осаду. Поскольку выборные власти Пскова находились как заложники в Новгороде, вече разошлось, не приняв никакого решения. Тем временем Василий III приказал начать переговоры с арестованными псковскими послами. Псковичи имели перед глазами пример Новгорода, и им нетрудно было представить свое будущее. Но они находились под стражей, и пришлось подчиниться силе. Московские бояре уведомили посадников, что государь намерен упразднить в Пскове вечевые порядки и ввести наместничье управление. В случае принятия этих требований власти гарантировали псковским боярам неприкосновенность их имущества. Переговоры с арестованными, видимо, носили неофициальный характер и не получили широкой огласки. Поэтому псковские летописи ничего не сообщают о капитуляции посадников. Отчет о переговорах попал лишь на страницы московской летописи.

Навязав посадникам свою волю, Василий III без промедления отправил в Псков дьяка. Псковское вече собралось в последний раз. Дьяк потребовал снять вечевой колокол, упразднить выборные должности и принять в городе двух наместников. При этом он ни словом не упомянул о гарантиях, полученных псковскими боярами в Новгороде. Вече выразило полную покорность государю. На рассвете 13 января 1510 г. вечевой колокол был сброшен на землю. Наблюдая эту сцену, псковичи «начаша плакати по своей старине и по своей воли».

Прибыв в Псков, Василий III объявил боярам, купцам и житьим людям, что они должны немедленно покинуть город из–за «многих жалоб» на них со стороны псковичей. Выселению подверглось 300 семей. Конфискованные у них вотчины были розданы в поместье московским служилым людям. Псковичи были изгнаны из Среднего города, где было более 1500 дворов. В опустевших дворах поселилась тысяча новгородских помещиков. Цитадель, опоясанная мощной крепостной стеной, превратилась в оплот московского владычества. Псковичи помогли Москве сокрушить Новгород. Теперь им пришлось разделить ту же долю. Цветущий город пережил трудные дни. Многие горожане разбрелись по деревням в поисках пропитания. Прошло немало времени, прежде чем скитальцы возвратились в родные места: «начаша кои отколе копитися во Пскове, как были разошлися».

Разгром крымцами сыновей Ахмат–хана изменил ситуацию на южных русских границах. С исчезновением Большой орды союз между Россией и Крымом лишился почвы. Крымское ханство пыталось распространить свое влияние на «мусульманские юрты» (ханства) Нижнего Поволжья. Польский король Сигизмунд начал войну с Россией в союзе с Крымом, Казанью и Ливонским орденом. Война была недолгой и завершилась заключением в 1508 г. «вечного мира». Продолжавшиеся вторжения крымцев в русские пределы дали Василию III повод возобновить войну с Польшей. В 1512–1513 гг. московские воеводы дважды безуспешно осаждали Смоленск. В 1514 г. осада Смоленска возобновилась. Походу русской армии на этот раз предшествовали тайные переговоры с русским населением Смоленска и наемниками, оборонявшими крепость. Инициатива переговоров принадлежала литовскому магнату князю М. Глинскому. Он бежал в Москву после неудачного восстания против короля Сигизмунда в 1508 г. С небольшим отрядом Глинский прибыл в окрестности Смоленска в апреле 1514 г., за месяц до подхода главных сил. Смоленский наместник Г. Сологуб и епископ явились в шатер великого князя для переговоров. Но там их тотчас арестовали и посадили «за сторожи»[406]. Тем временем Глинский закончил переговоры с наемниками. Им были предложены почетные условия сдачи. Наконец, к Василию III явился смоленский боярин М. Пивов с делегацией, включавшей смоленских бояр, мещан и черных людей. Заблаговременно 10 июля самодержец утвердил текст жалованной грамоты Смоленску. Депутация Смоленска ознакомилась с грамотой и заявила о переходе в московское подданство. Жалованная грамота 1514 г. закрепила за смоленскими боярами их вотчины и привилегии. Смоленские мещане традиционно платили в литовскую казну налог в сто рублей. Грамота гарантировала отмену этого побора.

30 июля крепость открыла ворота перед московскими воеводами. Жители Смоленска были переписаны и приведены к присяге, солдаты вознаграждены и отпущены в Польшу. Василий III обязался передать Смоленск в вотчину Глинскому, но не выполнил обещания. Тогда Глинский затеял секретные переговоры с королем и посулил ему вернуть город. По совету Глинского Сигизмунд направил гетмана К. Острожского с главными силами к Орше. Сам Глинский готовился перейти в королевский лагерь для участия в литовском походе на Смоленск. В битве под Оршей двое знатных московских воевод «заместничали» и проиграли сражение. Успех Острожского ободрил противников Москвы в Смоленске. Местный епископ уведомил литовцев, что откроет им ворота крепости, как только они предпримут штурм. Однако заговор не удался. Первым был арестован Глинский, которому так и не удалось добраться до Орши. Затем был взят под стражу епископ. Его сообщники — смоленские бояре — были повешены на стенах крепости. Имея 6 тысяч воинов, Острожский не решился на приступ.

«Смута» в Смоленске привела к тому, что жалованная грамота утратила силу. Всякие упоминания о ней были старательно вычеркнуты из московских документов и летописей. Многие смоленские бояре и шляхтичи, вовсе не причастные к заговору, лишились вотчин и были переселены в замосковные уезды, где получили поместья.

Затяжная война между Россией и Польшей чрезвычайно усилила военные позиции Крыма. После смерти Менгли — Гирея, давнего союзника Ивана III, на троне утвердился Мухаммед — Гирей. Он стал проводить более активную внешнюю политику. Крымские вторжения причиняли большие опустошения русским и литовским землям. В 1519 г. Крымская орда разгромила армию гетмана К. Острожского. Через год Крым и Польша договорились о совместном военном выступлении против России.

В течение трех лет казанский трон занимал Шигалей. Весной 1521 г. местная знать свергла его, передав трон крымским Гиреям. Московский воевода был ограблен и выслан из Казани, многие из его слуг перебиты. Переворот в Казани ускорил последующие события. Мухаммед — Гирей не получил помощи от турок. Но в набеге крымских татар на Русь принял участие опытный литовский воевода с отрядом.

Летом 1521 г. хан обошел русские полки, собранные на Оке в Серпухове, и прорвался в окрестности Москвы.

Нашествие застигло Василия III врасплох. Поручив оборону Москвы зятю, татарскому царевичу Петру, великий князь бежал в Волоколамск. В пути, как писал австрийский посланник, ему пришлось прятаться в стоге сена. Дожидаясь подхода войск из Новгорода и Пскова, великий князь приказал начать переговоры с крымским ханом. Казначей Ю. Д. Траханиотов, находившийся с сокровищницей в столице, отправил крымскому хану богатые подарки. Приняв дары, Мухаммед — Гирей обещал снять осаду и уйти в Орду, «если Василий грамотой обяжется быть вечным данником царя (крымского хана. — Р. С.), какими были его отец и предки»[407]. Крымцы стояли под Москвой две недели, и за это время требуемая грамота была доставлена «царю». Достоверность приведенного известия С. Герберштейна не вызывает сомнений. В русских Разрядных записях отмечено, что при нападении татар на Москву «взял тогды царь крымской на великаго князя грамоту данную, как де великому князю дань и выход давать ему»[408].

По предположению Г. В. Вернадского, грамоту о подданстве составил не Василий III, а наместник Москвы царевич Петр. Московские государи не скрепляли подписью свои указы и грамоты. Заменой подписи служила государственная печать, хранителем которой являлся казначей Ю. Траханиотов. Царевич и казначей могли изготовить грамоту в отсутствие государя. Но без ведома и разрешения Василия III, находящегося неподалеку от Москвы, они едва ли решились бы предпринять такой шаг. Уступчивость Василия III объяснялась тем, что обстановка в Подмосковье все более осложнялась. Воеводы, стоявшие в Серпухове, препирались между собой, вместо того чтобы действовать. Молодой и менее опытный воевода князь Д. Ф. Бельский отказывался слушать советы старших воевод ИМ. Воротынского и др. Василий III направил под Москву брата князя Андрея с удельными полками. Но татары помешали русским объединить свои силы. Получив требуемую грамоту от Василия III, Мухаммед — Гирей отошел к Рязани. Во время остановки под Рязанью татары в течение нескольких недель вели торг с русскими. Бояре и состоятельные люди могли выкупить из плена своих близких. Мухаммед — Гирей сообщил рязанскому воеводе о грамоте, выданной ему Василием III, и потребовал, чтобы тот снабдил его войска продовольствием за счет запасов, хранившихся в крепости. Воевода попросил предъявить ему государеву грамоту. Как только документ был доставлен в крепость, рязанцы пушечным огнем отогнали татар от стен города. Вслед за тем крымцы 12 августа 1521 г. ушли в степи.

Василий III признал себя данником Крыма, что означало восстановление власти Орды над Русью. Но новое ордынское иго продержалось несколько недель. Хан Мухаммед — Гирей был убит ногайцами. Его преемник потребовал от Москвы уплаты «выхода» в сумме примерно 1800 руб. Однако его домогательства были решительно отклонены русскими.

Василий III постарался снять с себя ответственность за поражение и переложить вину на бояр. Он примерно наказал воеводу И. М. Воротынского, заключив его в тюрьму.

Одним из самых древних княжеств Северо — Восточной Руси было Рязанское княжество. К середине XV в. оно попало в орбиту московского влияния. Рязанский князь Василий воспитывался при московском дворе и был женат на сестре Ивана III. Его внук князь Иван Иванович стремился вернуть независимость своему княжеству. По некоторым сведениям, он пытался найти опору в Крыму. Угроза крымского нападения решила судьбу последнего из великих князей Рязанских. Василий III в 1520 г. заманил двоюродного племянника в Москву и подверг домашнему аресту. Князю вменили в вину сватовство к дочери хана. В дни нападения крымцев Иван Иванович бежал из Москвы в Рязань. Высказывают предположение о его сговоре с татарами. Как бы то ни было, Мухаммед — Гирей, покинув окрестности Москвы, совершил быстрый переход к стенам Рязани. Московские воеводы стойко обороняли Рязань, и князю пришлось бежать в Литву, где и закончилась его жизнь. Рязань была присоединена к владениям московской короны. Объединение великорусских земель завершилось.

Основные принципы внутренней политики Василия III сложились еще в то время, когда он получил от отца в управление Новгород Великий. Борьба за трон вступила в решающую фазу, и все помыслы князя сосредоточились на том, чтобы упрочить свою военную опору — новгородское поместное ополчение. Для этого он постарался расширить фонд государственной земельной собственности, образовавшийся в Новгороде. К концу XV в. поместья в Новгороде получили 964 сына боярских. В начале XVI в. в новгородском ополчении служило уже 1400 детей боярских. Свергнув Дмитрия, Василий III не отказался от выработанной в уделе политики и распространил ее на все государство.

Формирование зависимого от трона дворянского военнослужилого сословия оказало глубокое влияние на развитие Российского государства в целом. Русь все больше отдалялась от Запада. Политическая культура Востока опиралась на принцип подчинения общества государству. Порождением ее были восточные деспотии. На Западе взаимоотношения строились на основе «общественного договора». России не были чужды договорные отношения. Доказательством тому служили взаимоотношения между князем и Новгородом в период республики. Однако взявшая верх московская политическая культура отличалась от новгородской. По мнению ряда исследователей, московские порядки не включали элемент общественного договора, так как в России монарх подчинил дворян обязательной службой (Р. Крами)[409]. Вновь установленные факты опровергают такой вывод. Московские самодержцы не обладали достаточной властью, чтобы насильно навязать знати и дворянству принцип обязательной службы с земли. Подобно западным суверенам, и они не могли обойтись без «общественного договора». Почвой для договора послужила насильственная и быстрая перестройка системы земельной собственности, принесшая огромные выгоды московскому дворянству. Веками на Руси господствовала вотчина, обеспечивавшая старому боярству известную независимость по отношению к государю. Экспроприация новгородского боярства изменила всю ситуацию. Новгород и Псков по территории не уступали бывшему Московскому княжеству. Поэтому превращение конфискованных тут боярских вотчин в собственность государства и появление поместий сразу обеспечили государственной собственности ведущее место в системе землевладения. В XVI в. фонд поместных земель продолжал стремительно расти. В итоге казна смогла наделить государственной собственностью не отдельных лиц, не отдельные группы, а все сословие московских служилых людей. Фонд конфискованных земель был столь велик, а численность московских дворян столь ограничена, что власти давали поместья даже военно–служилым холопам из распущенных боярских свит. При обилии земель сложился порядок, при котором казна стала наделять поместьями детей и внуков дворян, едва они достигали совершеннолетия и поступали на службу. Превратившись в традицию, такой порядок не получил законодательного оформления, что было характерно для Московского царства и его юриспруденции. Суть «общественного договора» состояла в том, что казна взяла на себя обязательство обеспечить дворян необходимой для службы землей. В свою очередь дворяне согласились на обязательную службу.

Раздача поместий не привела к уравниванию аристократии и рядового дворянства. Знать получила в дополнение к вотчинам крупные поместья, во много раз превышавшие поместья уездных детей боярских, для которых поместье нередко оставалось единственным источником доходов.

Необходимым условием распространения поместной системы на центральные уезды Московского государства было создание там крупного фонда государственных земель. Казна пополняла этот фонд за счет «черных» волостей, светских вотчин и пр. Иван III и Василий III издали «уложения» (закон или практические распоряжения) о том, чтобы вотчинники Твери, Рязани, Оболенска, Белоозера не продавали свои вотчины «иногородним» и «в монастыри без докладу (особого разрешения монарха) не давали». Членам трех крупнейших княжеских домов — Суздальского, Ярославского и Стародубского — запрещалось продавать наследственные вотчины кому бы то ни было «без великого князя ведома». Приобрести княжескую вотчину могли только прямые наследники умершего князя. Полагают, что «уложения» Ивана III и его сына были направлены «на консервацию пережитков удельной старины» (В. Б. Кобрин)[410]. Но с этим трудно согласиться. Запрет землевладельцам продавать вотчины «без доклада» и ограничение круга покупателей вотчин ставили сделки на землю под контроль монарха. Любое нарушение процедуры «доклада» государю вело к отчуждению вотчины в казну. В центральных уездах государство обошлось без массовых конфискаций боярских вотчин, но вторжение власти в сферу частной (вотчинной) собственности началось. Казна задалась целью утвердить свое исключительное право на наследие удельной старины — богатейшие княжеские и боярские вотчины.

Иван III начал, а Василий III завершил формирование поместной системы в России, основанной на государственной земельной собственности. Самодержавные тенденции в развитии русского общества усилились. Австрийский посол С. Герберштейн дал новым русским порядкам уничтожающую оценку. Василий III, по утверждению посла, властью далеко превосходит всех монархов мира, всех своих подданных он одинаково гнетет жестоким рабством, у князей и прочей знати он отобрал все крепости[411].

В отношении удельных князей Василий III проводил ту же политику, что и Иван III. Старший из удельных князей Андрей Большой Углицкий был уморен в тюрьме в 1494 г. Василий III не только не освободил своих двоюродных братьев — детей Андрея Большого, но держал их много лет «скованными» в переяславской тюрьме. Василий III отнял удел и взял под стражу князя Дмитрия Шемячича, владетеля Новгород — Северского княжества. Самодержец неоднократно отбирал уделы у Воротынских, Бельских, Глинского.

Следуя традиции, московский государь пополнял свою думу представителями самых аристократических фамилий. Но права удельной и прочей аристократии неуклонно ограничивались. Право отъезда, опиравшееся на многовековую традицию, было окончательно уничтожено не законодательным актом, а практикой государевых опал и крестоцеловальных записей. Князья, заподозренные в намерении покинуть Россию, под клятвой обещали верно служить государю и выставляли многочисленных поручителей.

Узурпировав власть вопреки воле Боярской думы, Василий III на всю жизнь сохранил недоверие к могущественной московской аристократии. Он не проявлял снисхождения даже к родне, заподозренной в измене или недостаточно покорной. При Иване III Данила Холмский, происходивший из удельных тверских князей, стяжал славу победителя Ахмат–хана. Его сын Василий Холмский женился в 1500 г. на сестре Василия III, которая, однако, вскоре умерла. По родству с великокняжеской семьей и заслугам отца князь Василий мог претендовать на высший пост в думе. Однако родство со свергнутой тверской ветвью династии внушало подозрение самодержцу. В 1508 г. В. Холмский был арестован и сослан на Белоозеро, где вскоре умер.

Василий III питал доверие к младшему из братьев Андрею. С ним он совершил псковский поход. Старшие братья Юрий, Дмитрий и Семен получили приказ оставаться в своих уделах и таким образом лишились повода требовать участия в разделе завоеванной земли. Брат Семен в 1511 г. готовился бежать в Литву, и лишь заступничество митрополита спасло его от опалы и тюрьмы.

Иван III сватал наследнику Василию датскую принцессу Елизавету, просил о помощи в выборе невесты дочь — великую княгиню Литовскую. Хлопоты не принесли успеха. Православные царства на Балканах были уничтожены турецким завоеванием, а брак с иноверкой считался нежелательным. В конце концов греки из окружения Софьи подсказали княжичу выход, сославшись на примеры из истории византийского императорского дома. Они посоветовали провести перепись невест по всему государству и на смотринах избрать невесту для наследника и соправителя Ивана III. Ходили слухи, что советник Василия К). Траханиотов надеялся сосватать ему свою дочь. Брак с нею окончательно превратил бы московскую династию в «греческую», что едва ли прибавило бы ей популярность. Вопрос о браке решался в то время, когда Иван III был разбит параличом, а сторонники Дмитрия–внука не оставляли намерения вернуть ему московскую корону.

Летом 1505 г. писцы «нача избирати княжны и боярыни». Для участия в смотринах в Москву свезли 500 девиц. Василий III остановил свой выбор на Соломонии Сабуровой. Сабуровы были известны Василию благодаря службе в его новгородском уделе. Отец невесты Ю. К. Сабуров служил наместником Корелы, входившей в состав новгородского удела Василия III. Растеряв наследственные вотчины, Сабуровы целым гнездом перешли на поместья в Новгород. Родня невесты не принадлежала к аристократии, а потому и не могла претендовать на боярский титул. По некоторым сведениям, отец Соло- монии носил чин окольничего.

Брак оказался неудачным, у супругов не было детей. По праву старшинства трон после смерти бездетного Василия должен был занять его дядя, удельный князь Юрий. Притязания Юрия вызывали растущее беспокойство в великокняжеской семье. В 1523 г. Василий III впервые стал «думать» с боярами о своем разводе с бесплодной женой.

Развод противоречил московским традициям, и духовенство не скрывало своего неодобрения действиями монарха. Последнему пришлось обратиться за благословением к ученым афонским монахам. Но монахи высказались против подготовлявшегося развода. Заручившись поддержкой митрополита Даниила, Василий III 23 ноября 1525 г. приказал начать розыск о колдовстве Соломонии. Брат великой княгини дал показания, что та держала у себя ворожею и прыскала заговоренной водой «порты» мужа, очевидно, чтобы вернуть его любовь. Неделю спустя виновную насильно постригли в монашенки и отправили в Покровский девичий монастырь в Суздале.

После развода монарх женился на княжне Елене Глинской. По наблюдению А. А. Зимина, второй брак разделил жизнь Василия III на два периода. Во время брака с Соломонией, символизировавшего определенную политическую программу, государь опирался на круг старомосковских бояр, «выражавших интересы широких кругов дворянства»[412]. Брак с Глинской принес с собой крутой поворот в политической линии Василия III, приведший к возвышению княжеской аристократии. При всем значении браков в великокняжеской семье их влияние на политическое развитие не следует преувеличивать. Невзирая на княжеский титул, Глинская не принадлежала к кругу правящей аристократии России. Она была сиротой, а ее дядя М. Глинский был осужден на пожизненное заключение за государственную измену. После свадьбы Василия III и Глинской ее дядя еще год находился под арестом и надзором.

Вслед за разводом Василий III приказал составить список невест, но при этом провести сыск их родства, «чтоб которой девке не было племени Щенятевых и Плещеевых». Запрет на участие в смотринах распространялся на семьи, принадлежавшие к первостатейной московской знати. По отцу Щенятев происходил из рода Патрикеевых, а по матери — князей Суздальских. Плещеевы выделялись среди старомосковской нетитулованной знати. Круг родства этих двух фамилий был весьма широк. Таким образом, уже на первом этапе смотрин выявилось отношение государя к своей знати. Не удается подтвердить фактами тезис об усилении аристократии в конце жизни Василия III. Московский государь, писал в своих Записках австрийский посол С. Герберштейн, не доверяет своей знати и делает исключение лишь для детей боярских, «т. е. знатных лиц с более скромным достатком, таких лиц, придавленных своей бедностью, он обыкновенно ежегодно принимает к себе и содержит, назначив жалование»[413]. Широкая раздача поместий оставалась стержнем политики Василия III на протяжении всей его жизни.

Правление Василия III вело к укреплению самодержавных порядков в России. Придворный Ивана III И. Беклемишев с осуждением говорил, что Василий III не проявляет уважения к старине, а дела делает не с Боярской думой, а с избранными советниками в личной канцелярии. «Ныне, деи, — говорил Беклемишев, — государь наш, запершыся, сам–третей у постели всякие дела делает». При Иване III Беклемишев сам служил «у постели», иначе говоря, в личной канцелярии государя. Но при Василии III значение названной канцелярии непомерно разрослось. Главными лицами, вершившими дела в канцелярии, были отнюдь не высшие титулованные сановники государства, а худородные в глазах князей советники государя наподобие М. Ю. Захарьина и сына боярского Ю. Шигоны — Поджогина. Крушение традиционного строя предвещало гибель России. «Которая земля, — говорил политический вольнодумец, — переставливает обычаи свои, и та земля недолго стоит, а здесь у нас старые обычаи князь великий переменил, ино на нас которого добра чаяти?»[414]

К XVI в. монастырям принадлежали обширные процветающие вотчинные владения в центре и на севере России. Секуляризация этих вотчин позволила бы московским властям окончательно сформировать в центре государства всеобъемлющий фонд государственных земель, который можно было использовать для обеспечения поместьями всех членов московского двора. Общественная мысль не могла не реагировать на потребности времени.

Церковный собор 1503 г. решительно отверг проекты секуляризации земель у московских монастырей. Тем не менее после названного собора русское «нестяжательство» вступило в пору своего расцвета. Чрезмерное обогащение монастырей, практика пожертвования обителям вотчин и сокровищ дали повод для возобновления споров о природе монашества.

Русское «нестяжательство» было обязано своим возникновением двум старцам — Нилу Сорскому и Вассиану Патрикееву. Нил Сорский сосредоточил внимание на вопросах нравственного совершенствования личности. Ученик Нила Вассиан, в миру князь Василий Косой Патрикеев, сделал блестящую карьеру при дворе своего дяди Ивана III. В 30 лет он пережил опалу и был насильственно пострижен в Кирилло — Белозерском монастыре. Князь–инок преуспел в изучении Священного писания и со временем стал одним из лучших церковных писателей России. Но, надев рясу, он продолжал смотреть на мир глазами опытного политика.

Назначения церковных иерархов весьма точно отразили успех нестяжателей в первые годы правления Василия III. В 1506 г. старец Варлаам был вызван из заволжских пустыней и назначен архимандритом столичного Симонова монастыря. В мае 1509 г. великий князь приказал свести с Новгородского архиепископства Серапиона. 30 апреля 1511 г. сложил сан митрополит Симон. Оба святителя несли прямую ответственность за провал правительственного проекта секуляризации церковных земель на соборе 1503 г.

Отставка двух старших иерархов привела к полному обновлению церковного руководства. 3 августа 1511 г. митрополитом стал симоновский архимандрит Варлаам, известный своей близостью к нестяжателям. Памятуя о резком столкновении Ивана III с Геннадием, Василий III запретил священному собору посылать в Новгород нового архиепископа. Новгородская кафедра оставалась вакантной семнадцать лет.

Вассиан Патрикеев находился в дружеских отношениях с Варлаамом. Именно Варлаам в 1509 г. вызвал князя–инока в Москву и поселил его в Симоновом монастыре. Со временем Патрикеев стал одним из самых влиятельных лиц при великокняжеском дворе. Писец Михаил Медоварцев так характеризовал значение князя–инока: он «великий временной человек, у великого князя ближней»[415]. Пользуясь покровительством монарха и поддержкой главы церкви, Вассиан выступил с резкими нападками на Иосифа Волоцкого (Санина). Иосифо — Волоколамский монастырь порвал с удельным государем и перешел под покровительство Василия III. Но это не изменило отношения государя к Волоцкому. В 1512 г. Иосиф жаловался великокняжескому дворецкому, что подвергается «хуле и злословию» Вассиана, но не может оправдаться из–за запрещения государя. В заключение игумен смиренно просил боярина, чтобы тот «печаловался» за него Василию III[416].

Прения между Вассианом и Иосифом привели к возобновлению споров о монастырских селах. Сочиненная в более позднее время повесть «Прения Иосифа» излагает следующий диалог двух известных церковных деятелей. Иосиф Волоцкий якобы упрекнул Вассиана за то, что тот учит государя у монастырей и церквей «села» отнимать. Вассиан отвечал ему словами: «Сие, Иосифе, на мя не лжеши, что аз великому князю у монастырей села велю отъимати и у мирских церквей»[417].

«Прения» явились памятником публицистики. Тенденциозность этого сочинения сказалась не в фабрикации сведений о выступлении Вассиана против монастырского землевладения, а в освещении характера этого выступления. Нестяжатели никогда не «велели» государю отбирать церковные земли в казну. Тем, кто удалился от мира и дал монашеский обет, доказывал Нил, «не достоит сел имети». Вассиан Патрикеев следовал заветам учителя. Самая характерная черта русского нестяжательства заключалась в неприятии насилия как средства исправления монашества. Секуляризация могла стать спасительной мерой лишь тогда, когда монахи сами пришли бы к осознанию ее необходимости.

Русская церковь сохранила тесные связи с православными греческими монастырями на Афоне. При Василии III московские книжники вели работу по исправлению и переводу богослужебных книг. В помощь им с Афона прибыл образованный богослов Максим (Михаил) Грек, приглашенный в Москву великим князем. Максим происходил из знатного византийского рода Триволис. В 1492 г. он отправился учиться в Италию и провел там десять лет. Во Флоренции он познакомился с выдающимся философом Марсилино Фичино, был свидетелем падения тирании Медичи и торжества Савонаролы. После гибели его Максим уехал для завершения образования в Венецию. В Италии он принял католичество, по возвращении на Афон вернулся в православие. В лице Максима образованная Россия впервые столкнулась с ученым–энциклопедистом, получившим глубокие и многосторонние познания в итальянских университетах. Принципы филологической науки Возрождения, которыми руководствовался Максим при переводе книг, были самыми передовыми для своего времени.

Будучи в России, Максим написал множество оригинальных сочинений. Его толкования церковных писателей древности стали одним из немногих источников, откуда русские люди могли черпать разнообразные сведения, включая античную мифологию.

Максим Грек не дал втянуть себя в распри, терзавшие русскую церковь. Это позволило ему многие годы заниматься переводом церковных сочинений и исправлять старые русские книги.

В начале XVI в. сторонники церковной унии не прекращали своей деятельности в Москве. Одним из них был медик Никола Булев, приглашенный греками из Рима. По свидетельству монахов Иосифо — Волоколамского монастыря, Булев написал письмо брату Иосифа Волоцкого Вассиану. В письме он отстаивал идею единства веры и «приводил» истинное русское православие «к соединению латынскому»[418]. Рассчитывая на поддержку греков, лейб–медик просил Максима Грека изложить историю разделения христианской церкви, чтобы вразумить русских. Философ был самого высокого мнения об удивительной мудрости Булева, однако резко осуждал его приверженность католицизму.

Сын Дмитрия Грека Траханиота Юрий Малый Траханиотов сделал в Москве блестящую карьеру, став казначеем и одновременно печатником, или хранителем государственной печати. Австрийский посол называл его главным советником Василия III, «мужем выдающейся учености и многосторонней опытности»[419]. Как и отец, ЮД. Траханиотов был приверженцем унии. Посол прусского ордена Д. Шонберг вел длительные беседы с казначеем о соединении церкви. Из этих бесед посол вынес впечатление, что русские согласны на унию с католической церковью. О своих впечатлениях Шонберг немедленно сообщил в Рим. Имперский посол Франческо де Колло тогда же беседовал с И. Булевым и также заключил, что Москва готова принять унию.

Папа римский в 1519 г. передал Василию III предложение принять титул царя и присоединиться со всей землей к церковной унии. Московский великий князь отклонил предложение.

Василий III сознательно старался создать на Западе представление, будто Россия готова вступить в антитурецкую лигу. Одновременно он деятельно хлопотал о мире и союзе с Портой. Главная цель его дипломатической игры состояла в том, чтобы использовать союз со Священной Римской империей для войны с Польшей. Но в окружении великого князя были люди, искренне желавшие сближения с католическим Западом. К их числу принадлежали греки.

Московские иерархи прощали грекам их симпатии идее объединения христианского мира, пока видели в католиках союзников в деле искоренения иудаизма в Европе. После расправы с еретиками положение изменилось. В правление Василия III все больше сокращались культурные связи с Италией, падал интерес к достижениям западного мира. Наметившийся поворот в сторону Запада так и не совершился.

Положение греков в Москве отличалось некоторой двусмысленностью. По традиции московские книжники продолжали видеть в них своих учителей. Одновременно сторонники национальной церкви отказывались подчиняться авторитету константинопольского патриарха.

Мысль о превосходстве русского православия над греческим обрела после падения Византийской империи многих сторонников в России. В 1514–1521 гг. монах псковского Елиазарова монастыря Филофей обратился к Василию III с важным посланием. Следуя тезису о богоустановленном единстве всего христианского мира, Филофей доказывал, что первым мировым центром был Рим старый, за ним Рим новый — Константинополь, а в последнее время на их месте стал третий Рим — Москва. «Два Рима падоша (пали), — утверждал Филофей, — а третий стоит, а четвертого не бывать». В основе концепции Филофея лежало представление о некоем «Ромейском царстве нерушимом», сложившемся в эпоху Августа, к которой относились деяния и земная жизнь Христа. «Великий Рим» сохранил свое физическое бытие, но утерял духовную сущность, будучи пленен католичеством. Оплотом православия стало греческое царство, но оно попало под власть «неверных». Крушение двух царств расчистило место для московского православного царства.

В послании государеву дьяку Мисюрю Мунехину Филофей уточнил свою идею следующим образом: греческое царство «разорися» из–за того, что греки «предаша православную греческую веру в латинскую»[420]. Русскому двору импонировали рассуждения об исключительной исторической миссии Москвы. Но не удается обнаружить доказательств того, что теории Филофея приобрели характер московской официальной доктрины. Василий III был по матери греком и гордился своим родством с византийской императорской династией. Греки, близкие к великокняжескому двору, нападки на византийскую церковь встретили с понятным возмущением. Мать Василия III воспитывалась в Италии. Сам Василий, не чуждый духа греко–итальянской культуры, покровительствовал Максиму Греку и поощрял его деятельность по исправлению русских книг. Сомнения в ортодоксальности греческой веры ставили его в щекотливое положение.

По наблюдению П. Паскаля и В. Водова, в «русском христианстве» версия христианских идей и текстов приобрела ярко выраженный национальный характер[421]. За 500 лет существования русская церковная культура неизбежно должна была приобрести некоторые самобытные черты. Не менее существенно и другое обстоятельство. Первоначально византийская церковь следовала Студийскому уставу, ставшему основой русского. Однако в XII–XIII вв. в Византии преобладание получил Иерусалимский устав. Московские митрополиты из греков Фотий и Киприан затеяли реформу с целью введения этого устава на Руси, но не довели дело до конца. Разрыв с Константинополем после Флорентийской унии увековечил древневизантийские черты в русской церковной культуре[422]. Помимо всего прочего старые славянские переводы греческих книг содержали множество ошибок и искажений. Таким ученым богословам, как Максим Грек, вооруженным методом филологической критики, нетрудно было обнаружить эти ошибки.

Среди московских образованных монахов деятельность Максима поначалу вызывала сочувствие, тем более что греку покровительствовал сам великий князь. Однако в 1522 г. Максим Грек подверг критике процедуру избрания московского митрополита Даниила, что изменило отношение к нему властей. После отказа подписать Флорентийскую унию русские митрополиты перестали ездить «на поставление» в Константинополь. Максим не мог смириться с вопиющим нарушением прав главы вселенской православной церкви. Даниил был избран на московскую митрополию без благословения патриарха, а следовательно, в нарушение закона. Максим Грек доказывал ошибочность решения московского собора не принимать назначения на митрополию «от цареградского патриарха, аки во области безбожных турок поганого царя». Ученый инок опровергал идею о «порушении» греческого православия под властью турок и отстаивал мысль о неоскверняемой чистоте греческой церкви. Философ без обиняков говорил, что считает избрание Даниила «безчинным».

Ученые греки пытались вернуть русскую церковь в лоно греческой. Ортодоксы увидели в их домогательствах покушение на независимость московской церкви. Споры о «чистоте» и «изрушении» греческой веры побуждали ученых греков все резче отзываться о «заблуждениях» московитов и ошибках в их богослужебных книгах. В свою очередь московские монахи, отстаивая ортодоксальность старых русских книг и обрядов, стали обвинять греков в ереси.

Василий III понимал, сколь важна для него поддержка московской ортодоксальной церкви, и, когда жизнь поставила его перед выбором прослыть сторонником греческой «прелести» или главой истинного православного царства, он недолго колебался. Некто Марк Грек подвизался в Москве как лекарь и купец. Русские дипломаты хлопотали в Константинополе о том, чтобы султан разрешил его жене выехать на Русь. Впоследствии Константинополь пытался вызволить самого Марка из России. Марк вел доверительные беседы с государем, из чего следует, что он был одним из придворных лекарей. По словам С. Герберштейна, Марк Грек первым осмелился высказать Василию III резкие замечания по поводу тяжких заблуждений русского православия. За это он был тотчас взят под стражу и бесследно исчез. Ю. Траханиотов также пытался отстаивать красоту греческой веры, а заодно вызволить Марка из беды. За это его отрешили от всех должностей. Впрочем, своего любимца монарх наказал лишь для вида. Очень скоро его вернули ко двору и ввиду его болезни позволили носить на носилках «наверх» в комнаты государя.

Митрополит Варлаам не проявлял должной твердости по отношению к грекам. Его преемник Даниил прежде всего постарался избавиться от Максима Философа. Осифляне дознались о сомнительном прошлом Максима Грека, принявшего католичество во время учения в Италии. Среди ревнителей московской старины возникли подозрения, что Максим портит старые русские богослужебные книги. Ортодоксы были убеждены в святости и неизменности каждой буквы и строки этих книг. Едва ли не самый знаменитый каллиграф своего времени Михаил Медоварцев живо передал чувство потрясения, которое он испытал при исправлении церковных текстов по указанию Максима: «Загладил (стер. — Р. С.) две строки, и вперед глядити посумнелся есми… не могу… заглажывати, дрожь мя великая поимала и ужас на меня напал».

Иосиф Волоцкий чтил дух и букву писания. Его ученики далеко превзошли своего учителя в начетничестве. Митрополит Даниил с крайним неодобрением относился к деятельности чужеземца–переводчика. Во время судебного разбирательства Максим признался: «…говорил, что здесь на Руси (священные. — Р. С.) книги не прямы, а иные книги перевотъчики перепортили, не умели их переводить, а иные книги писцы перепортили, ино их надобно переводити»[423].

Осифляне постарались любой ценой скомпрометировать Грека в глазах монарха. На суде трое свидетелей показали, будто Философ занимался колдовством: «Волшебными хитростями еллинскими писал еси водками на дланех», и, когда государь гневался на инока, «он учнет великому князю против того что отвечивати, а против великого князя длани своя поставляет, и князь великий гнев на него часа того утолит и учнет смеятися».

Максим Грек обладал острым умом, обширными богословскими познаниями и в совершенстве владел приемами риторики. Неизвестно, чем бы закончился суд, если бы судьи допустили свободный диспут. Стараниями Даниила прения на соборе свелись к мелочным придиркам в духе Иосифа Волоцкого. Исправляя по приказу Василия III Цветную триодь, Максим Грек внес в службу о Вознесении исправление. Вместо «Христос взыде на небеса и седе одесную отца» он написал: «седев одесную отца». Ортодоксы учили, что Христос сидит вечно «одесную отца». Из исправленного текста следовало, что «седение» было мимолетным состоянием в прошлом — «яко седение Христово одесную отца мимошедшее и минувшее». На допросах Максим защищал свое исправление, отрицая «разньство» в текстах. Но позднее он признал ошибочность своего написания и объяснил дело недостаточным знанием русского языка.

Чтобы утвердить незыблемость московской веры, митрополит Даниил в 1531 г. добился суда над Вассианом Патрикеевым и повторного розыска о провинностях Максима Грека. Писец показал на суде, что Грек делал исправления с одобрения князя–инока. «Ты слушай меня да Максима Грека, — говорил Вассиан Патрикеев чудовскому переписчику, — и как тебе велит писати и заглаживати Максим Грек, так учини. А здешние книги все лживые, и правила здешние кривила, а не правила»[424]. После того как переводы Максима Грека поставили под сомнение святость старых книг, вопрос об отношении к русским святым приобрел исключительно острый характер. На суде Даниил, обращаясь к Вассиану, заявил: «А чюдотворьцев (русских. — Р. С.) называеши смутотворцами», потому что они «у монастырей села имеют и люди»[425]. И обвинитель, и обвиняемые не забыли старых споров о церковных «стяжениях». Но теперь оба затронули эту тему как бы вскользь. Не касаясь подробностей дела, Вассиан отвечал своему обвинителю: «Яз писал о селах — во Евангелии писано: не велено сел монастырем держати». Митрополит сослался на тексты из Кормчей и старых святых. На это Патрикеев отвечал: «Те держали села, а пристрастия к ним не имели». Когда же Даниил указал на пример новых чудотворцев, Вассиан ответил: «Яз того не ведаю, чюдотворцы ли то были». Судьи пытались использовать сочинения и толкования Вассиана для обвинения его в ереси. Князь–инок мужественно защищался, пуская в ход иронию и блестящее знание богословских сочинений. Вассиан не скрыл от собора своих сомнений по поводу догмата о двойной природе Христа, что имело для опального самые неблагоприятные последствия. Митрополит Даниил с гневом обрушился на еретические «мудрствования» Вассиана о том, что «плоть Господня до воскресения нетъленна». Вместо покаяния собор услышал твердые слова: «Яз, господине, как дотоле говорил, так и ныне говорю»[426]. Зловещую роль на процессе Патрикеева и Максима Грека сыграл любимец Василия III — М. Ю. Захарьин. На суде он утверждал, будто в Италии Максим и 200 других лиц выучились у некоего учителя «любомудрию философскому и всякой премудрости литовстей и витерстей, да уклонилися и отступили в жидовский закон и учение»; папа римский велел их сжечь, но Максим спасся, сбежав на Афон[427]. Если бы Захарьину удалось доказать свои обвинения, еретика можно было послать на костер. Но Максиму Греку принадлежало несколько обличительных посланий против иудаизма, и выступление ближнего боярина не достигло цели. Ввиду очевидной абсурдности подозрений насчет «жидовства» митрополит Даниил не включил этот пункт в свою обвинительную речь.

В 1522 г. в Москву прибыл турецкий посол Скандер, грек по крови. Он привез предложение о мире и дружбе с Россией. Максим Грек виделся с земляком. Даниил использовал это обстоятельство и в 1531 г. обвинил Философа в изменнических сношениях с турками. Обвинения были беспочвенными. Максим верил в высокую историческую миссию богохранимой русской державы и надеялся на возрождение Греции под ее эгидой.

Инициаторы суда стремились очернить ученого переводчика как лазутчика и колдуна с единственной целью — опорочить его переводы, подрывавшие старую веру. Главные обвинения сводились к тому, что грек не признавал русских священных книг, исказил ряд канонических статей в Кормчей, «заглаживал» (стирал) отдельные строки в Евангелии, хулил русских чудотворцев.

После суда Вассиан Патрикеев был заточен в Иосифо — Волоколамский монастырь, где и умер. Максима Грека перевели в тверской Отроч монастырь. Его помощников разослали в другие обители. С греческой «прелестью» было покончено раз и навсегда.

Сопоставив взгляды Максима Философа и его противников — осифлян, богослов Г. Флоровский выделил их расхождения в оценке судеб и будущего России. По мнению осифлян, будущее России великолепно и определено раз и навсегда. Максим видел Русь в образе страждущей вдовы, которой судьба уготовила тернистый путь. В глазах осифлян Москва представлялась третьим Римом, строилось великое новое христианское царство. Для Максима, напротив, Россия являлась Градом в странствии[428].

Московские ортодоксы учинили расправу над Максимом Греком, отстаивая автокефальность русской церкви и ее превосходство над «изрушившейся» греческой верой. Суд над Максимом Греком и образованными монахами–нестяжателями неизбежно вел Россию к религиозной и культурной изоляции и подготовлял почву для раскола русской церкви в XVII в.

В соответствии с традицией Василий III никогда не подписывал свои указы, предоставляя делать это своим дьякам. Но в отличие от других государей он умел писать и при случае посылал жене записки «своей руки». Византиец по матери, Василий III проявлял интерес к западным новшествам и охотно покровительствовал итальянским архитекторам и строителям, западным докторам, богословам–грекам. Но он не сделал никаких усилий к тому, чтобы расширить и упрочить возникшие связи с Италией и другими западными странами. Великий князь не помышлял о европеизации русского общества, а это значит, что дух Возрождения остался чужд ему. Минуло время, когда летописцы выражали сомнение в мудрости монарха или обличали за трусость на поле боя. При Василии III они соблюдали должное почтение к особе монарха. Ради упрочения своей власти государь передал кормило управления церковью осифлянам, учившим, что царь только естеством подобен людям, властью же подобен Богу. В характере и привычках Василия III не было ничего яркого и неординарного. Подобно отцу, он был политиком расчетливым и осторожным и избегал всего, что могло привести к политическим потрясениям. На склоне лет дела стали тяготить монарха, и втайне он помышлял о пострижении. Местом своего упокоения он избрал Кирилло — Белозерский монастырь, чем невольно выдал свое истинное отношение к осифлянам.

В пятьдесят три года Василий III смертельно заболел. Недуг проявился в дни охоты под Волоколамском в 1533 г. По возвращении в Москву больной составил завещание в присутствии брата Андрея и ближних людей М. Ю. Захарьина, И. Ю. Шигоны, бояр князя В. В. Шуйского, М. С. Воронцова, казначея П. И. Головина. С ними государь держал совет о своем великом княжении, о сыне, «понеже сын его млад», и «како строиться царству после его». Приглашенные к постели умирающего считались его душеприказчиками. На них возлагались функции опекунов при младенце–наследнике. В ходе совещания круг опекунов расширился. Василий III «прибави к собе в думу к духовной грамоте» трех лиц. По поводу одного из них государю пришлось давать объяснения. «Князя Михаила Львовича Глинского прибавил, — сказал Василий, — потому, поговоря с бояры, что ему в родстве по жене его». Глинский обладал неукротимым характером. Его авантюрные похождения известны были всей Европе. Ближние бояре несли ответственность за его осуждение и длительное тюремное заключение в Москве. Назначение Глинского встревожило опекунов, и, видимо, по их рекомендации в опекунский совет были «прибавлены» М. В. Тучков — Морозов (племянник М. Ю. Захарьина) и И. В. Шуйский (брат В. В. Шуйского). Самодержавный режим не успел окрепнуть, и монарха терзали дурные предчувствия. Он страшился, что бояре, не забывшие его опал и тюремных «сидений», не пощадят его наследника и вдову. Завершив составление духовной, больной созвал Боярскую думу и подробно объяснил мотивы включения в число душеприказчиков Глинского. Он, как заявил государь, «человек к нам приезщей и вы б того не молвили… держите его за здешнего уроженца, занеже он мне прямой слуга». Глинский нес ответственность за личную безопасность великокняжеской семьи. «А ты б, князь Михайло Глинской, за моего сына великого князя Ивана и за мою великую княгиню Елену… кровь свою пролиял и тело свое на раздробление дал» — так закончил речь к думе Василий III.

Последние часы жизни Василия показали, что ему так и не удалось стать неограниченным монархом. Смертельно заболев, государь стал втайне от думы готовиться к постригу. Свое намерение он открыл любимцу Шигоне — Поджогину. Такое решение таило в себе громадный политический риск. В случае выздоровления монарх не мог вернуться на трон как расстрига. Когда Василий III объявил свою последнюю волю думе, его брат князь Андрей Старицкий, боярин Воронцов и Шигона заявили о своем несогласии. Не добившись послушания от душеприказчиков, больной обратился к митрополиту Даниилу с мольбой: «Аще ли (бояре. — Р. С.) не дадут мене постричи, но на мертвого меня положи платие чернеческое, бе бо издавна желание мое»[429]. Митрополит пытался исполнить желание государя, но князь Андрей и Воронцов оттеснили его от ложа. Благочестивое намерение монарха поддержал один лишь М. Ю. Захарьин, в роду которого царил дух религиозного фанатизма.

Недруги обвиняли Василия III в том, что он отстранил от власти Боярскую думу и решает дела государства «сам–третей у постели». Создавая опекунский совет, монарх рассчитывал сохранить такой порядок. В ночь на 4 февраля 1533 г. государь скончался.

В конце XV в. Россия значительно расширила свои связи со странами Западной Европы, и в первую очередь с Италией. В Москве в большом числе появились итальянские зодчие, инженеры, врачи, ювелиры и прочие мастера. Им суждено было оставить глубокий след в истории русской культуры, в особенности в сфере зодчества.

Шедевр Фиораванти — кремлевский Успенский собор в Москве — стал главной святыней православной Московской Руси. На многие десятилетия он стал образцом для русских мастеров, трудившихся в разных городах и землях.

Новые черты, обозначившиеся в облике Успенского собора, еще ярче выразились в архитектуре Архангельского собора, построенного итальянским архитектором Алевизом Новым в 1505–1508 гг. Собор служил усыпальницей московских государей.

Старый московский Кремль, воздвигнутый при Дмитрии Донском из «белого камня» — известняка, давно обветшал. Из- за множества заплат его полуразвалившиеся стены издали казались деревянными. Иван III нуждался в новой резиденции, отвечавшей мощи и великолепию его власти. Для перестройки Кремля он пригласил миланского инженера Пьетро Антонио Солари, Марко Руффо и других строителей. В 1487 г. Марко Руффо приступил к сооружению Беклемишевской башни. Антон Фрязин выстроил Тайницкую и Свибловскую (ныне Водовзводную) башни, завершив укрепление южной части Кремля. Пьетро Солари воздвиг башни у Боровицких и Константино- Еленинских ворот, а затем вместе с Марко Руффо заложил новую Фроловскую (ныне Спасскую) проездную башню. Солари вывел стену до Боровицкой башни, а также от Никольской башни до Неглинной, где построил Собакину (ныне Угловая Арсенальная) башню с родником. Новые укрепления Кремля были построены из кирпича. Башни получили шатровые надстройки в XVII в. После смерти Солари строительные работы продолжил инженер Алевиз из Милана. В 1495 г. была заложена Троицкая башня. Постройка Кремля была завершена в 1515 г. Алевизом Новым, поставившим стену вдоль реки Неглинной. Кремль стал одной из лучших крепостей Европы. Кремль был не только резиденцией московского монарха, но и символом нарождавшейся Российской империи.

Первая половина XVI в. стала временем расцвета шатровой архитектуры. Первым шатровым храмом была церковь Вознесения, воздвигнутая в великокняжеской усадьбе селе Коломенском в 1530–1532 гг. Этот придворно–княжеский храм являлся одновременно храмом–мемориалом. Церковь Вознесения была построена в честь рождения в великокняжеской семье наследника Ивана.

Московская живопись пережила в XV в. свой золотой век. Традиции Андрея Рублева создали прочное основание для дальнейшего развития московской школы во второй половине XV в. Крупнейшим художником этого периода был Дионисий. О жизни Дионисия известно очень немного. Он родился в середине XV в., предположительно около 1440 г., а умер в начале XVI в., предположительно между 1503 и 1508 гг. С полной достоверностью можно установить лишь основные вехи его жизни. Первой крупной работой Дионисия явилась роспись Рождественского собора в Пафнутьевом Боровском монастыре между 1467 и 1477 гг. Эту работу Дионисий выполнил под руководством учителя Митрофана, монаха из столичного Симонова монастыря. Пафнутьевская роспись не сохранилась. Не позднее 1481 г., как повествует московская летопись, Дионисий вместе с тремя другими иконописцами — Ярцем, Коней и Тимофеем написали для кремлевского Успенского собора Деисус «с праздниками и с пророки». (Деисус — композиция с фигурой Христа в центре и со святыми, которые обращаются к нему с молением; праздники — праздничные иконы; пророки — композиции с фигурами пророков.) Видимо, Дионисий и его товарищи расписали деревянный иконостас, не сохранившийся до наших дней.

Считается, что Дионисий всю жизнь был близок ко двору Ивана III. Но едва ли это справедливо. В 1479 г. монарх вступил в открытый конфликт с главой церкви. Ученик Пафнутия Боровского Вассиан Рыло, получивший пост ростовского архиепископа, решительно встал на сторону государя. Вассиан близко знал Дионисия по Пафнутьеву монастырю. Благодаря покровительству Вассиана мастер получил заказ на иконы для Успенского собора. Из рук архиепископа Дионисий и его артель получили огромное по тому времени вознаграждение — сто рублей. Однако в марте 1481 г. Вассиан Рыло умер, и Дионисий лишился влиятельного покровителя и заказчика.

В Боровском монастыре завязалась дружба Дионисия с Вассианом Рыло и с Иосифом Волоцким. Преемник Пафнутия Боровского Иосиф должен был возглавить обитель после смерти основателя монастыря, но он покинул владения Ивана III и переселился в столицу удельного князя Бориса. Вскоре же князь Борис и его брат Андрей подняли вооруженный мятеж против Ивана III. Находясь в Волоцком княжестве, Иосиф написал трактат о власти государя, в котором указывал, что при определенных условиях подданные не должны повиноваться царю, мучителю и тирану.

Отправляясь в Волоколамск, Иосиф привез с собой икону Одигитрии «Дионисиева письма». Благодаря покровительству и щедрости князя Бориса он основал в уделе монастырь и выстроил в нем каменный Успенский собор. Для росписи собора Волоцкий пригласил Дионисия. С 1484–1485 гг. художник начал работать над иконами для нового монастыря. В распоряжении биографа Дионисия отсутствуют факты, относящиеся к его жизни в последующие полтора десятилетия, которые были временем расцвета его таланта. Полагают, что на протяжении 1490‑х годов деятельность Дионисия была сосредоточена главным образом в Москве. Это предположение нельзя назвать удачным. Неясно, где жил Дионисий и где располагалась его мастерская. Достоверно известно, что в указанные годы иконописец много работал по заказам удельного князя Бориса Волоцкого и богатого Иосифо — Волоколамского монастыря. В Москве развернулось строительство крупных соборов и церквей. Они нуждались в росписи. Но Дионисий получил приглашение лишь от игумена Чигаса, основавшего крохотный монастырек в предместьях Москвы за Яузой в 1483 г. Там он расписал небольшую монастырскую церковь. Дионисий не принадлежал к числу московских великокняжеских и митрополичьих иконописцев, выделившихся в XV–XVI вв. из среды прочих иконников. Деятельность мастера прочно связана не с Москвой, а с Волоколамском, где он писал иконы и фрески в Успенском соборе (после 1485 г.), церквах Одигитрии (около 1490 г.) и Богоявления (около 1504 или 1506 г.). По–видимому, в Волоцком княжестве окончательно сформировалась художественная школа Дионисия, к которой принадлежали сыновья художника Феодосий и Владимир, два молодых племянника Иосифа Волоцкого, старец Паисий. Итоги деятельности Дионисия и иконописцев его круга были внушительными. Согласно описи ризницы Иосифо — Волоколамского монастыря, в середине XVI в. в собственности обители находилось 87 икон кисти Дионисия и 37 икон его сыновей Феодосия и Владимира. Дионисий и его ученики не оставили после себя писем и сочинений. Но сохранилось «Послание иконописцу», адресованное либо самому Дионисию, либо его сыну Феодосию. Послание замечательно тем, что к его составлению были причастны Иосиф Волоцкий, а может быть, и Нил Сорский. Поборники ортодоксальной веры были встревожены тем, что вольнодумцы и еретики критиковали наряду с другими обрядами также иконопочитание. Автор «Послания к иконописцу» выступил как сторонник канонизации традиционных форм московского иконопочитания. Иосиф и его ученики придавали большое значение торжественной атмосфере храма, их восхищали драгоценные оклады икон, в их блеске и сиянии они угадывали отражение божественного света. Говоря о поклонении иконе, Иосиф указывал на духовное очищение как результат молитвенного предстояния иконе. Творчество Дионисия было одухотворено тем же идеалом. Его вкусы и представления мало чем отличались от взглядов осифлян.

Семья удельного князя Бориса Волоцкого ценила искусство Дионисия не меньше, чем Иосиф Волоцкий, и в княжеское собрание икон, вероятно, попало немало его произведений. Князь Борис Волоцкий щедро жаловал деньги на строительство и укрепление удельного Иосифо — Волоколамского монастыря. Однако после его смерти удел перешел в руки скупого князя Федора, который не прочь был поправить свои расстроенные финансовые дела за счет разбогатевшего монастыря. Иосиф пытался откупиться от властителя «начат князя мздой утешати и посла к нему иконы Рублева письма, Дионисиева».

Москва вторично открыла для себя Дионисия, вероятно, уже после его смерти. Этому способствовало несколько обстоятельств. Поссорившись с князем Федором, Иосиф объявил в 1508 г., что вместе с монастырем отдается под покровительство Василия III. Со смертью волоцкого князя Федора в 1513 г. выморочное княжество со всей казной, а также иконами Дионисия перешло в распоряжение Василия III.

Власти Иосифо — Волоколамского монастыря могли точно атрибутировать иконы, написанные на их глазах. В перечне, кроме Дионисия, названы имена десятка других живописцев, трудившихся в то же время. Но монастырские старцы, следуя примеру Дионисия, не снабдили его иконы подписями. В дальнейшем часть монастырского собрания перешла во владения московской казны и соборов. Смена владельцев привела со временем к утрате атрибуции. Многие иконы Дионисия погибли или же обветшали и были записаны новыми иконописцами. Трудности выявления икон Дионисия усугубляются следующими обстоятельствами. Всю свою жизнь мастер работал вместе с другими художниками, с артелью помощников и учеников. Разграничить произведения Дионисия и живописцев его круга практически невозможно. Дионисий был одним из самых плодовитых живописцев Руси. Но его творения — такая же редкость, как и иконы Рублева.

Не исключено, что именно конфликт в Волоцком уделе и сокращение денежных субсидий побудили Дионисия покинуть удельное княжество и искать заказы в далеких монастырях на Севере. Около 1500 г. художник написал ряд икон для Павло — Обнорского монастыря, а позднее расписал Рождественский собор в Ферапонтовом монастыре на Белоозере.

К последним годам жизни Дионисия относятся его житийные иконы, написанные для кремлевского Успенского монастыря, предположительно по заказу митрополичьего дома. Жанр иконы с Житием, заимствованный русскими из Византии, был доведен Дионисием и его школой до совершенства. Наиболее известны две иконы этого жанра: митрополит Петр с Житием и митрополит Алексей с Житием.

Искусство Дионисия служит конечной вехой периода, начало которому положило творчество Андрея Рублева. Главным достижением этого периода явилось обобщенно–идеализированное понимание образа совершенного человека.

Блистательная эпоха итальянского Возрождения оказала глубокое воздействие на всю Европу. Русь не была исключением. В конце XV в. казалось, что Россия, потеряв духовного пастыря в лице Византии, готова искать пути сближения с западно–христианским миром. Итальянский брак Ивана III и деятельность греков–униатов в Москве расширили связи с Западом. Однако низложение архиепископа Геннадия, покровительствовавшего «латинам», фактический разрыв русско–итальянских связей, суд над Максимом Греком положили конец наметившемуся повороту. «Флорентийская уния и падение Византии, — по мысли Г. Флоровского, — имели роковое значение для Руси: в решающий момент русского национального самоопределения византийская традиция прервалась, византийское наследие было оставлено и полузабыто; в этом отречении «от греков» — завязка и существо московского кризиса культуры»[430]. Почву для кризиса создал, по–видимому, не только разрыв с «греками», но и отказ от наметившегося поворота в сторону католического Запада. Торжество официальной церкви и самодержавных начал, утверждение идеи исключительности Москвы — «третьего Рима», последней мировой истинно христианской империи, способствовали изоляции России в то время, когда она остро нуждалась в развитии культурных и прочих связей со странами Западной Европы.

Глава 7

Начало Московского царства

Иван III добился объединения великорусских земель в рамках единого государства. Но строй и облик этого государства окончательно определились лишь при его внуке Иване IV, получившем прозвище Грозный. Иван родился 25 августа 1530 г. Ко времени смерти отца ему исполнилось немногим более трех лет.

Последние дни Василия III подробно описаны в летописной «Повести», составленной очевидцем[431]. Повесть дает редкую возможность наблюдать изнутри за действием системы московского управления и составить представление о взаимоотношениях монарха и его знати.

Великий князь смертельно занемог в дни осенней охоты 1533 г. Предчувствуя близкую смерть, он тайно послал в Москву доверенных дьяков «по духовные грамоты отца своего и по свою, которую писал, едучи в Новгород и во Псков, а на Москве не повеле того сказывати митрополиту, ни бояром». Гонцы исполнили поручение втайне от братьев великого князя Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого, от бояр, от князя Михаила Глинского и Елены Глинской. Василий III ездил в Новгород и Псков в 1510–1511 гг., митрополит Варлаам скрепил грамоту не ранее 1512 г., когда он занял митрополичий стол[432]. В первом браке у Василия III не было детей, и в течение 20 лет единственным наследником трона был брат монарха князь Юрий, получивший удел из рук отца. Последнее обстоятельство объясняет, почему заболевший монарх затребовал отцовскую духовную грамоту. Старые завещания могли быть использованы Юрием в своих интересах. Поэтому теперь Василий III пошел на беспрецедентный шаг. Он «слушав духовных, свою духовную велел сжечи»[433]. После сожжения документа монарх вместе с любимцем И. Ю. Шигоной — Поджогиным и двумя дьяками впервые стал обсуждать вопрос о том, «кого пустити в ту думу и приказати свой государев приказ». Некоторое время спустя больного доставили в столицу, и он вновь вернулся к вопросу о назначении душеприказчиков, без которых не мог составить завещание. В назначенный день «приеде к великому князю брат его князь Андрей Иванович и нача князь великий думати з бояры». Когда душеприказчики собрались, государь «приказа писати духовную грамоту». Повесть о смерти Василия III дает точный перечень лиц, приглашенных для совета и утверждения великокняжеского завещания. Обычно московские князья составляли духовную в присутствии 3–4 бояр. У грамоты Ивана III «сидели» трое бояр и казначей[434]. Так же поступил и Василий III. Он пригласил трех бояр: князя В. В. Шуйского, М. С. Воронцова и М. Ю. Захарьина и казначея, но присоединил к ним тверского дворецкого Шигону и двух ближних дьяков. Главным вопросом на совещании во дворце был вопрос, как утвердить на троне малолетнего наследника Ивана и «как строитися царству после его», т. е. после кончины великого князя[435].

Вопрос об обеспечении безопасности наследника и всей семьи побудил государя предложить ввести в круг душеприказчиков дядю великой княгини Михаила Глинского. Литовский выходец, Глинский вскоре по приезде в Россию лишился положения служилого князя и долгое время провел в московской тюрьме. В глазах московской аристократии он был человеком недостаточно знатным, а главное — не принадлежал к числу руководителей думы, из которых только и могли назначаться душеприказчики. Нарушение традиции, по–видимому, вызвало возражения бояр, но монарх «Глинского прибавил потому, поговоря з бояры, что он в родстве жене его…» Итогом обсуждения был компромисс. В число душеприказчиков был включен, помимо Глинского, брат Василия Шуйского Иван и родня Михаила Захарьина Михаил Тучков — Морозов.

Так образовалась «седьмочисленная» комиссия, своего рода прообраз знаменитой «семибоярщины» Смутного времени начала XVII в., которую возглавлял удельный князь боярин Ф. И. Мстиславский. В день составления завещания Василий III окончательно решил, кого «пустити в думу и приказати свой государев приказ». Обычное для духовных грамот выражение «приказать малолетнего сына» означало учреждение опеки над ним.

Было бы ошибкой думать, что цель Василия III состояла в том, чтобы отстранить от управления Боярскую думу и заменить ее опекунским (регентским) советом. Совет был не более чем одной из комиссий думы. Назначение членов совета не было результатом произвольного решения монарха.

В 1533 г. в состав думы входило примерно 11–12 бояр. Назначение Шуйских определялось тем, что добрая половина членов думы (двое Шуйских, двое Горбатых, А. А. Ростовский, а также в чине дворецкого И. И. Кубенский — Ярославский) представляла коренную суздальскую знать. Из старомосковских родов боярский чин имели трое Морозовых, Воронцов и Захарьин[436]. Становится понятным, почему Шуйским удалось ввести в регентский совет второго члена своей семьи и почему представительства в совете добились Морозовы. Опекунский совет был составлен из авторитетных бояр, представлявших наиболее могущественные аристократические кланы Боярской думы. Василий III непреднамеренно расширил совет с трех до шести бояр, что имело важные последствия. Опекунский совет получил возможность подменить думу в целом. Наличие главы Казенного приказа и двух других высших приказных позволяло совету решать финансовые, земельные и другие дела.

По давней традиции великий князь, покидая Москву, оставлял «царствующий град» в ведении боярской комиссии, в которую также входил казначей и другие чины. Опекунский совет и московская комиссия были высшими комиссиями Боярской думы, выполнявшими во многом сходные функции при малолетнем государе или при длительном отъезде монарха из столицы. Можно полагать, что предтечами «семибоярщины» начала XVII в. были в равной мере опекунский совет Василия III и московская боярская комиссия. Во второй половине XVI в. названная комиссия не менее десяти раз брала на себя управление «царствующим градом» в отсутствие государя. Численность ее колебалась. В шести случаях в ней было 7 бояр, в других — от 3 до 6 лиц[437].

В летописях, составленных при дворе царя Ивана, можно прочесть, что Василий III вручил скипетр жене Елене Глинской, сердце которой было исполнено «великого царского разума», что и позволило ей стать правительницей государства при малолетнем наследнике. Официальная летопись наделяла Глинскую правами законной преемницы великого князя[438]. Однако источники неофициального происхождения рисуют другую картину. Как сообщал псковский летописец, Василий III «приказа великое княжие сыну своему большому князю Ивану и нарече его сам при своем животе великим князем и приказа его беречи до пятнадцати лет своим боярам немногим»[439].

«Немногие бояре» — это и есть регентский совет, назначенный Василием III. Перед самой кончиной монарх еще раз призвал всех членов совета и еще раз «приказывал» им о сыне и о правлении государством. Это второе совещание не имело того значения, какое имело первое, когда было составлено завещание. Под конец Василий отпустил всех, оставив при себе трех человек: Глинского, Захарьина и Шигону. Им он дал последние наставления насчет жены, «како ей без него быти и как к ней бояром ходити». Таким образом, процедура сношений между думой и вдовствующей великой княгиней была поставлена также под надзор опекунов.

Занимаясь «устроением земским», государь ни разу не пригласил «жену Олену». Объяснение с ней он откладывал до самой последней минуты. Когда наступил кризис и больному осталось жить считанные часы, советники стали «притужать» его послать за великой княгиней и благословить ее. Тогда только Елену пустили наконец к постели умирающего. Рыдая, княгиня бросилась к мужу с вопросом о своей участи: «Государь! князь велики! На кого меня оставляешь и кому, государь, дети приказываешь?» Василий III отвечал кратко: «Благословил есми своего Ивана государьством великим княжением, а тебе есми написал в духовнои своей грамоте, как в прежних духовных грамотех отец наших и прародителей, по достоянию, как прежним великим княгиням»[440]. Традиции, сложившиеся в роду Ивана Калиты, хорошо известны. Вдовы московских государей «по достоянию» получали вдовий прожиточный удел, но их никогда не назначали правительницами. Переписка между Василием III и Еленой Глинской показывает, что муж никогда не советовался с женой о своих делах. Перед кончиной он не позаботился посвятить ее в свои планы. Вековые обычаи не допускали участия женщин в делах правления.

Учреждая регентство, Василий III сознавал опасность раздора между думой и многочисленным и авторитетным опекунским советом. Пригласив к себе всех членов думы, монарх обратился к ним с особой речью. Текст ее передан в разных редакциях «Повести» неодинаково. По Постниковскому летописцу, больной призвал бояр крепко постоять за то, чтобы законный наследник «учинився на государстве государем, была бы в земле правда и в вас бы розни никоторые не было». Затем монарх дал разъяснения по поводу нарушения традиции и включения в совет Глинского. «Да приказываю вам, — сказал он, — Михайло Лвович Глинской человек к нам приезщей, и вы б того не молвили, что он приезщей, держите его за здешнего уроженца, занеже мне он прямой слуга». Василий III возложил на Глинского ответственность за обеспечение личной безопасности Елены и малолетнего сына. «А ты б, князь Михайло Глинской, за моего сына великого князя Ивана и за мою великую княгиню Елену… кровь свою пролиял и тело свое на раздробление дал» — так закончил Василий свою речь[441]. В новгородской летописи по списку Дубровского речь передана иначе. Обращаясь к главе думы князю Д. Ф. Бельскому с братьею и к боярам, монарх сказал: «…приказываю вам своих сестричев князя Дмитрия Федоровича Белского с братиею и князя Михаила Лвовича Глинского, занеже князь Михайло по жене моей мне племя…»[442] Василий приказал Д. Ф.Бельского… самому же Д. Ф.Бельскому. Редакторская правка лишила текст логики и смысла. Редактор ставил целью доказать, будто государь наделил главу думы Бельского такими же полномочиями, как и Глинского, поручив ему ратные дела и земское строение. В действительности было не так.

К концу жизни Василий III обладал большой властью. Поначалу никто не смел нарушить его последней воли. Польский гонец, побывавший в Москве через полгода после смерти великого князя, очень точно описал сложившуюся там ситуацию: «…на Москве старшими воеводами, которые з Москвы не мают николи зъехати — старшим князь Василий Шуйский, Михайло Тучков, Михайло Юрьев сын Захарьина, Иван Шигона, а князь Михайло Глинский, тые всею землею справуют и мают справовати до леть (совершеннолетия. — Р. С.) князя великаго». Глинский во всем следует воли сотоварищей, и «все з волею княгини великой справуют. А князь Дмитрий Бельский, князь Иван Овчина, князь Федор Мстиславский тыи теж суть старшими при них (в думе. — Р. С.), але ничого не справуют (не управляют. — Р. С.)»[443].

Приведенное донесение имеет большое значение как свидетельство очевидца. Польский дипломат точно очертил круг лиц, управлявших всеми делами Москвы. Эти лица — исключительно члены «седьмочисленной комиссии» — опекунского совета. Два источника независимого происхождения — псковская летопись и польское донесение — одинаково свидетельствуют о том, что опекуны Шуйский, Глинский, Захарьин и другие получили полномочия управлять государством, пока Иван IV не достигнет совершеннолетия. Дипломат называет по именам старших бояр думы — князя Д. Ф. Бельского, конюшего князя И. Ф. Овчины — Оболенского, Ф. Мстиславского, поясняя при этом, что их положение почетно, но они ничего не решают.

Прошло некоторое время, и в государстве вспыхнули раздоры, которых так опасался Василий III. Брат Василия удельный князь Юрий не отказался от своих честолюбивых планов. Исход борьбы за трон зависел от знати, среди которой наибольшим влиянием пользовались князья Шуйские. Сразу после кончины Василия III удельный князь попытался привлечь на свою сторону князей Шуйских, но успеха не добился. Опасность сплотила членов регентского совета. Юрий был арестован и посажен в башню. Однако после ареста князя единодушию бояр пришел конец.

Боярская дума претендовала на власть во всей ее полноте. Старшие бояре не соглашались передать свои прерогативы «семибоярщине». Столкновение в думе закончилось отъездом в Литву одного из самых знатных бояр князя С. Ф. Бельского, окольничего И. В. Захарьина и многих других лиц. Измена скомпрометировала Бельских, которые вынуждены были уступить первенство в думе конюшему боярину И. Ф. Овчине — Оболенскому. Конюший тотчас затеял интригу против Глинского. Конфликт возник на почве сугубо личного соперничества. Едва похоронив мужа, Елена Глинская завела фаворита в лице Овчины. Опасаясь за свое влияние при дворе, регент Михаил Глинский потребовал, чтобы племянница удалила от себя фаворита. Столкновение из–за влияния на великую княгиню приобрело затем политический характер. Спор шел о том, кому управлять государством — Боярской думе или регентскому совету. Не позднее 19 августа 1534 г. регент Михаил Глинский был арестован и препровожден в тюрьму. Главного опекуна обвинили в том, что он якобы опоил зельем умершего великого князя.

Правление Елены Глинской продолжалось недолго. С 1537 г. великая княгиня стала усердно посещать монастыри ради богомолья, что указывало на ухудшение ее здоровья. Близкая кончина правительницы возродила призрак династического кризиса. После смерти Юрия Дмитровского молва указывала на Андрея Старицкого как единственного претендента на трон. Чтобы упрочить положение малолетнего Ивана IV на троне, бояре решили вызвать Андрея в Москву и арестовать его.

Почуяв неладное, удельный князь бежал в Новгород и попытался привлечь на свою сторону новгородских дворян. «Князь великий мал, — писал Андрей новгородцам, — держат государство бояре, и яз вас рад жаловати»[444]. В отличие от правительницы Елены и ее фаворита князь Андрей обладал законными полномочиями старшего из регентов. Однако в конце концов он отказался от намерения начать войну с московскими боярами. Регент явился с повинной в Москву, где его тотчас «посадили в заточение на смерть». На узника надели некое подобие железной маски — тяжелую «шляпу железную» и за полгода уморили в тюрьме. По «великой дороге» от Москвы до Новгорода расставили виселицы. На них повесили дворян, принявших сторону князя Андрея.

Князь Михаил Глинский и брат великого князя Андрей были «сильными» людьми «семибоярщины». Их Овчина наказал самым жестоким образом. Другие же душеприказчики Василия III — князья Шуйские, Юрьев и Тучков заседали в думе до смерти Елены Глинской. По–видимому, именно в кругу старых советников Василия III созрели проекты важнейших реформ, осуществленных в те годы.

Бояре начали с изменений в местном управлении. Обязанность преследовать «лихих людей» они возложили на выборных дворян — губных старост, т. е. окружных судей. Они позаботились также о строительстве и украшении Москвы и провели важную реформу денежной системы. Дело в том, что с расширением товарооборота требовалось все больше денег, но запас драгоценных металлов в России был ничтожно мал. Неудовлетворенная потребность в деньгах вызвала массовую подделку серебряной монеты. В городах появилось большое число фальшивомонетчиков. И хотя виновных жестоко преследовали, секли им руки, лили олово в горло, ничто не помогало. Тогда власти изъяли из обращения старую разновесную монету и перечеканили ее по единому образцу. Основной денежной единицей стала серебряная новгородская деньга, получившая наименование «копейка». На этой «новгородке» чеканили изображение всадника с копьем (на старой московской деньге чеканили всадника с саблей). Полновесная новгородская «копейка» вытеснила легкую московскую «сабляницу».

Смерть Е. Глинской в апреле 1538 г. изменила ситуацию в государстве. Князья Шуйские и прочие уцелевшие душеприказчики Василия III поспешили возродить систему боярской опеки. Временщик правительницы конюший И. Ф. Овчина- Оболенский был брошен в темницу, в которой за полтора года до того умер в оковах МЛ. Глинский. Сохранилось известие, что «тяжесть на него (Овчину. — Р. С.) — железа — ту же поло- жиша, что на нем Глинском была: там и преставися»[445].

Старшими среди опекунов после гибели Старицкого стали Василий и Иван Шуйские. Они извлекли из переворота наибольшие выгоды. В. В. Шуйский женился на царевне Анастасии, двоюродной сестре Ивана IV. Став членом великокняжеской семьи, В. В. Шуйский покинул старое подворье и переехал на двор Андрея Ивановича Старицкого.

Придя к власти, Шуйские не пожелали возродить регентский совет. 21 октября 1538 г. по их приказу был обезглавлен Ф. Мишурин, ближний дьяк Василия III и член опекунского совета. Боярина М. В. Тучкова отправили в ссылку. Ближайший союзник Тучкова И. Ф. Бельский подвергся аресту и попал на Белоозеро. Торжество Шуйских было довершено низложением митрополита Даниила.

Старый князь Василий Шуйский умер в самый разгар затеянной им смуты. Иван Шуйский не обладал ни авторитетом, ни опытом старшего брата. В столкновении между последним из опекунов и Боярской думой вновь одержала верх дума. Бояре добились освобождения И. Ф. Бельского и вернули его в столицу. И. Шуйский перестал ездить во дворец и вскоре же был послан во Владимир с полками. Опекун не пожелал признать свое поражение. Подняв мятеж, он явился в Москву с многочисленным отрядом дворян. Мятежники низложили митрополита Иоасафа, а князя Бельского снова сослали на Белоозеро и там тайно умертвили.

В мае 1542 г. последний душеприказчик И. В. Шуйский умер. Во главе партии Шуйских стал А. М. Шуйский. Он не сумел заручиться поддержкой Боярской думы и был убит по приказу Ивана IV в конце 1543 г.

Боярское правление не привело к распаду единого государства. Более того, в 1534–1537 гг. были ликвидированы два крупнейших в стране удельных княжества — Дмитровское и Старицкое. Борьба за власть между боярскими кланами и придворными группировками носила ожесточенный характер, но не сопровождалась ни феодальной анархией, ни массовыми репрессиями. Время так называемой боярской реакции стало временем экономического процветания страны.

Василий III поручил боярам опекать («беречь») сына Ивана до его совершеннолетия, после чего должно было начаться его самостоятельное правление. В 1546 г. Иван IV достиг совершеннолетия и тогда же возглавил свой первый военный поход. Правление князя началось неладно. Иван IV забавлялся тем, что пахал вешнюю пашню, затем велел рубить головы старшим воеводам, прогневившим его. Конюший И. П. Федоров был приговорен к смерти и лишь в последний момент помилован. Вскоре же казни подверглись братья князья Иван Дорогобужский и Федор Овчинин. Как свидетельствуют летописи, их убили повелением Михаила Глинского и матери его княгини Анны. Дорогобужский был пасынком и единственным наследником Федорова. Сам Федоров едва не лишился головы по милости тех же Глинских. Их цель заключалась в том, чтобы отнять у Федорова его титул конюшего — старшего боярина думы.

Иван IV не получил образования и оказался мало подготовленным к исполнению функций правителя обширной и могущественной державы, а окружали его случайные люди. Неудивительно, что свое совершеннолетие Иван IV ознаменовал лишь опалами да казнями. Популярность государя стремительно падала, и советники, правившие его именем, стали искать средства для восстановления авторитета власти монарха. Решено было, что Иван официально примет высший титул царя, равнозначный императорскому титулу. В декабре 1546 г. великий князь «держал совет» с митрополитом Макарием. Боярская дума была созвана в полном составе. Приглашены были даже опальные бояре. После заседания дума объявила о предстоящей женитьбе Ивана IV и его коронации на царство.

Люди средневековья представляли мировую политическую систему в виде строгой иерархии. Согласно византийской доктрине, центром вселенной была Византия, воспринявшая наследие Римской империи. Русь познакомилась с византийской доктриной еще при киевских князьях. Помнили ее и в московские времена. В XIV в. московских великих князей титуловали иногда стольниками византийского «царя». Конечно, титул этот лишен был в то время какого бы то ни было политического смысла.

Страшный татарский погром и установление власти Золотой Орды включили Русь в новую для нее политическую систему — империю великих монгольских ханов, владевших половиной мира. Русские князья, получавшие теперь родительский стол из рук золотоордынских ханов, перенесли титул «царя» на татарских владык.

Московские князья давно именовали себя «великими князьями всея Руси», но только Ивану III удалось сбросить татарское иго и из князя–подручника стать самостоятельным сувереном — «самодержцем». Падение Золотой Орды и крушение Византийской империи в 1453 г. положили конец как вполне реальной зависимости Руси от татар, так и старым представлениям русских относительно высшей власти греческих «царей».

Власти не сразу известили о предстоящей коронации Ивана IV иностранные государства. Прошло два года, прежде чем польский двор узнал о том, что московский великий князь «царем венчался» по примеру прародителя своего Владимира Мономаха, и то имя он «не чужое взял». Выслушав это чрезвычайно важное заявление, польские послы немедленно потребовали предоставления им письменных доказательств. Но хитроумные бояре отказали им, боясь, что поляки, получив письменный ответ, смогут обдумать возражения и тогда спорить с ними будет нелегко. Отправленные в Польшу гонцы постарались объяснить смысл московских перемен так, чтобы не вызвать неудовольствие польского двора. Ныне, говорили они, землею Русскою владеет государь наш один, потому–то митрополит и венчал его на царство Мономаховым венцом. В глазах московитов коронация, таким образом, символизировала начало самостоятельного правления Ивана на четырнадцатом году его княжения.

Ивана короновали 16 января 1547 г. После торжественного богослужения в Успенском соборе в Кремле митрополит Макарий возложил на его голову шапку Мономаха — символ царской власти.

Затеяв коронацию, родня Ивана IV Глинские добилась для себя крупных выгод. Бабка царя Анна с детьми получила обширные земельные владения на правах удельного княжества. Князь Михаил Глинский был объявлен ко дню коронации конюшим, а его брат князь Юрий стал боярином.

Едва ли можно согласиться с мнением, что коронация Ивана IV и предшествовавшие ей казни положили конец боярскому правлению[446]. В действительности произошла всего лишь смена боярских группировок у кормила власти.

После коронации Ивана в Москве произошел мятеж. Лето 1547 г. выдалось на редкость засушливое. Крупный пожар, вспыхнувший в столице, уничтожил большую часть построек. В огне погибло много людей. Тысячи москвичей остались без крова и пропитания. В народе прошел слух, что причиной пожаров были поджоги и колдовство: в Москве объявились «многие сердечники, выимали из людей сердца»[447]. Волхвы кропили дома «сердечным» настоем, что и вело к пожарам. Власти предприняли самые свирепые меры против «зажигальников»: их пытали, «и на пытке они сами на себя говорили», после чего их казнили «смертною казнью, глав им секли и на колье их сажали и в огонь их в те же пожары метали».

На второй день после «великого пожара» была сформирована боярская комиссия, приступившая к расследованию причин пожара. В воскресный день 26 июня бояре собрали народ на площади перед Успенским собором и начали спрашивать: «Кто зажигал Москву?» Чернь обвинила в поджоге Москвы Анну Глинскую «с детьми и людьми»: они будто бы вынимали сердца из людей и настоем кропили столицу и пр.[448] Боярский розыск имел неожиданный финал. Толпа вышла из повиновения и учинила расправу над боярином Ю. В. Глинским.

29 июня «чернь скопом» двинулась в Воробьево, требуя выдать на расправу бабку царя Анну Глинскую. И на этот раз действиями народа руководили лица, державшиеся в тени. Именно они послали на площадь городского палача (лицо, имевшее официальный пост). По «кличю» палача «поидоша многые люди черные к Воробьеву и с щиты и з сулицы, яко же к боеви обычай имяху»[449]. Иван IV «оузрев множество людей, оудивися и оужасеся».

Современники считали причиной беспорядков в Москве прежде всего злоупотребления властей, вызвавшие недовольство в народе. Как писал новгородский летописец, «в царствующем граде Москве оумножившися неправде и по всеи Росии от велмож, насилующих к всему миру и неправо судящих, но по мзде, и дани тяжкие…». Царь Иван, редактируя официальную летопись, уточнил, что особое негодование народа навлекли на себя бояре Глинские. «В те поры, — значится в приписке к летописи, — Глинские у государя в приближение (были. — Р. С.) и в жалование, а от людей их черным людем насилство и грабеж, они же (временщики. — Р. С.) их от того не унимаху»[450].

Полагают, что восстание 1547 г. было взрывом классовой борьбы и в нем участвовали посадские люди и холопы, а также обедневшие дети боярские[451]. Источники, однако, рисуют иную картину. По словам новгородской летописи, в мятеже участвовали «большие москвичи». Согласно московской летописи, столичная чернь «от великие скорби пожарные восколебашеся яко юроди» и вместе «детей боярских многих побиша». При редактировании летописи царь отметил, что народ избил «людей княже Юрьевых (Глинского. — Р. С.) безчислено» и «много же и детей боярских незнакомых побиша из Северы (Северской земли. — Р. С.), называючи их Глинского людьми»[452]. От народного гнева пострадали пришлые северские дети боярские. Столичные дворяне не понесли ущерба в дни восстания, возможно, потому, что многие из них сами участвовали в выступлении против Глинских. В источниках можно найти прямое указание на причастность бояр к уличным беспорядкам в Москве. По утверждению царя, «в совете» с чернью были бояре князья Ф. Шуйский и Ю. Ростовский, Г. Романов — Захарьин и И. П. Федоров[453].

Напуганные мятежом в столице и убийством одного из членов семьи, Глинские попытались бежать в Литву. В погоню за ними был послан боярин князь П. И. Шуйский. В последний момент М. В. Глинский ускользнул от преследователей и явился с повинной в Москву, где был арестован. Дума поспешила лишить его титула конюшего.

По мнению И. И. Смирнова, с падением Глинских наступил конец периоду боярского правления. А. А. Зимин считал, что в борьбе с Глинскими победило реакционное боярство в лице Шуйских и Ростовских, но «победа феодальной аристократии была временной и непрочной»[454]. В действительности последствия переворота сводились к тому, что место Глинских заняли Романовы, родня царицы Анастасии.

Представление, будто реформы в России провело дворянское правительство, образовавшееся после падения Глинских, страдает схематизмом. Первые преобразования были осуществлены чисто боярским правительством сразу после смерти Василия III. Сколь бы существенными ни были перемены в составе придворных верхов, не они определили ход и направление преобразований.

Москва завершила объединение русских земель в конце XV — начале XVI в. Управлять обширным государством с помощью архаических институтов и учреждений, сложившихся в мелких княжествах в период раздробленности, оказалось невозможно. Общерусский Судебник 1497 г. безнадежно устарел. С появлением поместий началась перестройка военно–служилой системы на новых основах.

Уже опекуны Ивана IV предприняли в 1539–1541 гг. попытку реформы суда. Продолжение судебной реформы в 1549 г. дало толчок последующим преобразованиям.

27 февраля 1549 г. Иван IV заявил боярам в присутствии митрополита и священного собора, что «до его царьского возраста от них (бояр. — Р. С.) и от их людей» детям боярским и христианам приходилось терпеть насилия («силы»), штрафы («продажи») и несправедливости («обиды великие») при решении дел о землях и холопах и других «многих дел». Царь грозил опалой и казнью тем, кто дальше будет чинить беззакония. Обсудив вопрос, Боярская дума предложила передать иски, возбужденные «детьми боярскими и христианами» против наместников–бояр и их слуг, в царский суд. Боярская челобитная легла в основу закона, утвержденного думой на другой день. Царь с боярами «уложил, что во всех городех Московской земли наместникам детей боярских не судити ни в чем, опричь душегубства и татьбы и розбоя с поличными»[455]. Отныне не боярский, а царский суд должен был судить детей боярских в наиболее важных для них тяжбах о землях.

В ходе реформы власти расширили компетенцию судебных приказов и приступили к разработке нового кодекса законов, который был введен в жизнь уже в июне 1550 г. Рука об руку с судебной реформой проводилась земская реформа. Некоторые государственные функции передавались земским старостам, выбранным местным населением[456].

Исходным пунктом преобразований явилась критика боярских злоупотреблений. Одобренная свыше, она способствовала пробуждению общественной мысли в России. Известный публицист середины XVI в. Иван Семенович Пересветов подал царю две челобитные с изложением обширной программы реформ[457]. Писатель противопоставлял идеальное «царство Магмет–салтана», процветавшее благодаря «воинникам», православному царству Константина, погибшему из–за ленивых и богатых вельмож. Публицист настоятельно советовал Ивану IV покончить с засильем вельмож при помощи «грозы».

Идеал Пересветова — военная монархия, организованная по образцу Османской империи. Основу ее могущества составляет военное сословие. Царь должен неустанно заботиться о благополучии дворян–воинников: «Мудр царь, что воинам сердце веселит — воинниками он силен и славен», «что царь- ская щедрость до воинников, то его и мудрость». Худший грех вельмож царя Константина тот, что «всегда богатыя о войне не мыслят, а мыслят о упокое», а главное, «вельможи его ленивыя богатыя не думают о войску». Греческие вельможи, утверждал Пересветов, погубили царя Константина, «укротили от воинства вражбою от ереси своея и ленивства ради лукавством своим». Для осуждения таких «чародеев и еретиков» не надо и «лица» (поличного, улик). Их надо «огнем жещи» и «лютой смерти» предавать. Пусть горят костры на пыточном дворе и льется кровь вельмож–еретиков, лишь бы славилось царское имя и в государстве его торжествовала правда. Такова логика рассуждений писателя–воинника. «Царь на царстве грозен и мудр, царство его ширеет, и имя его славно по всем землям»[458].

И. С. Пересветов выступает решительным противником рабства. Это, по мнению Я. С. Лурье и ряда других исследователей, сближало взгляды Пересветова с мировоззрением представителей реформационно–гуманистического движения[459]. Изложенный вывод вызывает сомнения. Какой смысл имели тирады публициста против рабства? Был ли Пересветов противником рабства и грядущего крепостничества, как полагал БД. Греков?[460] Подобное расширительное толкование едва ли правомерно. Каждый раз, когда Пересветов конкретизирует свои взгляды на «порабощение», обнаруживается, что писателя более всего заботила судьба «воинников», а точнее, «похолопленных» детей боярских.

Мысль о недопустимости порабощения воинников — детей боярских — положена в основу проекта военной реформы Пересветова. Царство Константина, утверждал писатель, пало потому, что «у вельмож его и лутчие люди порабощены были», зато мудрый «Магмет–салтан» «дал им волю, и взял их к себе в полк, и они стали у царя лутчие люди, которые у вельмож царевых в неволе были».

Будучи профессиональным воином, литовский шляхтич Иван Пересветов служил в наемных войсках в Польше, Чехии и Венгрии. Прибыв в Россию, он получил небольшое поместье. Из–за «сильных людей» — бояр его поместье быстро запустело. Воинник не мог нести государеву службу, будучи «наг и бос и пеш». У него оставался один выход: продаться в холопы и поступить в вооруженную боярскую свиту. Ориентируясь на собственный опыт, писатель обличил порабощение как крупнейшее общественное зло.

Выступление Пересветова не было единичным явлением. Вслед за ним на общественной арене явился поп Ермолай Еразм. Его более всего волновал вопрос об оскудении дворянства и необходимости «землемерия», т. е. перераспределения земель в пользу дворян.

Резкие обличения по адресу бояр–правителей, одобренные свыше, явились симптомом глубокого кризиса, охватившего русское общество. Выступления публицистов готовили почву для проведения давно назревших реформ. Осуществить преобразования должны были не писатели и публицисты, а политические круги, имевшие реальную власть. Брак царя выдвинул на первый план Захарьиных, которые поспешили использовать отстранение от власти Глинских. В 1549 г. брат царицы Д. Р. Романов — Юрьев и В. М. Юрьев получили боярство. В их руках сосредоточились важнейшие отрасли управления. Д.P. Юрьев возглавил Большой дворец (управление великокняжескими владениями), а затем Казанский дворец, а В. М. Юрьев — Тверской дворец, т. е. приказы, управлявшие соответствующими территориями, княжествами или землями.

Среди Захарьиных не было выдающихся государственных деятелей. Но их приход к власти способствовал выдвижению таких лиц, как дьяк И. М. Висковатый. Организованный дьяком Посольский приказ стал одним из главных центральных ведомств страны. Редкие дарования Висковатого как бы запечатлелись в созданном им учреждении. Выходец из низов — «всенародства», Висковатый достиг со временем высших постов в бюрократической иерархии. Иностранцы называли его канцлером.

С первых шагов самостоятельного правления Иван IV близко сошелся с узким кругом высшей приказной бюрократии, принадлежавшей к самой образованной части русского общества. Большое влияние на царя многие годы оказывал Висковатый. Но главным любимцем Ивана стал все же не он, а Алексей Адашев — Ольгов.

В литературе утвердилось мнение о довольно знатном происхождении Адашевых, якобы принадлежавших к роду «старинных и богатых костромских вотчинников», «высшему слою служилых костромичей»[461].

Никто из родни Адашевых не попал в 1550 г. в «тысячу лучших слуг», и только двое Ольговых попали в списки Государева двора по Костроме. Все прочие Ольговы служили в уездных дворянах и принадлежали к весьма заурядным провинциальным детям боярским.

Вспоминая о возвышении Адашева, царь Иван после смерти бывшего любимца писал о том, что тот в «юности нашей» «не вем каким обычаем из батожников водворишася» при царском дворе, «тако, взяв сего от гноища и учинив с вельможами, а чающе от него прямыя службы». В действительности А. Ф. Адашев попал ко двору благодаря успешной и длительной службе отца. Василий III упомянул в 1533 г. о посылке в Казань «ближнево своего человека Федора Одашова сына Олгова»[462]. В 1538–1539 гг. Адашев–старший ездил с посольством к турецкому султану; миссия закончилась успехом, за что он и был пожалован Иваном IV. Алексей Адашев из–за болезни вернулся в Россию годом позднее и тогда же был представлен великому князю. Это подтверждается словами Ивана IV о появлении А. Ф. Адашева при его дворе в годы юности. Признание Адашеву, впрочем, принесли не придворные успехи, а общественная деятельность.

По словам пискаревского летописца, Адашев «правил Рускую землю», сидя «в ызбе у Благовещения». На площади против Благовещенского собора располагались Казенный приказ и другие приказные учреждения. Казна была одним из старейших ведомств страны. Она принадлежала к числу тех центральных учреждений, от которых в ходе реформ отпочковались многие «избы» или «приказы», ведавшие судом, финансами и т. д. В Казне хранились государственные документы, и именно здесь началась работа над царским Судебником. Едва ли случаен тот факт, что именно в период составления нового Судебника А. Адашев возглавил Казенный приказ в чине казначея. Как только разработка кодекса была завершена, Адашев ушел с этого поста. Некоторое время он числился в думных списках как первый царский стряпчий, а к осени 1553 г. был пожалован в окольничие[463].

А. Адашев был выдающимся приказным деятелем. Участие в проведении судебной реформы позволило незнатному дворянину получить думный чин и войти в состав Боярской думы. Служилой бюрократии, быстро набиравшей силу, суждено было стать одним из важнейших элементов российского самодержавия.

Иван Пересветов выдвинул программу реформ, уповая на покровительство Захарьиных и Адашева. Непримиримый обличитель вельмож, Пересветов с особым чувством писал о боярине М. Юрьеве — Захарьине, под началом которого он успешно служил после прибытия на Русь. Алексея Адашева писатель называл мудрым деятелем. В судьбе Пересветова и Адашева было нечто общее. Оба во время своих зарубежных странствий побывали в пределах Османской империи. Не потому ли Пересветов избрал в качестве аллегории идеальное турецкое царство, что пытался сообразовать свое повествование с опытом человека, от которого зависело осуществление его проектов? Адашев провел за рубежом не так много времени, как Пересветов. И все же, если верить московскому летописцу, он прожил в Константинополе «з год, и приехал к великому князю, и князь велики его пожаловал, и взял его к себе в приближенье…»[464] Рассказы о странствиях не могли не привлечь внимания Ивана. Османская империя достигла апогея своего военного могущества, и ее победы, наводившие страх на европейских монархов, обсуждались повсюду. Интерес к властителям Царьграда находил пищу в семейных преданиях Ивана IV. Московская династия была связана узами родства с династией Палеологов. Бабка царя Софья бежала из Константинополя, когда город подвергся нашествию не сказочного, а реального Магмет–салтана.

Различие между Пересветовым и Адашевым состояло в том, что первый был публицистом и прожектером, тогда как второй — любимцем царя и политическим «дельцом». Воззрения Пересветова отличались стройностью и продуманностью, но слишком многое в них относилось к области утопий. Адашев же проводил реформы под влиянием неотложных нужд, не имея цельной и последовательной программы преобразований. Типичным примером его деятельности может служить реформа местничества. Суть местничества заключалась в том, что высшие посты в армии могли занимать лишь самые знатные лица государства, независимо от их способностей и боевого опыта. И. Пересветов настойчиво советовал царю вовсе отменить местничество. Однако его мысль далеко опережала время. Понадобилось более ста лет, чтобы возникли условия для полного упразднения этого института. В середине же XVI в. любые попытки сколько–нибудь серьезного ограничения местнических порядков неизбежно натолкнулись бы на сопротивление могущественной знати, ибо эти порядки обеспечивали ее политическое господство.

Адашев принужден был действовать в строго ограниченных рамках. Незадолго до смерти он включил отчет о своей первой реформе в текст официальной летописи: «А воевод государь прибирает, разсуждая их отечество, и хто того дородитца, хто может ратной обычай съдержати»[465]. Правитель, как видно, нисколько не сомневался в справедливости основного принципа местничества — назначения на высшие воеводские посты в соответствии со знатностью и служебными успехами предков. Царские указы о местничестве 1549–1550 гг. предусматривали возможность назначения в помощники главнокомандующему наиболее сведущих и одаренных воевод, не обладавших достаточной знатностью.

Крупнейшим фактом русской истории середины XVI в. было нарождение приказной системы центрального управления, просуществовавшей в России до петровских времен. Центральные и местные органы власти в начале правления Грозного отличались архаизмом и не могли обеспечить необходимую меру централизации государства. В период раздробленности великий князь «приказывал» (поручал) решение дел своим боярам по мере необходимости. Быть «в приказе» означало ведать порученным делом. Одним из первых «приказов», превратившихся в постоянное учреждение, было центральное финансовое ведомство — Казна. В его организации заметную роль сыграл византийский финансист и купец П. И. Ховрин — Головин, потомки которого были казначеями на протяжении нескольких поколений. Казначеи ведали Денежным двором, собирали государеву «подать» в Московской земле, «дань» (налог) в Новгороде, оплачивали военные расходы и пр. Со временем из состава Казны выделились узкофинансовые ведомства, вроде Большого прихода. Государственной земельной собственностью стал управлять Поместный приказ, военными делами — Разрядный приказ, судом — Разбойный приказ.

В числе первых в Москве сформировались приказы, управлявшие княжеским доменом — собственностью великокняжеской фамилии. Дворцовый приказ снабжал дворец и многочисленные царские резиденции припасами. По мере присоединения земель и появления княжеских владений на окраинах рядом с Большим дворцом в Москве появились Новгородский, Тверской и прочие дворцы. Как правило, посты дворецкого и конюшего занимали представители одних и тех же старомосковских фамилий: Морозовых, позднее Захарьиных и Челядниных. Наследование приказных постов замедляло формирование приказного аппарата. Реформы Адашева послужили толчком к организации системы центрального управления на новых началах. В Дворовой тетради 1552–1562 гг. записано до 50 больших и дворовых дьяков, возглавлявших главнейшие приказы или избы. Спустя десятилетия число приказов увеличилось до 80. Штат каждого приказа составляли дьяк, подьячие и писцы числом от 20 до 50 человек.

Характерной чертой системы приказного управления была чрезвычайная дробность ведомств и отсутствие четкого разграничения функций между ними. Наряду с центральными отраслевыми управлениями (Казна, Посольский, Разрядный, Поместный, Разбойный, Ямской приказы, приказ Большого прихода) существовали областные приказы, управлявшие территориями отдельных земель (Тверской, Рязанский дворцы), упраздненными удельными княжествами (Дмитровский и Углицкий дворцы) и вновь завоеванными землями (Казанский дворец). Существовали также различные мелкие ведомства: Земский двор (полицейское управление), Московское тиунство и т. д. Не только областные дворцы, но и центральные приказы имели в своем ведении специально выделенные территории. В пределах своей территории приказ собирал налоги, творил суд и расправу. К примеру, Посольский приказ осуществлял управление Карельской землей.

Первыми в состав думы вошли руководители Казенного приказа — двое казначеев и их помощник, хранитель большой государственной печати — «печатник». В 1560‑х гг. думными дьяками стали разрядный, поместный и посольский дьяки. Они постоянно присутствовали на заседаниях думы и докладывали дела. Дума периодически назначала бояр в качестве постоянных руководителей главных приказов и направляла окольничих в менее важные приказы.

По существу, приказы стали разветвленной канцелярией думы. Таким образом, лишь с образованием приказной системы Боярская дума окончательно конституировалась в высший орган государственной власти. Важной особенностью почти всех новшеств середины XVI в. были сугубый практицизм правительственных мер, слабость их идейного обоснования и несовершенство или отсутствие у них законодательной основы. Приказы не имели регламента, который определял бы структуру новых учреждений и регламентировал их деятельность.

Перемены в центральном управлении неизбежно повлекли за собой реформу устаревшей системы местного управления. Основу этой системы составляли «кормления». Бояре и знатные дворяне получали города и волости в «кормление». Власть на местах находилась в их руках. «Кормленщик» управлял городом или волостью в течение года или двух, творил суд и расправу, а также «кормился» за счет населения, обращая в свою пользу многие поборы. Мнение, будто правительство Адашева издало в 1556 г. закон, отменявший кормление по всей территории Московского государства, не подтверждается источниками[466]. Крупные кормления в Рязани и Костроме были отменены в начале 1550‑х гг. Но после военных побед на востоке и в Прибалтике царь вновь стал награждать своих дворян кормлениями[467]. Вместо полной отмены системы кормлений власти регламентировали кормленные поборы.

В уездах с развитым служилым землевладением дворянские верхи, имевшие право на замещение «кормленных» должностей, прочно держали в своих руках нити управления. В таких районах реформа кормлений затянулась на два–три десятилетия. Благоприятная ситуация для реформы сложилась на Севере и в Поморье, где начисто отсутствовало боярское и дворянское землевладение. Основную массу населения Севера составляли «черносошные» (платившие подати) крестьяне, которые жили общинами, зависели только от властей, могли менять и продавать свои земли. В 1555–1556 гг. население Великого Устюга, Двины и некоторых соседних районов получило от московского правительства грамоты, упразднявшие кормления и вводившие земское самоуправление[468]. Бояре и дворяне–кормленщики были отозваны в Москву, а местное управление передано в руки выборных земских старост. Шедшие в пользу кормленщиков доходы стали поступать в государственную казну как «кормленный окуп»[469].

При Алексее Адашеве завершилось формирование военнослужилой системы. Власти искали всевозможные средства для того, чтобы пополнить фонд государственной собственности. Они не осмелились применить в Московской земле новгородский опыт экспроприации боярщин, но пытались использовать процесс распада крупного княжеско–боярского землевладения.

В 1551 г. власти подтвердили традиционный порядок отчуждения родовых княжеских вотчин, в свое время санкционированный Иваном III и Василием III. Приговор гласил: «А Суздальские князи, и Ярославские князи, да Стародубские князи без царева и великого князя ведома вотчин своих мимо вотчичь не продавати никому же, и в монастыри по душам не давати»[470]. Правительство заявило о своем намерении взять под контроль все сделки на наследственные владения Суздальских, Ярославских и Стародубских князей. Любое отступление от этого принципа влекло за собой отчуждение княжеской вотчины в казну: «А кто вотчину свою без царя и великого князя ведома чрез сесь указ кому продаст, и у купца деньги пропали, а вотчич вотчины лишен»[471]. Конфискованные вотчины надлежало забрать на государя, «да те вотчины отдавать в поместье»[472]. Таким образом, цель нового законодательства заключалась не в консервации удельной старины, как полагал В. Б. Кобрин, а в расширении фонда государственной земельной собственности, опоры всей военно–служилой системы Московского государства.

Важнейшей реформой середины XVI в. была военная реформа, утвердившая принцип обязательной службы дворян с земли.

Новгородский опыт оказал огромное влияние на все последующее развитие дворянского землевладения в России. Московские дворяне оценили выгоды поместного обеспечения и стали добиваться поместий для себя и своих сыновей, ссылаясь на свою службу трону. В Новгороде поместья получили те московские дворяне, которые согласились переселиться на окраину. В XVI в. московские служилые люди стали получать поместья, оставаясь в пределах своих уездов, где сохранялась система местного вотчинного землевладения.

Уравнительный принцип был одним из основополагающих принципов поместной системы при ее организации. При нормальном ходе службы отцовское поместье переходило по наследству сыновьям. Наследование поместий в двух–трех поколениях вело к сближению двух основных форм землевладения — поместья и вотчины. Дело усугублялось тем, что поместное право не имело четкой юридической базы. Первые же ревизии, проведенные в середине XVI в., обнаружили, что в деле распределения государственных земель царит полная неразбериха. В речи к так называемому Стоглавому собору Иван IV заявил о необходимости упорядочить служилое землевладение. В годы боярского правления многие бояре и дворяне обзавелись землями и кормлениями «не по службе», а другие оскудели: «у которых отцов было поместья на сто четвертей, ино за детми ныне втрое, а иной голоден». Чтобы исправить положение, надо составить закон (приговор) «да поверстати (служилых людей. — Р.C.) по достоинству безгрешно, а у кого лишек, ино недостаточного пожаловати»[473].

Слова царя свидетельствовали о намерении ввести по всему государству единообразную систему поместных окладов, соответствовавших служебному положению дворян, «породе» и службе отцов. Для упорядочения военно–служилой системы власти решили провести описание земель, организовать смотры дворян по всему государству с тем, чтобы провести «землемерие в поместьях» и уравнять всех, «комуждо что достойно», «преизлишки» же разделить «неимущим»[474].

При анализе реформ XVI в. надо иметь в виду, что Россия не имела ученого «сословия» правоведов и развитой юриспруденции. Законодательные функции Боярской думы и приказных ведомств были ограничены. Источником закона было не право, а монаршая воля. Все дела в думе решались по формуле: «Царь указал, а бояре приговорили». Летописный отчет о реформе службы снабжен заголовком «О рассмотрении государьском»[475]. Реформа опиралась не на закон с четко разработанными юридическими нормами, а на царские предначертания. Предоставление поместий служилым людям имело вид царской «милости» или царского «пожалования». В летописном «приговоре» отсутствуют данные насчет того, какие поместные оклады служили исходной нормой при проведении уравнительного «землемерия» и как определялись излишки у «вельмож», оскудевших службой.

Из текста «приговора» следует, что поместное «землемерие» имело одним из главных последствий установление единой нормы службы для различных видов землевладения. Каждый землевладелец, будь то вельможа или воинник, должен был выставить в поле бойца с каждых 100 четвертей земли, вотчинной или поместной; «и хто послужит по земли, и государь их жалует своим жалованием, кормлении, и на уложенные люди дает денежное жалование; а хто землю держит, а службы с нее не платит, на тех на самех имати денги за люди»[476].

Боярская книга 1556 г. свидетельствует, что нормы службы с земли, обозначенные в летописном отчете Адашева, носили реальный характер. Примечательно, что при определении норм службы власти приняли за исходный оклад в 100 четвертей «доброй» земли. Помещики, имевшие меньший оклад, вообще не обязаны были выставлять в поход боевых холопов. Вотчинники получили право на поместье наряду с прочими служилыми людьми, вследствие чего принцип обязательной службы был распространен на все категории землевладельцев. Поместная система уравняла всех дворян в отношении службы.

Аристократия составляла верхушку правящего сословия, тогда как основную его массу — несколько десятков тысяч человек — составляли городовые дети боярские, владевшие небольшими поместьями. Низшее дворянство не имело единой для всей страны организации наподобие Государева двора. Без сомнения, мелкое городское дворянство поддерживало более тесные связи с собственными уездными верхами, чем с низшим дворянством других уездов и земель.

Будучи разобщены между собой, уездные дети боярские в то же время находились в прямой зависимости от центральной власти. Зарождение самодержавия в России было тесно связано с формированием военно–служилого сословия. Поместное ополчение стало мощной военной опорой монархии.

Становление самодержавия было связано с централизацией власти, носившей незавершенный характер. Традиционное мнение сводится к тому, что монарх проводил централизаторскую политику, опираясь на мелкое дворянство, тогда как боярская знать противилась централизации. АЛ. Зимин, первоначально разделявший это мнение, в конце концов пришел к выводу, что при анализе политической борьбы в XVI в. «нельзя усмотреть «децентрализаторские» тенденции, стремление воскресить времена феодальной раздробленности ни у одной из групп княжеско–боярской знати. Речь может идти лишь о борьбе за различные пути централизации»[477].

Русская монархия нуждалась в поддержке аристократии и феодального сословия в целом. Она пользовалась такой поддержкой. Источником же коллизий внутри господствующего класса в XVI в. был не абстрактный принцип централизации (в политическом сознании того времени он вообще не получил отражения), а вполне реальная проблема, четко сформулированная современниками. Власть московских государей настолько усилилась, что они пытались ввести в стране самодержавные порядки с неограниченной властью монарха. Однако знать пользовалась большим влиянием и всеми силами противилась самодержавным поползновениям монархии.

На дворянских смотрах середины XVI в. была установлена единая система поместных окладов для всех или большинства членов военно–служилого сословия России. Казна обещала поместное обеспечение не только дворянам, но и их потомкам при условии поступления на государеву службу. Казалось бы, дворяне впервые получили гарантию того, что раздел имений при наличии многих сыновей не будет иметь для них обычных последствий — утраты богатств и высокого положения. Государственная собственность породила первую в российской истории утопию. Она сулила дворянству благоденствие на все обозримое будущее. Но утопии не суждено было осуществиться.

К середине XVI в. возможности пополнения государственного земельного фонда за счет конфискации вотчин во вновь присоединенных русских землях были исчерпаны. Фонд государственных земель перестал расти. Более того, началось запустение этого фонда.

Новгородские боярщины до перехода в собственность государства находились в цветущем состоянии. Полвека господства государственной собственности в Новгороде не прошли даром. В Деревской пятине — житнице Новгородской земли — в середине столетия запустело более четверти пашни[478].

Россия унаследовала налоговую систему от времен раздробленности. В каждой земле существовали свои налоги, оброки и повинности, соответствовавшие традиции. В итоге реформ власти добились единообразия в налогах. Они ввели «большую соху» как единицу обложения по всей стране. На крестьянских «черносошных» землях (в основном на Севере, где были упразднены кормления) в соху клали 500 четвертей пашни, на монастырских — 600, на поместных — 800 четвертей доброй угожей земли. Оскудение дворянства вынудило Казну сделать весьма серьезные уступки военному сословию. Отныне служилые люди платили гораздо меньшие налоги со своих земель, чем крестьяне Севера или монастыри. Налоговые льготы должны были приостановить начавшееся запустение фонда государственных земель и разорение мелкопоместных дворян, составлявших ядро русской армии.

Реформы середины XVI в. привели к реорганизации военных сил, что позволило России активизировать восточную политику. Татарское нашествие надолго остановило миграцию славянского населения в южные степи в бассейне Дона и Нижней Волги. Расширение экономических связей между Русью и Ордой привело к возникновению в ордынской столице Сарае большой русской колонии. С разрешения хана русская митрополия основала в Орде епископство Сарайское и Подонское. Кровавые усобицы, потрясшие Орду после ее распада, привели к запустению Сарая. Сарайское епископство закрылось, а его епископ был отозван в Москву и поселен на Крутицах. Но приток русского населения на ордынские земли не прекратился, а усилился. В XVI в. Россия многократно страдала от катастрофических неурожаев и голода. Бедствия вели к массовому бегству разоренного и голодающего населения на необжитые девственные земли великой степи. Беглецы (из холопов и других слоев общества) селились на речных островах, в гористых местностях наподобие волжских Жигулей и других местах, недоступных для кочующей Орды. Население степных «станиц» было этнически неоднородным. Поначалу в них преобладали татары, по разным причинам вынужденные покинуть родные места и скрываться от власти. Со временем подле татар появилось более многочисленное славянское население. Миграционные потоки из России оказались более сильными. Однако самоназвание вольницы («казаки»), наименование их предводителей («атаманы», «есаулы») имели сугубо татарское происхождение. Бегство в степь вело к отказу от привычного уклада жизни. Казаки не пахали землю, потому что кочевые орды могли обнаружить их поля и уничтожить посевы и самих владельцев. Отказ от земледелия объяснялся и тем, что среди беглецов многие не вели хозяйства на земле в России. Казаки не держали лошадей, а их главным занятием было рыболовство. В случае опасности они спасались от татарской конницы на своих быстроходных стругах (судах). Одним из главных источников дохода казаков были война и грабеж. Вольница постоянно тревожила татар нападениями, угоняла их стада, сбывала коней в пограничных русских городах. Вольные казаки избирали своих командиров и все дела решали на «круге» (собрании мужчин–воинов). Вольная колонизация степей опережала правительственную. Ко времени Ивана IV казаки основали свои станицы по всему течению Дона и Нижней Волги. Вольница не признавала над собой власти царя. Но когда русские полки появились на Нижнем Поволжье, казаки оказали им неоценимую помощь[479].

Освобождение Руси от монгольского ига было следствием распада одной из крупнейших в мировой истории военных держав — Монгольской империи. Избавившись от кочевников–татар, Восточная Европа столкнулась лицом к лицу с кочевниками из Малой Азии — турками. Османская империя сокрушила тысячелетнее Византийское царство. Ее власть распространялась на Болгарию, Сербию, Крым, Молдавию и Албанию. В XVI в. турки захватили Сирию и Египет, нанесли поражение венграм и осадили Вену. Османская империя создала многочисленную сухопутную армию, ядро которой составляла иррегулярная конница. Турки добились господства на Средиземном море.

После распада Золотой Орды казалось, что татарская сила никогда не соберется воедино. Однако после того, как турки подчинили самое мощное из татарских «царств» — Крымское ханство, возникла реальная возможность воссоединения бывших владений Орды под эгидой турок. После нападения крымского хана на Москву в 1521 г. казанцы порвали вассальные отношения с Россией. Вскоре же в Казани водворились крымские Гиреи. Казань пыталась отстоять свою независимость, обращаясь за помощью то к Крыму, то к России. В 1545–1546 гг. борьба между сторонниками Бахчисарая и Москвы привела к изгнанию с казанского трона сначала крымского ставленника Сафа — Гирея, а затем московского ставленника Шах — Али. Постоянные междоусобицы подрывали силы Казанского царства изнутри.

После коронации Ивана IV русское правительство выдвинуло план военного покорения Казанской земли. Российское дворянство с энтузиазмом поддержало планы царя. Иван Пересветов с редкой откровенностью выразил общее настроение. Мы много дивимся тому, писал Пересветов, что великий сильный царь долго терпит под пазухой такую землицу (Казань) и «кручину от нее великую принимает; хотя бы таковая землица угодная и в дружбе была, ино было ей (ее) немочно терпети за такое угодие»[480]. Плодородие «подрайской» Казанской земли — вот что влекло дворян в Поволжье. Русские дворяне рассчитывали на то, что война принесет им богатую добычу и казанские поместья. Митрополит Макарий благословил Ивана IV на войну с «агарянами» (неверными).

Первый поход на Казань русские войска предприняли в 1548 г. Кампания была плохо подготовлена, и царь с полками застрял у Нижнего Новгорода, не сумев переправиться за Волгу из–за таяния льда. Иван IV повернул вспять «со многими слезами». Во время второго похода в 1550 г. русская армия вышла в окрестности Казани, но воеводы не решились на длительную осаду.

Накануне третьего похода русские построили на правом берегу Волги против Казани острог Свияжск. Казанцы пытались избежать войны и выразили покорность («добили челом») царю. Шах — Али вновь водворился в Казани. Но служилому хану не удалось усидеть на татарском троне. В 1552 г. Казанский край был вновь охвачен пламенем войны. Передовые силы русской армии сосредоточились в Свияжске заблаговременно. Ими командовал князь Александр Горбатый, талантливый и опытный воевода. Внезапное вторжение Крымской орды едва не расстроило планы царя. Крымцы появились под Тулой, в непосредственной близости от Москвы. Воеводы отразили татар от стен крепости, а затем разгромили их арьергарды на реке Шиворонь.

23 августа московские полки приступили к осаде Казани. Город, расположенный на обрывистом холме у реки Казанки, был защищен дубовыми стенами и рвом. Крепость служила резиденцией для хана и его знати. Она не могла вместить большой гарнизон. Ко времени осады Орда с кибитками и табунами продолжала кочевать в окрестных степях. Передовые силы русской армии наблюдали за передвижениями Орды и старались предотвратить ее нападение с тыла на русский осадный лагерь. Верховным главнокомандующим считался двадцатидвухлетний царь. Но он не имел никакого военного опыта и ничем не отличился в кампании. Командующим русской армии Курбский назвал Горбатого. Его умелые действия обеспечили успех осадных работ в начале кампании. Когда укрепленный лагерь был построен, Горбатый разгромил Орду в битве на Арском поле. Татары произвели вылазку из крепости, но Орда не смогла подкрепить их натиск ударом с тыла.

В ходе осады дьяк Выродков возвел против Царевых ворот трехъярусную башню. Установленные на ней пушки обстреливали татарский гарнизон поверх крепостных стен.

В течение сентября немецкий инженер (летописи называли его розмыслом или мудрецом) подвел четыре подкопа под стены крепости. Взрыв порохового заряда засыпал колодцы, питавшие город водой. После взрыва подкопа у Арских ворот последовал штурм крепости. Отряды воеводы Басманова добились наибольшего успеха, заняв Арскую башню. Из–за неподготовленности прочих полков общий штурм был отложен на два дня. Все это время воины Басманова, «заставшись» крепкими щитами, удерживали башню. 2 октября последовал генеральный штурм крепости. Русские ворвались в крепость с разных сторон. Татары сражались с ожесточением. Понеся огромные потери, воеводы решили ввести в бой последние резервы — Царев полк. Иван IV находился в своем шатре. Лишь по окончании молитвы он выступил с полком к месту сражения. Промедление дало пищу для неблагоприятных толков. Как писал Курбский, в критический момент воевода приказал развернуть государеву хоругвь возле ворот «и самого царя, хотяща и не хотяща, за бразды коня взяв, близ хоругви поставиша».

Свежие силы решили исход сражения на улицах города. Казань пала.

Казанское ханство обладало крупными силами и доминировало среди более мелких татарских «царств» и улусов на обширной территории от Поволжья и Северного Кавказа до Сибири. Падение Казани вызвало крушение всего конгломерата государств, образовавшихся на развалинах Золотой Орды. Вассалами и данниками царя признали себя правители Большой Ногайской орды и Сибирского ханства, Кабарда и пятигорские князья на Северном Кавказе. Башкиры объявили о присоединении к России. Москва не вмешивалась в дела ногайцев и сибирских татар. Но Астрахань должна была открыть крепостные ворота перед русскими воеводами. Астраханский хан Дербыш- Али присягнул на верность царю.

На протяжении многих лет Россия принуждена была держать значительные силы на территории Казанского ханства, где продолжались народные восстания. В ходе восстаний татарская знать, не сложившая оружия, подвергалась истреблению либо заканчивала жизнь в плену. Новгородские летописцы сообщают подробности о судьбе казанцев, плененных в войне. Шестьдесят казанских татар привезли в Новгород и сначала развели по дворам, возложив обязанность кормить их на архиепископа и «гостей веденых». Вскоре татар переселили в три вновь построенные тюрьмы. После двухлетнего заключения часть пленников согласилась принять православие и была распределена по монастырям, «а которые не захотели креститься, ино их метали в воду»[481].

Орда никогда не чинила притеснений православной церкви. В свою очередь русские власти в условиях непрерывных восстаний не предпринимали попыток к искоренению ислама в завоеванном царстве.

Та часть казанской знати, которая выразила готовность к сотрудничеству с Москвой, перешла на царскую службу и заняла высокое положение в официальной московской иерархии. Московское правительство стремилось оторвать татарских «царевичей» от их степных кочевий и переселить вместе с их войском и «двором» на Русь. Одни из переселенных «царей» и «царевичей» сохраняли религию предков, другие получали землю и принимали христианскую веру.

Мусульманские ханы владели «царством» в Касимове, «уделами» в Юрьеве и Романове, крещеные «царевичи» держали земли в Звенигороде, Суражике и иных местах. В Касимове и других мусульманских «уделах» татарские владыки имели собственную администрацию, творили суд и расправу, отправляли свои религиозные обряды. Как заявляли русские послы за рубежом, в переданных ханам городах «мусульманские веры люди по своему обычаю и мизгити и кишени держат, и государь их ничем от их веры не нудит и мольбищ их не рушит, всякой иноземец в своей вере живет»[482]. Во владениях мусульманских ханов жили не только татары, но и православное русское население. Права мусульманских ханов в отношении этих двух групп населения были неодинаковы. Касимовские ханы выступали как удельные владыки по отношению к татарскому населению и как кормленщики по отношению к русскому населению, отданному под их власть.

Русские использовали всевозможные средства, чтобы упрочить свое господство в Казани. Они вывели из казанской крепости все население и поселили в татарские дворы русских дворян. В 1555 г. было образовано Казанское архиепископство, приступившее к христианизации края.

В конечном итоге завоевание «подрайской землицы» не оправдало надежд русского дворянства. Степи с их мощным травяным покровом отличались редким плодородием, но с трудом поддавались обработке. Площадь распаханной земли в пределах края оставалась незначительной.

Русское правительство произвело первый раздел казанских земель вскоре после завершения семилетней казанской войны. В мае 1557 г. казанский воевода наделил землями, ранее принадлежавшими казанскому хану и его мурзам, русских дворян и детей боярских. «Подрайская землица» пополнила фонд государственных поместных земель России. Крупные поместья получил царский наместник Казани. Значительные владения были выделены архиепископскому дому. С 1565 г. расхищение земель коренного населения Среднего Поволжья приобрело еще более широкий размах: в поместную раздачу поступил значительный фонд государственных «черных» и дворцовых деревень, а также земли, «исстари» принадлежавшие татарам, чувашам и мордве[483].

Казанская война надолго отвлекла власти от внутренних преобразований. Немалое влияние на последующие события оказал династический кризис. В марте 1553 г. царь занемог «тяжким огненным недугом». В случае его кончины трон должен был наследовать только что родившийся его сын царевич Дмитрий (несколько месяцев спустя царевич погиб во время путешествия царя на богомолье). Управлять его именем должны были бояре Романовы, братья царицы Анастасии. Высшая знать из состава думы, не допущенная в регентский совет, не скрывала своего негодования. Официальная летопись, составленная при Адашеве, обрисовала ситуацию с помощью библейской цитаты: «посети немощь православного нашего царя… и сбыстся на нас евангельское слово: поразисте пастыря, разыдутся овца»[484]. Адашев явно желал предать забвению «вся злая и скорбная». Однако последствия кризиса дали о себе знать уже через год, когда видный член думы боярин князь С. Ростовский предстал перед судом по обвинению в государственной измене. Десять лет спустя Россия пережила второй династический кризис. И именно тогда Иван IV взялся за исправление старых летописей. На полях двух летописных томов — Синодального списка и Царственной книги — появились обширные приписки, посвященные событиям 1553 г. Степень достоверности приписок неодинакова. Приписка к Синодальному списку сообщала краткие сведения о тайном боярском заговоре в дни болезни Ивана IV, приписка к Царственной книге — о заговоре бояр и открытом «мятеже» в Боярской думе. Первая из приписок носила в целом объективный характер: в основу ее легли судные списки по делу Ростовского, затребованные царем из архива. Вторая приписка носила характер литературного сочинения, крайне тенденциозного по своему содержанию. Это сочинение можно назвать «Повестью о боярском мятеже».

Согласно «Повести», ближняя дума принесла присягу на имя наследника 11 марта 1553 г. Общая присяга всех членов думы была назначена на следующий день. Церемония должна была проводиться в Передней избе дворца, куда царь выслал князей В. И. Воротынского и И. М. Висковатого с крестом. Торжественное начало омрачилось тем, что старший боярин думы князь И. М. Шуйский заявил формальный протест: «Им не перед государем целовати (крест. — Р. С.) не мочно; перед кем им целовати, коли государя тут нет?»[485] Подлинный смысл протеста Шуйского заключался в следующем. Руководить присягой мог либо сам царь, либо старшие бояре. Вместо этого церемония была поручена Воротынскому. Бояре, превосходившие «породой» Воротынского, не скрывали раздражения.

К ближней думе принадлежал А. Ф. Адашев. В качестве главного советника и любимца царя он имел основания рассчитывать на участие в опеке над Дмитрием. Однако именем умирающего царя во дворце распоряжались Захарьины, не допустившие включения Адашева в опекунский совет. Выступив после Шуйского, отец А. Адашева окольничий Ф. Г. Адашев обратился к думе со следующим заявлением: «Ведает Бог да ты, государь: тебе, государю, и сыну твоему царевичу Дмитрию крест целуем, а Захарьиным нам Данилу з братиею не служивати; сын твой, государь наш, еще в пеленицах, а владети нами Захарьиным Данилу з братиею; а мы уж от бояр до твоего возрасту беды видели многия». Протест Ф. Г. Адашева дал повод для инсинуаций. В письме Курбскому Грозный прямо приписал Алексею Адашеву намерение «извести» младенца царевича. Однако из «Повести о мятеже», сочиненной самим царем, следует, что сам Алексей верноподданнически и без всяких оговорок целовал крест Дмитрию в первый день присяги. Его отец недвусмысленно высказался за присягу законному наследнику, но при этом выразил неодобрение по поводу регентства Захарьиных.

В первоначальном тексте «Повести» сразу за речами Шуйского и Ф. Г. Адашева следовало изложение «царских речей». Грозный будто бы обвинил бояр в том, что они хотят свергнуть династию. Видя растерянность главных регентов Захарьиных, Иван IV предупредил их, что враги трона умертвят их первыми.

Царские речи, без сомнения, являются вымыслом. Иван был при смерти, не узнавал людей и не мог говорить. Но даже если бы он сумел что–то сказать, у него не было бы повода для «жестокого слова» и отчаянных призывов. Перечитав написанное, царь должен был заметить несообразность своего рассказа. Решив исправить дело, Иван дополнил рассказ словами: «Бысть мятеж велик и шум и речи многия в всех боярех, а не хотят пеленичнику служити; и бысть меж бояр брань велия и крик и шум велик и слова многия бранныя. И видев царь… боярскую жестокость и почал им говорити так»[486]. Теперь в «Повести о мятеже» все стало на свои места. «Жестокое» слово царя выглядело теперь как естественная реакция на «боярскую жестокость».

Поведение князя Владимира Андреевича Старицкого в день присяги было более чем сомнительным. Из «Повести о мятеже» следует, что он согласился присягнуть на верность младенцу Дмитрию под влиянием угроз со стороны верных бояр. Опекуны трижды посылали на подворье к Ефросинье с просьбой привесить на запись сына княжую печать. Наконец княгиня велела запечатать документ, сказав при этом: «Что то де за целование, коли неволное?»

Подлинные документы — крестоцеловальные записи князя Владимира Старицкого 1553–1554 гг. — позволяют установить, что во время болезни царя мать князя и ее родня собрали в Москве свои вооруженные отряды и пытались перезвать на службу в удел многих влиятельных членов думы.

Царь был при смерти. Захарьины готовились взять власть в свои руки. Однако Боярская дума помнила, какими потрясениями сопровождалось правление Елены Глинской после смерти Василия III, и всеми силами противилась регентству Романовой и ее братьев. Многие знатные бояре готовы были поддержать притязания князя Владимира на трон. Сторонники удельного князя рассуждали между собой: «только нам служити царевичю Дмитрею, ино нам владети Захарьиным и чем нами владети Захарьиными, ино лутчи служити князю Владимеру…» Родственники Ефросиньи обратились к конюшему И. П. Федорову. Как старший боярин думы конюший мог оказать прямое влияние на решение вопроса о престолонаследии. Однако Федоров поспешил с доносом к царю и изложил ему содержание крамольных речей: «Ведь де нами владети Захарьиным, и чем нами владети Захарьиным, а нам служити государю малому, и мы учнем служити старому — Володимеру Ондреевичу»[487].

Фактически дело шло к государственному перевороту. Однако царь выздоровел, и династический вопрос утратил остроту. Некоторые подробности заговора всплыли на поверхность в 1554 г., когда один из его участников, князь Семен Ростовский, пытался бежать за рубеж. Боярин боялся наказания. В Польско — Литовском государстве участие знати в избрании монарха не расценивалось как государственная измена, а считалось делом законным и необходимым. В Русском государстве князья и бояре, высказавшиеся за избрание на трон царского брата князя Владимира, знали, что их ждет суровая кара. Судебное дознание скомпрометировало многих знатных персон. Кроме родни Ефросиньи, князей Щенятева и Куракиных, в заговоре участвовали бояре князь И. И. Пронский, князья Д. И. Немого — Оболенский, П. Серебряный — Оболенский, С. Микулинский, а также многие другие князья и дворяне, члены Государева двора. Всех их объединяла решимость ни в коем случае не допустить прихода к власти Захарьиных.

Боярский суд вел дело весьма осмотрительно и осторожно. Судьи намеренно не придали значения показаниям князя Семена насчет заговора княгини Ефросиньи и знатных бояр. Главными сообщниками Ростовского были объявлены княжие холопы.

Осужденный на смерть князь Семен был выведен для казни на площадь «на позор», но приговор не был приведен в исполнение. По ходатайству митрополита Макария казнь была заменена тюрьмой. Боярина отправили в заточение на Белоозеро. Его вооруженную свиту распустили.

В беседах с литовцами боярин Ростовский поносил и оскорблял Захарьиных, имевших все основания настаивать на расправе с изменником. Если бы Захарьиным удалось добиться суда над Старицкими и их сообщниками, они могли бы изгнать из думы всех своих противников и окончательно упрочить собственные позиции при дворе. Но их старания не поддержали ни руководство Боярской думы, ни духовенство.

В своей «Истории о великом князе Московском» Андрей Курбский упомянул о том, что при Сильвестре и Адашеве делами государства управляла Избранная рада. Если верить письмам Грозного, рада состояла сплошь из изменников бояр. По Курбскому, в Избранную раду входили мудрые мужи. Несмотря на то что «История» нисколько не уступала по тенденциозности письмам царя, предложенный Курбским термин «Избранная рада» получил признание в исторической литературе. Как правило, историки использовали понятие «Избранная рада» для обозначения правительства реформ 1550‑х гг. Обращение к «Истории» Курбского позволяет выявить ошибку в исходном пункте рассуждений о раде. Избранная рада, утверждал князь, образовалась после того, как Сильвестр и Адашев собрали подле Ивана IV мудрых советников, а недостойных «ласкателей» Захарьиных отогнали прочь[488]. Захарьины утратили свое влияние после династического кризиса 1553–1554 гг., а следовательно, так называемая Избранная рада образовалась лишь во второй половине 1550‑х гг. Деятельность рады имела важные последствия: именно в середине 50‑х гг. были проведены самые значительные и последовательные реформы.

В соперничестве за влияние на молодого государя верх взяли придворный проповедник Сильвестр и инициатор реформ Адашев, тогда как Захарьиным пришлось пожать плоды своих неудач.

Захарьины руководили ближней думой как родственники царицы. После 1553 г. их место в Избранной раде занял князь Дмитрий Курлятев — Оболенский. В письме Курбскому Иван IV гневно упрекал Сильвестра и Адашева за то, что они «пустили» в его думу родовитого боярина Курлятева. Последний использовал свое влияние, чтобы насадить свою родню в Боярской думе. Одновременно с ним в думу вошли В. С. Серебряный и К. И. Курлятев, позднее — П. С. Серебряный, Д. И. Немого — Оболенский, И. В. Горенский, Ф. И. и Ю. И. Кашины, М. П. Репнин. По сравнению с другими княжескими домами Оболенские имели наибольшее число представителей в думе.

В письме Курбскому Иван IV жаловался на то, что Сильвестр и Адашев, пользуясь покровительством Курлятева, «с тем своим единомысленником нача злый совет утвержати, и ни единыя власти оставиша, идеже своя угодники не поставиша…»[489].

В начале 1550‑х гг. реформы в государстве проводились под эгидой бояр Захарьиных, в середине десятилетия — Д. И. Курлятева и других вождей Избранной рады. Но как на первом, так и на втором этапе преобразований самым крупным проводником реформ оставался Адашев. Большое влияние на личность царя в период реформ оказал также Сильвестр. Благовещенский поп обратил на себя внимание царя в дни московского пожара. В то время как придворные старались «ласкательством» завоевать расположение молодого царя, Сильвестр (по словам Курбского) избрал роль сурового пастыря и обличителя, не боявшегося сказать правду в лицо государю. В дни бедствий священник явился перед Иваном, «претяще ему от Бога священными писаньми и срозе заклинающе его страшным Божиим судом». Ради спасения царя поп «кусательными словесы нападающе» на него, как бритвою «режуще» непохвальные нравы питомца[490].

Курбский изобразил «блаженного» пастыря и закоренелого грешника Ивана в традициях житийной литературы. Но суть их взаимоотношений он выразил верно. «Кусательные слова» царь не забыл до последних дней жизни. В юности Грозный терпел и даже ценил резкость наставника, зато после разрыва с ним воспоминания о пережитых унижениях стали для царя источником невыносимых душевных терзаний.

Сильвестр ничего не домогался для себя лично. Священник проявлял полное бескорыстие, что придавало его обличениям особую моральную силу. К концу жизни он занимал то же положение, что и в начале своей карьеры в Москве. По крайней мере дважды оставался вакантным пост протопопа Благовещенского собора, исполнявшего обязанности царского духовника. Но то ли Сильвестр не хлопотал о повышении, то ли Иван предпочитал иметь духовником людей более терпимых и менее резких. Священник так никогда и не стал протопопом. Фигурой политической священник сделался не сразу. Лишь сближение с главным деятелем реформ А. Адашевым открыло перед Сильвестром более широкое поле деятельности. Об их сближении царь подробно писал в письмах к Курбскому. Но об этом сообщает также источник независимого происхождения — пискаревский летописец. «В ту же пору был поп Сильвестр и правил Рускую землю с ним (Адашевым. — Р. С.) заодин, и сидели вместе в ызбе у Благовещения»[491]. Сильвестр служил, как и положено попу, в Благовещенском соборе, а Адашев судил в Приказной избе, стоявшей напротив названного собора. Однако основной факт — тесное их сотрудничество — летописец, по–видимому, уловил верно. В «Повести о мятеже» царь изображал Сильвестра как единоличного правителя государства. По его словам, Сильвестр «всякия дела и власти святителския и царския правяше, и никто же смеяше ничтоже сътворити не по его велению, и всеми владяше, обема властми, и святительскими и царскими, якоже царь и святитель…»[492]. При всей тенденциозности Грозный верно указал на два источника влияния придворного проповедника. Во–первых, «никто же смеяше ни в чем же противитися ему ради царского жалованья», и, во–вторых, он был «чтим добре всеми». Будучи не столько политиком, сколько церковным пастырем, Сильвестр пользовался большим моральным авторитетом.

Церковь внесла свою лепту в создание политической теории самодержавия. Митрополит Макарий развивал мысль о божественном происхождении царской власти. Сторонником той же теории выступил и Сильвестр. Царь никогда бы не простил советнику его бесконечных наставлений, если бы не это обстоятельство.

Период реформ был подлинной школой для Ивана IV. Его захватили смелые проекты реформ. Но он по–своему понимал их цели и предназначения. Грозный рано усвоил идею божественного происхождения царской власти. В проповедях пастырей и библейских текстах он искал величественные образы древних людей, в которых, «как в зеркале, старался разглядеть самого себя, свою собственную царскую фигуру, уловить в них отражение своего блеска или перенести на себя самого отблеск их света и величия»[493]. Сложившиеся в его голове идеальные представления о происхождении и неограниченном характере царской власти, однако, плохо увязывались с действительным порядком вещей, обеспечивающим политическое господство могущественной аристократии. Необходимость делить власть со знатью воспринималась Иваном IV как досадная несправедливость.

В проектах реформ царю импонировало прежде всего то, что их авторы обещали искоренить последствия боярского правления. Не случайно резкая критика злоупотреблений бояр стала исходным пунктом всей программы преобразований. Грозный охотно выслушивал предложения об искоренении боярского «самовольства». Такие советы поступали к нему со всех сторон. Но царь не мог следовать им, оставаясь на почве традиционного политического порядка. В этом и заключалась конечная причина его охлаждения к преобразовательным затеям.

Дворянские публицисты и приказные «дельцы», все без исключения, рисовали перед Грозным заманчивую перспективу укрепления единодержавия и могущества царской власти. Но их обещания оказались невыполнимыми. На исходе десятилетия реформ Иван пришел к выводу, что царская власть из–за ограничений со стороны советников и бояр вовсе утратила блеск.

В своих политических оценках Иван следовал несложным правилам. Только те начинания считались хорошими, которые укрепляли единодержавную власть. Конечные результаты политики Избранной рады не соответствовали этим критериям. Обманутый в своих ожиданиях, Иван IV отказался от курса реформ, которым посвятил лучшие годы жизни.

Покорение Казани повлекло за собой затяжную войну с Крымом. В то время как Адашев настаивал на продолжении активной восточной политики, Иван IV выдвинул планы завоевания Прибалтики.

Со времени появления англичан на Белом море (в 1553 г.) и установления регулярных торговых сношений с Англией интерес России к европейской торговле резко усилился. В июне 1556 г. московское правительство позволило англичанам устроить «пристанище корабельное» на Белом море и разрешило им «торг по всему государству поволной». Однако суровые природные условия стесняли развитие торговли на Белом море. Условия навигации на Балтийском море были более благоприятными.

Ивану IV не надо было прибегать к войне, чтобы получить доступ на Балтику. Русское государство на протяжении многих веков владело значительной частью Балтийского побережья и всем течением реки Невы, по которой проходил древний торговый путь «из варяг в греки». России принадлежал также правый берег реки Наровы, в устье которой заходили корабли многих европейских стран. Таким образом, государство имело широкий выход на Балтийское море перед началом Ливонской войны. Однако русские не могли использовать его, не имея морского флота и гаваней. В апреле 1557 г. Москва приступила к осуществлению программы мирного утверждения на Балтийском море. Дьяк Разрядного приказа И. Г. Выродков прибыл в устье Наровы для строительства морского порта. К июлю того же года на низменном правом берегу Наровы был построен «город для бусного (корабельного. — Р. С.) приходу заморским людям». Однако московские власти не проявили последовательности при осуществлении планов мирного утверждения на берегах Балтийского моря. На первый план была выдвинута задача завоевания ливонских гаваней и захвата Ливонии. Орденское государство, основанное немецкими крестоносцами на землях эстов и ливов, находилось в состоянии разложения и упадка, что вдохновляло сторонников войны в Москве.

22 января 1558 г. русские войска пересекли ливонскую границу в районе Пскова и, разорив окрестности Дерпта и Нарвы, ушли в Ивангород. Нападение московитов вызвало панику по всей Ливонии, но оно имело значение военной демонстрации.

В конце апреля 1558 г. орден направил на Русь послов со всей суммой затребованной у него контрибуции. В середине мая послы прибыли в Москву, но к тому времени ситуация на западных границах полностью изменилась.

Строительство морского порта в устье Наровы привело к тому, что среди немецких бюргеров в Нарве образовалась промосковская партия, стремившаяся сохранить доходную торговлю с Русью любой ценой. Вспыхивавшая по временам перестрелка приносила ущерб как Нарве, так и Ивангороду. В начале апреля ивангородские воеводы произвели массированную бомбардировку Нарвы, после чего нарвцы заявили о своей готовности признать власть царя и направили послов в Москву. Царь обещал послам обширные привилегии. Тем временем к Нарве подошли орденские войска, и в городе взяли верх противники Москвы. Нарвская артиллерия обстреляла Ивангород, невзирая на перемирие. Военные действия на границе вступили в решающую фазу с того момента, как в Ивангород был прислан боярин А. Д. Басманов. Располагая ограниченными силами (около тысячи новгородских дворян и пятисот стрельцов), он решился штурмовать сильно укрепленную немецкую крепость. Когда 11 мая в Нарве вспыхнул пожар, русские бросились к стенам крепости и после короткого приступа заняли город. В конце мая отряды Басманова заняли крепость Нейшлос в истоке Наровы. Отныне русские прочно держали в своих руках все течение реки.

Царь Иван, придавая исключительное значение «нарвскому мореплаванию», старался создать благоприятные условия для его развития. Он предоставил купечеству Нарвы самые широкие привилегии: право самоуправления, свободу вероисповедания, право на беспошлинную закупку основных товаров на рынках России.

Война в Ливонии приобрела широкие масштабы. Воевода князь В. С. Серебряный осадил Дерпт (Юрьев) и после бомбардировки занял город 18 июля 1558 г.

В это время правитель Алексей Адашев продолжал настаивать на продолжении крымской войны. В 1558 г. его брат Данила возглавил поход в Крым. Одновременно московские власти заключили с орденом перемирие сроком на один год. Воспользовавшись передышкой, магистр ордена Г. Кетлер в 1559 г. подписал в Вильне союзный договор с литовцами, согласно которому Ливония перешла под протекторат Литвы и Польши. Король Сигизмунд обещал ливонцам немедленную военную помощь. Взамен орден сделал значительные территориальные уступки в пользу Литвы. Виленское соглашение круто изменило ход Ливонской войны. Для русской дипломатии оно было тяжелым поражением. Теперь России противостоял не слабый, раздробленный орден, а мощное Литовско — Польское государство.

Летом 1560 г. русская армия во главе с И. Ф. Мстиславским и А. Ф. Адашевым предприняла решительное наступление против ливонцев. В битве под Эрмесом воевода князь В. И. Барбашин — Суздальский наголову разгромил рыцарскую армию.

28 ноября 1561 г. магистр ордена Кетлер подписал новое соглашение с королем Сигизмундом — Августом. Владения ордена окончательно перешли под власть Польши и Литвы. Тогда Иван IV нанес удар по Литве. 15 февраля 1563 г. его войска заняли Полоцк.

В следующем году царь направил в Литву воеводу П. И. Шуйского для завоевания Минска. В соответствии с военными планами Москвы Шуйский должен был выступить из Полоцка и соединиться со смоленскими отрядами на территории противника. Военные планы царя, по–видимому, стали известны литовцам. Они сосредоточили все силы против полоцкой армии и разгромили ее. В конце 1564 г. Крымская орда напала на Рязань, а литовская армия подступила к Полоцку. Пора военных побед России миновала.

Завоевательные войны превратили Россию в многонациональное государство. При Иване III к России был присоединен Чернигов вместе с украинским населением, при Грозном — Полоцк с белорусскими землями. В Белоруссии московские власти взяли на себя роль защитников местного православного населения от протестантской ереси. Православное духовенство относилось к протестантам с большей подозрительностью, чем к мусульманам.

При взятии Дерпта (Юрьева) царские воеводы клятвенно заверили местных бюргеров, что они не будут переселены в Россию, сохранят веру и собственность. Однако их обещания не были выполнены. Под предлогом раскрывшейся «измены» и «заговора» царь вывел немецких купцов в города Владимир, Кострому, Нижний Новгород и Углич.

Иван и его дипломаты лелеяли планы образования в Ливонии вассального Орденского государства и потому старались не оттолкнуть от себя протестантское ливонское дворянство. Грозный позволил немецким бюргерам–переселенцам отправлять свой культ. В Ливонии Москва проводила ту же земельную политику, что и в Казани. Владения магистра и дворян, отказавшихся поступить на царскую службу, перешли в царскую казну и пополнили фонд государственной земельной собственности. Власть стала спешно насаждать в Прибалтике поместную систему и переселять туда русских помещиков.

Завоевательные войны начала царствования Грозного показали, что Россия обладает огромной военной мощью, опасной для всех ее соседей. Однако ее могущество было вскоре же подорвано внутренними раздорами.

Глава 8

Эпоха террора

Охладев к делу реформ, Иван IV в 1560 г. подверг Адашева опале и после заочного суда отправил его в тюрьму. В заточении правитель России умер от нервного потрясения. Протестуя против царского произвола, Сильвестр удалился в Кирилло — Белозерский монастырь. Царь избавился от опеки наставников. Но покончить с опекой Боярской думы он не мог.

После смерти царицы Анастасии Романовой Иван IV в 1561 г. женился на девице Кученей, дочери кабардинского князя Темир — Гуки. По случаю брака он составил новое завещание, в котором названы были имена душеприказчиков. В случае кончины государя они должны были образовать опекунский совет и править государством за малолетнего наследника царевича Ивана. Главными регентами должны были стать бояре Захарьины. Передавая регентство в их руки, царь рассчитывал раз и навсегда решить вопрос о престолонаследии в пользу старшей ветви династии и пресечь любые покушения на трон со стороны детей от второго брака.

Захарьины старательно насаждали своих сторонников в приказном аппарате управления. Они вернули из ссылки дьяка Н. Фуникова — Курцева и добились назначения его главой Казенного приказа. Помощником Фуникова стал дьяк Иван Висковатый, получивший чин печатника — хранителя государственной печати.

Приказная бюрократия была послушным орудием монарха. Курбский язвительно осмеивал царя за его доверие к приказным бюрократам из простонародья. Писарям русским, утверждал он, «князь великий зело верит, а избирает их не от шляхетского роду, ни от благородна, но паче от поповичей или от простого всенародства, а то ненавидячи творит вельмож своих»[494].

Защитник старины, выходец из старой дьяческой фамилии Т. Тетерин высказывал не менее резкие суждения о значении приказной бюрократии. Царь больше не верит боярам, писал Тетерин М. Я. Морозову, «есть у великого князя новые верники–дьяки, которые его половиною кормят, а другую половину собе емлют, у которых дьяков отцы вашим (бояр. — Р. С.) отцам в холопстве не пригожалися, а ныне не токмо землею владеют, но и головами вашими торгуют»[495].

По указанию царя дьяки разработали Уложение о княжеских вотчинах, вступившее в силу после утверждения в думе 15 января 1562 г. Перечисленным в Уложении княжеским родам (Суздальским, Ярославским, Ростовским, Стародубским и др.) запрещалось продавать и менять свои «старинные» родовые вотчины. Сделки подобного рода объявлялись незаконными. Княжеская вотчина, проданная сыну боярскому «опричь» братии и племянников вотчича, отбиралась в пользу Казны. Подвергались конфискации также все без исключения выморочные вотчины княжат. «Великие» вотчины, завещанные князем–вотчинником жене или отданные за дочерями и сестрами в приданое, отчуждались с известным вознаграждением, земельным и денежным. Даже ближайшие родственники по мужской линии (братья и племянники, исключая сыновей) могли наследовать старинные княжеские вотчины лишь по царскому указу: «…и государь того посмотря, по вотчине и по духовной и по службе, кому которую вотчину напишет, велит указ учинити»[496].

Традиционное вотчинное право не ограничивало дворянина в его правах на распоряжение земельной собственностью и не предусматривало обязательной службы вотчинника с земли. Стремительное развитие поместья и превращение его в господствующую форму землевладения трансформировало вотчинное право. Казна стала властно вмешиваться в сферу распоряжения вотчинным землевладением, вовсе не принадлежавшим к категории государственной собственности.

По существу, Уложение 1562 г. продолжало земельную политику Избранной рады. Однако царь, порвав со сторонниками реформ, объявил себя противником всего, что они делали. В пылу полемики с Курбским Иван IV взялся доказать, что незаконными были не его распоряжения об отчуждении в казну родовых княжеских земель, а меры, проведенные радой. Сильвестр и его сообщники, утверждал Грозный, в нарушение старых земельных законов стали раздавать боярам «великие вотчины» и села, «еже деда нашего великого государя уложение, которые вотчины у вас (бояр. — Р. С.) взимати и которым вотчинам еже несть потреба от нас (царя. — Р. С.) даятися, и те вотчины ветру подобно раздаяли неподобно, и то деда нашего уложение разрушили и тем многих людей к себе примирили»[497]. Аристократия выражала крайнее негодование по поводу покушения Казны на ее родовые земли. Иван же рассматривал свои действия как исполнение заветов деда, отбиравшего вотчины у бояр.

Приход Захарьиных к власти и их политика вызвали недовольство аристократии. Первыми запротестовали владельцы удельных княжеств, располагавшие внушительными силами и достаточно независимые в своих поступках. Родня царя князь Василий Глинский пытался бежать в Литву, но был арестован. Год спустя в государственной измене был изобличен глава Боярской думы князь И. Бельский. Его арестовали в начале 1562 г., т. е. в то самое время, когда дума обсуждала Уложение о княжеских вотчинах. При аресте у князя были найдены охранные грамоты от польского короля. Однако следствие по делу Бельского вскоре зашло в тупик. Слишком много высокопоставленных лиц оказалось замешано в заговоре. Среди подозреваемых оказался родственник царя, удельный князь Вишневецкий. Но ему удалось бежать в Литву.

Бельский избежал наказания благодаря заступничеству Боярской думы и высшего духовенства. 20 марта 1562 г. он был освобожден из–под ареста.

Уложение о вотчинах затронуло имущественные интересы семьи Воротынских. Прения в думе завершились арестом Воротынских. Официальная версия сводилась к тому, что «князь Михайло государю погрубил», что и явилось причиной опалы[498]. Власти подозревали, что Воротынские намерены отъехать в Литву. Главным результатом суда над братьями Воротынскими была ликвидация Новосильско — Одоевского удела.

Князь Д. И. Курлятев — Оболенский после суда над Адашевым был сослан на воеводство в Смоленск, откуда, по–видимому, пытался бежать за рубеж. Будучи задержан в пути, боярин пытался оправдаться тем, что он заблудился.

Фактически Курлятев был ключевой фигурой в правительстве Избранной рады. Его постигло суровое наказание. Московский летописец записал под 1562 г.: «Того же лета октября в 29 день царь… положил опалу на боярина на князя Дмитрея Курлятева за его великие изменные дел, а велел его и сына его князя Ивана постричи в черньцы и отослати на Коневец в монастырь под начало»[499].

Государев двор издавна выполнял функции обеспечения безопасности царя и его семьи. Множившиеся государевы опалы свидетельствовали, что Иван IV все больше утрачивал доверие к своим дворянам.

Приход к власти Захарьиных оживил их давнее соперничество со Старицкими. Князь Владимир Андреевич в качестве «царского брата» занимал самую высокую ступень придворной иерархии. На протяжении всего времени правления Избранной рады в разрядах он неизменно выделялся как второе (после царя) лицо в государстве. С отставкой Адашева положение изменилось. Захарьины лишь ждали повода, чтобы скомпрометировать своих заклятых врагов.

В дни Полоцкого похода 1562 г. на сторону литовцев перешел знатный дворянин Б. Н. Хлызнев — Колычев, служивший князю Владимиру. Изменник «побеже ис полков воеводских з дороги в Полтеск и сказа полочаном царев и великого князя ход к Полотцску с великим воинством и многим нарядом»[500]. Дворянин выдал важные сведения о планах русского командования, которые немедленно же были переданы полоцкими воеводами литовскому правительству.

Измена Б. Н. Хлызнева бросила тень на князя Владимира Андреевича, и царь, по–видимому, решил учредить надзор за семьей брата. Сразу после падения Полоцка в Старицу к Ефросинье Старицкой выехал с «речами» Ф. А. Басманов — Плещеев, новый фаворит царя, пользовавшийся его исключительным доверием. Когда 3 марта 1563 г. князь Владимир выехал из Лук в Старицу, его сопровождал царский пристав И. И. Очин, родня Басмановых. Внешне еще ничто не омрачало отношений между Грозным и его братом. В марте 1563 г. Грозный по пути в Москву остановился в Старице и «жаловал» Старицких, «у них пировал». Затем в конце мая он уехал в Александровскую слободу и пробыл там почти два месяца. Именно в этот период власти получили донос, положивший начало розыску об измене царского брата. Доносчик Савлук Иванов служил дьяком у Старицких и за какие–то провинности был посажен ими в тюрьму. Оттуда он переслал царю «память», в которой сообщал, будто Старицкие чинят государю «многие неправды» и держат его, дьяка, «скована в тюрьме», боясь разоблачения. Иван велел немедленно же освободить Савлука из удельной тюрьмы. Доставленный в Александровскую слободу, дьяк сказал на Старицких какие–то «неисправления и неправды». «По его слову, — сообщает летопись, — многие о том сыски были и те их неисправления сысканы». Розыск об измене Старицких тянулся все лето. Наконец, в Слободу были вызваны митрополит и руководство Боярской думы — бояре князья И. Д. Бельский, И. Ф. Мстиславский, И. И. Пронский, а также боярин Д. Р. Юрьев, дьяк А. Щелкалов. Следствие вступило в решающую фазу. В первый раз князя Владимира заподозрили в намерении захватить трон в 1553 г. Тогда царь был при смерти, и князь Владимир имел шансы на успех. В 1563 г. царь был здоров, и победоносный поход на Полоцк упрочил его положение на троне.

Не имея серьезных улик (кроме сомнительных показаний тюремного сидельца Иванова), власти извлекли из архива судное дело об измене Старицких десятилетней давности. 20 июля 1563 г. монарх вернулся из Александровской слободы в Москву и в самый день приезда затребовал во дворец материалы судебного процесса боярина Ростовского 1554 г. Эти материалы он использовал при исправлении летописи. На полях Синодального списка появились сведения о давнем боярском заговоре в пользу князя Владимира, в котором участвовали «княз Петр Щенятев и княз Иван Турунтай Пронской и Куракины родом и Го (зачеркнуто) и княз Дмитрей Немой и княз Петр Серебреной»[501]. Мать князя Владимира Ефросинья происходила из рода Патрикеевых — Хованских. Ее ближайшими сородичами были князья Щенятевы, Куракины и Голицыны, также происходившие из рода Патрикеевых. Первоначально автор приписки намеревался причислить к изменникам бояр Голицыных. Но писец успел записать лишь две первые буквы. Царь переменил намерение, и писец вычеркнул фамилию Голицыны, которую начал писать. Ко времени розыска 1563 г. старших Голицыных не было в живых, и указание на них утратило актуальность. Летописный перечень изменников был для царя своего рода проскрипционным списком.

Конфликт между царем и думой нарастал неуклонно и наконец достиг критической точки. Если бы митрополит и боярское руководство признали основательность собранных улик и санкционировали суд над заговорщиками — сторонниками князя Владимира, разгром Боярской думы был бы неизбежен. Однако намерения монарха не были осуществлены. Официальная летопись кратко и невразумительно сообщает, что Иван IV простил своего брата, что снимало вопрос о суде над его сторонниками в думе. Царь был человеком жестоким и мнительным, менее всего склонным прощать своих врагов. Совершенно очевидно, что он отказался от намерения судить брата и его сообщников в думе из–за того, что его репрессивные меры натолкнулись на сопротивление со стороны церковного руководства и думы.

«Повесть о мятеже», включенная в «Царственную книгу», была прямым ответом Ивана IV на действия думы, пытавшейся спасти от царской опалы своих членов. «Повесть» сохранила вымышленные царские речи, очень точно отражавшие настроения царя в период правки летописи, т. е. в дни кризиса 1563 г. Значение речей определялось тем, что их сочинил сам государь. Самодержец не сомневался в том, что его раздор с думой разрешится кровью. Он боялся, что вместе с короной бояре отнимут у него жизнь и такая же участь постигнет его малолетнего наследника. Рассказ о мятеже 1553 г., внесенный в Синодальную летопись, завершался поразительным признанием: «…и от того времени быс вражда промеж государя и людей»[502].

Проскрипционные списки, включенные Грозным в текст официальной летописи, доказывают, что монарх готовился обрушить жестокие гонения на головы врагов. Однако твердая позиция, занятая митрополитом Макарием и вождями Боярской думы, связала его по рукам и ногам. Церковь взяла на себя роль арбитра в конфликте между членами династии. Как повествует летописец, Иван IV призвал во дворец высших иерархов церкви и ознакомил их с итогами розыска. «И перед отцем своим и богомолцом Макарием митрополитом и перед владыками и перед освещенным собором, — значится в летописи, — царь и великий князь княгине Ефросинье и ко князю Владимеру неисправление их и неправды им известил и для отца своего Макария митрополита и архиепископов гнев свой им отдал»[503]. Официальная летопись представляла дело не вполне точно. Монарх не сразу отказался от намерения покарать виновных.

Обвинив брата в измене, Грозный велел взять его под стражу. Среди документов 1563 г. в царском архиве хранилась «свяска, а в ней писана была ссылка князя Володимера Ондреевича в Старицу…»[504]. Опала и ссылка Владимира сопровождались конфискацией его удельного княжества. Иван считал душой заговора не своего недалекого брата, а его мать. Ее постигло суровое наказание. Ефросинью доставили из Старицы на подворье Кирилло — Белозерского монастыря, и 5 августа 1563 г. игумен Васьян постриг ее в монашеский чин[505].

Царь вернул брату удельное княжество, но при этом распустил его думу и отправил на службу в удел верных дворян. Бояре Захарьины, возглавлявшие Дворцовый приказ, добились передачи ряда удельных сел в их ведение.

К 1563 г. Макарию исполнилось 80 лет. Он не раз обращался к царю с ходатайством об отставке. «Многажды, — писал митрополит в завещании, — помышлях и желах отрешися всего архиерейского именования и действа», но каждый раз уступал настроениям царя и «понуждению» собора.

Незадолго до смерти Макарий составил духовное завещание. Тщетно было бы искать в нем какие–нибудь намеки на происходившую в то время политическую борьбу. Оно благожелательно к государю, его брату Владимиру, «боголюбивым боярам и князьям»; содержит благословение «детем боярским, и дьяком, и гостем с их женами и з детми и с прочим христолюбивым воинством»[506].

Со смертью Макария 31 декабря 1563 г. церковь лишилась опытного и авторитетного руководителя, что развязало руки Грозному. Политический кризис вступил в новую фазу.

Прощение семьи князя Владимира сняло вопрос об изгнании из думы и казни участников его мнимого или действительного заговора. Парадокс заключается в том, что после смерти Макария Иван IV обрушил удар не на главных «изменников» из летописного проскрипционного списка, а на других лиц, не причастных к заговору, но противившихся репрессиям и перечивших самодержцу в думе. В приписках к летописям монарх постарался скомпрометировать бояр князей Дмитрия Немого — Оболенского и Петра Серебряного, но казнены были не они, а два других представителя княжеского дома Оболенских — Михаил Репнин и Юрий Кашин, отличившиеся при взятии Полоцка в 1563 г.

Князь М. П. Репнин был арестован царскими слугами во время всенощной в церкви и убит на улице ранним утром 31 января 1564 г. Князя Ю. И. Кашина убили спустя несколько часов во время утренней молитвы. В синодике опальных Репнин и Кашин записаны вместе в том порядке, в каком они были умерщвлены.

Установив последовательность событий, мы получаем возможность выяснить причины опалы на Оболенских.

Убийства совершались на четвертый день после поражения царского войска в Литве в январе 1564 г., когда в Москву прибыли гонцы от воевод. Первые известия о поражении были, по- видимому, сильно преувеличены. Царь отдал приказ о казнях сразу после того, как ему сообщили о гибели армии.

План наступления на Литву не мог быть принят без санкции думы, осуществлявшей высшее военное руководство. В соответствии с планом две армии на первом этапе вторжения действовали раздельно, имея приказ соединиться на территории противника. Подобный образ действия таил в себе слишком большой риск. Но царь отстранил от руководства военными операциями самого талантливого из своих воевод Горбатого и сам определял военные планы.

«Мятеж» бояр в думе внушил мнительному самодержцу мысль о том, что непокорные бояре готовы вступить в сговор с королем Сигизмундом ради свержения законного государя. За три недели до казни Репнина Москву покинуло литовское посольство. Власти подозревали, что именно послы получили секретную информацию о московских военных планах, которая и помогла литовцам одержать победу. Раскрытые секреты были доступны лишь членам Боярской думы, которые и оказались под подозрением.

Несколько месяцев спустя царь Иван, отвечая на упреки Курбского, писал, что бояре казнены за измену, что подтверждается свидетельством беспристрастных очевидцев. «…Сия их измены, — писал он, — всей вселенней ведомы, аще восхощеши, и варварских языцех увеси и самовидцев сим злым деянием можеши обрести, иже куплю творящим в нашем царствии и в посольственных прихождениях приходящим»[507]. Очевидно, царь имел в виду «самовидцев» (послов и купцов), покинувших Москву незадолго до казни бояр.

В самых резких выражениях Курбский упрекал Ивана за пролитие в церкви «святой крови» своих воевод. На это Грозный отвечал, что давно уже ничего не слыхал о святой крови. «Во своей земли в нынешнее время несть ея явленно, не вемы». «Мучеников же в сие время за веру, — продолжал он, — у нас нет… а еже (кто. — Р. С.) обрящется в сопротивных… тот по своей вине и казнь приемлет… а еже о измене и чяродействе воспомянул еси, — ино, таких собак везде казнят!»[508] Монарх обвинил Оболенских в том, что они примкнули к «сопротивным» (противникам царя в думе) и учинили измену. В пылу полемики Иван IV обличил убитого Репнина как «блудника». Упрек побудил Курбского подробно изложить историю мученической смерти Репнина.

Рассказ Курбского привлекает внимание многими живыми подробностями. Однажды, повествует Курбский, царь пригласил боярина во дворец на веселый пир со скоморохами и ряжеными, «хотяще бо его тем аки в дружбе себе присвоити». Когда все изрядно подвыпили, царь и его приятели пустились плясать со скоморохами. Подобная непристойность шокировала ревнителя благочестия князя Репнина. Ко всеобщему смущению, боярин, прослезившись, стал громко корить и увещевать Ивана, «иже не достоит ти, о царю християнскии, таковых творити!». Царь пробовал урезонить строптивца и попросил его: «…веселися и играи с нами!» Он попытался надеть маску на нелюбезного гостя, но тот, забыв приличия, растоптал «мошкару» ногами. Ссылаясь на свой боярский сан, он заявил: «Не буди ми се безумие и безчиние сотворити в советническом чину сущу мужу!»[509] В сердцах Иван велел вытолкать упрямого боярина взашей за двери.

Ссора на маскараде живо характеризовала взаимоотношения между монархом и его думой в первый период его самостоятельного правления. Знать, похоже, еще не боялась перечить Ивану IV.

Среди бояр, противившихся царскому произволу, выделялись Шереметевы и князь Курбский. Бояре Шереметевы подверглись тюремному заключению и пытке. Младший из них был убит. Князя Курбского царь отослал на воеводство в Юрьев Ливонский. Оттуда боярину удалось бежать за рубеж. Послание, написанное в эмиграции, положило начало многолетней переписке между Курбским и царем.

В 1971 г. американский исследователь Э. Кинан пришел к выводу, что письмо Курбского, как и вся его переписка с Грозным, является литературной мистификацией начала XVII в.[510] Основанием для такого вывода послужило обнаруженное ученым текстуальное сходство в послании Курбского и в сочинениях некоего литовского монаха Исайи. Исайя прибыл в Россию за православными книгами, но был арестован по подозрению в причастности к боярской интриге и провел остаток жизни в московской тюрьме. Будучи в заключении в Вологде, литовский монах написал «Жалобу». Э. Кинан обратил внимание на совпадение большого отрывка в тексте первого письма Курбского и в «Жалобе» Исайи и доказал, что Курбский списал несколько фраз из сочинения монаха. Парадокс заключается в том, что Курбский писал свое письмо в 1564 г., а Исайя, по предположению Кинана, в 1566 г. Иначе говоря, боярин никак не мог заимствовать текст из еще не написанного сочинения. Кинан же заключил, что «письмо Курбского» было составлено кем–то другим, и сделал вывод о подложности всей переписки Курбского с царем.

Открытие Кинана положило начало длительной дискуссии, в которой приняли участие крупнейшие научные центры мира[511]. Аргументы Э. Кинана были подробно проанализированы в моей книге, увидевшей свет в 1973 г.[512] Изучение архивной рукописи с сочинениями Исайи позволило объяснить парадокс, обнаруженный американским историком.

Исайя, по–видимому, был причастен к делу об измене главы думы Бельского. После ареста его покровители прислали в Вологду лазутчика, доставившего Исайе записку. Литовский «Лист» начинался с обращения: «Иже словеси ради истинного во юзах страждущему мниху Исайе». Исайя, получив «Лист», как эхо повторил обращенные к нему слова: «Днесь аз в темницы, и слова ради истинного Христова во юзах яко злодей зле стражу»[513]. Покровители подсказывали арестанту линию защиты. Они обращались не к государственному преступнику, понесшему наказание за участие в заговоре московских бояр против царя, а к борцу за истинное слово Христово, незаконно посаженному в темницу. В этом тезисе заключалась единственная возможность вызволить Исайю из заточения. В конце «Листа» имелась помета: «Писано року 1562 юлия в земли Московской на Вологду». Получив «Лист», Исайя тотчас написал ответ, заключавший в себе «Жалобу». На русско–литовской границе шла кровопролитная война, и у Исайи была единственная возможность переправить письмо на родину. По–видимому, он ею воспользовался, передав «Жалобу» подателю «Листа».

Текстологический анализ позволяет уточнить датировку «Жалобы», что ведет к крушению всей концепции подложности переписки Курбского с царем. Исайя написал письмо вскоре после июля 1562 г. Тайную переписку с ним вели те самые русские эмигранты, которые вскоре завязали сношения с Курбским, а затем встретили его в Литве. От людей этого круга беглый боярин и заполучил сочинение Исайи, из которого сделал выписку в 1564 г. Недавно в архивах было разыскано послание Курбского к старцу Псково — Печерского монастыря Васьяну. Сборник, сохранивший в своем составе это послание, датируется 1560–1570 гг. Иначе говоря, он был составлен при жизни Курбского и Грозного[514]. Письмо Васьяну в значительной мере повторяло письмо беглого боярина к царю. Последние сомнения в авторстве Курбского отпали.

Обширное послание к печерскому старцу Васьяну было самым значительным из всех писем Курбского. Оно написано боярином до побега, но так и не было отправлено адресату. В конце концов письмо попало в руки не старцу, а самому царю. Курбский писал, что «державные» правители России уподобились кровожадным зверям, из–за чего гибнут бояре, скудеет дворянство, купеческий чин и земледельцы подвергаются притеснениям, в судах царит «кривина»[515]. Церковных иерархов боярин упрекал за то, что они не желают заступиться за гонимых и страждущих.

Полагают, что переписка Грозного и Курбского принадлежала к жанру «агитационной литературы». Монарх адресовал свое письмо «во все царство», из чего можно заключить, что царь и боярин обменялись «открытыми письмами»[516].

Для рассылки царского послания требовалось изготовить его во многих или по крайней мере в нескольких экземплярах, что неизбежно отразилось бы в рукописной традиции XVI в. Между тем ни одной копии царской эпистолии, восходящей к XVI или началу XVII в., не сохранилось.

На протяжении длительного времени царя Ивана и князя Курбского связывала личная дружба. Разрыв вызвал жгучую потребность объясниться начистоту, выразить накопившиеся обиды. Вот причина того, что их переписка насыщена личностными мотивами и жалобами, взаимными оскорблениями. Опровергая обвинения беглого боярина, Иван IV, следуя литературной традиции, дословно воспроизводил оскорбительные замечания своего адресата, а затем опровергал их. Для царя обнародование такой переписки было крайне нежелательным. Любой жанр, включая жанр «открытых писем», неразрывно связан со своей эпохой. Обмен «открытыми письмами» предполагает максимальную возможность свободного обсуждения. В преддверии опричнины такая возможность, и прежде незначительная, исчезла полностью. Царь обсуждал свое письмо с помощниками, Курбский — с эмигрантами. Но нет доказательств того, что их письма уже в то время нашли путь к читателям в России.

Свое послание к царю Курбский начал словами: «царю, от Бога препрославленному, паче же во православии пресветлу явившуся, ныне же грех ради наших, сопротивным обретеся»[517]. Упрек Курбского, по мнению Я. С. Лурье, сводился к тому, что в начале царствования (на Стоглавом соборе) Иван IV явился «от Бога прославленным», «пресветлым в православии», а ныне стал «сопротивным» — изменил своей «пресветлости». Отвечая на вопрос, о чем спорили Курбский и Грозный, Я. С. Лурье пишет: «Основным или, во всяком случае, главным предметом полемики между ними был вопрос о том, кто верен заветам начала царствования Ивана IV и кто стал им «сопротивен»»[518].

Нет достаточных оснований связывать упрек Курбского с началом царства и деятельностью Избранной рады. Слова Курбского о «сопротивном», по–видимому, имели в виду не «заветы» рады, а нечто значительно более важное — заветы Господа Бога и идеал пресветлого Русского царства. Суть этого идеала, который одинаково разделяли и государь, и его боярин, сводилась к следующему. Пал Константинополь, порушилось святое греческое православие, в результате последним оплотом истинной веры стало пресветлое Московское царство. Спор Курбского с Грозным сосредоточился на вопросе, кто остался верен идеалу христианского царства, а кто стал «сопротивен» ему, т. е. впал в ересь. В конце письма боярин во всеуслышанье объявил о появлении Антихриста в роли ближайшего советника царя.

Слова Курбского глубоко уязвили царя прежде всего потому, что они заключали страшную угрозу для трона. Присяга на верность монарху, вступившему в союз с Антихристом, утрачивала законную силу. Долг каждого христианина заключался в том, чтобы не покоряться, а бороться с такой властью всеми возможными средствами. Всяк пострадавший в борьбе с Антихристом превращался в мученика, а пролитая им кровь становилась святой.

Обвинение в ереси носило не личный и частный, а скорее всеобщий характер. Пример крушения великого Рима и царственного Константинополя был перед глазами, и если столп и глава последнего христианского царства впал в ересь и в его окружении появился Антихрист, тогда погибель «Нового Израиля» неизбежна. За обвинениями Курбского угадывалась апокалипсическая картина. Для Курбского речь шла о спасении истинной веры. Совершенно так же понимал дело и Грозный. Но каждый из них предлагал свой путь спасения Святорусского царства. Обозначение этого пути в значительной мере зависело от ответа на вопрос, на ком держится истинно христианское царство, а кто его рушит.

По утверждению Курбского, Иван IV перешел в число «сопротивных», так что оплотом «пресветлого православия» являются бояре, готовые пролить свою «святую кровь» ради истинной веры. С гибелью самых святых и благочестивых «во Израиле», очевидно, рушится и сам Израиль. Монарху помогает Антихрист, которого Курбский прямо называет «губителем Святорусского царства»[519].

В ответном послании Грозный старался доказать, что если кто и впал в разные ереси, то это Курбский и другие изменники–бояре, тогда как государь «сопротивен» только своим неверным подданным, которые стараются погубить его.

Главный вопрос, который целиком владел вниманием царя, был вопрос о власти и государственном устройстве. При Иване III литовские князья и знать искали прибежище в православной Москве. При внуке Ивана III поток устремился в обратном направлении. Грозный был достаточно опытным политиком, чтобы понять причины такого поворота. Для России Польша оставалась своеобразным окном на Запад. Благодаря тесным сношениям с Польшей Россия имела возможность познакомиться с политическим устройством, отличным от ее собственного. Участившиеся попытки бегства бояр в Литву явились симптомом перемен в умонастроениях русской знати. Не одной лишь аристократии литовского происхождения, не порвавшей связей с родиной, импонировали порядки Польско — Литовского государства. Эти порядки гарантировали привилегии магнатов, их незыблемое право участия в решении государственных дел, включая избрание на трон монарха. Сдвиг в сторону самодержавия, явственно обозначившийся в правление Грозного, стал главным источником конфликта между монархом и русской аристократией.

В споре с Курбским царь употребил все красноречие, чтобы скомпрометировать принципы устройства шляхетской республики и доказать превосходство и богоугодность русского единодержавия. «Безбожные языцы…, — писал Иван, — …те все царствии своими не владеют: как им повелят работные их, так и владеют. А Российское самодержавство изначала сами владеют своими государствы, а не боляре и вельможи»[520].

Ход рассуждений Грозного весьма несложен. Западные народы чужды православию, следовательно, они безбожны, как безбожно и их политическое устройство. Подданные не могут решать государственные дела, следуя своим интересам. Не подданные — «работные» государей — источник власти, и не им определять, как царю владеть своими царствами. Всякое отступление от единодержавия, по мысли Грозного, гибельно для России. Законный монарх, получивший власть от самого Бога, не должен делить ее ни с кем. Без крепкой единодержавной власти Российское царство тотчас распадется от беспорядков и междоусобных браней. Божьим изволением еще деду его, великому государю Ивану III, всевышний поручил в работу прародителей Курбского и прочих бояр–князей. Разве это благочестно, чтобы «под властию нарицаемого попа (Сильвестра. — Р. С.) и вашего (бояр. — Р. С.) злочестия повеления самодержъству быти?». «Доселе руские владетели… вольны были подовластных жаловати и казнити…»[521]

Вопрос о взаимоотношении монарха с боярством занимает центральное место в послании Грозного. Когда Сильвестр и Курлятев за их измены подверглись наказанию и в Боярской думе («сигклите») вспыхнули распри, Курбский разжег пожар, приняв участие в «злодейственном совете». Суть злодейства заключалась в том, что бояре «Богом им данного и рождьшагося у них на царстве царя… отвергшеся и елико возмогоша, злая сотвориша — всячески, словом и делом, и тайными умышлении…»[522]. Приведенные строки были наиболее откровенными во всем послании.

Обличая боярскую измену на страницах московских летописей, Иван IV не предвидел того, что очень скоро ему придется адресовать обличительные письма крамольным боярам за рубеж. Как бы то ни было, именно летописные работы наилучшим образом подготовили царя к спору с Курбским. Грозный не желал обсуждать с изменником трудности своего нынешнего положения, и потому его письмо было полно недомолвок и иносказаний, едва он обращался к текущим событиям. Летописные приписки помогают расшифровать многие из этих недомолвок. Курбский и другие крамольники из Боярской думы, утверждал Иван, отвергли Богом данного им государя. В этом случае царь лишь повторил в общей форме мысль, изложенную ранее на полях летописи. В «Повести о мятеже» эта мысль составила основное содержание сочиненных «царских речей». Находясь в 1553 г. на смертном одре, самодержец горько упрекал членов Боярской думы за то, что они изменяют присяге на верность престолу: «целовали есте мне крест и не одинова, чтобы есте мимо нас иных государей не искали… и вы свои души забыли, а нам и нашим детям служить не хочете… и коли мы вам ненадобны, и то на ваших душах»[523]. Трехлетний опыт самостоятельного правления и раздор с думой породили в голове Ивана трагическое сознание того, что он и его дети «ненадобны» более его могущественным вассалам. Отвергнув государя, писал Г розный Курбскому, бояре нанесли ущерб трону не только словом — «тайным умышлением», — но и делом. Речь шла об обсуждении в думе проекта низложения Ивана и передачи короны царскому брату. Если верить сетованиям Грозного, планы переворота вступили в фазу практического осуществления. Привыкнув в юности рубить головы боярам, монарх нисколько не сомневался в том, что бояре, взяв верх, истребят и малолетних царских детей с матерью, и их родню. Растерявшихся Захарьиных Иван, как значится в летописных приписках, пытался вдохновить словами: «Вы от бояр первыя мертвецы будете! и вы бы за сына моего да и за матерь его умерли, а жены моей на поругание боярам не дали!» Составленные в 1563–1564 гг. приписки обнаруживают, что уже накануне опричнины самодержец впервые пришел к мысли о том, что из- за раздора с думой ему и его наследникам придется спасаться бегством за рубеж. Не надеясь на одних Захарьиных, государь обратился с отчаянным призывом ко всем верным членам думы. «Будет сстанетца надо мною воля Божия, — будто бы произнес больной государь, — меня не станет, и вы пожалуйте, попамятуйте, на чем есте мне и сыну моему крест целовали; не дайте бояром сына моего извести никоторыми обычаи, побежите с ним в чюжую землю, где Бог наставит»[524].

Московская летопись была официальным документом. По этой причине царская правка имела особый политический смысл. Столкновение с «сигклитом» побудило Ивана IV чернить не одних заговорщиков князей Патрикеевых, Оболенских или Ростовских, но даже Захарьиных и Басмановых. Исследователи выражали удивление по поводу обилия имен в царских приписках и различий в оценках поведения одних и тех же бояр, представленных то в роли крамольников, то в роли верных слуг. Противоречия находят объяснение, коль скоро выяснена главная тенденция приписок, — стремление царя скомпрометировать не отдельных лиц, а Боярскую думу в целом.

Смысл эпистолии царя к Курбскому сводился к обоснованию необходимости неограниченных репрессий против думы, восставшей на законного государя. Послание идейно подготовляло почву для опричнины и ее террора. Обличения Грозного точно указывали на круг «вельможных» семей, на которые должен был пасть удар. Вся аргументация царского послания в конечном счете сводилась к тезису о «великой» измене, свившей гнездо в думе. Боярскому своеволию царь может противопоставить лишь тезис о неограниченном своеволии монарха, выступающего в роли восточного деспота. Власть монарха утверждена Богом и не может быть ограничена в пользу бояр или кого бы то ни было другого.

Курбский требовал, чтобы царь прекратил гонения на бояр и удалил от двора их инициатора боярина АД. Басманова. Последний был одним из лучших воевод своего времени. В отличие от прежних наставников и советников Басманов не отличался благочестием. Неутомимый собутыльник молодого царя, его «согласник» и «ласкатель», боярин занял самое видное положение при дворе. Курбский прямо возлагал на Басманова ответственность за казнь бояр, отказавшихся повиноваться царю. «…И видех ныне сигклита, — писал он, — …иже днесь шепчет во уши ложная царю и льет кровь крестьянскую, яко воду и выгубил уже сильных во Израили… не пригоже у тебя быти таковым потаковником, о царю!»[525] Недоброжелатели не упускали случая очернить ненавистного воеводу. Курбский объяснял его возвышение тем, что Грозный сделал его сына своим интимным фаворитом. Об этом открыто толковали не только за рубежом, но и в Москве. Буквально в то же время, когда Курбский написал письмо царю, видный придворный князь Д. Овчина- Оболенский опрометчиво выбранил Басманова–сына за предосудительное поведение. Когда Басманов с плачем пожаловался Ивану, тот велел убить обидчика.

Самодержец писал, что волен казнить любого подданного. Но жизнь вскоре преподала ему жестокий урок. Переводчик царского лейб–медика Альберт Шлихтинг, едва ли не самый осведомленный мемуарист того времени, сообщает, что после казни Овчины некоторые знатные лица вместе с верховным священнослужителем, пораженные жестокостью этого поступка, потребовали от царя прекратить убийства своих подданных без всякой вины и проступка с их стороны. Речи бояр не только по существу, но и по словесным оборотам напоминали обличения Курбского. «Христианскому государю, — заявили члены высшего государственного органа, — не подобает свирепствовать против людей так, как против скотов, пусть он побоится справедливой кары Бога, который обычно наказует за невинную кровь даже в третьем поколении»[526]. Свидетельство А. Шлихтинга находит подтверждение в официальной московской летописи, подробно излагавшей обращение Ивана IV к населению Москвы в январе 1565 г. Объясняя народу причины своего гнева на бояр, царь писал, что те лишили его права карать виновных: едва он захочет наказать и смирить опальных бояр, князей или детей боярских «в их винах», как члены думы вместе с дворянами и дьяками, «сложась» с епископами и архимандритами, «покрывают» виновных[527]. Жалобы царя не оставляют сомнения в том, что, помимо «верховного священнослужителя» — митрополита Афанасия, протест заявил весь священный собор, а выступление думы поддержали дворяне и «все приказные люди», иначе говоря, высшие приказные чины. Казни, осуществленные в ближайшие месяцы после убийства Овчины, указывали на круг лиц, возглавивших выступление высших сословий Московского царства. В их числе были двоюродный брат Овчины боярин князь Д. И. Немого — Оболенский и несколько других Оболенских, князь А. Б. Горбатый — Суздальский, князь П. М. Щенятев с родственниками князьями Куракиными и другие лица.

Не зная подлинных причин выступления, А. Шлихтинг склонен был объяснить дело тем огромным влиянием, которым якобы пользовался в Московии «граф Овчина». В действительности его гибель послужила не более чем поводом для выступления влиятельных общественных сил, стремившихся остановить террор. Разрыв самодержца с Боярской думой, представительным органом высшей аристократии, означал крушение традиционного порядка управления. Без санкции думы, более того, без суда и следствия монарх казнил видных членов думы М. П. Репнина, Ю. И. Кашина, Д. И. Хилкова, Н. В. Шереметева, заточил в монастырь фактического главу Избранной рады Д. И. Курлятева, подверг аресту и пыткам бояр В. В. Морозова и И. В. Большого Шереметева. Описанные репрессии неизбежно вели к разгрому Боярской думы и отстранению ее от власти.

А. Д. Басманов настойчиво советовал государю разрешить кризис с помощью насилия. Однако Иван IV и его новое окружение не обладали необходимой властью и авторитетом, чтобы ввести в стране чрезвычайное положение вопреки воле Боярской думы и церковного руководства. Между тем дума и митрополит осуждали любые попытки возобновления террора. Царь не мог рассчитывать на успех, если бы вздумал добиваться осуществления своих замыслов путем обычной процедуры утверждения его указа в Боярской думе и на священном соборе. По этой причине он вынужден был избрать совершенно необычный способ действия. Стремясь навязать свою волю думе, Иван объявил об отречении от престола. Таким путем он рассчитывал вырвать у думы согласие на введение в стране чрезвычайного положения и новые репрессии против Боярской думы, отказавшейся повиноваться монарху.

Отречению Грозного сопутствовали драматические события. С наступлением зимы 1564 г. Иван стал готовиться к отъезду из Москвы. Он посещал столичные церкви и монастыри и усердно молился в них. К величайшему неудовольствию церковных властей, он велел собрать и свезти в Кремль самые почитаемые иконы и прочую «святость». В воскресенье, 3 декабря, Грозный присутствовал на богослужении в кремлевском Успенском соборе. После окончания службы он трогательно простился с митрополитом, членами Боярской думы, дьяками, дворянами и столичными гостями. На площади перед Кремлем уже стояли вереницы нагруженных повозок под охраной нескольких сот вооруженных дворян. Царская семья покинула столицу, увозя с собой всю московскую «святость» и всю государственную казну. Церковные сокровища и казна стали своего рода залогом в руках Грозного.

Царский выезд был необычен. Ближние люди, сопровождавшие Грозного, получили приказ забрать с собой семьи. Оставшиеся в Москве бояре и духовенство находились в полном неведении о замыслах царя и «в недоумении и во унынии быша, такому государьскому великому необычному подъему, и путного его шествия не ведамо куды бяша».

Царский «поезд» колесил в окрестностях Москвы в течение нескольких недель, пока не достиг укрепленной Александровской слободы. Отсюда в начале января 1565 г. царь известил митрополита и думу о том, что «от великие жалости сердца» он оставил свое государство и решил поселиться там, где «его, государя, Бог наставит». Как можно предположить, в дни «скитаний» царь составил черновик своего завещания, в котором весьма откровенно объяснял причины отъезда из Москвы. А что по множеству беззаконий моих Божий гнев на меня распростерся, писал Иван, «изгнан есмь от бояр, самовольства их ради, от своего достояния и скитаюся по странам, а може Бог когда не оставит». Царское завещание заключало в себе пространное «исповедание», полное горьких признаний. Иван каялся во всевозможных грехах и заканчивал свое покаяние поразительными словами: «Аще и жив, но Богу скаредными своими делы паче мертвеца смраднейший и гнуснейший… сего ради всеми ненавидим есмь…»[528] Царь говорил о себе то, чего не смели произнести вслух его подданные.

В письме к Боярской думе Иван IV четко объяснил причины своего отречения. Он покинул трон из–за раздора с Боярской думой. В то время как члены думы и епископы сошлись на митрополичьем дворе и выслушали известие о царской на них опале, дьяки собрали на площади большую толпу и объявили ей об отречении Грозного. В прокламации к горожанам царь просил, чтобы «они себе никоторого сумнения не держали, гневу на них и опалы никоторые нет»[529]. Объявляя об опале на власть имущих, царь как бы апеллировал к народу в своем споре с боярами. Он, не стесняясь, говорил о притеснениях и обидах, причиненных народу изменниками–боярами.

Среди членов Боярской думы были противники Грозного, пользовавшиеся большим влиянием. Но из–за общего негодования на «изменников» никто из них не осмелился поднять голос. Толпа на дворцовой площади прибывала час от часу, а ее поведение становилось все более угрожающим. Допущенные в митрополичьи покои представители купцов и горожан заявили, что останутся верны старой присяге, будут просить у царя защиты «от рук сильных» и готовы сами «потребить» всех государевых изменников.

Под давлением обстоятельств Боярская дума не только не приняла отречение Грозного, но и вынуждена была обратиться к нему с верноподданническим ходатайством. Представители митрополита и бояре, не теряя времени, выехали в слободу. Царь допустил к себе духовных лиц и в переговорах с ними заявил, что его решение окончательно. Но потом он «уступил» слезным молениям близкого приятеля чудовского архимандрита Левкия и новгородского архиепископа Пимена. Затем в слободу допущены были руководители думы. Слобода производила впечатление военного лагеря. Бояр привели во дворец под сильной охраной. Фактически царь продиктовал им свои условия. Главным из них было учреждение в Российском государстве опричнины и предоставление монарху неограниченной власти. Внешне опричнина имела вид удельного княжества со своей территорией, войском и думой. Будучи личным владением царя, опричнина была полностью выведена из–под контроля Боярской думы. Вся прочая территория государства, получившая наименование земщины, формально оставалась под управлением земской думы. До опричнины лишь боярский суд мог осудить члена думы или конфисковать его земли. По указу об опричнине самодержец получил неограниченное право казнить любого своего «изменника» и отбирать у него вотчины без всякого совета с думой, по своему произволу. Это право распространялось не только на опричнину, но и на всю земщину. Указ об опричнине лишал думу ее законных прав и прерогатив. По существу, это был государственный переворот.

Опасаясь того, что дума преодолеет минутное замешательство и откажется санкционировать подготовленный в Александровской слободе указ, Грозный 7 февраля отдал приказ о казни вождя думы князя А. Б. Горбатого. И только неделю спустя самодержец явился в столицу и обнародовал указ об опричнине[530]. Напуганная убийством Горбатого, дума не посмела протестовать против беззакония монарха.

Вскоре после издания указа об опричнине власти вызвали в Москву всех дворян из Вяземского, Можайского, Суздальского и нескольких других уездов. Опричная дума во главе с Басмановым придирчиво допрашивала каждого о его происхождении, о родословной жены и дружеских связях. В опричнину отбирали худородных дворян, не знавшихся с боярами. Аристократия взирала на «новодельных» опричных господ с презрением. Их называли не иначе как «нищими и косолапыми мужиками» и «скверными человеками». Сам царь, находившийся во власти аристократических предрассудков, горько сетовал на то, что вынужден приближать мужиков и холопов. Впавшему впоследствии в немилость опричнику Василию Грязнову он писал: «…по грехом моим учинилось, и нам того как утаити, что отца нашего князья и бояре нам учали изменяти, и мы и вас, страдников, приближали, хотячи от вас службы и правды»[531]. При зачислении в государев удел каждый опричник клятвенно обещал разоблачать опасные замыслы, грозившие царю, и не молчать обо всем дурном, что узнает. Опричникам запрещалось общаться с земщиной. Они носили черную одежду, сшитую из грубой ткани, привязывали к поясу некое подобие метлы. Этот их отличительный знак символизировал стремление «вымести» из страны измену.

Опричные дворяне получили ряд привилегий. Им полагались более высокие поместные оклады, чем земским дворянам. Опричное правосудие гарантировало членам «преторианской гвардии» полную безнаказанность.

Опричнина явилась первым в русской истории воплощением самодержавия как системы неограниченного царского правления. Однако суждения о ней затруднены из–за крайней скудости источников и гибели всех опричных архивов.

Одни историки видели в опричнине мудрую реформу, имевшую целью покончить с могуществом знати и упрочить объединение страны. В глазах других — это бессмысленная и кровавая затея, не оказавшая на политические порядки никакого влияния.

Длительные споры о смысле и предназначении опричнины могут быть разрешены лишь с помощью новых фактов.

В летописном отчете об учреждении опричнины перечислено всего несколько бояр, подвергшихся преследованиям и казням. При чтении летописи невольно возникает вопрос, почему Иван IV не мог расправиться с кучкой не угодных ему лиц, не прибегая к дорогостоящей опричной затее, ибо организация опричных владений, особого опричного правительства и войска, размежевание земель потребовали огромных расходов.

В конце отчета официальный летописец кратко и невразумительно упомянул о том, что царь опалился (прогневался) на неких своих дворян, а «иных» (?) велел сослать «в вотчину свою в Казань на житье с женами и детьми»[532]. Разрядные записи говорят об этом эпизоде значительно определеннее: в 1565 г. «послал государь в своей государеве опале князей Ярославских и Ростовских и иных многих князей и дворян и детей боярских в Казань на житье…»[533]. Разрядная запись укрепила подозрение, что официальный московский летописец (напомним, что летопись была взята из земщины в опричнину и, вероятно, подверглась там редактированию) крайне тенденциозно описал первые опричные деяния и что за мимоходом брошенным замечанием о казанской ссылке, возможно, скрыты важные и не известные ранее факты.

Архивные разыскания позволили обнаружить большой пласт неизвестных ранее документов, на первый взгляд не имевших никакого отношения к политической истории государства при царе Иване. Это налоговые описи Казанского края, датированные 7073 (1565–1566) г. Изучение этих описей или писцовых книг показало, что власти провели описание Казанской земли в связи с изданием указа об опричнине и наделением поместьями дворян, сосланных на поселение на восточную окраину государства[534]. В летописном изложении указа об опричнине нет никаких, даже косвенных, указаний на то, что Иван IV уже в самый момент учреждения опричнины решил наделить «изменников» землей в местах их поселения. По–видимому, такое решение было принято с некоторым опозданием. Земская казна была опустошена опричными контрибуциями и не могла изыскать средства на содержание ссыльных. Вследствие этого царь вместе с земской думой решили произвести раздел казанской землицы между поселенцами с тем, чтобы избавить земскую казну от дополнительных расходов. Из богатых вотчинников ссыльные князья превратились в мелких казанских помещиков. Даже самые знатные из них получили едва десятую часть своего поместного оклада. Тем не менее ссыльные дворяне все же были сохранены для службы. Казанская ссылка была первым опытом политической ссылки в России. В известной мере эта ссылка носила патриархальный характер. Царь не только пожаловал ссыльным поместья, но и вверил им управление Казанским краем. Вражда мусульманского населения к завоевателям была столь велика, что опасаться измены со стороны ссыльнопоселенцев не приходилось. Стремясь создать в Казанском крае авторитетную администрацию, царь распорядился назначить на воеводство в Казани, Свияжске и Чебоксарах самых видных лиц из числа опальных.

Писцовые книги окольничего Н. В. Борисова 1565–1566 гг. зафиксировали размеры поместных дач и цену дворов «князей и детей боярских (новых жильцов), которым государь велел быть в Казани на житье»[535]. Данные писцовых книг, отличающиеся абсолютной достоверностью, позволяют составить точные списки лиц, отправленных в ссылку. Самую значительную группу среди них — до 80 семей — составляли князья Ярославские, Ростовские и Стародубские[536].

Для понимания сути и значения казанской ссылки решающим является тот факт, что все эти лица были выселены в Казанский край в царской опале, что повлекло за собой конфискацию их земель и имущества. Как значилось в указе об опричнине, «челобитье же государь… принял на том, что ему своих изменников, которые… в чем ему, государю, были непослушны, на тех опала своя класти, а иных казнити, и животы их и статки имати…». Официальный отчет о первых опричных репрессиях прямо указывает на реализацию этого пункта указа. «А дворяне и дети боярские, — значится в летописи, — которые дошли до государьские опалы, и на тех (царь. — Р. С.) опалу свою клал и животы их имал на себя»[537]. Сведения о конфискации всего имущества ссыльных находим во многих источниках документального характера, а также в мемуарах иностранцев.

Фонд конфискованных ярославских княжеских вотчин был столь значителен, что царь счел необходимым упомянуть о нем в своем завещании, составленном и дополнявшемся в годы опричнины. Ярославские вотчины должен был получить младший сын Грозного. «А которые есми вотчины поимал у князей Ярославских, — писал царь, — и те вотчины сыну моему Федору, а сын мой Федор в том волен, хощет те вотчины за собою держать, хощет он отдать»[538]. Последнее распоряжение, очевидно, относилось ко времени, когда казна стала возвращать вотчины их прежним владельцам.

Конфискация вотчин у ярославских князей вызвала яростный протест со стороны беглого боярина князя Курбского. По утверждению Курбского, царь погубил его родственников (князей Ушатых и т. д.), чтобы завладеть их земельными богатствами: «…Тех же княжат Ярославских роду погубил все- родне: понеже имели отчины великие, мню, негли ис того их погубил»[539].

Среди упоминаний о земельных конфискациях опричнины особого внимания заслуживает свидетельство английского посла Д. Флетчера. Учредив опричнину, рассказывает Флетчер, Грозный поставил целью подорвать влияние «удельных князей»: «Овладев всем их наследственным имением и землями, лишив их почти всех прав и проч. и оставив им одно только название, он дал им другие земли на праве поместном (как оно здесь называется), владение коими зависит от произвола царя и которые находятся на весьма далеком расстоянии и в других краях государства»[540]. Осведомленный современник, Флетчер весьма точно определил направленность земельных мероприятий опричнины.

По мнению американского историка Р. Крами, казанская ссылка не оказала значительного влияния на судьбы российского боярства, так как среди титулованных и нетитулованных ссыльных дворян только 21 человек принадлежал к аристократическим кланам[541]. Исключение подавляющего большинства князей, отправленных в ссылку, из состава аристократии основано на недоразумении. Р. Крами тщательно классифицировал кланы, принадлежавшие к боярской элите в XVII в. Но положение московской аристократии в XVI в. было совсем иным. С начала XVII в. трон заняли Романовы, и суздальская знать утратила родственные связи с царствующей династией. Положение многих княжеских кланов было подорвано нараставшим процессом дробления родового землевладения. Точное представление о российской аристократии времен Ивана Грозного дают подлинные документы Государева двора середины XVI в. К знати принадлежали прежде всего те кланы, которые проходили службу при дворе по княжеским спискам и были представлены в Боярской думе. Можно установить, что в середине XVI в. четыре княжеских дома (Суздальский, Ростовский, Ярославский и Стародубский) имели 17 представителей в Боярской думе. 142 дворянина служили по особым княжеским спискам, а всего по дворовым спискам служили 289 лиц из названных фамилий[542].

Как полагают, землевладение старших суздальских князей исчезало не от опричнины, а «от прекращения мужских линий»; у ростовских князей не было родовых вотчин. Нельзя сказать, что главные удары опричнина обратила против суздальской знати — князей Суздальских — Шуйских и их родичей (В. Б. Кобрин)[543]. Понятие «суздальская знать» имеет широкое значение: оно объединяет потомков владимиро–суздальской великокняжеской династии, включая Шуйских — Суздальских, Ярославских, Ростовских и Стародубских князей. Как и правящая царская династия, все они вели свой род от Всеволода Большое Гнездо. Казнь А. Б. Горбатого и С. Ростовского и ссылка 80 княжеских семей не оставляет сомнения, против кого была направлена своим острием опричнина.

Суздальские и ярославские князья владели обширными вотчинами, ростовские были значительно беднее. Но это не значит, что у ростовских князей не было родовых вотчин. Дворовые списки середины XVI в. четко делили князей ростовских на две категории. Те князья, которые сохраняли вотчины в родовых гнездах, проходили службу по княжеским спискам. Князья, утратившие родовые земли и перешедшие на поместья в другие уезды, служили вместе с уездными дворянами. Согласно дворовым документам 1550–1561 гг., восемнадцать ростовских князей проходили службу по княжеским спискам и более тридцати — по уездным[544].

Опричные судьи отправили в Казань подавляющую часть лиц, записанных в княжеский список, и лишь немногих из ростовских князей, служивших по уездным спискам. Среди ссыльнопоселенцев были князья И. Ю. Хохолков (записан первым в княжеском списке), А. И. Катырев (записан вторым), И. и М. Темкины (их отец Г. И. Темкин записан третьим) и пр. На поселение в Свияжск был отправлен боярин А. И. Катырев, который оставался единственным представителем Ростовского дома в Боярской думе накануне опричнины. Царский спальник И. Ю. Хохолков до ссылки занимал высокий пост наместника Нижнего Новгорода. В. Волк — Приимков служил воеводой в Мценске. Ссылке подверглись сыновья и племянники боярина Ю. Темкина, сын старицкого боярина В. Темкина, двое спальников Яновых, сын и племянник бывшего боярина С. Лобанова и др.

Меры в отношении Ярославского дома подтверждают выявленную особенность опричной политики. В Казань попали 37 князей ярославских, их сыновей и братьев из фамилий, проходивших службу по княжеским спискам. Что же касается 77 князей, которые несли службу по городам, из них в ссылку отправились всего 7 человек.

Царские репрессии были неотделимы от земельных конфискаций. Политика в отношении дома князей Оболенских служит тому подтверждением. Дворовые списки зафиксировали не только состав княжеских кланов, но и их положение на иерархической лестнице. В середине XVI в. князья Оболенские достигли внушительных успехов. При Елене Глинской государством правил ее фаворит И. Ф. Овчина — Оболенский, при молодом Грозном — глава Ближней думы князь Д. И. Курлятев — Оболенский. Понятно, почему княжеский список Оболенских стоял первым в Тысячной книге 1550 г. и Дворовой тетради 1552–1561 гг., тогда как списки князей ростовских и суздальских стояли на втором месте. До момента падения Курлятева 7 князей Оболенских носили боярский чин, а из 68 лиц, записанных в дворовые документы, подавляющая часть (56 человек) проходила службу по княжеским спискам[545]. Оболенские доминировали при дворе, но именно по этой причине они первыми подверглись гонениям. Репрессии против них имели в основе ту же схему, что и репрессии против суздальской знати. Пострадали прежде всего лица, составлявшие цвет княжеского рода и записанные в начале княжеского списка. Гонения почти не затронули князей, имена которых были занесены в конец списка (измельчавшие князья Долгорукие, Щербатовы и пр.) или в уездные списки. До опричнины опале подверглись двое сыновей Курлятева, Репнин, Кашин, Овчина. Их имена фигурируют в княжеском списке. В момент учреждения опричнины царь приказал казнить князя А. В. Ногтева — Оболенского, имя которого названо первым в княжеском списке. Его сыну Михаилу, также записанному в названный список, удалось бежать в Литву. Следом за Ногтевыми в списке фигурируют Щепины и Кашины. В первые же дни опричнины князь Д. Ф. Щепин — Шевырев был посажен на кол. Убит был Иван Кашин. Недавний любимец Грозного кравчий П. И. Горенский, член регентского совета Захарьиных, был повешен за попытку бежать в Литву. Его родной брат укрылся за рубежом. Все эти лица также значатся в княжеском списке. Видное положение при дворе занимал Д. И. Ерш Немого — Оболенский, родня царя, записанный в княжеский список Тысячной книги 1550 г.[546] Он был заточен в монастырь. Из князей, не записанных в княжеский список, самым известным был боярин Ф. М. Черный — Оболенский. Двое его сыновей были казнены опричниками. Трое князей Тюфякиных — Оболенских были отправлены в казанскую ссылку. Опричнина как бы мимоходом завершила разгром дома князей Оболенских.

Клан князей суздальских отличался малочисленностью из- за слабой рождаемости в их роду. Благодаря этому их «великие вотчины» избежали дробления. В думе род Суздальских был представлен в середине века пятью боярами, в их княжеском списке числилось всего три человека. Ко времени опричнины старшее поколение князей Шуйских сошло со сцены. Видный боярин князь П. И. Шуйский погиб на литовской границе. Княжеский список Суздальских возглавлял И. А. Шуйский. Его отец был первым боярином, убитым по приказу несовершеннолетнего Ивана IV. И. А. Шуйский имел право на боярский чин. Но Грозный держал его на воеводстве во второстепенной крепости Великих Луках и не хотел допустить в думу. Впервые за много десятилетий семья Шуйских не имела ни одного представителя в Боярской думе. Представитель младшей линии Суздальского дома А. И. Ногтев — Суздальский не принадлежал к числу вождей думы и через год после учреждения опричнины был переведен на службу в удельное княжество Владимира Андреевича.

Единственным представителем старшего поколения князей Суздальских — Шуйских оставался князь А. Б. Горбатый. Он завоевал славу покорителя Казани и пользовался огромной популярностью в государстве. Бельский лишь номинально возглавлял Боярскую думу, фактически же ее главным руководителем был Горбатый. Пока выдающийся воевода оставался в думе, самодержец не мог добиться от нее покорности. Опричная расправа с Горбатым была исключительно жестокой. Боярин был обезглавлен на глазах у сына, убитого вслед за отцом. Казнь единственного наследника сняла вопрос о возвращении в род огромных земельных богатств Горбатых. В своем завещании царь особо упомянул о вотчинах, ранее принадлежавших семье Горбатых.

Казнь Горбатого стала вехой в политическом развитии России. Она положила конец эпохе всевластия и блеска боярской аристократии.

Князья ростовские избежали участи Горбатых — Суздальских. Царь велел казнить бывшего боярина князя С. Ростовского, но сохранил боярский чин А. Катыреву — Ростовскому, сосланному в Свияжск. Среди ярославских князей никто не был лишен жизни. Однако царь велел заточить жену Курбского и ее сына, родившегося после бегства боярина в Литву. В тюрьме и закончилась их жизнь.

Раздор между главой монархии и высшим органом государства длился два года и был разрешен опричниной в пользу самодержца. Аристократия пользовалась политическим господством со времен раздробленности. Однако царь нисколько не сомневался в том, что Боярская дума лишила самодержца власти вследствие происков Избранной рады. Сильвестр с Адашевым, писал Иван IV Курбскому, мало–помалу «всех вас бояр в самоводство нача приводити, нашу же власть с вас (бояр. — Р. С.) снимающе и в супротисловие вас (бояр. — Р. С.) приводяще и честию вас мало не с нами ровняюще, молотчих же детей боярских с вами честью уподобляюще, и тако помалу сотвердися сия злоба»[547]. Грозный возлагал на вождей рады вину за возвышение не одних бояр, но и «молотчих» детей боярских. Сведения об опричных репрессиях дают ключ к пониманию приведенных слов. Грозный с редким упорством преследовал верхи титулованной знати — князей Суздальских, Ростовских, Ярославских, Стародубских, наконец, Оболенских, — и в первую очередь тех из них, кто проходил службу по княжеским спискам, т. е. сохранял наследственные родовые вотчины. В глазах «великого государя» эти люди были «молотчими» детьми боярскими. В действительности же они принадлежали к верхам титулованной знати, обладали правом на первоочередное получение высших думных титулов, на замещение высших воеводских и административных постов. Именно это имел в виду самодержец, когда утверждал, что рада уравнивала честью бояр с царем, а детей боярских — с боярами. Осуждая политику возвышения «молотчих» детей боярских, монарх имел в виду не массу рядовых служилых дворян, а верхний слой Государева двора, представительным органом которого была Боярская дума.

Опричные репрессии обезглавили не только Боярскую думу, но другой важнейший институт в системе русской монархии — Государев двор.

После поворота к репрессиям в 1564–1565 гг. княжеские списки, символизировавшие привилегии суздальской и оболенской знати, превратились в своего рода проскрипционные списки, служившие руководством для опричных судей. Князья, не числившиеся в этих списках, а также нетитулованная старомосковская знать почти не пострадали от опричных репрессий.

При учреждении опричнины опале подвергся боярин В. В. Морозов, а несколько Шеиных — Морозовых были отправлены в Казань. В ссылку попали также окольничий М. М. Лыков и один из членов семьи Головиных.

Наряду со знатью опричнина подвергла гонениям родню правителя А. Ф. Адашева — 20 человек Ольговых, Путиловых и Туровых. Более половины казанских ссыльных принадлежали к рядовому дворянству. Однако переоценивать этот факт не следует. При общей численности низшего дворянства в 20–30 тыс. человек переселение сотни мелких помещиков на восток не имело большого значения. Конфискованные у рядовых дворян земли не шли ни в какое сравнение с богатствами, конфискованными у знати. По царскому указу в Казанский край было сослано никак не менее 140 дворян[548].

Могущество аристократии опиралось на ее земельные богатства. Наследственные удельные княжества были уничтожены в ходе объединения земель. При Грозном старшими удельными князьями были литовские выходцы, получившие свои владения из казны и зависившие от монарха. В списках удельных («служилых») князей числилось не более десятка лиц. Удельные государи не имели широкой опоры в среде коренного русского дворянства. Совсем иным было положение суздальской и оболенской знати, сравнительно рано попавшей в орбиту московского влияния. Они избежали катастрофы в момент присоединения их некогда независимых княжеств к Московскому государству. Потомки местных династий перешли на службу в Москву, сохранив значительные земельные богатства. Они окружили трон плотным кольцом. Монарх стал пленником аристократии, перешедшей на московскую службу.

Казанская ссылка стала крупнейшей вехой в истории русской аристократии. Она ускорила процесс отчуждения родовых богатств суздальских князей.

Царь Иван Грозный мог бы расправиться с неугодными ему лицами, не прибегая к такой экстраординарной затее, как разделение государства на две половины и организация опричного войска. Данные о казанской ссылке впервые проясняют вопрос о подлинных причинах подобного рода мер. Конфискация родовых вотчин, незаконная с точки зрения права, грубо нарушала материальные интересы верхов правящего боярства. Царь готовился вооруженной рукой раздавить сопротивление недовольных.

Указ о казанской ссылке имел более широкие цели, чем принято думать. Новгородские экспроприации конца XV в. не отменили московскую традицию, в силу которой казна могла отобрать вотчину у боярина только с санкции Боярской думы. В опричнине Иван IV избавился от опеки думы, что позволило ему произвести массовую конфискацию княжеских вотчин. В случае успеха опричнины в стране должен был утвердиться новый порядок, при котором монарх получал право отчуждать в казну вотчины по собственному произволу. Следствием такого порядка было бы новое грандиозное расширение фонда государственной земельной собственности за счет частной собственности. Упразднение частной собственности поставило бы аристократию в полную зависимость от самодержца, «корона поглотила бы общество». Однако посягательство на частную собственность привело к единственному результату: опричная политика потерпела крушение.

Опричные меры были призваны упрочить государственную земельную собственность, составлявшую основу военно–служилой поместной системы. Поместья были наследственными в семьях, исправно несших службу. Смена поколений вела к тому, что уже в середине XVI в. появилась тенденция сближения поместья с вотчиной. Дворяне рассчитывали на то, что им удастся закрепить за собой земли, полученные из казны. Однако опричнина развеяла их надежды впрах. По указу об опричнине все помещики, не принятые на опричную службу, должны были покинуть свои уезды. Отобранные у них земли были использованы для дополнительного земельного обеспечения привилегированной опричной гвардии. В нарушение закона и традиции царь отбирал поместья у дворян, верно служивших трону. Полагают, что опричные выселения разорили несколько десятков тысяч мелких и средних землевладельцев (С. Б. Веселовский)[549]. Книги Разрядного приказа позволяют уточнить эту цифру. Семь уездов могли выставить в поле в 1563 г. 2392 дворянина, после зачисления в опричнину — около 1000[550]. Разрядные данные подтверждают тот факт, что указ об опричнине был выполнен и в пределах опричных уездов организовано дворянское войско, численностью в 1000 человек. Отсюда следует, что из этих уездов было выселено никак не менее полутора тысяч местных помещиков. Опричнина закрепила абсолютное преобладание государственной формы собственности в системе дворянского землевладения России. Эволюция землевладения оказала прямое воздействие на политический строй, ускорив формирование самодержавных порядков.

Поспешив с учреждением опричнины, нетерпеливый самодержец явно переоценил свои силы. Возмущение сословия землевладельцев было столь велико, что Иван IV должен был признать провал своей затеи уже через год после введения опричнины. Он издал указ о «прощении» всех казанских ссыльных, вернул их из мест поселения и стал возвращать ранее конфискованные вотчины.

Почему опричнина потерпела крах уже через год после ее провозглашения?

В XVI в. государство не располагало ни регулярной армией, ни развитыми карательными органами, отделенными от феодального сословия. А потому монарх не мог проводить сколько–нибудь длительное время политику, грубо попиравшую материальные интересы верхов правящей знати. Нарушились традиционные взаимоотношения между монархией и господствующим сословием. Авторитет самодержца катастрофически упал. Тогда–то перед лицом всеобщего недовольства Иван IV и стал искать примирения со своими вассалами.

Русское государство вело трудную войну с Речью Посполитой из–за Ливонии, и правительство испытывало большие финансовые затруднения. В 1566 г. царь созвал Земский собор, рассчитывая добиться от земщины согласия на введение новых налогов. С помощью собора он надеялся переложить на плечи земщины все бремя Ливонской войны. Соображения подобного рода заставили правительство пригласить на совещание купеческую верхушку. На долю купцов приходилась пятая часть общего числа членов собора, но они составляли самую низшую курию. Развитие соборной практики связано было с поисками политического компромисса.

Весна 1566 г. принесла с собой долгожданные перемены. Опричные казни прекратились, власти объявили о «прощении» всех казанских ссыльнопоселенцев. Амнистия привела к радикальному изменению опричной земельной политики. Казна вынуждена была позаботиться о земельном обеспечении вернувшихся из ссылки княжат и взамен утраченных ими родовых вотчин стала отводить им новые земли. Но земель, хотя бы примерно равноценных княжеским вотчинам, оказалось недостаточно. И тогда сначала в отдельных случаях, а потом в более широких масштабах Казна стала возвращать княжатам родовые земли, заметно запустевшие после изгнания их владельцев в Казань. Земельная политика опричнины утратила свою первоначальную анти княжескую направленность.

Ослабление княжеской знати неизбежно выдвигало на политическую авансцену слой правящего боярства, стоявший ступенью ниже. К нему принадлежали старомосковские боярские семьи Челядниных, Бутурлиных, Захарьиных, Морозовых.

Руководители земщины оказались в сложном положении. Роль, отведенная им опричными временщиками, явно не могла удовлетворить их. Грубая и мелочная опека со стороны опричной думы, установившийся в стране режим насилия и произвола с неизбежностью вели к новому конфликту между царем и боярством.

Опричные земельные перетасовки причинили ущерб тем земским дворянам, которые имели поместья в Суздале и Вязьме, но не были приняты на опричную службу. Эти дворяне потеряли земли «не в опале, а с городом вместе». Они должны были получить равноценные поместья в земских уездах, но власти не обладали ни достаточным фондом населенных земель, ни гибким аппаратом, чтобы компенсировать выселенным дворянам утраченные владения. Земских дворян особенно тревожило то обстоятельство, что царь в соответствии с указом мог в любой момент забрать в опричнину новые уезды, а это неизбежно привело бы к новым выселениям и конфискациям. Земщина негодовала на произвольные действия Грозного и его опричников. Учинив опричнину, повествует летописец, царь «грады также разделил и многих выслаша из городов, кои взял в опричнину, и из вотчин и из поместий старинных… И бысть в людях ненависть на царя от всех людей…»[551].

Старомосковское боярство и верхи дворянства составляли самую широкую политическую опору монархии. Когда эти слои втянулись в конфликт, стал неизбежен переход от ограниченных репрессий к массовому террору. Но весной 1566 г. подобная перспектива не казалась еще близкой. Прекращение казней и уступки со стороны опричных властей ободрили недовольных и породили повсеместно надежду на полную отмену опричнины. Оппозицию поддержало влиятельное духовенство. 19 мая 1566 г. митрополит Афанасий в отсутствие царя демонстративно сложил с себя сан и удалился в Чудов монастырь.

Грозный поспешил в столицу и после совета с земцами предложил занять митрополичью кафедру Герману Полеву, казанскому архиепископу. Рассказывают, что Полев переехал на митрополичий двор, но пробыл там всего два дня. Будучи противником опричнины, архиепископ пытался воздействовать на царя, «тихими и кроткими словесы его наказующе». Когда содержание бесед стало известно членам опричной думы, те настояли на немедленном изгнании Полева с митрополичьего двора. Бояре и земщина были возмущены бесцеремонным вмешательством опричников в церковные дела.

Распри с духовными властями, обладавшими большим авторитетом, поставили царя в трудное положение, и он должен был пойти на уступки в выборе нового кандидата в митрополиты. В Москву был спешно вызван игумен Соловецкого монастыря Филипп (в миру Федор Степанович Колычев). Филипп происходил из очень знатного старомосковского рода и обладал прочными связями в боярской среде. Его выдвинула, по–видимому, та группировка, которую возглавлял конюший И. П.Челяднин и которая пользовалась в то время наибольшим влиянием в земщине. Соловецкий игумен состоял в отдаленном родстве с конюшим. Как бы то ни было, с момента избрания в митрополиты Филипп полностью связал свою судьбу с судьбой боярина Челяднина. Колычев изъявил согласие занять митрополичий престол, но при этом категорически потребовал распустить опричнину. Поведение соловецкого игумена привело Грозного в ярость. Царь мог бы поступить с Филиппом так же, как и с архиепископом Германом. Но он не сделал этого, понимая, что духовенство до крайности раздражено изгнанием Полева. На исход дела повлияло, возможно, и то обстоятельство, что в опричной думе заседал двоюродный брат Колычева.

20 июля 1566 г. Филипп вынужден был публично отречься от своих требований и обязался «не вступаться» в опричнину и в царский «домовой обиход» и не оставлять митрополию из–за опричнины[552]. Множество признаков указывало на то, что выступление Полева и Колычева не было единичным явлением и что за спиной церковной оппозиции стояли более могущественные политические силы. По крайней мере два источника различного происхождения содержат идентичные сведения о том, что в разгар опричнины земские служилые люди обратились к царю с требованием об отмене опричного режима. Согласно московской летописи, царь навлек на себя проклятие «земли» «и биша ему челом и даша ему челобитную за руками о опришнине, что не достоит сему быти»[553]. По словам переводчика царского лейб–медика Альберта Шлихтинга, земцы выразили протест против произвола опричных телохранителей, причинявших земщине нестерпимые обиды. Дворяне потребовали немедленного упразднения опричных порядков. Выступление служилых людей носило внушительный характер. В нем участвовало более 300 знатных лиц земщины, в том числе некоторые бояре–придворные[554]. Протест против насилий опричнины исходил от членов созванного в Москве Земского собора.

По свидетельству того же Шлихтинга, царь отклонил ходатайство земских дворян и использовал чрезвычайные полномочия, предоставленные ему указом об опричнине, чтобы покарать земщину. 300 челобитников попали в тюрьму. Правительство, однако, не могло держать в заключении цвет столичного дворянства, и уже на шестой день почти все узники получили свободу. 50 человек, признанных зачинщиками, подверглись «торговой» казни: их поколотили палками на рыночной площади. Нескольким урезали языки, а трех дворян обезглавили. Все трое казненных — князь В. Пронский, И. Карамышев и К. Бундов — незадолго до гибели участвовали в работе Земского собора.

Антиправительственное выступление дворян в Москве произвело столь внушительное впечатление, что царские дипломаты вынуждены были выступить со специальными разъяснениями за рубежом. По поводу казни членов Земского собора они заявили следующее: про тех лихих людей «государь сыскал, что они мыслили над государем и над государскою землею лихо, и государь, сыскав по их вине, потому и казнити их велел»[555]. Такова была официальная версия: требования земских служилых людей об отмене опричнины власти квалифицировали как покушение на безопасность царя и его «земли».

Благодаря вмешательству духовенства конфликт был потушен. По–видимому, Филипп выхлопотал у царя помилование для подавляющего большинства тех, кто подписал челобитную грамоту. После недолгого тюремного заключения они были выпущены на свободу без всякого наказания. Однако, сообщая обо всем этом, Шлихтинг делает важную оговорку: по прошествии непродолжительного времени царь вспомнил о тех, кто был отпущен на свободу, и подверг их опале. Это сообщение позволяет уточнить состав земской оппозиции, выступившей на соборе, поскольку вскоре после роспуска собора многие из его членов действительно подверглись казням и гонениям. В числе их оказался конюший боярин И. П. Челяднин — Федоров, к началу опричнины ставший одним из главных руководителей земской думы. По свидетельству современников, царь признавал его самым благоразумным среди бояр и вверял ему управление Москвой в свое отсутствие. На первом году опричнины Челяднин возглавил московскую семибоярщину. Боярин был одним из самых богатых людей своего времени, отличался честностью и не брал взяток, благодаря чему его любили в народе. Можно проследить за службой Челяднина месяц за месяцем, неделя за неделей вплоть до роковых дней роспуска Земского собора, когда в его судьбе наступил решительный перелом. Конюшего отстранили от руководства земщиной и отправили на воеводство в пограничную крепость Полоцк. Именно в этот момент польско–литовское правительство тайно предложило конюшему убежище, указывая на то, что царь желал над ним «кровопроливство вчинити». Участие конюшего в выступлении против опричнины едва не стоило ему головы.

Царь был поражен не только масштабами земской оппозиции, но и тем, что протест исходил от наиболее лояльной части думы и руководства церкви. Грозный должен был наконец отдать себе отчет в том, что все попытки стабилизировать положение путем уступок потерпели неудачу. Социальная база правительства продолжала неуклонно сужаться.

Попытки политического компромисса не удались. Надежда на трансформацию опричниных порядков умерла, едва родившись. Но эпоха компромисса оставила глубокий след в политическом развитии России. Озабоченное финансовыми проблемами, правительство пригласило на собор дворян, приказных и, наконец, купцов — подлинных представителей «земли». Собор впервые приобрел черты Земского собора. Члены собора пошли навстречу пожеланиям властей и утвердили введение чрезвычайных налогов для продолжения войны. Однако взамен они потребовали от царя политических уступок — отмены опричнины.

Челобитье земских дворян разрушило все расчеты правительства. Новые насилия опричнины положили конец дальнейшему развитию практики земских соборов. После выступления членов собора власти не только не отменили опричнину, но и постарались укрепить ее изнутри. Царь забрал в опричнину Костромской уезд и устроил здесь перебор «людишек», в результате которого примерно 2/з местных дворян попало на опричную службу. Численность опричного охранного корпуса сразу увеличилась с 1 до 1,5 тыс. человек.

Правительство не только расширяло границы опричнины, но и с лихорадочной поспешностью укрепляло важнейшие опричные центры, строило замки и крепости. Сначала царь Иван задумал выстроить «особный» опричный двор внутри Кремля, но затем счел более благоразумным перенести свою резиденцию в опричную половину столицы, «за город», как тогда говорили. В течение полугода на расстоянии ружейного выстрела от кремлевской стены, за Неглинной, вырос мощный замок. Его окружали каменные стены высотою в три сажени. Выходившие к Кремлю ворота, окованные железом, украшала фигура льва, раскрытая пасть которого была обращена в сторону земщины. Шпили замка венчали черные двуглавые орлы. Днем и ночью несколько сот опричных стрелков несли караулы на его стенах.

Замок на Неглинной недолго казался царю надежным убежищем. В Москве он чувствовал себя неуютно. В его голове родился план основания собственной опричной столицы в Вологде. Там он задумал выстроить мощную каменную крепость наподобие московского Кремля. Опричные власти приступили к немедленному осуществлению этого плана. За несколько лет была возведена главная юго–восточная стена крепости с десятью каменными башнями. Внутри крепости вырос грандиозный Успенский собор. Около 300 пушек, отлитых на московском пушечном дворе, доставлены были в Вологду и свалены там в кучу. 500 опричных стрельцов круглосуточно стерегли стены опричной столицы.

Наборы дворян в опричную армию, строительство замка у стен Кремля, сооружение грандиозной крепости в лесном вологодском краю на наибольшем удалении от границ и прочие военные приготовления не имели цели укрепления обороны страны от внешних врагов. Все дело заключалось в том, что царь и опричники боялись внутренней смуты и готовились силой подавить мятеж земских бояр.

Будущее не внушало уверенности мнительному самодержцу. Призрак смуты породил в его душе тревогу за собственную безопасность. Перспектива вынужденного отречения казалась все более реальной, и царь должен был взвесить свои шансы на спасение в случае неблагоприятного развития событий. В частности, Иван стал подумывать о монашеском клобуке. Будучи в Кириллове на богомолье, царь пригласил в уединенную келью нескольких старцев и в глубокой тайне поведал им о своих сокровенных помыслах. Через семь лет царь сам напомнил монахам об этом удивительном дне. Вы ведь помните, святые отцы, писал он, как некогда случилось мне прийти в вашу обитель и как я обрел среди темных и мрачных мыслей малую зарю света Божьего и повелел неким из вас, братии, тайно собраться в одной из келий, куда и сам я явился, уйдя от мятежа и смятения мирского; и в долгой беседе «аз грешный» вам возвестил желание свое о пострижении: тут возрадовася скверное мое сердце со окаянною моею душой, яко обретох узду помощи Божия своему невоздержанию и пристанище спасения». Гордый самодержец пал в ноги игумену, и тот благословил его намерения. «И мне мнится, окаянному, что наполовину я уже чернец» — так закончил царь Иван рассказ о своем посещении Кириллова[556].

Грозный постарался убедить монахов в серьезности своих слов. Он пожертвовал крупную сумму, с тем чтобы ему отвели в стенах обители отдельную келью. Келья была приготовлена немедленно, но царю это показалось недостаточным. Он решил готовиться к монашеской жизни, не откладывая дело на будущее. Так родилась затея, которую современники не могли объяснить и посчитали сумасбродной. «Начальные» люди опричнины облеклись в иноческую одежду. Монашеский орден стал функционировать в Александровской слободе. Возвращаясь из карательных походов, опричная «братия» усердно пародировала монашескую жизнь. Рано поутру царь с фонарем в руке лез на колокольню, где его ждал «пономарь» Малюта Скуратов. Они трезвонили в колокола, созывая прочих «иноков» в церковь. На «братьев», не явившихся на молебен к четырем часам утра, царь–игумен накладывал епитимью. Служба продолжалась с небольшим перерывом от четырех до десяти часов. Иван с сыновьями усердно молился и пел в церковном хоре. Из церкви все отправлялись в трапезную. Каждый имел при себе ложку и блюдо. Пока «братья» питались, игумен смиренно стоял подле них. Недоеденную пищу опричники собирали со стола и раздавали нищим по выходе из трапезной. Так Иван монашествовал в течение нескольких дней, после чего возвращался к делам правления.

Несмотря на все старания сохранить в тайне содержание кирилловской беседы, слухи о намерении царя дошли до земщины и произвели там сильное впечатление. Учреждение в слободе монашеского ордена подтвердило их серьезность. Влиятельным силам земщины пострижение Грозного казалось лучшим выходом из создавшегося положения. Они не питали более сомнений насчет того, что без удаления царя Ивана нечего думать об уничтожении опричнины.

В действиях опричного правительства наметились признаки неуверенности и слабости. Неосторожными и двусмысленными речами в Кириллове царь дал богатую пищу для всевозможных толков в земщине. Всем памятно было первое отречение Грозного, и потому главным предметом споров в земщине стал вопрос, кто займет трон в случае, если царь оденет монашескую рясу. Противники царя не желали видеть на троне тринадцатилетнего царевича Ивана, при котором отец мог в любой момент вновь взять бразды правления в свои руки. После наследника наибольшими правами на престол обладал Владимир Андреевич, внук Ивана III. Этот слабовольный и недалекий человек казался боярам приемлемым кандидатом. Они рассчитывали при нем вернуть себе прежнее влияние на дела государства.

Иван IV давно не доверял двоюродному брату и пытался надежно оградить себя от его интриг. Он заточил в монастырь его волевую и энергичную мать Ефросинью Старицкую, назначил в удел бояр, не вызывавших подозрений, и, наконец, отобрал у брата родовое Старицкое княжество, дав ему взамен Дмитров и несколько других городов. Родственники княгини Ефросиньи были изгнаны из Боярской думы. Один из них, боярин П. М. Щенятев, ушел в монастырь, но его забрали оттуда и заживо поджарили на большой железной сковороде.

Опричные гонения покончили с партией сторонников Старицкого в Боярской думе. Теперь князь Владимир не мог рассчитывать добиться царского титула при поддержке одних только своих приверженцев. В значительно большей мере судьба короны зависела от влиятельного боярства, возглавлявшего земщину. В периоды междуцарствий управление осуществляла Боярская дума, представителями которой выступали старшие бояре думы — конюшие. По традиции конюшие становились местоблюстителями до вступления на трон нового государя. Немудрено, что раздор между царем и боярами и слухи о возможном пострижении государя не только вызвали призрак династического кризиса, но и поставили в центр борьбы фигуру конюшего Челяднина — Федорова. Благодаря многочисленным соглядатаям Грозный знал о настроениях земщины и нежелательных толках в думе. В свое время он сам велел включить в официальную летопись подробный рассказ о заговоре бояр в пользу князя Владимира, который завершался многозначительной фразой: «…и оттоле бысть вражда велия государю с князем Володимером Ондреевичем, а в боярех смута и мятеж, а царству почала быти во всем скудость»[557]. После Земского собора «смута и мятеж в боярех» приобрели более грозный, чем прежде, размах. Опасность смуты носила, видимо, реальный характер, поскольку опричная политика вызвала общее недовольство.

Слухи о заговоре в земщине не на шутку пугали царя Ивана, и он стал подумывать об отъезде с семьей за границу. Подобные мысли приходили ему на ум и прежде, но теперь он перенес дело на практическую почву. В первых числах сентября 1567 г. Грозный вызвал в опричный дворец английского посланника Дженкинсона. Свидание было окружено глубокой тайной. Посол явился переодетым в русское платье. Его проводили в царские покои потайным ходом. Из всех советников Грозного один только Афанасий Вяземский присутствовал на секретном совещании. Поручения царя к английской королеве были столь необычны, а их разглашение чревато такими осложнениями, что посланнику запретили делать какие бы то ни было записи. Царь приказал Дженкинсону устно передать королеве «великие дела тайные», но посланник ослушался и по возвращении в Лондон составил письменный отчет о беседе с царем. Как следует из отчета, царь просил королеву предоставить ему убежище в Англии «для сбережения себя и своей семьи… пока беда не минует, Бог не устроит иначе»[558]. Грозный не желал ронять свое достоинство и настаивал на том, чтобы договор о предоставлении убежища носил обоюдный характер. Но дипломатическая форма соглашения не могла никого обмануть. Несколько лет спустя царь напомнил англичанам о своем обращении к ним и отметил, что поводом к этому шагу было верное предвидение им изменчивого и опасного положения государей, которые наравне с самыми низшими людьми «подвержены переворотам».

Тайные переговоры с английским двором недолго оставались секретом. Благодаря частым поездкам английских купцов в Россию вести о них проникли в столицу. Когда слухи достигли провинции, они приобрели вовсе фантастический характер. Псковский летописец записал, что некий злой волхв (английский еретик) подучил царя избить еще уцелевших бояр и бежать в «Аглицкую землю»[559]. Малодушие Грозного вызвало замешательство опричников, понимавших, какая судьба уготована им в случае его бегства. Земские служилые люди, ждавшие упразднения опричнины, охотно верили любым благоприятным слухам.

Между тем Грозный не оставлял своих завоевательных планов. С наступлением осени он собрал все военные силы земщины и опричнины для покорения Ливонии. Поход только начался, как вдруг царь отменил его, спешно покинул армию и на перекладных помчался в Москву. Причиной внезапного отъезда было известие о заговоре в земщине.

Сведения о заговоре противоречивы и запутанны. Многие мемуаристы знали о нем понаслышке, и только двое — Г. Штаден и А. Шлихтинг — были очевидцами происшедших событий.

Штаден несколько лет служил переводчиком в одном из земских приказов, лично знал главу заговора конюшего Челяднина и пользовался его расположением. Осведомленность его относительно настроений земщины не вызывает сомнений. По словам Штадена, у земских лопнуло терпение, они решили избрать на трон князя Владимира Андреевича, а царя с его опричниками истребить; они скрепили свой союз особой записью, но князь Владимир сам открыл царю заговор и все, что замышляли и готовили земские.

Шлихтинг, подобно Штадену, также служил переводчиком, но не в приказе, а в доме у личного медика царя. Вместе со своим господином он посещал опричный дворец и как переводчик участвовал в беседах доктора с Афанасием Вяземским, непосредственно руководившим расследованием «заговора». Шлихтинг располагал самой обширной информацией, но, дважды касаясь вопроса о земском заговоре, он дал две противоположные и взаимоисключающие версии происшествия. В своей записке, озаглавленной «Новости», Шлихтинг изобразил Челяднина злонамеренным заговорщиком, а в более подробных «Сказаниях» назвал его жертвой тирана, неповинной даже в дурных помыслах.

Историки заимствовали из писаний Шлихтинга либо первую, либо вторую версию в зависимости от своей оценки опричнины. Какой же из них следует отдать предпочтение? Ответить на этот вопрос можно лишь после исследования обстоятельств, побудивших Шлихтинга взяться за перо. Свои «Новости» он продиктовал сразу после перехода русско–литовской границы, кратко изложив наиболее важные из известных ему сведений фактического характера. Все это придает источнику особую ценность. «Сказания» были написаны автором позже по прямому заданию польского правительства. Оценив осведомленность Шлихтинга насчет московских дел, королевские чиновники решили использовать его знания в дипломатических интригах против России. Когда папа римский направил к царю посла с целью склонить его к войне с турками, король задержал папского посла в Варшаве и, чтобы отбить у него охоту к поездке в Москву, велел вручить ему «Сказания» Шлихтинга. Памфлет был переслан затем в Рим и произвел там сильное впечатление. Папа велел немедленно прервать дипломатические отношения с московским тираном. Оплаченное королевским золотом сочинение Шлихтинга попало в цель. В соответствии с полученным заданием Шлихтинг всячески чернил царя, не останавливаясь перед прямой клеветой. В «Сказаниях» он сознательно фальсифицировал известные ему факты о заговоре Челяднина. Однако, не желая жертвовать истиной вовсе, Шлихтинг незаметно попытался опровергнуть собственную ложь. При описании новгородского погрома он мимоходом бросает многозначительную фразу: «И если бы польский король не вернулся в Радошковичи и не прекратил войны, то с жизнью и властью тирана все было бы покончено»[560]. Это замечание не имело никакого отношения к новгородскому походу 1570 г., зато оно непосредственно касалось заговора Челяднина 1567 г.: ведь именно во время прерванного похода царя в Ливонию 1567 г. король выступил в Радошковичи в ожидании того, что заговорщики выдадут ему царя, когда армии сойдутся. Слова Шлихтинга неопровержимо доказывают, что и в «Сказаниях» он не отступил от первоначальной версии о заговоре в земщине.

Историков давно занимал вопрос: мнимые или подлинные заговоры лежали у истоков опричного террора? Два современника, два непосредственных очевидца событий единодушно, как теперь выяснено, свидетельствовали в пользу подлинности заговора. Но можно ли доверять их словам? Не следует ли прежде выяснить, какими источниками информации пользовались эти очевидцы? Ответить на поставленный вопрос не так уж и трудно. Если Шлихтинг имел возможность черпать сведения в опричных кругах, где взгляд на события соответствовал сугубо официальной точке зрения, то Штаден отражал противоположную версию, которую передавали неофициальные источники земского происхождения. Их авторы в отличие от опричников утверждали, что заговора как такового в земщине не было, что все сводилось лишь к неосторожным разговорам: недовольные земские люди «уклонялись» в сторону князя Владимира Андреевича, лихие люди выдали их речи царю, и недовольные «по грехом словесы своими погибоша»[561].

Выяснить, где кончались крамольные речи и начинался заговор, никогда не удастся — историк в состоянии воссоздать ход событий лишь предположительно. Недовольство земщины носило вполне реальный характер. Исчерпав легальные возможности борьбы с опричниной и убедившись в том, что царь не намерен отменить опричный режим, земцы втайне стали обсуждать вопрос о будущем трона. Рано или поздно противники царя должны были посвятить в свои планы единственного претендента, обладавшего законными правами на трон, князя Владимира Андреевича. Последний, оказавшись в двусмысленном положении, попытался спасти себя доносом. Во время похода в Ливонию он передал царю разговоры, которые вели в его присутствии недовольные бояре. Царь увидел в его словах непосредственную угрозу для себя, начало боярской крамолы, которой он боялся и давно ждал.

Не располагая уликами против «заговорщиков», царь прибегнул к провокации. По его приказу удельный князь Владимир посетил ничего не подозревавшего Челяднина и по–дружески попросил его составить список лиц, на поддержку которых он сможет рассчитывать. В списки Челяднина записалось 30 человек, старавшихся снискать расположение претендента на трон.

Коварно «изобличив» недовольных, царь приступил к разгрому «заговора». Опричники начали с того, что взыскали с конюшего огромную денежную контрибуцию, а самого его сослали в Коломну. Многие его сообщники были тотчас же казнены. Начался трехлетний период кровавого опричного террора. Под тяжестью террора умолкли московские летописи. Грозный истребовал к себе в слободу текущие летописные записи и черновики и, по–видимому, больше не вернул их Посольскому приказу. Опричнина положила конец культурной традиции, имевшей многовековую историю. Следы русского летописания затерялись в опричной Александровской слободе.

В истории России настала мрачная пора, от которой сохранилось совсем мало летописных известий. В Москве перестали вести официальную летопись. Записки иностранцев того времени можно сравнить лишь с кривыми зеркалами. Архивы с опричной документацией безвозвратно погибли. Все попытки найти новые документы и факты оказались безуспешными, и тогда пришлось сосредоточить все усилия на критической обработке имеющихся источников с помощью новейших источниковедческих методов. В конце жизни Иван IV объявил о прощении всех казненных им бояр и прочих лиц и пожертвовал на помин их душ огромные суммы. Перечни казненных были разосланы в десятки монастырей в качестве поминальных списков, или синодиков. Со времен Н. М. Карамзина историки охотно обращались к синодикам, но их использование затруднялось тем, что подлинники их не сохранились. Судить о синодиках можно было лишь по поздним, до неузнаваемости искаженным монастырским копиям. С. Б. Веселовский первым высказал предположение, что дьяки составили приказной список казненных на основе подлинных документов опричнины. Отказавшись от задачи реконструкции приказного списка, С. Б. Веселовский ограничился тем, что составил алфавитный список казненных. Его окончательный вывод сводился к тому, что синодик заключает в себе не хронологический и весьма не полный список опальных[562].

Применение новейших методов текстологии позволило реконструировать оригинал синодика на основе множества поздних испорченных монастырских списков. Трудности реконструкции заключались в том, что поздние списки очень мало походили друг на друга. В разных монастырях были утеряны разные страницы синодика, а уцелевшие страницы были перемешаны самым причудливым образом. К тому же монахи произвольно сокращали текст при переписке.

Ключ к реконструкции синодика дало несложное текстуальное наблюдение: опальные с необычным именем записаны в разных списках в окружении одних и тех же лиц. Возникло предположение, что эти тождественные куски текста являются осколками оригинала, уцелевшими при утрате и перестановке страниц. Понадобилось немало времени, чтобы выявить сходные отрывки текста в двадцати известных ранее и вновь выявленных списках синодика. Самым важным был вопрос: в каком порядке располагались выявленные «осколки» в протографе? Решить его помог синодик нижегородского Печерского монастыря. Это единственный список, составленный еще при жизни Грозного. Но исследователи не придавали ему никакого значения по той простой причине, что в нем записаны одни имена (без фамилий), причем добрая половина из них — Иваны. Печерский синодик полностью подтвердил результаты предшествующей текстологической работы: выявленные по другим спискам тождественные отрывки строго соответствовали печерскому тексту. Таким образом, печерский список позволил завершить реконструкцию протографа синодика. По разным спискам удалось расшифровать фамилии всех опальных, кроме трех лиц, а также восстановить множество сведений о месте и обстоятельствах гибели многих из них.

Проверка всех этих данных обнаружила поразительный факт: синодик заключал в себе полный хронологический перечень всех казненных за три года террора (1567–1570). Как объяснить этот факт? Список казненных был составлен явно не по памяти: дьякам пришлось идти в архив, чтобы выполнить приказ Ивана IV. Тогда опричный архив еще находился в полном порядке. Стержнем опричной политики в 1567–1570 гг. был грандиозный политический процесс об измене в пользу удельного князя Владимира Андреевича Старицкого. Дьяки старательно законспектировали документацию этого процесса, сохранив во многих случаях язык и цифры опричных судебных отчетов. Реконструкция оригинала синодика позволила решить сложную и важную источниковедческую задачу воскресить опричный архив, безвозвратно погибший после смерти Грозного[563]. Тем самым была создана основа для оценки самого темного периода в истории опричнины.

События, связанные с эпохой террора, развивались следующим образом. После возвращения из неудавшегося ливонского похода царь казнил нескольких видных дворян — родственников Владимира Андреевича, скомпрометированных его доносом.

Начавшиеся казни вызвали резкий протест со стороны высшего духовенства. Митрополит Филипп посетил царя и долго беседовал с ним наедине. Убедившись в тщетности увещеваний, он улучил момент, когда Грозный со своей свитой явился на богослужение в кремлевский Успенский собор, и при большом стечении народа произнес проповедь о необходимости упразднить опричнину. Кремлевский инцидент кратко и точно передан новгородским летописцем: 22 марта 1568 г. «учал митрополит Филипп с государем на Москве враждовати о опришнины»[564]. Благочиние церковной службы было нарушено. Не получив благословения, царь Иван в ярости стукнул посохом оземь и пригрозил митрополиту, а заодно и всей «земле» суровыми карами. «Я был слишком мягок к вам, но теперь вы у меня взвоете!» — будто бы произнес он. На другой день о столкновении царя с митрополитом говорила вся столица.

Протест Филиппа стал симптомом окончательного падения престижа царя в земщине. Приспешники Грозного настоятельно убеждали его прибегнуть к насилию, поскольку в обстановке острого внутреннего кризиса всякое проявление слабости могло иметь для властей катастрофические последствия.

Филипп нарушил клятву «не вступаться в опричнину» и должен был понести наказание. Опричники схватили «его бояр» и, водя по улицам Москвы, забили насмерть железными палицами. Очевидно, раздор с митрополитом побудил царя отдать давно подготовленный приказ о расправе с «заговорщиками».

В соответствии с официальной версией конюший Челяднин готовился произвести переворот с помощью своих многочисленных слуг и подданных, будто бы посвященных в план заговора. Немудрено, что опричники подвергли вооруженную свиту конюшего и его челядь беспощадному истреблению. Царские телохранители совершили несколько карательных походов во владения Челяднина. Ближние вотчины конюшего разгромил Малюта Скуратов. Заслуги палача были оценены должным образом, и с этого момента началось его быстрое возвышение в опричнине. После разгрома ближних вотчин настала очередь дальних владений. Челяднин был одним из самых богатых людей своего времени. Ему принадлежали обширные владения в Бежецком Верху неподалеку от Твери. Туда царь явился собственной персоной со всей опричной свитой. При разгроме боярского двора «кромешники» посекли боярских слуг саблями, а прочую челядь и домочадцев согнали в сарай и взорвали порохом. Об этих расправах повествует следующая документальная запись синодика: «В Бежецком Верху отделано Ивановых людей 65 человек да 12 человек скончавшихся ручным усечением».

Погром не прекращался в течение нескольких месяцев — с марта по июль. Летом опричники подвели своеобразный итог своей деятельности со времени раскрытия «заговора». «Отделано 369 человек и всего отделано июля по 6‑е число» — читаем в синодике[565]. Примерно 300 человек из указанных в «отчете» были боярскими слугами и холопами.

Непрекращавшееся кровопролитие обострило конфликт между царем и церковью. Следуя примеру митрополита Афанасия, Филипп в знак протеста против действий царя покинул свою резиденцию в Кремле и демонстративно переселился в один из столичных монастырей. Однако в отличие от своего безвольного предшественника Колычев отказался сложить сан митрополита.

Открытый раздор с главой церкви ставил Грозного в исключительно трудное положение. Он вынужден был удалиться в слободу и заняться там подготовкой суда над Филиппом. Опричные власти поспешили вызвать из Новгорода преданного царю архиепископа Пимена. Специально подобранная из опричников и духовных лиц комиссия произвела розыск о жизни Филиппа в Соловецком монастыре и с помощью угроз и подкупа получила показания, порочившие бывшего игумена. Состряпанное комиссией обвинение оказалось все же столь сомнительным, что самый авторитетный член комиссии епископ Пафнутий отказался подписать его. Противодействие епископа грозило сорвать суд над Филиппом. Исход дела должно было определить теперь обсуждение в Боярской думе, многие члены которой сочувствовали Колычеву.

Конфликт достиг критической фазы. 11 сентября 1568 г. Грозный отдал приказ о казни четырех бояр и окольничих. При разгроме «заговора» Челяднина пролилось значительно больше крови, чем в первые месяцы опричнины. На основании записей синодика можно установить, что с конюшим погибло до 150 дворян и приказных людей и вдвое большее число их слуг и холопов. Репрессии носили в целом беспорядочный характер. Хватали без разбора друзей и знакомых Челяднина, уцелевших сторонников Адашева, родню находившихся в эмиграции дворян и т. д. «Побивали» всех, кто осмеливался протестовать против опричнины. Недовольных же было более чем достаточно, и они вовсе не хотели молчать. Дворянин Митнев, будучи на пиру во дворце, бросил в лицо царю резкий упрек: «Царь, воистину яко сам пиешь, так и нас принуждаешь, окаянный, мед, с кровию смешанный братии наших… пити!»[566] Тут же во дворце он был убит опричниками. Помимо дворян, пострадавших от опричных выселений, недовольство выражали казанские ссыльные, разоренные конфискацией родовых вотчин. Полоса амнистий безвозвратно миновала, и теперь некоторые из «прощенных» княжат были убиты. В числе их были трое Хохолковых, Ф. И. Троекуров, Д. В. Ушатый и Д. Ю. Сицкий. Расправы с княжеской знатью были осуществлены как бы мимоходом: большинство репрессированных принадлежало к нетитулованному дворянству.

Самыми видными подсудимыми на процессе о «заговоре» в земщине были члены знатнейших старомосковских нетитулованных фамилий — И. П.Челяднин, Шеины — Морозовы, Сабуровы, Карповы, казначей Х. Ю. Тютин, несколько видных дьяков, а также бывшие старицкие вассалы В. Н. Борисов, И. Б. Колычев, Ф. Р. Образцов. Невозможно поверить тому, что казненные были участниками единого заговора. Подлинные сторонники Старицкого уже покинули политическую сцену. Что же касается Челяднина, то он в дни династического кризиса 1553 г. выступал решительным противником князя Владимира и более всех других способствовал его разоблачению. Окольничий М. И. Колычев также доказал свою лояльность в деле Старицких. Недаром он был послан в Горицкий монастырь для надзора за Ефросиньей Старицкой тотчас после ее пострижения.

Обвинение насчет связей с «крамольником» князем Владимиром служило не более чем предлогом для расправы с влиятельными боярскими кругами, способными оказать сопротивление опричной политике. Пытки открыли перед властями путь к подтверждению вымышленных обвинений. Арестованных заставляли называть имена «сообщников». Оговоренных людей казнили без суда. Исключение было сделано только для конюшего И. П. Челяднина — Федорова и М. И. Колычева. Впрочем, их судили скорым судом. Царь собрал в парадных покоях Большого Кремлевского дворца членов думы и столичное дворянство и велел привести осужденных. Конюшему он приказал облечься в царские одежды и сесть на трон. Преклонив колени, Грозный напутствовал несчастного иронической речью: «Ты хотел занять мое место, и вот ныне ты великий князь, наслаждайся владычеством, которого жаждал!»[567] Затем по условному знаку опричники убили конюшего, выволокли его труп из дворца и бросили в навозную кучу. Фарс, устроенный в Кремле, и вымыслы по поводу того, что конюший домогался короны, показали, что опричному правительству не удалось доказать выдвинутые против него обвинения. Главные «сообщники» Челяднина — нарвский воевода окольничий М. М. Лыков, свияжский воевода боярин А. И. Катырев и казанский воевода Ф. И. Троекуров — были казнены без судебной процедуры.

Как правило, следствие проводилось в строгой тайне, и смертные приговоры выносились заочно. Осужденных убивали дома или на улице, на трупе оставляли краткую записку. Таким образом «преступления заговорщиков» доводились до всеобщего сведения.

Гибель Челяднина решила судьбу Филиппа. Вернувшаяся с Соловков следственная комиссия представила боярам материалы о «порочной жизни» митрополита. Оппозиция в думе была обезглавлена, и никто не осмелился высказать вслух свои сомнения. Покорно следуя воле царя, земская Боярская дума вынесла решение о суде над главою церкви. Чтобы запугать Филиппа, царь послал ему в монастырь зашитую в кожаный мешок голову окольничего М. И. Колычева, его троюродного брата. Филиппа судили в присутствии Боярской думы и высшего духовенства. Филипп отверг все обвинения и попытался прекратить разбирательство. Он объявил о том, что слагает с себя сан по своей воле. Царь отказался признать отречение. Он не забыл пережитого унижения и желал скомпрометировать опального главу церкви в глазах народа.

Филипп вынужден был служить службу после того, как соборный суд вынес ему приговор. В середине службы в Успенский собор ворвались опричники. При общем замешательстве Басманов огласил соборный приговор, порочивший митрополита. С Колычева содрали клобук и мантию, бросили его в простые сани и увезли в Богоявленский монастырь. Признанный виновным в «скаредных делах», Колычев по церковным законам подлежал сожжению, но Грозный заменил казнь вечным заточением в монастырской тюрьме.

Смолкли голоса недовольных в земщине. На страну опустилась мгла. Не только мнимых заговорщиков, но и всех заподозренных в сочувствии им постигала суровая кара. Вожди опричнины торжествовали победу. Но ближайшие события показали, что их торжество было преждевременным. Прошел год, и усиливавшийся террор поглотил не только противников опричнины, но и тех, кто стоял у ее колыбели.

Из–за раздора с митрополитом Грозный покинул столицу и переселился в Александровскую слободу, затерянную среди густых лесов и болот. Так он жил затворником за прочными и высокими стенами вновь выстроенного «града». Подступы к слободе охраняла усиленная стража. Никто не мог проникнуть в царскую резиденцию без специального пропуска — «памяти». Вместе с Иваном IV в слободе обосновалась вся опричная дума. Там «кромешники» принимали иностранных послов и вершили важнейшие дела, а в свободное от службы время монашествовали. Перемены в московском правлении были разительными, и царские дипломаты получили приказ объяснять иноземцам, что русский царь уехал в «село» по своей воле «для своего прохладу», что его резиденция в «селе» расположена вблизи Москвы, поэтому царь «государство свое правит и на Москве и в слободе». В действительности Грозный не «прохлаждался», а прятался в слободе, гонимый страхом перед боярской крамолой. Под влиянием страха царь велел сыновьям передать очень крупные суммы денег в Кириллов монастырь на устройство келий. Теперь в случае необходимости вся царская семья могла укрыться в стенах затерянного среди дремучих лесов монастыря. Во время очередного посещения Вологды Иван IV распорядился ускорить строительство опричной крепости. Одновременно он успешно завершил переговоры с послом Рандольфом о предоставлении его семье убежища в Англии.

Тщательно наблюдая за положением дел в стране, Грозный и его приспешники повсюду видели признаки надвигающейся беды. Царь был уверен, что лишь случай помог ему избежать литовского плена. Между тем король с помощью эмигрантов продолжал вести тайную войну против России. В начале 1569 г. немногочисленный литовский отряд при загадочных обстоятельствах захватил важный опорный пункт обороны на северо–западе — неприступную Изборскую крепость. Глубокой ночью изменник Т. Тетерин, переодевшись в опричные одежды, велел страже открыть ворота Изборска. После освобождения этой крепости опричники объявили изборских подьячих сообщниками Тетерина и предали их казни, что засвидетельствовано синодиком.

Изборская измена бросила тень на всю приказную администрацию и жителей Пскова и Новгорода. Возникло подозрение, что Псков и Новгород последуют примеру Изборска. Чтобы предотвратить измену, опричные власти отдали приказ о выселении всех неблагонадежных лиц из новгородской и псковской земли. В результате было выселено 500 семей из Пскова и 150 семей из Новгорода. В изгнание отправилось примерно 2–3 тысячи горожан, считая женщин и детей. Затеянное Грозным переселение напоминало аналогичные меры его деда. Но если Иван III подверг гонениям привилегированные новгородские верхи, то Иван IV обрушился на средние и низшие слои. Незадолго до выселения горожан царь Иван получил от своих послов подробную информацию о перевороте в Швеции, в результате которого его союзник Эрик XIV был свергнут с престола. Шведские события усилили собственные страхи царя. Сходство ситуаций было разительным. Эрик XIV, по словам царских послов, казнил много знатных дворян, после чего стал бояться «от своих бояр убивства». Опасаясь мятежа, он тайно просил царских послов взять его на Русь. Произошло это в то самое время, когда царь Иван втайне готовился бежать в Англию. Полученная в Вологде информация, по–видимому, повлияла на исход изборского следствия. Псковские впечатления причудливо сплелись со шведскими в единое целое. Послы уведомили царя, что накануне мятежа Эрик XIV просил находившихся в Стокгольме русских послов «проведывати про стекольских (стокгольмских) людей про посадских измену, что оне хотят королю изменити, а город хотят здати королевичем», т. е. королевским братьям. В конце концов измена стокгольмского посада погубила шведского короля.

Руководители опричнины, напуганные изборской изменой, стали исходить из предположения, что посадские люди Пскова и Новгорода готовы последовать примеру Стокгольма и поддержать любой антиправительственный мятеж. Роль мятежных шведских герцогов должен был сыграть на Руси князь Владимир Андреевич. Он и его отец держали в Новгороде двор–резиденцию, имели там вассалов и, будучи соседями новгородцев, пользовались их симпатиями. Подозрения насчет сговора Старицкого с Новгородом подкреплялись и тем, что некоторые новгородские помещики были незадолго до того казнены как сообщники конюшего И. П. Челяднина — Федорова.

Подозрения и страхи по поводу изборских событий и шведские известия предрешили судьбу Старицких. Царь вознамерился покончить раз и навсегда с опасностью мятежа со стороны брата. Такое решение выдвинуло перед Иваном некоторые проблемы морального порядка. Братоубийство считалось худшим преступлением, и царь не без колебаний решился на него. Прежние провинности князя Владимира казались недостаточными, чтобы оправдать осуждение его на смерть. Нужны были более веские улики. Вскоре они нашлись. Опричные судьи сфабриковали версию о покушении князя Владимира на жизнь царя. Версия нимало не соответствовала характерам действующих лиц и поражала своей нелепостью. Современники, наблюдавшие процедуру «шельмования» собственными глазами, замечают, что к расследованию были привлечены в качестве свидетелей ближайшие льстецы, прихлебатели и палачи, что и обеспечило необходимый результат.

После гибели конюшего Челяднина князь Владимир был отослан с полками в Нижний Новгород. Опричники задались целью доказать, будто опальный князь замыслил отравить царя и всю его семью. Они арестовали дворцового повара, ездившего в Нижний Новгород за белорыбицей для царского стола, и обвинили его в преступном сговоре с братом царя. При поваре «найден» был порошок, объявленный ядом, и крупная сумма денег, якобы переданная ему Владимиром Андреевичем. Уже после расправы со Старицкими власти официально заявили о том, что Владимир с матерью хотели «испортить» государя и государевых детей. Инсценированное опричниками покушение на жизнь царя послужило предлогом для неслыханно жестоких гонений и погромов.

Грозный считал тетку душой всех интриг, направленных против него. Неудивительно, что он первым делом распорядился забрать Ефросинью Старицкую из Горицкого монастыря. Многолетняя семейная ссора разрешилась кровавым финалом. По–видимому, из–за отсутствия доказательств причастности Ефросиньи к новгородскому «заговору» Иван IV велел отравить опальную угарным газом во время ее доставки на речных стругах по Шексне в слободу.

Князь Владимир в те же самые дни получил приказ покинуть Нижний Новгород и прибыть в Александровскую слободу. На последней ямской станции перед слободой лагерь Владимира Андреевича был внезапно окружен опричными войсками. В шатер к удельному князю явились опричные судьи Малюта Скуратов и Василий Грязной и объявили, что царь считает его не братом, но врагом. После короткого разбирательства Владимир Андреевич и его семья были осуждены на смерть. Из родственного лицемерия царь не пожелал прибегнуть к услугам палача и принудил брата к самоубийству. Безвольный Владимир, запуганный и сломленный морально, выпил кубок с отравленным вином. Вторым браком Владимир был женат на двоюродной сестре беглого боярина Курбского. Мстительный царь велел отравить ее вместе с девятилетней дочерью. Царь, однако, пощадил старших детей князя Владимира — наследника княжича Василия и двух дочерей от первого брака. Спустя некоторое время он вернул племяннику отцовский удел.

Записи синодика опальных помогают воссоздать картину гибели Старицких во всех подробностях. Синодик показывает, что главные свидетели обвинения, повар Молява с сыновьями и рыболовы, якобы участвовавшие в нижегородском заговоре, были убиты до окончания суда над удельным князем. Источники, таким образом, опровергают версию опричников Таубе и Крузе, будто свидетели с самого начала вошли в тайный сговор с опричными судьями и их лишь для вида брали к пытке. Вместе со свидетелями обвинения палачи казнили новгородского подьячего А. Свиязева, показания которого положили начало более широкому расследованию новгородской измены. Как видно из дела, хранившегося в царском архиве, Свиязева погубил донос из земщины. Донос был доставлен в опричнину земским дьяком В. Степановым, который пережил Свиязева всего на полгода.

Учиненный после казни Старицких разгром Новгорода ошеломил современников. Мало кто знал правду о причинах трагедии: с самого начала новгородское дело окружено было глубокой тайной. Опричная дума приняла решение о походе на Новгород в декабре 1569 г. Царь созвал в Александровской слободе все опричное воинство и объявил ему весть о «великой измене» новгородцев. Не мешкая, войска двинулись к Новгороду. В январе 1570 г. царь прибыл в древний город. На Волховском мосту его встречало духовенство с крестами и иконами. Но торжество было испорчено в первые же минуты. Царь назвал местного архиепископа Пимена изменником и отказался принять от него благословение. Будучи человеком благочестивым, царь не пожелал пропустить службу. Церковники должны были служить обедню, невзирая на общее замешательство. После службы Пимен повел гостей в палаты «хлеба ясти». Коротким оказался этот пир. Возопив гласом великим «с яростью», царь велел страже схватить хозяина и разорить его подворье. Опричники ограбили Софийский собор, забрали драгоценную церковную утварь и иконы, выломали древние «Корсунские врата». Грабя Софийский дом, Иван IV как бы завершил вековую борьбу с новгородским своеобразием православия, которую начали московские иерархи после завоевания Новгорода. Новгородская епархия была древнейшей на Руси. Предания о корсунских древностях должны были подкрепить претензии новгородских владык на особое место в русской церковной иерархии. Князь Владимир Киевский крестился в Корсуни. Там началась «Святая Русь». Согласно новгородскому преданию, первый епископ прибыл в Новгород из Корсуни и оттуда же была привезена одна из самых знаменитых софийских реликвий — «Корсунские врата». (В действительности врата были изготовлены в Магдебурге в 1153 г. и привезены в Новгород из Западной Европы.) Отбирая у Софийского дома «Корсунские врата» и некоторые старинные иконы, царь стремился искоренить доказательства древности и самобытности местной церкви.

После разграбления главного храма опричники арестовали слуг архиепископа и многих должностных лиц Новгорода и увезли их в царский лагерь на Городище.

Последующие расправы подробно описаны неизвестным новгородцем, автором «Повести о погибели Новгорода», сохранившейся в составе новгородской летописи. Немецкий источник о разгроме Новгорода, составленный на основании показаний очевидцев и опубликованный уже в 1572 г. во Франкфурте–на–Майне, рисует картину опричных деяний, в деталях совпадающую с летописной. Опричные судьи вели дознание с помощью жесточайших пыток. Согласно новгородскому источнику, опальных жгли на огне «некоею составною мукою огненною». Немецкий источник добавляет, что новгородцев «подвешивали за руки и поджигали у них на челе пламя». Оба источника утверждают, что замученных привязывали к саням длинной веревкой, волокли через весь город к Волхову и спускали иод лед. Избивали не только подозреваемых в измене, но и членов их семей. Связанных женщин и детей бросали в воду и заталкивали под лед палками.

Летописец весьма точно определяет круг лиц, привлеченных к дознанию на Городище. Опричники допросили архиепископских бояр, многих новгородских служилых людей — детей боярских, а также гостей и купцов. Жертвами судилища стало примерно 200 дворян и более 100 домочадцев, 45 дьяков и приказных и столько же членов их семей.

Суд над главными новгородскими «заговорщиками» в царском лагере на Городище явился центральным эпизодом всего новгородского похода. По–видимому, суд на Городище продолжался три–четыре недели и завершился в конце января. С этого момента новгородское дело вступило во вторую фазу. Описав расправу на Городище, местный летописец замечает: «По окончании того государь со своими воинскими людьми начат ездити около Великого Новгорода по монастырям».

Считая вину черного духовенства доказанной, царь решил посетить главнейшие из монастырей в окрестностях города не ради богомолья, а для того, чтобы самолично присутствовать при изъятии казны, заблаговременно опечатанной опричниками. Сопровождавший царя Г. Штаден писал: «Каждый день он поднимался и переезжал в другой монастырь, где давал простор своему озорству»[568]. Опричники забирали деньги, грабили кельи, снимали колокола, громили монастырское хозяйство, секли скотину. Настоятелей и соборных старцев били по пяткам палками с утра до вечера, требуя с них особую мзду. В итоге опричного разгрома духовенство было ограблено до нитки. В опричную казну перешли бесценные сокровища Софийского дома. По данным новгородских летописей, опричники конфисковали казну у 27 старейших монастырей. В некоторых из них Грозный побывал лично. Царский объезд занял самое малое несколько дней, может быть, неделю.

Участники опричного похода и новгородские очевидцы единодушно свидетельствуют о том, что новгородский посад жил своей обычной жизнью, пока царь занят был судом на Городище и монастырями. В это время нормально функционировали городские рынки, на которых опричники имели возможность продавать награбленное имущество. Положение изменилось после окончания суда и монастырского объезда.

Внимательное чтение источников опровергает традиционное представление, будто опричники пять–шесть недель непрерывно громили посад. На самом деле царь закончил суд над монахами за несколько дней до отъезда в Псков. В эти дни опричники и произвели форменное нападение на город. Они разграбили новгородский торг и поделили самое ценное из награбленного между собой. Простые товары, такие, как сало, воск, лен, они сваливали в большие кучи и сжигали. В дни погрома были уничтожены большие запасы товаров, предназначенные для торговли с Западом. Ограблению подверглись не только торги, но и дома посадских людей. Опричники ломали ворота, выставляли двери, били окна. Горожан, которые пытались противиться насилию, убивали на месте. С особой жестокостью царские слуги преследовали бедноту. Вследствие голода в Новгороде собралось множество нищих. В сильные морозы царь велел выгнать их всех за ворота города. Большая часть этих людей погибла от холода и голода.

Опричные санкции против посада преследовали две основные цели: пополнить опричную казну и терроризировать низшие слои городского населения, чтобы ослабить опасность народного возмущения. В истории кровавых «подвигов» опричнины новгородский погром был самым отвратительным эпизодом. Бессмысленные и жестокие избиения ни в чем не повинного населения сделали самое понятие опричнины синонимом произвола и беззакония.

Разделавшись с новгородцами, опричное воинство двинулось к Пскову. Жители этого города поспешили выразить полную покорность. Вдоль улиц, по которым должен был проследовать царский кортеж, стояли столы с хлебом–солью. Царь не пощадил Пскова, но всю ярость обрушил на местное духовенство. Печерскому игумену, вышедшему навстречу царю с крестами и иконами, отрубили голову. Псковские церкви были ограблены дочиста. Опричники сняли с соборов и увезли в слободу колокола, забрали церковную утварь. Перед отъездом царь отдал город на разграбление. Но опричники не успели завершить начатое дело.

Во времена Грозного ходило немало легенд относительно внезапного прекращения псковского погрома. Участники опричного похода сообщали, будто на улицах Пскова Грозный встретил юродивого Николу и тот подал ему совет ехать прочь из города, чтобы избежать большого несчастья. Блаженный будто бы поучал царя «ужасными словесы, еже престати от велия кровопролития и не дерзнути еже грабити святыя Божия церкви». Не слушая юродивого, Иван велел снять колокола с Троицкого собора. В тот же час под царем пал конь. Пророчества Николы стали сбываться. Царь в ужасе бежал.

Полоумный псковский юродивый оказался одним из немногих людей, осмелившихся открыто перечить Грозному. Его слова, возможно, ускорили отъезд опричников: царь Иван был подвержен всем суевериям своего времени.

Псков избежал участи Новгорода по причинам, которые долгое время ускользали от внимания историков и открылись лишь после реконструкции текста синодика опальных царя Ивана Грозного. Незадолго до опричного похода власти выселили из Пскова несколько сот семей, заподозренных в измене. Этих переселенцев опричники застали под Тверью и в Торжке. По приказу царя опричники устроили псковичам кровавую баню, перебив 220 мужчин с женами и детьми. Царя вполне удовлетворила эта резня, и только потому он пощадил прочих жителей Пскова. Из Пскова Грозный уехал в Старицу, а оттуда в слободу. Карательный поход был окончен.

Кто был повинен в ужасной трагедии? Об этом даже многие очевидцы и участники событий имели смутное представление. Новгородцы, не смея винить благочестивого государя, сочинили легенду о зловредном бродяге Петре Волынце. Некто Петр Волынец задумал отомстить новгородцам и для того сочинил ложную грамоту об их измене. Получив от него донос, царь предал город разграблению. Новгородцы, которым предъявлена была грамота Петра, растерянно сказали: «От подписей рук наших отпереться не можем, но что мы королю польскому поддаться хотели или думали, того никогда не было»[569]. Так излагал события поздний летописец, который мало что знал и не мог отличить вымыслы от действительности. Но записанные им новгородские предания все же хранили в себе крупицу истины. Как раз в дни новгородского разгрома в Москву прибыл венецианец аббат Джерио, которому удалось собрать ценные сведения о происходивших тогда событиях. По словам аббата, царь разорил Новгород «вследствие поимки гонца с изменническим письмом»[570]. Нетрудно усмотреть аналогию между известием современника о поимке гонца и поздним преданием о бродяге Петре, литовском лазутчике из Волыни. Можно указать еще на один источник, указывающий на «изменную грамоту». Это подлинная опись царского архива 70‑х гг. XVI в. Она говорит о некоем загадочном документе — отписке «из Новгорода от дьяков Андрея Безсонова да от Кузьмы Румянцева о польской памяти»[571].

Итак, новгородские дьяки сами известили царя о присылке им из Польши письма — «памяти» и вскоре приняли смерть за мнимую измену в пользу поляков. Тотчас после расправы с новгородцами Посольский приказ составил подробный наказ для русских дипломатов в Польше. Если поляки спросят о казнях в Новгороде, значилось в наказе, то на их вопрос должно отвечать ехидным контрвопросом: «Али вам то ведомо?» и затем: «Коли вам то ведомо, а нам что и сказывати? О котором есте лихом деле с государскими изменниками через лазутчиков ссылались и Бог ту измену государю нашему объявил и потому над теми изменниками так и сталось»[572]. Как видно, лазутчики доставили в Новгород «изменническое» письмо (польскую «память»), дьяки поспешили донести об этом в Москву, но подозрительный царь увидел во всем этом доказательство неверности своих подданных. Посольские наказы обнаруживают всю степень его ослепления. Становится очевидным, что Грозный и его окружение стали жертвой беспримерной мистификации. Усилия литовской секретной службы, имевшие целью скомпрометировать новгородцев с помощью подложных писем, увенчались полным успехом. Утратив доверие к подданным, царь использовал войска, предназначенные для войны с Польшей, на то, чтобы громить свои собственные города. Чтобы окончательно развязать себе руки, он спешно заключил перемирие и через своих послов самонадеянно заявил полякам, что ему сам Бог открыл их сговор с новгородцами.

По иронии судьбы имя главнейшего из новгородских «заговорщиков» кануло в Лету. Из всех современников Грозного один Шлихтинг ненароком обмолвился о нем. Но его рассказ не слишком определенен. Вкратце он сводится к следующему. У некоего Василия Дмитриевича (фамилии его Шлихтинг не знал) служили литовские пленники пушкари. Они пытались бежать на родину, но были пойманы и под пытками показали, будто бежали с ведома господина. Опричники вздернули на дыбу Василия Дмитриевича, и тот повинился в измене в пользу польского короля.

Шлихтинг описал гибель безвестного Василия Дмитриевича как вполне заурядное происшествие. Однако русские документы позволяют установить, что автор «Сказаний» умолчал о самом важном. Первые указания на этот эпизод можно обнаружить в подлинной описи царского архива 70‑х гг. XVI в. Среди прочих сыскных дел в архиве хранилась отписка «ко государю в Васильеве деле Дмитриева о пушкарях о беглых о Мишках»[573]. Архивная отписка вполне удостоверяет версию Шлихтинга. Из отписки царь впервые узнал о поимке беглых пушкарей — слуг Василия Дмитриевича. Дорисовать картину помогает синодик опальных, в котором Василий Дмитриевич записан среди лиц, казненных опричниками во время суда на Городище под Новгородом: «Василия Дмитриевича Данилова, Андрея Безсонова дьяка, Васильевых людей два немчина: Максима литвин, Роп немчин, Кузьминых людей Румянцева» и пр. Приведенная запись синодика вводит нас в самое сердце грандиозного политического процесса, получившего наименование «новгородского изменного дела». Она позволяет установить, что главной фигурой этого процесса был Василий Дмитриевич Данилов, выдающийся земский боярин периода опричнины. В синодике его окружают главный новгородский дьяк А. Безсонов, слуги второго новгородского дьяка К. Румянцева и, наконец, люди боярина Данилова — беглый литовский пленник Максим, в русской транскрипции «пушкарь Мишка». Его донос погубил земского боярина, но и сам он разделил участь своей жертвы.

Внимательное сличение источников обнаруживает многие неизвестные ранее факты. Мифический бродяга Петр Волынец принужден уступить место знаменитому боярину Данилову. По существу, новгородское дело, как можно теперь установить, повторило в более широких масштабах дело о заговоре Челяднина. В одном случае удар обрушился на головы митрополита и конюшего, в другом — на архиепископа новгородского и боярина В. Д. Данилова. Как и в деле Челяднина, когда правительство искало заговорщиков преимущественно в среде нетитулованной старомосковской знати, в Новгороде погибли А. В. Бутурлин, Г. Волынский, несколько Плещеевых. Вопреки целям и стремлениям инициаторов опричнины опричная политика окончательно утратила первоначальную антикняжескую направленность.

Участников «заговора» боярина Данилова обвинили в двух преступлениях. Они будто бы хотели «Новгород и Псков отдати литовскому королю, а царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси хотели злым умышлением извести, а на государство посадити князя Володимера Ондреевича». Нетрудно заметить, что официальная версия объединяла два взаимоисключающих обвинения. Если новгородцы надеялись посадить на трон угодное им лицо — двоюродного брата царя Владимира Андреевича, то, спрашивается, зачем надо было им «подаваться» в Литву под власть католического государя? Подобный простой вопрос, видимо, не особенно затруднял тех, кто руководил розыском, — Малюту Скуратова и его друзей.

Современники утверждали, будто в новгородском погроме погибло то ли 20, то ли 60 тысяч человек. Историки попытались уточнить масштабы трагедии. Поскольку, рассуждали они, опричники избивали в день в среднем тысячу новгородцев (эту цифру сообщает летописец), а экзекуция длилась пять недель, значит, погибло около 40 тысяч человек[574]. Приведенная цифра лишена какой бы то ни было достоверности. В основе расчета лежат ошибочные исходные данные. Сведения летописи о гибели тысячи человек в день, очевидно, являются плодом фантазии летописца. Помимо всего прочего, опричники не могли истребить в Новгороде 40 тысяч человек, так как даже в пору расцвета его население не превышало 25–30 тысяч. Ко времени погрома из–за страшного голода множество горожан покинуло посад либо умерло голодной смертью.

Самые точные данные о новгородском разгроме сообщает синодик опальных царя Ивана Грозного. Составители синодика включили в его текст подлинный «отчет», или «сказку», Малюты Скуратова, главного руководителя всей карательной экспедиции. Запись сохранила грубый жаргон опричника: «По Малютине скаске в ноугороцкой посылке Малюта отделал 1490 человек (ручным усечением), ис пищали отделано 15 человек». В большинстве своем «отделанные» Малютой «православные христиане» принадлежали к посадским низам. Их имена опричников не интересовали. К дворянам отношение было более внимательным. В синодике значатся имена и прозвания нескольких сот убитых дворян и их домочадцев. Суммируя все эти данные, можно сделать вывод о том, что в Новгороде погибло примерно 3 тысячи человек.

Опричный разгром не затронул толщи сельского населения Новгорода. Разорение новгородской деревни началось задолго до нашествия опричников. Погром усугубил бедствие, но сам по себе он не мог быть причиной упадка Новгородской земли.

Санкции против церкви и богатой торгово–промышленной верхушки Новгорода продиктованы были, скорее всего, корыстными интересами опричной казны. Непрекращавшаяся война и дорогостоящие опричные затеи требовали огромных средств. Государственная казна была между тем пуста. Испытывая финансовую нужду, власти все чаще обращали взоры в сторону обладателя самых крупных богатств — церкви. «Изменное дело» послужило удобным предлогом для ограбления новгородско–псковского архиепископства. Но опричнина вовсе не ставила целью подорвать влияние церкви, она не осмелилась наложить руку на главное богатство церкви — ее земли.

Полагают, что погром Новгорода был связан с необходимостью для государства покончить с последними форпостами удельной децентрализации (А. А. Зимин)[575]. Едва ли это справедливо. В период ликвидации Новгородской «республики», в конце XV в., московское правительство экспроприировало вотчины всех местных землевладельцев (бояр, купцов и «житьих людей») и водворило на их место московских дворян–помещиков. Ко времени опричнины в Новгородской земле прочно утвердились московские порядки. Москва постоянно назначала и сменяла всю приказную и церковную администрацию Новгорода, распоряжалась всем фондом новгородских поместных земель. Влияние бюрократии на местное управление значительно усилилось после упразднения новгородского наместничества в начале 1560‑х гг. Местный приказной аппарат, целиком зависевший от центральной власти, служил верной опорой монархии. То же самое можно сказать и относительно новгородской церкви. В годы опричнины новгородский архиепископ Пимен оказал много важных услуг царю и его приспешникам. Однако, несмотря на безусловную лояльность новгородской администрации по отношению к опричнине, царь Иван и его сподвижники не очень доверяли новгородцам и недолюбливали Новгород, что объяснялось разными причинами.

По мере того как углублялся раскол между опричниной и земщиной, опричная дума с растущим беспокойством следила за настроениями новгородской «кованой рати» — поместного ополчения, по численности вдвое превосходившего всю опричную армию. Политическое влияние новгородского дворянства было столь значительным, что при любом кризисе боровшиеся за власть группировки старались добиться его поддержки.

В годы боярского правления новгородцы в массе не поддержали Старицкого, и его мятеж был подавлен. Несколько лет спустя новгородцы «всем городом» выступили на стороне бояр Шуйских, которые смогли осуществить переворот и захватить в свои руки бразды правления. Царь закрыл новгородцам доступ на опричную службу, и они испытали на себе произвол опричнины. Неудивительно, что уже в первых опричных процессах замелькали имена новгородцев.

Одной из причин антиновгородских мероприятий опричнины было давнее торговое и культурное соперничество между Москвой и Новгородом. Но несравненно более важное значение имело обострение социальных противоречий в Новгородской земле, связанное с экономическим упадком конца 60‑х гг. В жизни некогда независимых феодальных «республик» Новгорода и Пскова социальные контрасты проявлялись в особенно резкой форме. Московские выселения конца XV в. вовсе не затронули основной толщи местного посадского населения, «меньших» людей, оставшихся живыми носителями демократических традиций новгородской старины. В этой среде сохранился изрядный запас антимосковских настроений, питаемых и поддерживаемых злоупотреблениями власть имущих. «Сказание о градех», известный памятник новгородского происхождения XV в., сообщает о всевозможных непорядках, самый большой из коих — непослушание и буйство «меньших» людей: бояре в Новгороде «меньшими людми наряжати не могут, а меньшие их не слушают, а люди сквернословы, плохы, а пьют много и лихо, только их бог блюдет за их глупость». Подобные обличения не утратили актуальности и ко времени опричнины. Голод, охвативший Новгородскую землю накануне опричного нашествия, усилил повсюду элементы недовольства. Опричные власти, сознавая опасность положения, обрушили на низы террор.

В дни новгородского разгрома Грозный уведомил митрополита Кирилла об «измене» новгородского архиепископа. Митрополит и епископы поспешили публично осудить жертву опричнины. Они отправили царю сообщение, что приговорили «на соборе новгородскому архиепископу Пимену против государевы грамоты за его бесчинье священная не действовати». Пимен был выдан опричнине головой. Но высшее духовенство переусердствовало, угождая светским властям. В новом послании Кириллу царь предложил не лишать Пимена архиепископского сана «до подлинного сыску и до соборного уложения».

Хотя Иван IV и не ждал противодействия со стороны напуганного духовенства, все же накануне суда он предпринял шаги, которые послужили предостережением для недовольных церковников. Опричники обезглавили рязанского архимандрита и взяли под стражу еще нескольких членов священного собора. Всем памятно было, что Пимен председательствовал на соборе, осудившем Филиппа. В дни похода на Новгород царь просил Филиппа благословить расправу над новгородским владыкой. Получив отказ, Малюта задушил опального митрополита. После разгрома Новгорода высшие иерархи церкви лишили новгородского архиепископа сана и заточили в небольшом монастыре под Тулой, где он вскоре же умер.

Арестованные в Новгороде «сообщники» Пимена в течение нескольких месяцев томились в Александровской слободе. Розыск шел полным ходом. Царь делил труды с Малютой Скуратовым, проводя дни и ночи в тюремных застенках. Опальные подвергались мучительным пыткам и признавались в любых преступлениях. Как значилось в следственных материалах, «в том деле с пыток (!) многие (опальные) про ту измену на новгородского архиепископа Пимена и на его советников и на себя говорили».

Кровавый погром Новгорода усилил раздор между царем и верхами земщины. По возвращении из новгородского похода Грозный имел длительное объяснение с государственным печатником Иваном Висковатым. Выходец из низов, Висковатый сделал блестящую карьеру благодаря редкому уму и выдающимся способностям. С первых лет Казанской войны дьяк возглавлял Посольский приказ. Иван IV, как говорили в Москве, любил старого советника, как самого себя. Печатник отважился на объяснение с Грозным после того, как опричники арестовали и после жестоких пыток казнили его родного брата. Он горячо убеждал царя прекратить кровопролитие, не уничтожать своих бояр. В ответ царь разразился угрозами по адресу боярства. «Я вас еще не истребил, а едва только начал, — заявил он, — но я постараюсь всех вас искоренить, чтобы и памяти вашей не осталось!»[576]

Дьяк выразил вслух настроения земщины, и это встревожило Грозного. Оппозиция со стороны высших приказных чинов, входивших в Боярскую думу, явилась неприятным сюрпризом для царских приспешников. Чтобы пресечь недовольство в корне, они арестовали Висковатого и нескольких других земских дьяков, объявив их «советниками» Пимена. Так новгородский процесс перерос в «московское дело». Суд над московской верхушкой завершился в течение нескольких недель. 25 июля 1570 г. осужденные были выведены на рыночную площадь, прозывавшуюся в народе Поганой лужей. Царь Иван явился к месту казни в окружении конных стрельцов. Приготовления к экзекуции и появление царя с опричниками вызвали панику среди столичного населения. Люди разбегались по домам. Такой оборот дела озадачил Грозного, и он принялся увещевать народ «подойти посмотреть поближе». Паника понемногу улеглась, и толпа заполнила рыночную площадь. Обращаясь к толпе, царь громко спросил: «Правильно ли я делаю, что хочу покарать своих изменников?» В ответ послышались громкие крики: «Живи, преблагой царь! Ты хорошо делаешь, что наказуешь изменников по делам их!»[577] Всенародное одобрение опричной расправы было, конечно, фикцией.

Стража вывела на площадь примерно 300 опальных людей, разделенных на две группы. Около 180 человек были отведены в сторону и выданы на поруки земцам. Царь великодушно объявил народу об их помиловании. Вслед за тем дьяк стал громко «вычитывать вины» прочим осужденным, и начались казни. Печатника Висковатова привязали к бревнам, составленным наподобие креста. Распятому дьяку предложили повиниться и просить царя о помиловании. Но гордый земец ответил отказом. «Будьте прокляты, кровопийцы, вместе с вашим царем!» — таковы были его последние слова. Печатника разрезали на части живьем. Государственный казначей Никита Фуников также отказался признать себя виновным и был заживо сварен в кипятке. Затем палачи казнили главных дьяков московских земских приказов, «бояр» архиепископа Пимена, новгородских дьяков и более 100 человек новгородских дворян и дворцовых слуг.

Казнь московских дьяков была лишь первым актом московского дела. За спиной приказных людей маячила боярская знать. Висковатый и Фуников получили свои чины благодаря покровительству бояр Захарьиных, сосредоточивших в своих руках управление земщиной и распоряжавшихся при дворе наследника царевича Ивана, их родственника по материнской линии.

Опричники готовились учинить в Москве такой же погром, как и в Новгороде. В день казни Висковатого царь объявил народу с Лобного места, что в мыслях у него было намерение погубить всех жителей города, но он сложил уже с них гнев. Перспектива повторения в столице новгородских событий пугала руководителей земщины. Возможно, Захарьины пытались использовать свое влияние на наследника, чтобы образумить царя и положить предел чудовищному опричному террору.

Отношения между царем и наследником были натянутыми. Вспыльчивый и деспотичный отец нередко поколачивал сына. Между тем царевичу исполнилось семнадцать лет, и он обладал нравом не менее крутым, чем отец. Грозный давно не доверял Захарьиным и боялся, как бы они не впутали сына в придворные распри.

Подозрения царя насчет тайных интриг окружавшего царевича боярства зашли столь далеко, что за месяц до московских казней он публично объявил о намерении лишить сына прав на престол и сделать своим наследником «ливонского короля» Магнуса. Достаточно проницательные современники отметили, что царь хотел лишь нагнать страху на земских бояр и припугнуть строптивого сына. Однако его опрометчивые заявления, сделанные в присутствии бояр и послов, вызвали сильное раздражение в окружении наследника.

В памяти народа сохранилось предание о том, как и почему грозный царь разгневался на сына. Из уст в уста передавали народные сказители историю о том, как царь Иван Васильевич вывел измену из Пскова и из Новгорода и призадумался над тем, как бы вывести измену из каменной Москвы! Малюта — злодей Скуратов сказал тогда царю, что не вывести ему изменушку до веку, пока сидит супротивник (сын) супротив него. Поверив Малюте, Грозный велел казнить наследника, но за него вступился боярин Никита Романович: «Ты, Малюта, Малюта Скурлатович! Не за свой ты кус примаешься, ты етим кусом подавишься!» Благодаря заступничеству дяди царский сын был спасен.

В основе «сказов» лежали реальные факты. Бежавший в Польшу слуга царского лейб–медика, осведомленный обо всех дворцовых тайнах, сообщил полякам, что после новгородского похода в царской семье начался глубокий раздор: «Между отцом и старшим сыном возникло величайшее разногласие и разрыв, и многие пользующиеся авторитетом знатные люди с благосклонностью относятся к отцу, а многие к сыну, и сила в оружии!»[578] Так как сила была на стороне царя, он подверг сторонников сына жестоким гонениям. Боярин С. В. Яковлев — Захарьин состоял в родстве с наследником. Опричники убили его вместе с малолетним сыном Никитой. Московское дело скомпрометировало земского боярина В. М. Юрьева — Захарьина. Сам Юрьев несколько лет как умер, но царь выместил гнев на членах его семьи. Он велел убить дочь Юрьева и его внука и не позволил похоронить их тела по христианскому обычаю. Для царевича Ивана казнь троюродной сестры должна была послужить уроком.

На рубеже 1560–1570‑х гг. в России воцарилась разруха. Причиной ее были стихийные бедствия, приведшие к двухлетнему неурожаю. Голодная смерть, а затем эпидемия чумы косили население городов и деревень.

Соседи использовали ослабление России. В 1571 г. крымский хан со своей ордой вторгся в русские пределы и сжег дотла Москву. В следующем году татары попытались захватить русскую столицу, но были наголову разгромлены объединенным земским и опричным войском в многодневном сражении у села Молодив в Подмосковье.

Стихийные бедствия и татарские набеги приносили неописуемые беды. Но опричники были в глазах народа страшнее татар. Царь оправдывал введение опричнины необходимостью искоренить «неправду» бояр–правителей. Как говорят очевидцы, земские суды получили от царя распоряжение, которое дало новое направление всему правосудию. Распоряжение гласило: «Судите праведно, наши виноваты не были бы». Следуя таким указаниям, судьи перестали преследовать грабителей и воров из числа опричников. В годы опричнины процветали, как никогда, политические доносы. Опричник мог подать жалобу на земца, будто тот позорит его и всю опричнину. Земца в этом случае ждала тюрьма, а его имущество доставалось доносчику. В разоренной чумой и голодом стране, где по дорогам бродили нищие и бродяги, а в городах не успевали хоронить мертвых, опричники безнаказанно грабили и убивали людей. Разумеется, царь Иван и его приспешники не поощряли прямой разбой, но они создали опричные привилегии и подчинили им право и суд, возвели кровавые погромы в ранг государственной политики. Следовательно, на них лежала главная вина за беззакония опричнины.

Историческое значение опричнины определялось тем, что она ускорила становление самодержавных порядков в России. Ее террор нанес большой ущерб экономике и культуре страны. От казней Грозного пострадали прежде всего города, являвшиеся центрами средневековой цивилизации. Кровавый кошмар наложил печать на все стороны политической жизни русского общества.

Существенным следствием опричной политики было расширение фонда государственной земельной собственности в России. Важное значение имели также массовые выселения помещиков из опричных уездов.

Вотчина существовала на Руси в течение столетий. Традиции и правовые нормы вотчинной земельной собственности, разработанные значительно лучше, чем нормы поместного права, оказывали прямое воздействие на поместную практику. Помещики стремились превратить поместье в традиционную наследственную форму собственности. Однако преодолеть сопротивление государства им не удалось. Опричнина с ее насильственными массовыми переселениями помещиков из одних уездов в другие стала важнейшим этапом в формировании государственной земельной собственности в России. Опричные насилия явились веским доказательством того, что после столетнего существования поместной системы казна сохранила реальное право собственности на все поместные земли и распоряжалась ими, нисколько не считаясь с правами временных держателей земли — помещиков. В поместной практике уже в XVI в. появились черты, сближавшие ее с вотчинной формой землевладения. Но процесс сближения поместной и вотчинной собственности резко усилился лишь в XVII в.

Нарастание самодержавных тенденций в XVI в. было неразрывно связано с образованием и расширением колоссального фонда государственной земельной собственности.

Новгородское дело вызвало страх и замешательство среди вождей опричнины, сохранивших способность сообразовывать свои действия со здравым смыслом. Афанасий Вяземский тайно предупредил новгородского архиепископа Пимена о грозившей ему опасности. Открыто возражать против планов царя Вяземский не решился. Только поэтому он и смог сопровождать Грозного в новгородском походе. Но в опричном правительстве были люди, значительно более независимые в своих суждениях и поступках, чье влияние основывалось на подлинных заслугах. К их числу принадлежал выдающийся воевода боярин АД. Басманов, не участвовавший в карательном походе. Когда царь дознался, что Вяземский поддерживал тайные сношения с Пименом, он окончательно убедился, что измена проникла в его ближайшее опричное окружение. Воображение рисовало Грозному картину грандиозного заговора, объединившего против него всех руководителей земщины и опричнины.

Падение старого опричного руководства, несомненно, было следствием интриг со стороны руководства сыскного ведомства опричнины — Малюты Скуратова — Бельского и Василия Грязнова. Эти люди были типичными представителями низшего дворянства, выдвинувшегося в годы опричнины. В отличие от Басмановых и Вяземского они не играли никакой роли при учреждении опричнины. Лишь разоблачение новгородской «измены» позволило им получить низшие думные чины, а затем устранить старых и наиболее авторитетных вождей опричнины и захватить руководство опричным правительством.

Те, кто затеял опричный террор, сами стали его жертвами. Боярин АД. Басманов был умерщвлен собственным сыном, послушно выполнившим царский приказ. Оружничий Вяземский умер в тюрьме, ясельничий Зайцев был повешен на воротах собственного дома. Среди высших дворцовых чинов уцелел один постельничий Дмитрий Годунов. Его выручил свояк Малюта Скуратов.

Падение старого опричного руководства разрушило круговую поруку, связывавшую членов опричной думы. Состав думы пополнился земцами, многие из которых испытали злоупотребления опричнины. Члены новой опричной думы, по–видимому, стали сознавать опасность деморализации охранного корпуса. Опричники, повествует Штаден, творили в земщине такие беззакония, что сам великий князь объявил наконец: «Довольно!» Казнь Басманова ознаменовала конец целой полосы в истории опричнины. Подвергнув опале тех, кто создал опричнину, царь велел подобрать жалобы земских дворян и расследовать самые вопиющие преступления опричников.

Московские князья пролили немало крови, чтобы сокрушить великокняжеские столицы и Новгородскую «республику». К 1569 г. Иван IV собрал в опричнине почти все великокняжеские столицы Владимиро — Суздальской земли — Суздаль, Ярославль, Ростов. Осенью 1571 г. в опричнину была зачислена половина Новгорода Великого. Опричнина все более напоминала некую антимосковскую коалицию, противостоящую оплоту боярской крамолы — столице.

Царь отменил опричнину в конце лета 1572 г. При этом он сохранил «двор», включавший «дворовую думу» и реорганизованный охранный корпус. Желая предотвратить критику сумасбродной затеи, самодержец запретил подданным упоминать самое название опричнины.

После отмены опричнины виднейшие руководители «двора» и многие «дворовые» дети боярские отказались от поместий в опричных уездах и получили обширные поместья в земских пятинах Новгорода. В начале 1574 г. в Литве стало известно, что Иван IV посадил наследника «на царство на Новгороде Великом». Пожалование носило скорее всего формальный характер, но оно возвело царевича Ивана в ранг соправителя отца. Грозный не забыл, что его отец Василий III получил сначала новгородский, а затем московский трон.

В 1573 г. Малюта Скуратов погиб под стенами ливонской крепости Пайда. Иерархию дворовых чинов возглавил В. И. Умного — Колычев, ставший «дворовым» боярином. Первое послеопричное правительство просуществовало около трех лет. Борьба в недрах «дворовой» думы разрешилась кровью. Одержав верх, В. Бельский, Нагие и Годуновы послали на эшафот В. И. Умного. Розыск о «заговоре» дворовых чинов вылился во второе новгородское дело. В измене были заподозрены лица из ближайшего окружения наследника царевича Ивана. Как правитель Новгорода царевич был тесно связан с должностными лицами города. В конце опричнины в Новгород был прислан архиепископ Леонид, а опричную администрацию Новгорода возглавил А. Старого — Милюков. В 1575 г. Леонид был арестован и умер в заточении, а Милюков казнен. Несколько позже царь приказал убить П. В. Юрьева — Захарьина, троюродного брата наследника престола.

Страх перед множившейся изменой преследовал царя, как кошмар. «Двор» утратил в глазах мнительного самодержца значение надежной военной силы. В. Бельский и другие ближние люди настаивали на возрождении опричнины. Но Иван IV не мог учредить опричнину без санкции Боярской думы. Чтобы сохранить видимость законности в Русском государстве, царь прибегнул к мистификации. Он отрекся от трона в пользу служилого татарского «царя» Симеона Бекбулатовича. Однако вместо царского титула хан получил лишь титул великого князя. Вслед за тем князь «Иванец Московский» обратился к Симеону со смиренной просьбой разрешить ему выкроить себе «удел» и «перебрать людишек». Переход в удел сопровождался введением в государстве чрезвычайного положения. Санкция на это была получена не от Боярской думы, а от «великого князя», фиктивно возглавившего земщину. В удел попали древний Ростов, Псков, Дмитров, Старица, Зубцов, Ржев. Большая часть удельных владений не была в опричнине. Отбор земель в удел выразил недоверие царя к бывшим опричникам.

Сформировав удельное войско, Иван IV произвел аресты и казни в земщине. Репрессии вновь обрушились на высший орган монархии — Боярскую думу. Казни подверглись старейший член думы князь П. А. Куракин, боярин И. А. Бутурлин, окольничие Д. А. Бутурлин и Н. В. Борисов, трое высших чинов из приказов. Отрубленные головы были подброшены на двор к митрополиту Антонию, подворья Мстиславского и Шереметева. На Романовых — Юрьевых был наложен огромный штраф. Большинство казненных ранее успешно служили в опричнине.

Вторая опричнина просуществовала год, после чего самодержец «свел» Симеона из Москвы на великое княжество Тверское. Учреждение удела не привело к массовой резне и погромам. Трагедия обернулась фарсом. Опасаясь остаться без преторианцев, самодержец сохранил реорганизованный «двор» до последних дней жизни.

Массовые конфискации поместий и перемещения помещиков из уезда в уезд при «удельном» правительстве дали дворянам–землевладельцам новые доказательства того, что казна не намерена поступиться своими правами в качестве реального собственника всего фонда государственных поместных земель. Организация поместной системы помогла преодолеть кризис боярского сословия в XV в. Но процесс дробления имений, породивший этот кризис, не прекратился в последующее время. Данные новгородских писцовых книг показывают, сколь быстро дробились и мельчали поместья в 1500–1540‑х гг. Кризис поместной системы был усугублен «великим разорением» 1570–1580‑х гг., вызванным крупными стихийными бедствиями, военным поражением и другими причинами. Разорение не только приостановило рост поместных земель, но и привело к резкому сокращению поместного фонда. Между тем естественный процесс увеличения численности дворянских семей оставался во второй половине XVI в. столь же интенсивным, как и в первой половине. Число мелких поместий в Новгороде, почти удвоившееся в первой половине столетия, должно было еще раз удвоиться во второй половине. Но этого не произошло. Массовое разорение измельчавших поместий привело к тому, что к началу 1580‑х гг. в Новгороде запустело более 40 % всего поместного фонда[579]. Некоторые помещичьи семьи стали жертвами опричных казней и выселений. Но репрессии затронули прежде всего знатных помещиков, численность которых была сравнительно невелика. Многочисленное мелкопоместное дворянство Новгорода пострадало не столько от террора, сколько от экономических бед.

Превращение государственной (поместной) собственности в ведущую форму землевладения изменило систему налогообложения в стране. Казна реализовала право собственника земли через установление высоких платежей и повинностей. Чрезмерный рост податей стал одной из главных причин упадка деревни во второй половине XVI в. Судя по новгородским материалам, крестьяне в последней трети столетия резко сократили свои пашенные наделы, не имея средств для уплаты податей. В старину единицей обложения было одно крестьянское хозяйство (обжа). Теперь в обжу закладывали 2, 3, 5 и более крестьянских хозяйств. Собрать деньги с карликовых наделов было практически невозможно. Казна повышала поборы, а крестьяне сокращали запашку. В итоге и государство, и подданные несли огромные убытки.

Царь Иван был одним из первых правителей, стремившихся всемерно развивать торговые связи со странами Западной Европы через Белое и Балтийское моря. В ходе Ливонской войны 1558–1583 гг. Россия предприняла попытку завоевать земли Ливонского ордена в Прибалтике. Однако в конфликт были вовлечены Литва и Польша, Швеция и Дания. Польский король Стефан Баторий в ходе трех военных кампаний нанес поражение России. Оставшись без союзников, царь не смог вести одновременно войну с Речью Посполитой, Швецией и степными ордами.

Поражение в Ливонской войне и изгнание русских из Прибалтики положили начало крушению империи. Лишь на Востоке Россия добилась ряда успехов.

В середине XVI в. сибирский хан Едигер признал себя вассалом царя, завоевавшего Казань. Благодаря этому обстоятельству богатые купцы–солепромышленники Строгановы, не встречая сопротивления со стороны сибирского хана, утвердились в Приуралье, построив там укрепленные городки. Сибирь порвала вассальные отношения с Россией после того, как Едигер был изгнан из своей столицы ханом Кучумом, выходцем из Бухары. Воспользовавшись катастрофическим поражением России в конце Ливонской войны, Кучум попытался изгнать русских с Урала. Войска Кучума пришли на помощь местным племенам, восставшим против власти русских. Строгановы послали гонцов на Волгу и наняли на службу атамана Ермака Тимофеевича с отрядом вольных казаков. Получив отпор со стороны казаков, сибирские татары покинули владения Строгановых и устремились на север, где приступили к осаде города Чердынь. В Сибири не осталось крупных воинских сил, и Ермак поспешил использовать это обстоятельство. Бросив Строгановых на произвол судьбы, он отправился за Урал, рассчитывая захватить там богатую добычу. Согласно летописям XVII в., Ермак покорил Сибирь в 1581 г. Со времен Н. М. Карамзина эта дата стала аксиомой. Критический анализ писем Грозного к Строгановым за 1581–1582 гг. позволяет выяснить происхождение ошибки Н. М. Карамзина. Ермак отправился в поход на легких речных судах. Поход начался 1 сентября 1582 г., а уже 26 октября казаки захватили столицу Кучума Кашлык. Ермак не был послан в Сибирь ни царем, ни Строгановыми. Ввиду неудач на западных границах Иван IV пытался избежать войны с Кучумом и отправил вслед Ермаку приказ прекратить поход за Урал. Однако приказ запоздал. Пять казачьих сотен нанесли поражение Сибирской орде, так как Кучум не имел сил для обороны. Вся его армия в момент нападения Ермака была занята осадой Чердыни. Захватив Кашлык, казаки не имели возможности покинуть Сибирь с добычей, так как наступила зима и реки покрылись льдом. После зимовки казаки объявили Сибирь владениями царской короны и обложили местные племена данью. Завоевание Сибири положило начало продвижению русских в глубь великого Азиатского континента.

Влияние личности Ивана Грозного на события его времени было неодинаковым в разные периоды. Будучи человеком душевно неуравновешенным, легко поддающимся внушениям, царь постоянно подчинялся влиянию фаворитов. Без их совета он не мог обойтись при решении как политических, так и личных дел. Сильвестр был первым учителем в жизни Ивана. Адашев увлек его замыслом обширных реформ. Алексей Басманов, один из лучших воевод XVI в., внушил ему мысль об опричнине — правлении, основанном на неограниченном насилии. Но сколь бы долго ни подчинялся Грозный влиянию временщиков, он в конце концов безжалостно уничтожал их.

Предки Грозного принадлежали к древним аристократическим фамилиям. Среди них были варяжский конунг Игорь, византийская императорская династия Палеолог, ордынские «цари» Чингизиды, литовские князья и сербские владетели. К XVI в. четко обозначились признаки вырождения московской династии. Брат Ивана IV был глухонемым от рождения идиотом, его старший сын страдал сильной неврастенией, средний — слабоумием, младший — эпилепсией.

В дни отречения от престола царь пережил сильное нервное потрясение, вызвавшее тяжелую болезнь. Внезапные вспышки ярости, невероятная подозрительность, мстительность и нечеловеческая жестокость свидетельствовали о каком–то нервном заболевании. По мнению ряда историков, Иван IV с юности страдал паранойей, и именно развитие недуга привело к террору. Такое суждение вызывает сомнение. Во–первых, судить о царской болезни достаточно трудно ввиду отсутствия «истории болезни». Черпать сведения о психическом состоянии Грозного приходится из памфлетов, написанных его противниками. Во–вторых, террор имел свои стадии, и они не соответствовали фазам заболевания монарха. Кровавые репрессии достигли апогея за 14 лет до смерти Ивана. Симптомы же заболевания проявились в конце жизни царя, когда казни прекратились. Жестокость Г розного объяснялась не одними только патологическими причинами. Вся мрачная, затхлая атмосфера средневековья была проникнута культом насилия, пренебрежения к достоинству и жизни человека, пропитана всевозможными грубыми суевериями. Царь Иван Васильевич не был исключением в длинной веренице средневековых правителей–тиранов.

Немало мифов было порождено многочисленными браками Ивана IV. Суждения о личности российского самодержца были бы неполными без учета этой стороны его жизни. Первую свадьбу царь отпраздновал в шестнадцать лет. Правительство провело перепись невест по всей стране, но те не успели собраться в Москву на смотрины. Ивану сосватали сироту боярышню Романову. Первый брак Грозного был по–своему счастливым и, во всяком случае, самым длительным. Он продолжался тринадцать лет. Царица родила в браке шесть детей, четверо из них умерли в младенческом возрасте.

Второй брак Ивана IV продолжался восемь лет. Мария Темрюковна Черкасская родила сына, но тот умер в младенчестве. Две первые жены Грозного умерли, не дожив до 30 лет. Едва Иван IV вторично овдовел, в государстве провели новую перепись невест. Нисколько не считаясь с волей родителей, гонцы свезли в Александровскую слободу 2000 девушек. Страну захлестнул террор, который смел все моральные запреты в поведении Грозного. Богоданный государь растлевал девственниц, затем выдавал их замуж за своих опричных слуг. В результате смотрин невестой царя стала 16-летняя коломенская дворянка Марфа Собакина. После обручения Марфа внезапно заболела, но царь «положился на Бога» и сыграл свадьбу. Так и не став фактической женой государя, Собакина умерла. Свахами Марфы были жена и дочь Малюты Скуратова. Видимо, обер–палач сосватал Грозному свою родственницу и тем самым породнился с царской семьей. Скуратов внушил Ивану IV мысль, что Марфу отравили «изменники». Четвертым браком монарх был женат на Анне Колтовской, пятым — на Анне Васильчиковой. Оба брака были непродолжительными. Царицы были насильственно пострижены и закончили жизнь в монастыре. Некоторое время царь жил с вдовой дьяка Василисой Мелентьевой, которую он искренне любил. Василиса вскоре же умерла. Новый фаворит А. Ф. Нагой сосватал Грозному свою племянницу Марию. Невзирая на рождение сына Дмитрия, Иван IV готовился расторгнуть брак с Нагой, чтобы жениться на английской принцессе. Смерть помешала очередному браку благочестивого монарха.

Характерной чертой Грозного была его склонность к юродству и покаянию. В письмах к духовным пастырям самодержец признавался во всевозможных грехах — пьянстве, блуде, прелюбодействе, убийствах, грабежах, всяком злодействе. Случалось, что на пирушках в кругу друзей Грозный бахвалился грехами. Если верить английскому современнику Горсею, пользовавшемуся доверием царской семьи, Иван IV хвастался тем, что «испортил» тысячу девственниц и лишил жизни тысячи своих незаконнорожденных детей. Известно, что монарх в порыве гнева избил наследника царевича Ивана и его беременную жену Елену (Шереметеву). Сноха разродилась мертвым сыном, а царевич от нервного потрясения умер. Грозный не желал смерти наследника. Незаконнорожденных детей он губил вполне сознательно, считая их порождением греха и зла.

Завоевательные войны Грозного заложили основы Московского царства — Российской империи. Опричнина определила внутренний строй самодержавной монархии. Россия пережила первую в своей истории эпоху террора, который оказал огромное влияние на ее политическую культуру и традиции.

Грозный верил в свою исключительную миссию на земле. Он «сам для себя стал святыней и в помыслах своих создал целое богословие политического самообожания в виде ученой теории своей царской власти» (В. О. Ключевский). Доктрина Грозного не была плодом исключительной его фантазии и высокомерия. Для массового сознания средневековья характерна была вера в священный характер власти монарха и святость его особы. Все искусство той эпохи было связано с литургией и богословием. Этим определялась роль монарха и его двора в художественном творчестве своего времени. Великий государь стоял в центре всех церковных церемоний и пользовался высшим авторитетом в религиозных делах. Казна располагала средствами, без которых невозможно было осуществить крупные культурные и художественные проекты. Инициатива таких проектов исходила в XVI в. чаще всего от царского двора, действовавшего вместе с церковным руководством.

В период раздробленности церковная жизнь в разных землях утратила единообразие. В княжествах появились свои святые и житийная литература, свой круг церковного чтения, возникли черты своеобразия в обрядах. Московские власти были озабочены тем, чтобы привести страну к единой вере. Подчинившись Москве, Новгород остался крупнейшим культурным центром России. С Новгородом связан один из самых значительных проектов XVI в., ставивших целью преодоление разобщенности в церковной жизни страны. Будучи архиепископом, Макарий взялся за составление полного собрания всех «святых книг, которые в Русской земле обретаются». Прежде ежемесячное чтение — «Минеи четьи» — включали почти исключительно «Жития святых» и некоторые поучения. Макарий объединил усилия книжников, переводчиков и писцов, чтобы собрать из разных мест, перевести и «исправить», переработать или сочинить заново десятки и сотни слов, житий, посланий. В предисловии к «Минеям» Макарий сообщал читателю, что собирал «святые великие книги» двенадцать лет. Первый экземпляр был изготовлен в Новгороде для Софийского дома. После избрания Макария на митрополичью кафедру работы по составлению «Миней» приобрели более широкий размах. Проект заинтересовал царя Ивана, и он заказал том «Миней» для себя лично. Еще один том был изготовлен для Успенского собора в Кремле. О значении Новгорода как центра книжной культуры свидетельствует тот факт, что основная работа над так называемыми московскими томами «Миней» была проведена в новгородских книжных мастерских, а в столице названные тома «Миней» лишь получили окончательное оформление.

Первые московские иерархи, присланные в Новгород на епископство, стремились навязать новгородцам культ московских святых. Митрополит Макарий первым осознал необходимость создания единого пантеона чудотворцев ради объединения церкви. В 1547 и 1549 г. Макарий провел два церковных собора, учредивших культ 39 чудотворцев (старых было немногим более двадцати, не считая местных святых). Среди вновь канонизированных чудотворцев самую большую группу составляли новгородские подвижники (5 новгородских епископов, 3 игумена и юродивые из Новгородско — Псковской епархии). При своей жизни почти все они выступали как сторонники независимости Новгорода и противники Москвы. Канонизировав их, руководство московской митрополии совершило мудрый шаг.

В 1551 г. в Москве собрался церковный собор, на который съехалось духовенство со всех концов России. Роль этого собора в истории московского православия отдаленно напоминала роль Тридентского собора в истории католического мира. Царь Иван IV обратился к собору со ста вопросами, резко и без обиняков указывая на церковные непорядки. Духовенство дало ответ на царские вопросы в ста главах, отчего и сам собор получил наименование Стоглавого.

Новгород выступил с инициативой объединения церковных традиций и святынь, поэтому и царские вопросы, и ответы духовенства пестрят ссылками на новгородские обряды и новгородскую старину. Однако примирение новгородской и московской старины оказалось делом сложным. Москвичи крестились двумя перстами и пели «Аллилуйю» дважды в отличие от новгородцев, которые осеняли себя троеперстным знамением и возглашали тройную «Аллилуйю». Будучи на архиепископстве в Новгороде, Макарий всецело признавал обряды новгородцев. Однако, оказавшись в Москве на митрополии, он должен был отступить от новгородского канона. При решении вопросов об обрядности московское духовенство не сочло необходимым обратиться к греческим уставам и практике греческой церкви. Постановления Стоглавого собора доказывали, что Русь все больше отходила от византийского наследства. Местная русская старина энергично вытесняла греческие предания. Стоглавый собор без обсуждения принял постановление о двоеперстном знамении, видимо, вследствие вмешательства светских властей. Превращение России в Святорусское царство усилило зависимость церкви от государства. Поведение самодержца и его ближайшего окружения само по себе стало эталоном религиозного благочестия. Никакие преступления и грехи не могли поколебать репутацию Грозного как великого и благочестивейшего государя.

Ориентация общества на русскую старину приобретала многообразные формы. В середине XVI в. любимец царя Сильвестр составил «Домострой» (наставления для домашней жизни). Идеал «Домостроя» — расчетливый хозяин, который властно вершит семейные дела в соответствии с христианскими нормами морали. «Домострой» требовал почитания главы семьи, царя земного, а более всего царя небесного, ибо «сей (царь) времен, а небесный вечен». Сочинения Сильвестра превратились со временем в символ патриархальности Московской Руси.

Приход на митрополию Макария и его реформы благоприятствовали оживлению церковной мысли. После двадцатилетнего заточения получил свободу Максим Грек, вновь взявшийся за перо. Ратуя за духовное возрождение общества, Максим выступил с яркой обличительной проповедью против монастырских стяжаний, ростовщичества, лихоимства. Ученики Нила Сорского, затаившиеся после расправы с Вассианом Патрикеевым в своих скитах на Белоозере, подняли голову. Их признанным вождем стал Артемий из Порфирьевой пустыни. По инициативе сторонников реформ Артемий был вызван с Белоозера и занял пост игумена Троице — Сергиева монастыря. Монастырь был одним из крупнейших землевладельцев страны, и из–за разногласий с монахами старцу пришлось вскоре покинуть свой пост. Вслед за своим учителем Нилом Сорским Артемий осуждал мысль о греховности чтения Евангелия простыми людьми, не видел еретичества во всякой вольной мысли, стремящейся познать истину. Артемий не признавал авторитет учителя осифлян Иосифа Волоцкого, настоявшего на сожжении еретиков в 1504 г. В кругу учеников Артемий выражал сомнения по поводу вины казненных вольнодумцев. Выступления Артемия воскресили давний конфликт между нестяжателями и осифлянами. Конфликт имел принципиальное значение для судеб русской духовной культуры. Победа нестяжателей обеспечила бы более свободное развитие русской мысли. Однако верх одержали осифляне, организовавшие суд над московскими вольнодумцами Матвеем Башкиным и знатными дворянами Борисовыми. Поборник Евангелия Башкин отстаивал идеи любви к ближнему и равенство людей. Подобно Максиму Греку, Ивану Пересветову и Сильвестру Башкин заявлял о недопустимости рабства (холопства). Он освободил своих холопов и призывал других сделать то же. На суде Башкина и Борисовых обвинили в том, что они «развратно» толковали Евангелие, «хулили» Христа, утверждая его неравенство с Богом–отцом, называли иконы «идолами окаянными», считали баснословием «все божественное писание». Получив донос на Башкина, царь решил поручить розыск о ереси Максиму Греку и Артемию. Однако те отказались быть судьями. Тогда за розыск взялись осифляне. Не выдержав пыток, Башкин признал себя виновным и сказал, что принял «злое учение» из Литвы. Осифляне были недостаточно осведомлены о взглядах протестантов и поспешили объявить Башкина и его учителей «латинниками» (католиками). Однако Курбский называл русских вольнодумцев лютеранами. Взгляды Башкина и Борисовых были эхом Реформации, бушевавшей в Европе.

Во время суда и розыска Артемий без ведома царя уехал из столицы на Белоозеро. За такое самовольство он был арестован и доставлен в Москву под стражей. Артемий не считал злоумышленником Башкина, не признавал его толкования Евангелия еретическими, а потому его самого сочли единомышленником еретика. С обвинениями против Артемия выступили игумен Кирилло — Белозерского монастыря Симеон, бывший игумен Ферапонтова монастыря Нектарий и др. Заволжские старцы лишились поддержки северного центра русской духовности — Кирилло — Белозерского монастыря, что и предопределило судьбу нестяжательства в целом. Артемий был отлучен от церкви и сослан на Соловецкие острова. Власти арестовали также «сообщника» Артемия Феодосия Косого. Беглый холоп Феодосий подвергал самой решительной критике институт рабства и с позиций рационализма критиковал священное писание: отвергал догмат о Троице, видел в Христе не Бога, а человека, отрицал бессмертие души, не верил в чудеса.

При Иване III разоблачение вольнодумцев завершилось их сожжением на костре. Иван IV, увлеченный идеями реформ, воспротивился казням. Башкин попал в тюрьму, старец Артемий — в Соловецкий монастырь. Большинству осужденных удалось впоследствии бежать в Литву. Некоторые из них примкнули к Реформации. Один из русских еретиков заслужил в Литве прозвище «второго Лютера». В Москве его должны были сжечь на костре, но, по словам еретика, царь отменил смертный приговор.

Процесс Башкина воздвиг барьер на пути западных культурных влияний, шедших на смену византийской традиции. Показательна история введения на Руси книгопечатания.

Иван IV начал хлопотать о заведении типографии в Москве после своей коронации и первых церковных реформ. В 1548 г. по его поручению саксонец Г. Шлитте взялся нанять на царскую службу и привезти из Германии в Москву печатника, гравера, переплетчика и бумажного мастера. Два года спустя Иван IV просил датского короля Кристиана III прислать ему мастера для заведения типографии. В мае 1552 г. король известил Ивана, что направляет в Россию Богбинтера с книгами, предназначенными для перевода и издания в Москве. Мастер прибыл в Россию не позднее осени 1552 г., подтверждением чему служат слова русских первопечатников о том, что в Москве начали «изыскивати мастерства печатных книг» (начали учиться типографскому делу) в 7061 г. от сотворения мира. Названный год начинался как раз осенью 1552 г. Король писал, что Богбинтер может напечатать несколько тысяч экземпляров книг, а следовательно, у мастера были с собой все необходимые принадлежности. Однако попытка основать типографию в Москве на первых порах не удалась. Датчанин явился в Москву с Библией и двумя другими книгами, «в коих (как сообщал Кристиан III) содержится сущность нашей христианской веры»[580]. Ознакомившись с датскими книгами, русское духовенство убедилось, что христианская вера короля весьма далеко отстоит от православной веры. Будучи лютеранином, Кристиан III надеялся увлечь царя идеей борьбы с католицизмом. Но его надежды не оправдались. Московские власти категорически воспротивились переводу и публикации протестантских книг. Введение книгопечатания на Руси было надолго задержано процессом Башкина 1553 г., показавшим, что протестантская ересь уже проникла на Русь и дала обильные всходы. Датского печатника не изгнали из Москвы, но и не приняли на царскую службу, невзирая на королевскую рекомендацию. Богбинтер получил возможность работать, видимо, как частное лицо. По общему правилу иностранным мастерам вменяли в обязанность учить русских учеников. Прошло три–четыре года, и в Москве появились первые русские «мастера печатных книг». Самые первые московские издания носили, по–видимому, пробный характер. В книгах не было указано, где, кто и по чьему благословению издал их. Без прямого участия зарубежных мастеров московские книги никогда бы не вышли в свет. Но духовенство не желало, чтобы в православных книгах значилось имя печатника–иноверца. Благодаря пробным изданиям московские печатники получили подготовку, отвечавшую европейскому уровню.

Типография в России не могла быть основана без крупных казенных субсидий. Правитель Алексей Адашев проводил реформы под флагом ортодоксальной веры. Он был предан постам и молитвам и оставался равнодушным к достижениям европейской цивилизации. Лишь после его отставки казна наконец выделила субсидии на типографию. Первопечатник Иван Федоров писал с полной определенностью, что его типография была учреждена вследствие покровительства и щедрости царя, тогда как гонителями печатников выступили «многие начальники и священноначальники», подозревавшие книжных мастеров во «многих ересях»[581]. Духовенство решительно воспротивилось тому, чтобы принять из рук еретиков изобретение европейской цивилизации. Однако защитники книгопечатания нашли способ обойти затруднение, прибегнув к посредничеству единоверцев–греков в Константинополе. Итальянский купец Барберини своими глазами наблюдал за работой Федорова на Печатном дворе в 1564 г. и принял от него заказ на бумагу и краску. Барберини записал, что русские привезли печатный станок из Константинополя. Свидетельство самого Ивана Федорова подтверждает слова Барберини. При заведении типографии в Москве, утверждал первопечатник, царь был одержим мыслью, «како бы изложити печатные книги, якоже в Грекех и в Венецыи и во Фригии и в прочих языцех». Московские печатники должны были следовать образцу православных греческих и итальянских мастеров, прежде всего мастеров Венеции. Слова Федорова находят себе объяснение. Давно замечено, что русские печатники употребляли термины (штанба–типография и пр.) итальянского происхождения. По–видимому, Москва закупила у греков оборудование итальянского производства. Поскольку греки выступили посредниками, учреждение типографии приобрело характер сугубо ортодоксального начинания.

Иван IV распорядился отвести место в центре столицы и на нем построить Печатный двор, выделил щедрое жалованье печатникам. Первым известным по имени московским печатником был Нефедьев. Но он так и не смог реализовать своих знаний и навыков. В качестве главного мастера на Печатный двор был приглашен кремлевский дьякон Иван Федоров. Его помощником стал Петр Мстиславец. Федоров, очевидно, прошел хорошую школу у приглашенных в Москву иностранных мастеров. Ко времени вступления в должность он был уже зрелым мастером. 19 апреля 1563 г. первопечатники приступили к печатанию «Апостола», а 1 марта 1564 г. завершили дело. По своим полиграфическим качествам «Апостол» значительно превосходил ранее изданные московские книги. Федоров принадлежал к числу наиболее образованных русских людей своего времени и ставил целью издать исправленный текст «Апостола», для чего надо было привлечь различные рукописные списки, устранить ошибки, уточнить перевод. Исправление древнерусского канонического текста по греческим оригиналам вызывало яростные споры в Москве со времен суда над Максимом Греком. Иван Федоров продолжил традицию Максима, что вызвало подозрения ревнителей старины. После смерти Макария ортодоксы из числа бояр и иерархов стали, по признанию) печатников, притеснять их. Тем временем Иван IV учредил опричнину и наложил контрибуцию на земщину. Земская казна опустела, и Печатный двор надолго лишился субсидий. Иван Федоров уехал за рубеж, где продолжал печатать книги. Свой отъезд первопечатник оценил как изгнание. Вину за изгнание он всецело возлагал на бояр и официальное руководство церкви. Что касается царя Ивана IV, он проявлял неустанный интерес к западным новшествам в разных областях культуры и военной техники. После отъезда Федорова в Литву московская типография продолжала свою деятельность. В 1568 г. мастера Невежа (Андронник) Тимофеев и Никифор Тарасиев издали «Псалтырь». Тимофеев использовал те же шрифты, что и Федоров, но он отказался от принципов исправления текста, которым следовал его предшественник. После опричнины Иван IV распорядился перевести типографию из Москвы в свою бывшую опричную резиденцию Александровскую слободу. Невежа Тимофеев смог в 1577 г. переиздать в слободе «Псалтырь» в новом варианте, имевшем явные признаки возврата к стилю Ивана Федорова (А. И. Рогов). Введение книгопечатания стало крупной вехой в развитии русской культуры XVI в.

С образованием империи — Святорусского царства летописные работы в Москве приобрели грандиозный размах и одновременно изменился самый характер русского летописания. Составление летописей было передано Посольскому приказу. Вместе с послушной монарху бюрократией в работе над летописью участвовала также митрополичья канцелярия. Местные летописные центры окончательно пришли в упадок. Самым выдающимся летописным памятником времени Ивана IV и митрополита Макария был Никоновский Лицевой свод (его называют так по имени патриарха Никона, которому принадлежал один из списков свода). Летопись имеет более 10 тысяч листов и 16 тысяч миниатюр (летопись «в лицах», отсюда «Лицевой свод»). Первые тома посвящены библейской истории, далее следует хронограф (всемирная история), а затем летопись, посвященная собственно русской истории. Авторы свода создали обширную компиляцию, включив в его текст большое количество различных повестей и сказаний. Стремясь подчинить изложение единой цели, составители произвольно исправляли ранние летописные тексты. Свод эпохи Грозного выделяется среди прочих летописей своей крайней тенденциозностью. Составители свода использовали византийские источники, чтобы соединить историю Византии и Руси. Возникновение Российского царства они старались представить как закономерный итог всемирно–исторического процесса. Царь Иван IV был в их глазах прямым потомком и преемником римских и византийских императоров. Вместе с Макарием составлением летописных сводов, ставших своего рода исторической энциклопедией Московии, руководил правитель Алексей Адашев. После отставки Адашева просмотром и исправлением летописи занялся Иван IV. Его правка на полях «Царственной книги» и черновиков лицевой летописи имела целью оправдать идеологию и практику самодержавия. Существует мнение, что Грозный занимался летописями в последние годы жизни (С. О. Шмидт)[582]. Такое представление нуждается в уточнении. Официальная история царствования Ивана IV доведена лишь до 1567 г. Иначе говоря, монарх не позаботился о том, чтобы осветить события последних шестнадцати лет своего правления. Таким образом, в конце жизни он просто утратил интерес к летописям. Будучи детищем Посольского приказа, официальное летописание процветало до той поры, пока на бюрократию не обрушились удары опричного террора. Но первые симптомы упадка летописания обнаружились раньше. Когда митрополит Афанасий без разрешения самодержца ушел в монастырь, это немедленно сказалось на летописании. Царские дьяки перестали включать в свою летопись официальные церковные материалы — речи митрополитов при посвящении в сан и пр. Суд над Филиппом Колычевым окончательно разрушил традиционный порядок составления московской летописи. В разгар опричнины Грозный отстранил от работы над летописью церковное руководство, а затем приказал изъять приготовленные летописные материалы из земского Посольского приказа. «Арестованные» летописные материалы были увезены в опричную Александровскую слободу и подвергнуты там редактуре. В опричнине не нашлось людей, подготовленных для продолжения летописных работ. Казнь дьяка Ивана Висковатого, ведавшего летописным делом, довершила катастрофу. Культурная традиция, насчитывавшая много веков, подверглась уничтожению.

Реформам XVI в. сопутствовал расцвет общественной мысли. Крупнейшими публицистами того времени были Иван Пересветов и Ермолай Еразм. Бежавший из России князь Андрей Курбский положил начало русской эмигрантской литературе. Польская реформация не поколебала религиозных убеждений Курбского, но неизмеримо раздвинула его интеллектуальные горизонты. Наблюдая за тем, как протестантские идеи и католическая пропаганда теснят православие на Украине и в Белоруссии, Курбский убедился в том, что православным, чтобы отстоять свою веру, необходим более высокий уровень образованности. «Мы неискусны, и учиться ленивы, а вопрошати о неведомых (неизвестных вещах) горды», — писал он. Творениями «наших учителей чуждые (иноземцы) наслаждаются, а мы гладом духовным таем (худеем от духовного голода), на свои (богатства) зряче».

Царь Иван IV относился к успехам западной культуры и цивилизации прагматически. Он старался привлечь в страну английских купцов, выписывал в Москву иноземных мастеров и врачей, радел о приобретении гаваней на Балтийском море и развитии торговли со странами Западной Европы. Но его доктрина и бесконечные завоевательные войны неизбежно вели к изоляции России от западного мира. Курбский недаром упрекал царя, что тот «затворил» Русь «как бы во адове твердыни». Считая свое царство главным и последним оплотом истинной веры во вселенной, Иван IV с недоверием относился к западной латинской премудрости. Курбский не уступал ему в ортодоксальности, но относился к Западу совсем иначе. Из сочинений Максима Грека князь уяснил, что после падения православного Византийского царства многие бесценные творения отцов церкви были увезены оттуда в Италию и переведены там на латинский язык. Именно в Италии Курбский пытался искать латинские переводы греческих книг в целях возрождения византийской традиции. Будучи уже немолодым, писатель засел за изучение латинского языка. Православные, писал князь, плохо знают святоотеческую литературу по причине лености и из–за отсутствия славянских переводов. От своего учителя Максима Грека Курбский унаследовал восприимчивость к влиянию византийско–итальянского просвещения и гуманизма. Оказавшись в Литве, Курбский стал собирать вокруг себя «бакаляров» (ученых людей) и составил обширную программу переводов, включавшую «все оперы» Иоанна Златоуста, сочинения Дама- скина, Кирилла Александрийского и др. Некоторых «бакаляров» он отправил в Италию для ознакомления с «вышними» (высшими) науками. Через Дамаскина Курбский пришел к изучению философов, среди которых первое место занимал Аристотель. Князя привлекали также сочинения Цицерона. Собравшимся за рубежом русским людям удалось осуществить лишь небольшую часть намеченных планов. Они перевели сборник Поучений Иоанна Златоуста под названием «Новый Маргарит», начали перевод «Богослова» и других сочинений Дамаскина. Судя по подбору сводов и текстов, Курбский и его помощники основательно готовились к прениям с польскими антитринитариями (арианами).

Дух веротерпимости и религиозной свободы, царивший в польском обществе, благоприятствовал деятельности православных писателей и богословов. Крупным событием явилось издание полного славянского библейского свода — Острожской библии (1580 г.). В основу свода была положена новгородская Геннадиева библия, выписанная из Москвы. Однако в отличие от новгородских текстов, сверенных с латинскими текстами, Острожская библия основывалась на греческих сочинениях. Среди других в Остроге трудился московский первопечатник Иван Федоров. Князь Острожский, руководивший работой над библейским сводом, использовал греческие рукописи, привезенные из Италии, греческих, болгарских и сербских монастырей. Наметившийся возврат к византийской традиции, имевший место на Украине, со временем оказал значительное влияние на развитие московской православной культуры.

Подавление местных духовных центров, торжество самодержавных порядков, отход от византийского наследия не могли не сказаться на развитии русского искусства в эпоху Грозного.

Покорение Казани явилось апогеем завоевательных войн Грозного. В честь этого события был сооружен храм Покрова Богородицы в Китай–городе подле главных ворот Кремля. Церковь именовали также Троицким собором ввиду того, что мусульманская Казань после взятия была освящена в честь православной Троицы. Первоначально на Красной площади была построена деревянная Троицкая церковь, на месте которой в 1555–1561 гг. воздвигли каменный собор. Руководили строительством зодчий Барма и псковский мастер Постник Яковлев. Храм, получивший позднее наименование Василия Блаженного, объединял воедино девять храмов–столпов, из которых центральный был увенчан высоким шатром, а восемь храмов–приделов — куполами.

Решающее значение в строительстве приобрели пристрастия Ивана IV, определявшиеся опричниной. Покинув Москву, государь решил сделать своей новой опричной столицей Вологду, затерявшуюся в северных лесах. Он лично наблюдал за строительством вологодского храма Святой Софии (1568–1570). Построенный в подражание Успенскому собору Кремля, этот храм должен был затмить главную московскую святыню.

В эпоху Московского царства идеи государственности приобрели в живописи особое звучание. Одним из самых значительных произведений московской живописи середины XVI в. была большая, в четыре метра длиной, картина «Благословенно воинство небесного царя», известная также под названием «Церковь воинствующая». Ее тема — завоевание Казани и прославление победителя неверных Ивана Грозного. Во главе войска государь возвращается из победоносного похода. Перед ним скачет на красном коне предводитель небесного воинства Архангел Михаил. Православное воинство направляется к «Горнему Сиону» (Москве), перед которым восседает Богоматерь с младенцем на коленях. Позади воинства — огненный «Содом» (горящая Казань). На заднем плане — в торжественном шествии движутся православные предки царя от Владимира Святославича до Александра Невского и Дмитрия Донского с конными и пешими полками.

Старые фресковые росписи Кремля были уничтожены грандиозным пожаром 1547 г. Работы по их восстановлению развернулись в 1547–1552 гг. Красочными фресками были покрыты стены царского дворца — Золотой палаты Кремля. По желанию царя росписью палаты руководил Сильвестр. За мастерами присматривал митрополит Макарий, который сам владел кистью и писал иконы. Митрополит и Сильвестр постарались привлечь в Москву лучших псковских и новгородских мастеров.

Стоглавый собор указал на московскую традицию как образец для подражания в живописи. Ссылки на Рублева содержали в себе косвенное осуждение манеры, преобладавшей в новых московских росписях. На большее члены собора не могли решиться, так как роспись Золотой палаты была одобрена самим царем. Однако в Москве нашлись люди, не побоявшиеся вслух выразить сомнения, возникшие у многих московских ортодоксов. Дьяк Иван Висковатый, талантливый и образованный дипломат, три года «возмущал народ» против вновь написанных икон. Особое негодование у дьяка вызвала четырехчастная икона, принадлежавшая кисти псковских мастеров Остани и Якушки. Икона иллюстрировала догмат воплощения Христа и предназначалась для семейного храма царя — Благовещенского собора. Висковатый отстаивал московскую художественную традицию. Но главный спор касался не художественной, а богословской стороны. Давнее расхождение между новгородско- псковской религиозной культурой, более открытой для западных влияний, и московским ортодоксальным православием вновь дало о себе знать. Через два года после Стоглавого собора московские власти осудили за принадлежность к западной ереси дворянина Башкина. Воспользовавшись этим, дьяк Висковатый открыто заявил, что новые псковские иконы и роспись Золотой палаты заражены той же ересью. Дьяк усомнился в каноничности изображения Христа в виде воина, сидящего на кресте, или нагого ангела, укрытого крыльями. Ему претили аллегории в виде нагих и полунагих фигур, а равно и жанровые картинки, низводившие «божественное» на бытовой уровень. Висковатому казалось недопустимым помещать поблизости от фигуры Христа аллегорическое изображение «блуда» в образе «женки» (женщины), которая «спустя рукава, кабы (как будто) пляшет». (Парадные русские платья имели длину рукава, превышающую длину рук.)

Висковатого обычно считают защитником косной старины. Однако, как отметил Г. Флоровский, смысл спора об иконах был шире и глубже, чем принято думать. XVI в. был временем перелома в русском иконописании, и раньше всего этот перелом сказался в Новгороде и Пскове. Наметился распад старого иконного письма. Икона стала изображать скорее идеи, чем лики. Висковатый уловил перемену и решительно восстал против нее. Дьяка ужаснули не столько новизна, сколько замысел новой иконографии, возвращение от евангельской истины к Ветхому Завету, к пророческим образам. «Не подабает, — говорил Висковатый, — почитати образ паче истины». В отступлении от византийских образов дьяк усматривал «латинскую ересь», т. е. влияние западных образцов живописи[583].

При Грозном в художественных мастерских Кремля были изготовлены новые царские регалии. Среди них наибольшей известностью пользуется так называемая «шапка Мономаха». Историю этой короны традиционно связывают с историей «шапки золотой», принадлежавшей московским князьям. Уже Иван I Калита завещал наследнику парадные одежды («порты») — кафтан, расшитый жемчугом, и «шапку золотую». В раздробленной Руси старшим государем считался великий князь Владимирский, унаследовавший регалии от Владимира Мономаха. Но московские князья могли распоряжаться только своей короной, так как Владимирским княжеством распоряжалась Орда. Василий II завещал Ивану III крест Петра Чудотворца и «шапку», которую он в отличие от всех своих предков не назвал «золотой». Иван III впервые мог распорядиться русской короной без оглядки на хана. Но он благословил Василия III крестом Петра, ни слова не упомянув об отцовской «шапке». Как видно, вопрос о регалиях не приобрел актуальности в начале XVI в. Завещание Василия III не сохранилось, но известно, что короной ему служила «шапка Мономаха». По словам австрийского посла, она была нарядно убрана золотыми бляшками, которые колыхались, извиваясь змейками. Неясно, была ли это московская или владимирская корона. Во всяком случае, она была скроена по восточному, а не византийскому образцу.

Лишь при Иване IV получила официальное признание легенда о византийском происхождении царской короны. В своем завещании царь благословил наследника «шапкой Мономаха», присланной византийским императором Константином из Царьграда. На царской «шапке Мономаха» полностью отсутствовали золотые бляшки, что мешает отождествить ее с «шапкой Мономаха» Василия III. Хранящаяся в Оружейной палате корона носит на себе следы многократных переделок. Ее основа была изготовлена приблизительно в XIV в. в Средней Азии или на арабском Востоке (по некоторым предположениям, в Византии, что менее вероятно). Эта древняя часть шапки состоит из 8 золотых пластин, украшенных тончайшим сканым узором с зернью. Много позже к древней основе была добавлена вершина с золотым крестом, украшенным крупными жемчужинами.

Глава 9

Смутное время

Здание самодержавной монархии, воздвигнутое Грозным, оказалось непрочным. Когда трон перешел к царю Федору Ивановичу, началось крушение сильной власти. Сын Грозного отличался слабоумием, и даже исполнение внешних ритуалов двора давалось ему с трудом. Он не пользовался и тенью авторитета у бояр. Аристократия постаралась использовать момент и вернуть себе привилегии и права, которыми она пользовалась до опричнины. Любимец Грозного Богдан Бельский пытался упредить боярскую крамолу, возродив опричные порядки. Однако в Москве произошли народные волнения, и по настоянию Боярской думы Бельский был отправлен в ссылку.

При царе Федоре функционировал опекунский совет, которым практически руководил боярин Н. Романов. После его смерти власть перешла в руки Бориса Годунова.

Годунова причисляют к видным деятелям русской средневековой истории. Полагают, что Борис принадлежал к дворянскому роду татарского происхождения. О происхождении Годуновых сообщает весьма поздний источник «Сказание о Чете», известное по родословным записям начала XVII в. Согласно этому источнику, татарский царевич Чет — Мурза из Золотой Орды стал родоначальником трех фамилий: Сабуровых, Годуновых и Вельяминовых. Чет приехал из Орды на службу в Москву при великом князе Иване Калите. Достоверность приведенного «Сказания», как выяснил С. Б. Веселовский, невелика[584]. Родословную сказку о царском происхождении Годуновых сочинили, скорее всего, монахи костромского Ипатьевского монастыря, служившего родовой усыпальницей Годуновых. Направляясь из Орды в Москву, татарский царевич якобы успел, остановившись в Костроме, основать там православный Ипатьевский монастырь. После воцарения Бориса «Сказание» приобрело особую актуальность. Оно исторически обосновывало «царское» происхождение династии Годуновых, а заодно подтверждало извечную связь новой династии с Ипатьевским монастырем в Костроме.

Годуновы происходили из старинного костромского боярского рода. К XVI в. они растеряли земельные богатства и превратились в заурядных помещиков. Служба в опричнине открыла перед ними блестящие перспективы. Дядя Бориса Дмитрий Годунов возглавил дворцовую стражу в опричнине Грозного. Когда на политическом небосклоне засияла звезда Малюты Скуратова, Дмитрий Годунов женил племянника Бориса на дочери опричника–палача. Годуновы окончательно упрочили свое положение при дворе, сосватав сестру Бориса Ирину царевичу Федору. В конце Ливонской войны произошли события, круто изменившие судьбу Годуновых.

Смерть наследника царевича Ивана открыла перед его братом царевичем Федором путь к трону.

В браке с Ириной Годуновой у Федора не было детей. Это отвечало высшим государственным интересам, пока был жив наследник престола царевич Иван. После гибели Ивана бесплодие царицы Ирины стало внушать опасения Грозному, так как обрекало династию на исчезновение. Царь подумывал о разводе Федора с Годуновой, но не успел осуществить свой план. Опасаясь, что Борис будет сопротивляться разводу, Иван IV отказался назначить его опекуном слабоумного Федора или, во всяком случае, не его назначил регентом. Годунов стал правителем государства благодаря царице Ирине и боярам Романовым, подвергшимся нападкам княжеской аристократии. Интригу против Годуновых и Романовых возглавили князья Шуйские. Они спровоцировали народные беспорядки в столице и пытались разгромить двор правителя. Кремль перешел на осадное положение, а Борис принужден был отправить гонца в Лондон с просьбой о предоставлении ему убежища в Англии.

Род Калиты вырождался. Ирина Годунова неоднократно была беременна, но все ее дети рождались мертвыми. Бояре Шуйские пытались использовать «бесплодие» царицы, чтобы развести ее с мужем и тем самым покончить с влиянием Бориса при дворе. Член регентского совета князь И. П. Шуйский вместе с митрополитом Дионисием обратились к царю Федору с прошением, чтобы он отправил Ирину в монастырь и ради «чадородия» (рождения наследника) вступил во второй брак.

В молодости Федора угнетал страх перед отцовскими побоями. Но даже своенравному деспоту–отцу не удалось принудить безвольного сына к разводу. Еще меньше шансов на успех имели бояре и митрополит, предпринявшие попытку вмешаться в его семейную жизнь.

Интриги Шуйских закончились тем, что 13 октября 1586 г. митрополит Дионисий был лишен сана, пострижен в монахи и сослан в Хутынский монастырь в Новгороде. Сторонники Шуйских из московских гостей были казнены, а сами бояре Шуйские отправлены в ссылку. Регент И. П. Шуйский в конце Ливонской войны стяжал славу лучшего полководца России. Он руководил обороной Пскова от войск польского короля Стефана Батория и спас страну от полного разгрома. Борис завидовал славе Шуйского и боялся за свою власть, поскольку Иван Грозный назначил воеводу одним из главных руководителей регентского совета. По приказу правителя И. П. Шуйский был насильственно пострижен в монахи и увезен в Кирилло — Белозерский монастырь, где вскоре же его тайно умертвили.

Сколь бы критической ни казалась ситуация, убийство Шуйского было продиктовано не трезвым политическим расчетом, а чувством страха. Пострижение регента покончило с его светской карьерой, ибо в мир он мог вернуться лишь расстригой. По словам Горсея, все оплакивали знаменитого воеводу. Репутация Годунова была загублена раз и навсегда. Отныне любую смерть, любую беду молва мгновенно приписывала его злой воле.

При жизни Бориса его обвиняли в отравлении двух царей — Ивана IV и Федора Ивановича, сестры царицы Ирины, герцога Ганса Датского — жениха Ксении Годуновой, а также дочери герцога Магнуса Датского и многих других лиц. Однако простой перечень «жертв» Годунова свидетельствует о том, что он сам стал жертвой политической клеветы. Бориса винили в том, что он убил младшего сына Грозного царевича Дмитрия, погубив тем самым законную династию Ивана Калиты. Сохранилось следственное дело о смерти Дмитрия в Угличе, что дает возможность проверить, сколь основательны были обвинения против Годунова.

Борьба за власть столкнула Годуновых как с боярской знатью, так и с их бывшими соратниками по опричной службе. Сразу после смерти Ивана IV царь Федор по совету опекунов отправил на «удел» в Углич своего младшего брата царевича Дмитрия вместе с его матерью Марией Нагой. Ликвидировав опекунский совет, Борис Годунов не только не оказал внимания семье вдовы Грозного, но еще больше стеснил ее. По наущению Бориса царь прислал в Углич дьяка Михаила Битяговского. Дьяк был наделен самыми широкими полномочиями. Фактически царевич Дмитрий и его мать царица Мария Нагая лишились почти всех прерогатив, которыми они обладали в качестве удельных владык. Все деньги удельная семья стала получать из рук дьяка. Его постоянная опека вызывала возмущение вдовы Грозного и ее братьев. На этой почве происходили постоянные ссоры и брань.

Царевич погиб в Угличе в полдень 15 мая 1591 г. Согласно официальной версии, он нечаянно нанес себе рану, которая оказалась смертельной. Комиссия боярина Шуйского, расследовавшая дело по свежим следам, пришла именно к такому заключению. «Обыск» (следственное дело) Шуйского сохранился до наших дней. Но вид неловко разрезанных и склеенных листов давно вызывал подозрения у историков.

По слухам, царевич Дмитрий был злодейски зарезан людьми, подосланными Борисом Годуновым. Версия насильственной смерти Дмитрия получила официальное признание при царе Василии Шуйском и при Романовых. Она оказала огромное влияние на историографию. Это влияние сказывается и по сей день.

Смерть Дмитрия Угличского сопровождалась бурными событиями. В Угличе произошел народный бунт. Подстрекаемые царицей Марией и Михаилом Нагим горожане разгромили Приказную избу, убили государева дьяка Битяговского, его сына и др. Четыре дня спустя прибыла следственная комиссия. Она допросила сто сорок свидетелей. Протоколы допросов, а также заключение комиссии о причинах смерти Дмитрия сохранились до наших дней. Однако существует мнение, что основная часть угличских материалов дошла до нас в виде беловой копии, составители которой то ли ограничивались простой перепиской имевшихся в их распоряжении черновых документов, то ли произвели из них некую выборку, а возможно, подвергли редактированию. Тщательное палеографическое исследование текста «Обыска», проведенное В. К. Клейном, в значительной мере рассеивает подозрения насчет сознательной фальсификации следственных материалов в момент составления их беловой копии. Основной материал переписан семью разными почерками. Входившие в комиссию подьячие провели обычную работу по подготовке следственных материалов к судопроизводству. В подавляющем большинстве случаев показания свидетелей–угличан отличались краткостью, и подьячие, записав их, тут же предлагали грамотным свидетелям приложить руку. По крайней мере двадцать свидетелей подписали на обороте свои «речи». Их подписи строго индивидуализированы и отражают разную степень грамотности, довольно точно соответствовавшую их общественному положению и роду занятий. В следственную комиссию вошли очень авторитетные лица, придерживавшиеся разной политической ориентации. Скорее всего, по инициативе Боярской думы руководить расследованием поручили боярину Василию Шуйскому, едва ли не самому умному и изворотливому противнику Годунова, незадолго до этого вернувшемуся из ссылки. Его помощником стал окольничий А. П. Клешнин. Он поддерживал дружбу с правителем, хотя и доводился зятем Григорию Нагому, состоявшему при царице Марии в Угличе. Вся практическая организация следствия лежала на главе Поместного приказа думном дьяке Е. Вылузгине и его подьячих. По прошествии времени следователь В. Шуйский не раз менял свои показания относительно событий в Угличе, но комиссия в целом своих выводов не пересматривала.

Составленный следственной комиссией «Обыск» сохранил не одну, а по крайней мере две версии гибели царевича Дмитрия. Версия насильственной смерти всплыла в первый день дознания. Наиболее энергично ее отстаивал дядя царицы Марии Михаил Нагой. Он же называл убийц Дмитрия: сына Битяговского Данилу, его племянника Никиту Качалова и др. Однако Михаил не смог привести никаких фактов в подтверждение своих обвинений. Его версия рассыпалась в прах, едва заговорили другие свидетели. Когда позвонили в колокол, показала вдова Битяговского, «муж мой Михайло и сын мой в те поры ели у себя на подворьишке, а у него ел священник… Богдан». Поп Богдан был духовником Григория Нагого и изо всех сил выгораживал царицу и ее братьев, утверждая, что те не причастны к убийству дьяка, погубленного посадскими людьми. Хотя показания попа откровенностью не отличались, он простодушно подтвердил перед Шуйским, что обедал за одним столом с Битяговским и его сыном, когда в городе ударили в набат. Таким образом, в минуту смерти царевича его «убийцы» мирно обедали у себя в доме вдалеке от места преступления. Они имели стопроцентное алиби. Преступниками их считали только сбитые с толку люди.

Показания свидетелей позволяют выяснить еще один любопытный факт: Михаил Нагой не был очевидцем происшествия. Он прискакал во дворец «пьян на коне», «мертв пьян», после того, как ударили в колокол. Нагой использовал момент, чтобы натравить толпу на Битяговского, с которым крепко ссорился из–за денег. Протрезвев, Михаил осознал, что ему придется держать ответ за убийство дьяка, представлявшего в Угличе особу царя. В ночь перед приездом Шуйского он велел преданным людям разыскать несколько ножей и палицу и положить их на трупы Битяговских, сброшенных в ров у городской стены. Комиссия, расследовавшая дело по свежим следам, без труда разоблачила этот подлог. Городовой приказчик Углича Русин Раков показал, что он взял у посадских людей в Торговом ряду два ножа и принес их к Нагому, а тот велел слуге зарезать курицу и вымазать ее кровью оружие. Михаил Нагой был изобличен, несмотря на запирательство. На очной ставке с Раковым слуга Нагого, резавший курицу в чулане, подтвердил показания приказчика. Михаила Нагого окончательно выдал брат Григорий, рассказавший, как он доставал из–под замка «ногайский нож» и как изготовлены были другие «улики»[585].

Версия нечаянного самоубийства Дмитрия исходила от непосредственных очевидцев происшествия. В полдень 15 мая царевич под наблюдением взрослых гулял с ребятами на заднем дворе и играл ножичком в «тычку». При нем находились боярыня Волохова, кормилица Арина Тучкова, ее сын Баженко, молочный брат царевича, постельница Марья Колобова, ее сын Петрушка и еще два жильца (придворные служители, отобранные в свиту царевича из числа его сверстников). Шуйский придавал показаниям мальчиков исключительное значение и допрашивал их с особой тщательностью. Прежде всего он выяснил, «кто в те поры за царевичем были». Жильцы отвечали, что «были за царевичем (возле царевича) в те поры только они, четыре человека, да кормилица, да постельница». На заданный «в лоб» вопрос, «были ли в те поры за царевичем Осип Волохов и Данило Битяговский», они дали отрицательный ответ. Мальчики прекрасно знали людей, о которых их спрашивали (сын дьяка был их сверстником, а Волохов и Качалов служили жильцами в свите царевича и были постоянными товарищами их игр). Они кратко, точно и живо рассказали о том, что произошло на их глазах: «…играл–де царевич в тычку ножиком с ними на заднем дворе, и пришла на него болезнь — падучей недуг — и набросился на нож».

Может быть, мальчики сочинили историю о болезни царевича в угоду Шуйскому? Такое предположение убедительно опровергается показаниями взрослых свидетелей.

Трое видных служителей царицына двора — подключники Ларионов, Иванов и Гнидин — показали следующее: когда царица села обедать, они стояли «в верху за поставцом, ажно, деи, бежит в верх жилец Петрушка Колобов, а говорит: тешился, деи, царевич с нами на дворе в тычку ножом и пришла, деи, на него немочь падучая… да в ту пору, как ево било, покололся ножом сам и оттого умер». Итак, Петрушка Колобов сообщил комиссии то же самое, что и дворовым служителям через несколько минут после гибели Дмитрия.

Показания Петрушки Колобова и его товарищей подтвердили Марья Колобова, мамка Волохова и кормилица Тучкова. Свидетельство кормилицы отличалось удивительной искренностью. В присутствии царицы и Шуйского она называла себя виновницей несчастья: «…она того не уберегла, как пришла на царевича болезнь черная… и он ножом покололся…» Подобное признание грозило женщине опалой и казнью. Но царица обратила гнев не против преданной кормилицы, а против ненавистных ей Битяговских.

Спустя некоторое время нашелся восьмой очевидец гибели царевича. Приказной царицы Протопопов на допросе показал, что услышал о смерти Дмитрия от ключника Толубеева. Ключник, в свою очередь, сослался на стряпчего Юдина. Всем троим тотчас устроили очную ставку. В результате выяснилось, что в полдень 15 мая Юдин стоял в верхних покоях «у поставца» и от нечего делать смотрел в окно, выходившее на задний двор. По словам Юдина, царевич играл в «тычку» и накололся на нож. Юдин знал, что Нагие толковали об убийстве, и благоразумно решил уклониться от дачи показаний следственной комиссии. Если бы его не вызвали на допрос, он так ничего бы и не сказал.

Версия нечаянной гибели царевича содержит два момента, каждый из которых поддается всесторонней проверке. Во–первых, болезнь Дмитрия, которую свидетели называли «черным недугом», «падучей болезнью», «немочью падучею». Судя по описаниям припадков и их периодичности, царевич страдал эпилепсией. Как утверждали свидетели, «презже тово… на нем (царевиче. — Р. С.) была ж та болезнь по месяцем безпрестанно». Сильный припадок случился с Дмитрием примерно за месяц до его кончины. Перед «великим днем», показала мамка Волохова, царевич во время приступа «объел руки Ондрееве дочке Нагова, одва у него… отняли». Андрей Нагой подтвердил это, сказав, что Дмитрий в великое говенье у дочери его «руки переел», а прежде «руки едал» и у него, и у жильцов, и у постельниц: царевича «как станут держать, и он в те поры ест в нецывенье за что попадетца». О том же говорила и вдова Битяговского: «Многажды бывало, как ево (Дмитрия. — Р. С.) станет бити тот недуг и станут ево держати Ондрей Нагой, и кормилица, и боярони, и он… им руки кусал или, за что ухватил зубом, то объест».

Последний приступ эпилепсии у царевича длился несколько дней. Он начался во вторник. На третий день царевичу «маленько стало полехче», и мать взяла его к обедне, а потом отпустила на двор погулять. В субботу Дмитрий второй раз вышел на прогулку, и тут у него внезапно возобновился приступ.

Во–вторых, согласно версии о самоубийстве, царевич в момент приступа забавлялся с ножичком. Свидетели описали забаву подробнейшим образом: царевич «играл через черту ножом», «тыкал ножом», «ходил по двору, тешился сваею (остроконечный нож. — Р. С.) в кольцо». Правила игры были несложными: в очерченный на земле круг игравшие поочередно втыкали нож, который следовало взять за острие лезвием вверх и метнуть так ловко, чтобы он, описав в воздухе круг, воткнулся в землю торчком. Следовательно, когда с царевичем случился припадок, в руках у него был остроконечный нож. Жильцы, стоявшие подле Дмитрия, показали, что он «набросился на нож». Василиса Волохова описала случившееся еще точнее: «…бросило его о землю, и тут царевич сам себя ножем поколол в горло». Остальные очевидцы утверждали, что царевич напоролся на нож, «бьючися» или «летячи» на землю[586]. Таким образом, все очевидцы гибели Дмитрия единодушно утверждали, что эпилептик уколол себя в горло, и расходились только в одном: в какой именно момент царевич уколол себя ножом — при падении или во время конвульсий на земле.

Могла ли небольшая рана повлечь за собой гибель ребенка? На шее непосредственно под кожным покровом находятся сонная артерия и яремная вена. При повреждении одного из этих сосудов смертельный исход неизбежен. Прокол яремной вены влечет за собой почти мгновенную смерть, при кровотечении из сонной артерии агония может затянуться.

После смерти Дмитрия Нагие сознательно распространили слух о том, что царевича зарезали подосланные Годуновым люди. Правитель Борис Годунов использовал первый же подходящий случай, чтобы предать Нагих суду. Таким случаем явился пожар Москвы. Обвинив Нагих в поджоге столицы, власти заточили Михаила Нагого и его братьев в тюрьму, а вдову Грозного насильно постригли и отправили «в место пусто» — на Белоозеро.

При Грозном в России сложилась имперская система власти. Учредив опричнину, царь разделил дворянское сословие надвое, натравив одну половину на другую. Непосредственный эффект его политики был огромен: царь утвердил свою неограниченную личную власть. Но долговременные последствия его политики были катастрофическими. Политическая опора монархии оказалась расщеплена, вследствие чего структура власти лишилась стабильности. Раскол дворянского сословия не был преодолен после отмены опричнины. Он продержался 20 лет сначала в виде «удела», а затем в виде «двора». Пока существовал «двор», существовала опасность возврата к террору. После смерти Ивана IV Б. Я. Бельский пытался совершить переворот, но потерпел неудачу. Борис Годунов проявил подлинную государственную мудрость, распустив «двор» в 1587 г. и покончив тем самым с политическим наследием Грозного. Последующее столкновение его с аристократией не привело к возрождению опричнины. Конфликт был разрешен без погромов и резни. Вскоре после гибели бояр И. П. Шуйского и А. И. Шуйского Борис вернул из ссылки Василия, Дмитрия и Ивана Шуйских и даже поручил Василию розыск о смерти царевича Дмитрия.

Преодолев политический кризис, правитель Борис Годунов провел в жизнь крупнейшие социальные реформы, сплотившие дворянское сословие. Он освободил от подати («обелил») барскую запашку в дворянских усадьбах. Его реформа провела резкую разграничительную линию между привилегированным дворянским сословием и податными низшими сословиями.

В годы правления Годунова произошли кардинальные перемены в положении крестьян на Руси. В середине XVI в. крестьяне имели право уйти от землевладельца по окончании сельских работ в Юрьев день (в конце ноября). Однако в конце века они утратили это право.

Как и при каких обстоятельствах сформировался крепостнический режим в конце XVI в.? Для русской истории этот вопрос имеет первостепенное значение. Древние архивы сохранили важнейшие крестьянские законы, изданные в правление Ивана Грозного, Бориса Годунова и первых Романовых. В длинной цепи недостает лишь одного, но зато самого важного звена — закона об отмене Юрьева дня, покончившего с крестьянской свободой.

Ученые ищут решения проблемы закрепощения уже более 200 лет. В ходе дискуссии были выдвинуты две основные концепции. Одна воплотилась в теории «указного» закрепощения крестьян, другая — в теории «безуказного» закрепощения.

Известный русский историк В. Н. Татищев считал, что крестьян закрепостил Годунов специальным законом 1592 г. После смерти злосчастного Бориса текст его закона был затерян, да так основательно, что никто не смог его разыскать.

Слабость «указной» теории заключалась в том, что она опиралась не на строго проверенные факты, а на догадки. Отметив это обстоятельство, В. О. Ключевский назвал исторической сказкой мнение об установлении крепостной неволи Годуновым. Не правительственные распоряжения, утверждал он, а реальные условия жизни, задолженность крестьян положили конец крестьянским переходам.

Указная теория возродилась в советской историографии. Но установление крепостного права стали связывать с именем Ивана Грозного. Гипотетический закон царя от 1581 г., закрепостивший крестьян, до сих пор не разыскан.

Наиболее обстоятельно история закрепощения крестьян изложена в Уложении царя Василия Шуйского. Текст Уложения был разыскан В. Н. Татищевым и попал на страницы его «Истории», благодаря чему сохранился до наших дней. Признавая подлинность источника в целом, В. О. Ключевский полагал, что Татищев сократил и изложил своими словами преамбулу Уложения. Но именно в преамбуле была изложена история закрепощения крестьян. Очевидно, ни одно слово преамбулы нс может быть принято без всесторонней критической проверки.

Как значится в Уложении, «при царе Иоанне Васильевиче… крестьяне выход имели вольный, а царь Федор Иоаннович, по наговору Бориса Годунова, не слушая совета старейших бояр, выход крестьянам заказал и, у кого колико тогда крестьян было, книги учинил…»[587].

Исключительно важным представляется свидетельство о писцовых книгах, закрепивших крестьян за землевладельцами. Такие книги действительно были составлены при царе Федоре. Как уточнил А. П. Павлов, из 100 уездов государства в конце XVI в. была описана треть, при этом описание затронуло по большей части земли, лежавшие к западу от Москвы и наиболее пострадавшие от Ливонской войны и стихийных бедствий. К числу таких земель А. П. Павлов отнес прежде всего Новгородскую землю. Указание на Новгород на первый взгляд противоречит известию о проведении общей переписи при царе Федоре. В самом деле, писцы приступили к составлению новгородских писцовых книг в 1582 г. при царе Иване IV. Однако они смогли завершить перепись и утвердить книги в приказе лишь в 1584 г. при Федоре. Новгород был описан в первую очередь не только потому, что подвергся наибольшему разорению в ходе войны. Еще более важным обстоятельством было то, что в Новгороде государственная собственность образовала громадный цельный массив, составлявший ядро поместного фонда страны. Описание проводилось на протяжении многих лет. Нередко крупные уезды описывали по частям. Так, Московский уезд был описан в три приема (1585–1588), Тверской — в два (1587–1589). В период между 1585 и 1597 гг. были составлены писцовые книги по Пскову, Туле, Вязьме, Рязани, Костроме и др.[588] Можно отметить примечательный момент. В Ярославском, Суздальском, Шуйском и Ростовском уездах до конца XVI в. сохранилось значительное количество княжеских вотчин, а поместный фонд был ограниченным. По этой причине перепись в названных уездах при царе Федоре вообще не была проведена. Отмеченный факт помогает выявить наиболее характерную особенность при общих описаниях конца XVI в. Власти проявляли заботу прежде всего об уездах с наиболее развитым государственным землевладением. Фонд государственных земель пришел в упадок, и крепостнические мероприятия призваны были предотвратить полное запустение этого фонда.

Источники позволяют проверить все основные тезисы преамбулы Уложения 1607 г., касающиеся как проведения переписи, так и отмены Юрьева дня при царе Федоре. В 1595 г. старцы Пантелеймоновского монастыря в Деревской пятине обратились в Московский приказ с грамотой на имя царя Федора Ивановича, добиваясь возвращения им крестьян и бобылей. Их обращение было процитировано в ответной грамоте из Москвы: «Ныне по нашему (царя Федора. — Р. С.) указу крестьяном и бобылем выходу нет»[589]. Процитированные грамоты сохранились в подлиннике XVI в. Ссылка пантелеймоновских старцев на «указ» царя Федора о крестьянах прошла апробацию приказных властей. Более авторитетный источник трудно найти, и этот источник подтверждает достоверность свидетельства Уложения 1607 г. о том, что выход крестьянам «заказал» царь Федор, а не Иван Грозный.

Надо иметь в виду особенность московской приказной практики. Не только законодательные акты, но и любые другие распоряжения, приказы издавали от имени царя. Слова пантелеймоновских старцев об «указе «царя Федора точно отражали суть дела. Но, по–видимому, они не были цитатой из законодательного акта.

Правительство сделало первый шаг к закрепощению крестьян, издав распоряжение о введении «заповедных лет». Слово «заповедь» означало запрет. Согласно гипотезе Б. Д. Грекова, режим «заповедных лет» был введен на всей территории России особым указом царя Ивана IV в 1581 г. Главным содержанием указа была формальная отмена Юрьева дня[590]. Изложенная гипотеза не находит подтверждения в источниках. Первым документом, четко сформулировавшим нормы «заповедных лет», была царская жалованная грамота городу Торопцу 1590 г. Правительство разрешило властям Торопца вернуть в город старинных тяглых людей, которые «с посаду разошлись в заповедные леты»[591]. Грамота Торопцу была юридическим документом, составленным в Московском приказе. Из документа следует, что действие «заповедных лет» распространялось на городское население, которое к Юрьеву дню не имело никакого отношения. Следовательно, содержание «заповедных лет» невозможно свести к формальной отмене Юрьева дня. Вернее будет сказать, что «заповедные лета» означали временное прикрепление податного населения — крестьян и посадских людей — к тяглу, т. е. к тяглым дворам и наделам.

Описание Новгородской земли, начатое при Грозном, носило вполне традиционный характер. Такие переписи проводились периодически для упорядочения налогового обложения. Однако после завершения переписи при царе Федоре власти столкнулись с большими трудностями. Из–за массового бегства крестьян с тяглых земель писцовые книги устаревали еще до того, как Поместный приказ успевал их исправить и утвердить. Чтобы не допустить обесценения поземельных кадастров и стабилизировать доходы казны, власти стали возвращать тяглых людей на их старые тяглые участки и дворы, зафиксированные в писцовых книгах. Так после завершения описания на Новгородской земле стал складываться режим «заповедных лет». Самая ранняя из известных грамот с указанием на «заповедь» датирована 12 июля 1585 г. В этот день новгородский помещик Борис Сомов получил в поместье деревню Мошня с населенными и пустыми крестьянскими дворами. В выданной Сомову грамоте было помечено, что из пустых дворов крестьяне «разошлись в заповедные лита» с 7090 по 7093 (1582–1585 гг.)[592]. «Заповедные лета», обозначенные в грамоте Сомова, точно совпадали с годами составления новгородских писцовых книг и их утверждения в приказе. На основании грамоты Сомов получал возможность вернуть в пустые дворы ушедших из поместья крестьян.

Известно, что новгородские помещики упорно добивались возвращения крестьян, ушедших от них в «заповедные лета». В 1588 г. новгородский помещик Иван Непейцын потребовал возвратить ему двух крестьян Гавриловых на том основании, что они сбежали из его деревни «в заповедныя лета в 90‑м году»[593]. С аналогичными исками в суд обратились тогда же князь Богдан Крапоткин, Тимофей Пестриков и некоторые другие новгородские помещики разных пятин. Режим «заповедных лет» распространялся и на городское население Новгородской земли. Сохранилось распоряжение 1587 г. о возвращении разошедшихся из своих дворов в Березовском рядку посадских людей («рядович»), «где хто жил наперед сего»[594].

Указанные случаи возврата податных людей опирались на одни и те же юридические нормы. Но термин «заповедные годы» употреблен лишь в немногих документах. Как видно, это понятие не приобрело устойчивого и всеобщего значения ввиду того, что нормы «заповедных лет» не были облечены в форму закона. Речь шла о практических распоряжениях властей, носивших временный характер.

Крепостнические меры не получили поддержки в среде городского населения и отмерли сами собой. Однако дворянство оценило выгоды, вытекавшие из факта прикрепления крестьян к тяглу, и они употребили много стараний на то, чтобы превратить систему сугубо временных лет в постоянное узаконение.

Режим «заповедных лет» оказался недостаточно гибким. Он перестал соответствовать цели, ради которой был создан. Цель заключалась в том, чтобы предотвратить полное запустение государственного фонда земель и поддержать финансовую систему.

Многие крестьяне, ушедшие из старых поместий в «заповедные лета», успели отсидеть льготный срок у новых землевладельцев и превратились в исправных налогоплательщиков. Вторично срывать их с тяглого надела и переселять на прежнее место жительства значило нанести ущерб казне и государственной военно–служилой системе. Чем продолжительнее оказывались сроки «заповедных лет», тем менее способен был приказной аппарат распутать клубок помещичьих тяжб из–за крестьян. Власти нашли выход из положения, ограничив срок сыска беглых крестьян. В мае 1594 г. Поместный приказ прислал в Новгород грамоту с предписанием тамошним судьям «старее пяти лет суда и управы в крестьянском вывозе и во владенье челобитчиком не давати и им отказывати»[595]. Так, в ходе длительной судебной практики была выработана новая юридическая норма, ограничившая срок подачи исков о крестьянах пятью «урочными годами». Введение в Новгородской земле урочных лет в 1594 г. знаменовало решительный поворот в процессе закрепощения. В 1595 г. старцы Пантелеймоновского монастыря в Деревской пятине смогли сослаться на указ Федора, воспрещавший выход крестьянам и бобылям. Слова пантелеймоновских старцев отразили перелом в правосознании современников, связанный с длительной практикой возвращения крестьян их землевладельцам в рамках режима заповедных лет и введения урочных лет.

Чем значительнее историческое явление, тем больше вероятность того, что оно отразится в источниках. Предположение, будто указ об отмене Юрьева дня был потерян, кажется маловероятным. То, что ученым в течение нескольких веков не удается разыскать указ, неудивительно. Большинство архивов XVI в. бесследно исчезли. Удивительно другое. При вступлении на трон Лжедмитрий I (1605–1606) велел собрать законы всех предшественников с тем, чтобы объединить их в Сводный судебник. Его распоряжение выполняли дьяки, возглавлявшие приказы при Иване IV и Федоре. В их руках были нетронутые архивы. Тем не менее они не смогли найти и включить в свод законов указ, аннулировавший Юрьев день. Эта странная неудача может иметь одно объяснение. Разыскиваемый двести лет указ, по–видимому, никогда не был издан. Крепостной режим был введен в России в результате частных судебных распоряжений и решений. На протяжении столетий описи земель в Московском государстве относились к разряду юридической документации, подтверждавшей права дворян на землю и регулировавшей налоговое обложение. Введение заповедных и урочных лет при царе Федоре изменило их значение. Писцовые книги превратились в средство прикрепления крестьян к земле. Крепостнический режим сформировался первоначально в Новгородской земле, а затем, по мере описания главнейших уездов государства, распространился на всю территорию страны. К 1593–1597 гг. власти завершили общее описание главнейших уездов государства, и лишь после этого возникла необходимость в издании общероссийского закона о крестьянах. В 1597 г. правительство издало указ, не содержавший формального пункта о запрещении крестьянских выходов, но предоставлявший всем помещикам право разыскивать бежавших от них крестьян и возвращать их в поместье со всем имуществом в течение пяти «урочных лет»[596].

Карл Маркс связывал крепостное право с развитием примитивной отработочной ренты. Б. Д. Греков исследовал историю русского крестьянства, руководствуясь схемой Маркса. По его мнению, крепостничество на Руси утвердилось вслед за широким развитием барщины в XVI в.[597] Авторы новейших исследований по аграрной истории доказали неосновательность тезиса о широком развитии отработочной ренты в XVI в., но при этом не исследовали вопрос о реальных предпосылках и исторических условиях возникновения крепостнического режима в России[598]. Можно заметить, что крепостное право на Руси развилось в тесной связи с превращением государственной (поместной) земельной собственности в господствующую форму собственности в XVI в. Насильственная экспроприация частновладельческих земель — боярских вотчин в Новгороде — заложила фундамент всеобъемлющего фонда государственной собственности. Глубокий упадок государственной земельной собственности в конце XVI в. вызвал к жизни новые меры принуждения со стороны государства. Крепостнические порядки стали своего рода подпорками для государственной собственности, средством поддержания относительного экономического благополучия поместья.

Издание закона 1597 г. означало, что система мер по упорядочению финансов окончательно переродилась в систему прикрепления к земле. Таким был механизм закрепощения многомиллионного русского крестьянства.

Крепостной закон 1597 г. был издан от имени царя Федора. Но Федор доживал свои последние дни, и современники отлично знали, от кого исходил именной указ. Курс на закрепощение крестьян доставил Борису широкую поддержку со стороны российского дворянства.

Царь Федор умер 6 января 1598 г. Древнюю корону — шапку Мономаха — надел на себя Борис Годунов, одержавший победу в борьбе за власть. Среди современников и потомков многие сочли его узурпатором. Но такой взгляд был основательно поколеблен благодаря работам В. О. Ключевского. Известный русский историк утверждал, что Борис был правильно избранным царем на Земском соборе. Мнение Ключевского разделял С. Ф. Платонов. Воцарение Годунова, писал он, не было следствием интриги, ибо Земский собор выбрал его вполне сознательно и лучше нас знал, за что выбирал.

Земскими соборами в России называли представительные учреждения. Правительство созывало соборы для решения важных политических и финансовых вопросов. На соборы приглашали, помимо Боярской думы и высшего духовенства, также представителей дворянства, духовенства и верхов посадского населения.

Избирательная документация Годунова сохранилась. Авторы ее старательно описали историю восшествия Бориса на престол, но им не удалось избежать недомолвок и противоречий. Историки до сих пор не могут ответить на простой вопрос: «Сколько людей участвовало в соборном избрании Годунова?» Н. М. Карамзин насчитал 500 представителей, С. М. Соловьев — 474, Н. И. Костомаров — 476, В. О. Ключевский — 512, а современная исследовательница С. П. Мордовина — более 600[599]. Эти расхождения поистине удивительны. Они порождают мысль о возможности подлога (фальсификации) в избирательной документации Бориса Годунова. Попытаемся исследовать этот вопрос со всей возможной тщательностью.

Сохранилось не одно, а два соборных постановления об утверждении Бориса в царском чине. На первом имеется дата — «июль 1598 г.», на втором — «1 августа 1598 г.». Если брать эти даты на веру, тогда неизбежным будет вывод, что обе «утвержденные грамоты» были составлены практически в одно и то же время. Однако тщательное сопоставление текста двух соборных постановлений порождает сомнения в правильности такого вывода. Во–первых, в грамотах не совпадают имена членов собора — «выборщиков», якобы утвердивших избрание Бориса Годунова на трон. Во–вторых, грамоты по–разному освещают ход избирательной борьбы.

Ранняя «утвержденная грамота» явно состоит из частей, составленных в разное время. Ее основная часть имеет традиционную концовку, включающую формулу о присяге членов собора на верность Годунову и формулу проклятия по адресу всех непослушных. Затем следует заключительная фраза: «А у сей утвержденной грамоты сидели…» (иначе говоря, эту грамоту обсуждали и утвердили в качестве соборного приговора). Ниже приведен список членов избирательного собора.

Со временем грамоту дополнили обширной припиской, имевшей совершенно такую же концовку, как и основной текст. Ее составители повторили формулу верности Борису и проклятия по адресу ослушников. Они же датировали грамоту, пометив, что она «уложена и написана бысть лета 7106 июля в… день».

Можно предположить, что эта дата указывала на время составления приписки, а не основного текста.

К какому же времени относится основной текст приговора об избрании Бориса? В грамоте можно обнаружить самые точные данные на этот счет. Патриарх Иов, сказано в ней, 9 марта 1598 г. предложил собору составить грамоту об утверждении Бориса на царство: «Да будет впредь неколебимо, как во утвержденной грамоте написано будет». 30 апреля Борис въехал в царский дворец, после чего «сию утвержденную грамоту, по ма- ле времени написавши, принесоша к Иеву». Значит, эта грамота была составлена в марте — начале мая 1598 г. В пользу этой даты говорит и то, что соборный приговор день за днем описывает выборы с января до апреля, но полностью умалчивает о последующих событиях. Так обнаруживается первый подлог в избирательной документации Годунова. Вопреки точным указаниям начального текста редакторы произвольно передвинули время ее составления с весны на июль, выставив эту дату в приписке к тексту грамоты.

Второй приговор об избрании Бориса помечен 1 августа. В отличие от первого он скреплен подписями не только церковников, но и всех светских чиновников, участвовавших в выборах. В. О. Ключевский первым заметил несоответствие между списками и подписями избирателей Годунова и попытался объяснить расхождения тем, что списки были составлены при созыве собора в феврале–марте, а подписи собраны при закрытии собора в августе. Гипотеза В. О. Ключевского кажется, однако, неубедительной.

Тщательная проверка списков и подписей избирателей позволяет установить иную дату составления грамоты. После коронации, в первых числах сентября, Борис пожаловал чинами многих знатных дворян, участвовавших в выборах. Основной факт состоит в том, что «избирательная грамота» Годунова отразила состав Боярской думы не на 1 августа 1598 г., а на январь 1599 г. Новые бояре и окольничие поименованы в грамоте с теми чинами, которые пожаловал им Годунов в конце 1598 г.

Новая датировка объясняет, почему далеко расходятся между собой списки церковного собора в двух «утвержденных грамотах». Не две–три недели, а год разделял две редакции грамоты, и в этот период сменились настоятели ряда монастырей. Возникла даже новая епископская кафедра в Кореле, и она впервые названа в поздней редакции «утвержденной грамоты»[600].

Факты позволяют обнаружить второй подлог в избирательных документах Годунова. Цели и мотивы этого подлога можно понять. Окружение нового царя ориентировалось на прецедент — избрание царя Федора. Земский собор «избрал» на трон слабоумного царского отпрыска ровно за месяц до его коронации. Годуновская канцелярия стремилась доказать, что и Борис короновался на царство через месяц после избрания на Земском соборе.

А теперь рассмотрим историю Земского собора 1598 г. по существу.

Царь Федор Иванович не оставил после себя завещания. Неясно, помешал ли ему правитель или по своему умственному убожеству он и сам не настаивал на необходимости «совершить» духовную. После его смерти возникли различные версии насчет его последней воли. Носились слухи, будто Федор назвал в качестве преемника Романова, одного из своих двоюродных братьев. Официальная версия, исходившая от Годуновых, была иной. Как значилось в «утвержденной грамоте» ранней редакции, Федор «учинил» после себя на троне жену Ирину, а Борису «приказал» царство и свою душу в придачу. Окончательная редакция той же грамоты гласила, что царь оставил «на государствах» супругу, а патриарха Иова и Бориса Годунова назначил душеприказчиками. Наиболее достоверные источники повествуют, что патриарх тщетно напоминал Федору о необходимости назвать имя преемника. Царь по обыкновению отмалчивался и ссылался на волю Божью. Будущее жены его тревожило больше, чем будущее трона. По словам очевидцев, Федор наказал Ирине «принять иноческий образ» и закончить жизнь в монастыре[601]. Как видно, «благоуродивый» (юродивый) Федор действовал в полном соответствии с церковными предписаниями и стариной.

Каждый из родственников царя имел свою причину негодовать на его поведение. В итоге Федор умер в полном небрежении. Вскрытие гробницы показало, что покойника обрядили в скромный мирской кафтан, перепоясанный ремнем, и даже сосуд для миро ему положили не по–царски простой. «Освятованный» царь, проведший жизнь в постах и молитве, не сподобился обряда пострижения. А между тем в роду Калиты предсмертное пострижение стало своего рода традицией со времен Василия III и Ивана IV. Но с Федором начали обращаться, как с брошенной куклой еще до того, как он испустил дух.

Борис отказался исполнить волю царя относительно пострижения вдовы–царицы и пытался закрепить за ней трон. Тотчас после кончины мужа Ирина издала закон о всеобщей и полной амнистии, повелев без промедления выпустить из тюрем всех опальных изменников, татей (воров), разбойников и прочих сидельцев.

Преданный Борису Иов разослал по всем епархиям приказ целовать крест царице. Обнародованный в церквах пространный текст присяги вызвал общее недоумение. Подданных заставляли принести клятву на верность патриарху Иову и православной вере, царице Ирине, правителю Борису и его детям. Под видом присяги церкви и царице правитель фактически потребовал присяги себе и своему наследнику. Он явно не рассчитал своих сил и вынужден был отступить.

Исполняя волю покойного государя, Ирина Годунова приняла пострижение и удалилась в Новодевичий монастырь.

Среди претендентов на трон современники называли Федора и Александра Никитичей Романовых, двоюродных братьев умершего царя. Несколько меньшими шансами обладал глава Боярской думы князь Федор Мстиславский, хотя в его жилах текла кровь литовских великих князей и он был праправнуком Ивана III.

Борьба за власть расколола Боярскую думу. Романовы считали свои позиции столь прочными, что выступили с открытыми нападками на правителя. Бояре прибегли к клевете, чтобы восстановить против Бориса столичное население. Кто–то пустил слух, что царь Федор был отравлен по его приказу. Опасаясь за свою жизнь, Годунов перестал ездить в Боярскую думу и укрылся сначала на своем подворье, а затем в стенах хорошо укрепленного Новодевичьего монастыря.

Бегство Годунова из Кремля явилось свидетельством неудачи. Многие ожидали немедленной отставки Бориса с поста правителя.

17 февраля истекло время траура по Федору, и Москва тотчас же приступила к выборам нового царя. Патриарх созвал на своем подворье соборное совещание, принявшее решение об избрании на трон Бориса. На совете присутствовали бояре Годуновы, их родня Сабуровы и Вельяминовы, некоторые младшие чины думы. Противники правителя на собор приглашены не были.

В то время как сторонники Годунова заседали на подворье патриарха, руководство думы созвало свое особое совещание в Большом Кремлевском дворце. Боярская дума была высшим государственным органом России, и только этот орган мог решить вопрос о престолонаследии. Но в думе царил раздор. Не только Мстиславский и Романов, но и другие великородные бояре метили на трон. Спорам не было конца. Наконец бояре пришли к компромиссному решению. Лучший оратор думы дьяк Щелкалов вышел на Красное крыльцо и от имени бояр предложил народу принести присягу на имя думы. Попытка ввести в стране боярское правление, однако, не встретила поддержки в народе.

Раскол в верхах привел к тому, что вопрос о престолонаследии был перенесен из думных и патриарших палат на площадь. Противоборствующие партии пускали в ход всевозможные средства — от агитации до подкупа, стараясь заручиться поддержкой столичного населения.

Собор оказался более расторопным. 20 февраля патриарху удалось организовать шествие в Новодевичий монастырь. Борис благосклонно выслушал речи соборных чинов, но на все их «моления» отвечал отказом. Выйдя к толпе, правитель со слезами на глазах клялся, что и не мыслил посягнуть на «превысочайший царский чин». Мотивы отказа Годунова от короны нетрудно понять. Как видно, его смущала малочисленность толпы. А кроме того, он хотел покончить с клеветой насчет цареубийства. Чтобы вернее достичь этой цели, Борис распустил слух о своем скором пострижении в монахи. Настроения в столице стали меняться, на этот раз в пользу правителя.

Патриарх и члены собора постарались использовать наметившийся успех. По распоряжению патриарха столичные церкви открыли двери перед прихожанами с вечера 20 февраля до утра следующего дня. Расчет оказался правильным. Ночное богослужение привлекло множество народа. Наутро духовенство вынесло из храмов самые почитаемые иконы и со всей «святостью» двинулось крестным ходом в Новодевичий.

Выйдя к народу, Годунов обернул шею тканым платком и дал понять всем, что скорее удавится, чем согласится принять корону. Жест произвел большое впечатление на толпу. С еще большим усердием люди кричали: «Сжалься, государь Борис Федорович, будь нам царем–государем!» Их крики огласили все Новодевичье поле. Притворно продолжая упорствовать, правитель покинул церковную паперть и скрылся в келье сестры. Тогда некий мальчик, подсаженный взрослыми, взобрался на стену между зубцами напротив домика царицы и принялся кричать: «Пусть царица разрешит брату быть царем!»[602]

Расчетливо выждав момент, Борис вышел наконец из кельи и великодушно объявил о своем согласии принять корону. Не теряя времени, патриарх повел правителя в ближайший монастырский собор и нарек его на царство.

30 апреля 1598 г. Годунов окончательно вернулся в столицу. За Неглинной его ждали духовенство и народ. Борис отстоял службу в Успенском соборе, затем прошел в царские палаты и там сел «на царском своем престоле». Дьяки поспешили завершить работу над «утвержденной грамотой» о соборном избрании Бориса на трон. В текст грамоты была включена вся прогодуновская документация, составленная в ходе деятельности избирательного собора. По приказу Иова грамоту зачитали членам священного собора, которые вслед за тем поставили на ней свои подписи. Для того чтобы документ получил силу закона, его должны были скрепить подписями члены высшего государственного органа — Боярской думы. Однако позиция, занятая думой, весьма мало благоприятствовала осуществлению замыслов Бориса и Иова.

Переезд Годунова в царские апартаменты положил конец разногласиям в стане оппозиции. Бояре начали понимать, что им не удастся остановить Годунова, если они не примут немедленных мер. Выступление боярской оппозиции возглавил Богдан Бельский. Знаменитый временщик Грозного обладал огромным опытом по части политических интриг, и ему удалось добиться бесспорного успеха. Как доносили из России литовские разведчики, в апреле «некоторые князья и думные бояре, особенно же князь Бельский во главе их и Федор Никитич со своим братом и немало других, однако не все, стали советоваться между собой, не желая признать Годунова великим князем, а хотели выбрать некоего Симеона»[603]. Как видно, Бельскому удалось примирить претендентов на трон и уговорить их действовать сообща.

Крещеный татарский хан Симеон по прихоти Грозного занимал некогда московский трон, а затем стал великим князем Тверским. «Царская» кровь и благословение царя Ивана IV давали Симеону большие преимущества перед худородным Борисом. Симеон понадобился боярам, чтобы воспрепятствовать коронации Бориса. Их цель по–прежнему сводилась к тому, чтобы ввести боярское правление, на этот раз посредством подставного лица.

Борис не осмелился возражать Боярской думе, но постарался помешать ее деятельности под предлогом опасности татарского вторжения. 1 апреля Разрядный приказ объявил, что Крымская орда движется на Русь. Легко догадаться, кому понадобился ложный слух. В обстановке военной тревоги правителю нетрудно было разыграть роль спасителя отечества и добиться послушания от бояр.

Годунов объявил, что лично возглавит поход на татар. К началу мая полки были собраны, а бояре поставлены перед выбором. Им предстояло либо занять высшие командные посты в армии, либо отказаться от участия в обороне границ и навлечь на себя обвинения в измене. В такой ситуации руководство Боярской думы предпочло на время подчиниться.

Отдав приказ о сборе под Москвой всего дворянского ополчения, Годунов в начале мая выехал к полкам в Серпухов. Правителю не пришлось отражать неприятельского нашествия, тем не менее он пробыл па Оке два месяца. При нем находились вызванные из Москвы архитекторы и строители. Они воздвигли иод Серпуховом целый город из белоснежных шатров с невиданными башнями и воротами. В этом городе Борис устроил поистине царский пир по случаю благополучного окончания своего предприятия.

В июле патриаршая канцелярия обновила «утвержденную грамоту» об избрании Бориса на трон. В ее тексте появились новые подписи духовных лиц. Однако и на этот раз Борис не решился передать документ на подпись в думу. В конце концов он предпочел ограничиться церемонией присяги.

Серпуховский поход смел последние преграды на пути к общей присяге. Вековой обычай предписывал проводить присягу в зале заседаний высшего государственного органа — Боярской думы. Церемонией могли руководить только старшие бояре. Дума цепко держалась за старину. Но Борис не посчитался с традицией и велел целовать себе крест не в думе, где у него было слишком много противников, а в церкви, где распоряжался преданный ему патриарх Иов. Текст летней присяги состоял из пространного перечня обязанностей подданных по отношению к «богоизбранному» царю. Подданные обещали «не думать, не дружить, не ссылаться с царем Симеоном» и немедленно выдать Борису всех, кто хочет «посадить Симеона на Московском государстве»[604]. В этом пункте заключался главный политический смысл присяги. Ловким ходом Годунов разрушил планы оппозиции, замышлявшей передать трон «царю» Симеону.

В сентябре Годунов венчался на царство в Успенском соборе в Кремле. Патриарх Иов возложил на его голову «шапку Моно- маха». Боярин Мстиславский осыпал его золотыми монетами в дверях церкви. Новый «помазанник Божий» нарушил торжественную церемонию речью, не предусмотренной ритуалом. «Отец мой, великий патриарх! — воскликнул он посреди литургии. — Бог тому свидетель, не будет отныне в моем царстве нищих и бедных». Сжимая ворот расшитой рубахи и ударяя себя в грудь, Борис промолвил, что поделится со всеми последней сорочкой.

Новый государь дал пир на всю Москву, продолжавшийся двенадцать дней. За праздничным столом кормили всех, от мала до велика. В Кремле для народа были выставлены большие чаны со сладким медом и пивом. Служилые люди по всей стране вновь получили денежное жалованье. Многим знатным дворянам царь пожаловал высшие боярские и думные чины. В числе удостоенных особых милостей были Романовы и Бельские. Бояре получили гарантии против возобновления казней. Государь дал тайный (не бывший ни для кого секретом) обет не проливать крови в течение пяти лет. Казна на два года освободила от торговых пошлин столичных купцов, в особенности тех, которые вели крупную торговлю. Народ получил освобождение от годовой подати. Вдовам и сиротам роздали милостыню, платье и припасы.

Однако положение Годунова оставалось достаточно шатким и после коронации. За рубежом то и дело распространялись слухи о том, что царь Борис убит своими придворными. Вести оказывались недостоверными, но в них слышался отзвук продолжавшихся раздоров между Годуновым и враждебной ему группировкой бояр.

Через полгода после коронации правительство созвало в столице новый Земский собор. На нем присутствовали в полном составе вся Боярская дума, многие дьяки и приказные люди, дворяне, стрелецкие головы, богатые столичные купцы, посадские старосты столицы и даже несколько нечиновных помещиков, представлявших провинцию. Вся функция последнего собора свелась к тому, что его члены заслушали и подписали документ, закрепивший избрание Бориса Годунова и его наследников на трон.

Годунов поклялся, что в его царстве не будет нищих, но не смог выполнить своих обещаний.

В начале XVII в. на Россию обрушились стихийные бедствия, а затем началась Смута. В 1601–1603 г. страшный голод охватил всю страну. Два года подряд дожди и ранние морозы начисто истребляли все крестьянские посевы. Население быстро исчерпало имевшиеся у него запасы зерна. Чтобы заглушить муки голода, люди ели лебеду и липовую кору. Смерть косила народ по всей стране. Современники считали, что за три года «вымерла треть царства Московского».

В литературе прочно утвердилась гипотеза, согласно которой в 1603 г. в России произошел взрыв классовой борьбы и началась первая Крестьянская война[605]. На какие факты опирается эта гипотеза? В 1602–1603 гг. власти отправили более двух десятков дворян на борьбу с разбойниками в города Владимир, Рязань, Вязьму, Можайск, Коломну и др. Самый большой отряд разбойников во главе с предводителем Хлопком был разбит в окрестностях Москвы осенью 1603 г. Предполагалось, что «восстание Хлопка» одновременно охватило огромное пространство в центре России и правительству с трудом удалось подавить движение крестьян и холопов, перераставшее в Крестьянскую войну, которая угрожала основам феодального строя[606]. Однако такое представление не находит подтверждения в источниках. Во–первых, современники четко указывали на то, что шайки разбойников возглавляли холопы. Никаких доказательств массового участия крестьян в разбое в источниках нет. Во–вторых, дворян посылали для поимки разбойников на короткое время и в разные сроки — за год, за полгода до появления Хлопка. Представление о мощном восстании, одновременно охватившем весь центр страны, не более чем мираж[607].

Когда в России начался голод, Борис открыл царские житницы и стал раздавать голодающим хлеб. Множество крестьян хлынуло в столицу, надеясь на царскую милостыню. Столичные запасы были быстро израсходованы, и тогда Годунов велел разыскивать запасы хлеба по всей стране и везти их в Москву. Однако на дорогах появились многочисленные шайки разбойников, грабившие царские обозы. Попытки очистить главнейшие дороги от грабителей и обеспечить беспрепятственную доставку продовольствия в Москву в 1602–1603 гг. не дали результатов. «Движение» разбойников вовсе не было началом Крестьянской войны. Действия мнимых борцов с феодальным гнетом привели к тому, что в Москве погибло 120 тыс. людей. Захватывая обозы с продовольствием, разбойники обрекали на голодную смерть городскую бедноту и беженцев–крестьян, собравшихся в столицу из окрестных уездов.

В годы голода Годунов дважды, в 1601 и 1602 г., издавал указы о временном возобновлении выхода крестьян в Юрьев день. Таким путем он желал разрядить недовольство парода. Однако действие указа не распространялось на владения бояр и церкви, а также на столичный уезд. Указ Годунова вызвал негодование провинциальных детей боярских и помещиков, не желавших подчиниться воле царя и силой удерживавших своих крестьян. Считаясь с волей землевладельцев, Борис отказался возобновить Юрьев день в 1603 г.

Социальная ломка, связанная с утверждением крепостного права, болезненно отозвалась на положении народа и стала одной из существенных причин Смуты начала XVII в.

Крепостничество не могло окончательно восторжествовать в центре, пока существовали вольные окраины, служившие прибежищем для беглого населения. На протяжении нескольких десятилетий правительство добивалось подчинения казачьих земель, строя остроги на Дону, Северском Донце, Волге, Тереке и Яике. Казаки всеми силами противились властям. Они отказывались выдавать им беглых людей, не принимали воевод в свои городки, не давали проводить перепись их земель. Когда появился самозванный Лжедмитрий I, вольные казаки выступили на его стороне. Борису Годунову пришлось расплачиваться за политику подчинения вольных казачьих окраин.

Важнейшей предпосылкой гражданской войны явился кризис дворянского сословия. Государство смогло ввести принцип обязательной службы с земли лишь после того, как обязалось обеспечить поместьями всех членов дворянского сословия. Но выполнить свое обязательство оно не смогло. К началу XVII в. большинство детей боярских владели поместьями, которые были значительно меньше положенных им поместных окладов. Владельцы измельчавших поместий испытали последствия голода 1601–1603 гг. в той же мере, что и крестьяне.

В начале XVI в. помещики были хорошо обеспечены землей и несли службу в тяжеловооруженной коннице («полковая служба»). На исходе столетия в России появился новый социальный персонаж — пеший сын боярский с пищалью (ружьем). Ружье было традиционным оружием стрельцов, но не дворян. Отказ от рыцарского вооружения и переход в пехоту означали для измельчавших помещиков нечто большее, чем смену оружия или рода войск. Их принадлежность к привилегированным сословиям приобретала все более формальный характер. В большом числе пешие дети боярские несли службу в гарнизонах южных крепостей. В 1604 г. Орловский уезд мог выставить в поле 287 детей боярских с пищалью и всего 129 детей боярских полковой службы.

Московские власти искали новые земли, чтобы пополнить поместный фонд и найти выход из кризиса. Они начали спешно насаждать поместную систему на вновь присоединенных степных окраинах от Воронежа до Белгорода. Казацкая колонизация степи («дикого поля») опережала правительственную. Испытывая острый недостаток в воинских людях, правительство стало предоставлять казакам земельное обеспечение и привлекать их для охраны южных границ.

«Дикое поле» издавна служило пастбищем для кочевников. Распаханных земель там было совсем немного, крестьянское население оставалось крайне малочисленным. По этой причине дворяне неохотно переселялись из центральных уездов в черноземную полосу. Не имея возможности набрать необходимое число детей боярских, власти стали раздавать поместья казакам, крестьянским детям и пр. Получив имение, наполовину состоящее из нераспаханного «дикого поля», степные помещики сплошь и рядом должны были обрабатывать землю собственным трудом. Имея низшие поместные оклады, такие помещики нередко служили «с пищалью без денег», не получая никакого жалованья. В степных городах Курске и Ельце мелкопоместных детей боярских привлекали к отбыванию барщинных повинностей на государевой пашне[608].

Насаждая поместную систему на вновь присоединенных территориях, власти рассчитывали создать для себя прочную опору на юге России. Однако их поспешные действия привели к обратным результатам. Южные уезды стали своего рода пороховой бочкой. Мятеж в южных гарнизонах послужил толчком к гражданской войне.

В состав дворянского ополчения входили, помимо детей боярских, их слуги–холопы. Дворян в ополчении было значительно меньше, чем холопов. По случаю ожидавшегося нашествия крымских татар в 1601 г. Годунов приказал, чтобы дворяне выставили в поле не по одному, а по два холопа «с поместий и с вотчин сполна — со ста четвертей по человеку по конному да по человеку пешему с пищальми»[609]. Изменение норм службы с земли неизбежно вело к снижению удельного веса дворян в ополчении. Холопов стали вооружать не только холодным, но и огнестрельным оружием, что превратило их в серьезную военную силу. В годы великого голода господа не желали или не могли прокормить своих военных слуг. Оставшись без средств к существованию, холопы шли на разбой или бежали на вольные степные окраины и становились казаками. Фактически поместное ополчение распалось. Во всяком случае, оно утратило значение надежной опоры монархии.

Главной причиной Смуты явилась не классовая борьба, а раскол, поразивший дворянство и вооруженные силы государства в целом. Годуновская династия нала после того, как против нее выступили гарнизоны южных крепостей, произошел мятеж в дворянском ополчении и в столице.

Гражданская война в России началась в 1604 г. в результате вторжения в пределы государства Лжедмитрия I.

История самозванца, принявшего имя царевича Дмитрия, принадлежит к числу самых драматических эпизодов того времени.

Избрание Бориса не положило конец боярским интригам. Сначала знать пыталась противопоставить Годунову хана Симеона, позже — самозванного Дмитрия. Полузабытого царевича вспомнили на другой день после кончины царя Федора. Одни толковали, будто Дмитрий жив и прислал им письмо, другие — будто Борис велел убить Дмитрия, а потом стал держать при себе его двойника с таким расчетом: если самому не удастся овладеть тропом, он выдвинет лжецаревича, чтобы забрать корону его руками. Небылицы сочиняли враги Годунова. Они старательно чернили нового царя, а его противников, бояр Романовых, превозносили. Передавали, что старший из братьев Романовых открыто обвинил Бориса в убийстве двух сыновей Грозного и пытался собственноручно покарать злодея.

Всем этим толкам невозможно верить. Слишком много в них несообразностей. Но они помогают установить, кто оживил призрак Дмитрия. То были круги, близкие к Романовым.

После коронации Бориса рассказы о самозванце заглохли сами собой. Но вскоре царь тяжело заболел. Борьба за трон казалась неизбежной, и призрак Дмитрия воскрес вторично. В 1603 г. таинственная и неуловимая тень обрела плоть: в пределах Польско — Литовского государства появился человек, назвавшийся именем погибшего царевича.

В России объявили, что иод личиной Дмитрия скрывается беглый чернец Чудова монастыря Гришка Отрепьев. Может быть, московские власти произнесли первое попавшееся имя? Нет, это не так. Поначалу они называли самозванца «безвестным вором» и «баламутом» и, лишь проведя тщательное расследование, установили его имя. Доказать тождество Гришки и лжецаревича с полной неопровержимостью власти, конечно, не могли. Но они собрали подробные сведения о похождениях реального Отрепьева, опираясь на показания его матери, дяди и прочих родственников–галичан. Мелкий галицкий дворянин Юрий Богданович Отрепьев, в монашестве инок Григорий, постригся в одном из русских монастырей, после чего сбежал в Литву.

Свою первую версию русские власти адресовали польскому двору. Полякам заявили буквально следующее: «Юшка Отрепьев, як был в миру, и он по своему злодейству отца своего не слухал, впал в ересь, и воровал, крал, играл в зернью и бражничал и бегал от отца многажда и, заворовався, постригсе у чернцы»[610]. Автором назидательной новеллы о беспутном дворянском сынке был, по–видимому, его дядя Смирной Отрепьев, ездивший в Польшу.

В послании венскому двору Борис писал по поводу беглого монаха: Юшка Отрепьев «был в холопах у дворянина нашего, у Михаила Романова, и, будучи у нево, учал воровати, и Михайло за то его воровство велел его збити з двора, и тот страдник учал пуще прежнего воровать, и за то его воровство хотели его повесить, и он от тое смертные казни сбежал, постригся в дальних монастырех, а назвали его в чернцах Григорием»[611]. В Вене московские дипломаты впервые назвали покровителя самозванца. Правда, связав воедино имена Отрепьева и Романова, дипломаты тут же попытались рассеять подозрение, будто авантюриста выдвинула влиятельная боярская партия.

Разъяснения за рубежом были сделаны в то время, когда в самой России имя самозванца находилось под запретом. Все толки о чудесно спасшемся царевиче беспощадно пресекались. Но когда Лжедмитрий вторгся в страну, молчать стало невозможно. Враг оказался значительно опаснее, чем думали в Москве, и, хотя он терпел поражения в открытом бою, никакая сила не могла изгнать его за пределы государства.

Попытки представить Отрепьева юным негодяем, которого пьянство и воровство довели до монастыря, больше никого не могли убедить. Измышления дипломатов рушились сами собой. Тогда–то за обличение еретика взялась церковь. Патриарх объявил народу, что Отрепьев «жил у Романовых во дворе и заворовался, от смертные казни постригся в чернцы и был по многим монастырям», служил на патриаршем дворе, а потом сбежал в Литву[612]. Чтобы уяснить себе, как современники восприняли откровения патриарха, надо знать, что в старину воровством называли чаще всего неповиновение властям, измену и прочие политические преступления. Дипломатические документы называли в качестве причин пострижения Гришки пьянство и воровство. Из патриаршей же грамоты следовало, что он постригся из–за преступлений, совершенных на службе у Романовых.

После гибели Годуновых и смерти Лжедмитрия I царь Василий Шуйский, вождь заговора против самозванца, нарядил новое следствие по делу Отрепьева. Он огласил историю Гришки с большими подробностями, чем Борис. В частности, Шуйский сообщил полякам, что Юшка Отрепьев «был в холопех у бояр Микитиных, детей Романовича, и у князя Бориса Черкасова и, заворовався, постригся в чернцы»[613].

Дело об «измене» Романовых и Черкасских было самым крупным политическим процессом времен Годунова. Розыск начался по доносу дворянина Бартенева, служившего казначеем у Александра Романова. Бартенев донес, что Романовы хранят у себя в казне волшебные коренья, намереваясь «испортить» (умертвить колдовством) царскую семью. Подлинные документы о ссылке Романовых подтверждают сведения о том, что они стали жертвами «колдовского» процесса. Приставы (стража) говорили Романовым, закованным в железа: «Вы, злодеи–изменники, хотели царство достать ведовством (волшебством) и кореньем». Из записей польского посольства следует, что отряд царских стрельцов совершил вооруженное нападение на подворье Романовых 26 октября 1600 г. Братья Романовы были арестованы. Боярская комиссия во главе с Салтыковым произвела обыск на захваченном подворье и обнаружила коренья. Найденные улики были доставлены на патриарший двор, где собрались дума и высшее духовенство. Суд признал Романовых виновными в покушении на жизнь царя и государственной измене. Наказанием за такое преступление могла быть только смертная казнь. Борис долго колебался, не зная, как поступить с Романовыми. В конце концов Федор Никитич Романов был насильственно пострижен в монахи под именем Филарета, его братья Александр, Михаил, Василий, Иван и зятья князья Черкасские и Сицкие отправлены в ссылку.

Причиной расправы с Романовыми и Черкасскими явился не столько «боярский заговор», сколько болезнь царя Бориса. Один из современников Бориса заметил, что тот находился на троне шесть лет, «не царствуя, а всегда болезнуя». К осени 1600 г. состояние здоровья Годунова резко ухудшилось. В Москве ждали его кончины со дня на день. В столице поднялась тревога. Тогда Борис распорядился отнести себя на носилках из дворца в Успенский собор, чтобы покончить со слухами о своей кончине. Романовы поспешили вызвать в Москву многочисленную вооруженную свиту. Они надеялись на то, что вскоре вновь смогут вступить в борьбу за обладание короной. Малолетний наследник Бориса царевич Федор имел совсем мало шансов удержать трон после смерти отца. Новая династия не укоренилась, и у больного самодержца оставалось единственное средство ее спасения: он постарался избавиться от претендентов на трон и отдал приказ о штурме романовского подворья.

При Романовых была сочинена романтическая история о том, что юный Отрепьев принял постриг под влиянием душеспасительной беседы с вятским игуменом, случайно встреченным им в Москве. На самом деле не случайная встреча, а служба у бояр Романовых привела Юрия Отрепьева в монастырь. Ему грозила смерть за участие в «боярском заговоре». Александр, Михаил и Василий Романовы, а также Борис Черкасский погибли в ссылке. Отрепьев счастливо избежал их участи, укрывшись в монастыре. При Шуйском власти установили, что Гришка определенно побывал в двух провинциальных монастырях — в Суздале и Галиче, а потом «был он в Чюдове монастыре в дияконех з год»[614].

Произведем теперь несложный арифметический подсчет. Отрепьев бежал за рубеж в феврале 1602 г., провел в Чудове монастыре примерно год, т. е. поступил в него в самом начале 1601 г., а надел куколь незадолго до этого, значит, он постригся в 1600 г. Цепь доказательств замкнулась. В самом деле, Борис опалился на бояр Романовых и Черкасских как раз в 1600 г. Версия, согласно которой пострижение Отрепьева было непосредственно связано с крушением романовского круга, получает надежное подтверждение. И вот еще одно красноречивое совпадение: именно в 1600 г. по всей России распространилась молва о чудесном спасении царевича Дмитрия, которая, вероятно, и подсказала Отрепьеву его роль.

Юшке Отрепьеву угрожала опала. Патриарх говорил, что он спасся в монастыре «от смертные казни». Борис выражался столь же определенно: боярского слугу ждала виселица! Страх перед виселицей привел Отрепьева в монастырь. Двадцатилетнему дворянину, полному надежд, сил и энергии, пришлось покинуть свет, забыть мирское имя. Отныне он стал смиренным чернецом Григорием.

В Чудове монастыре способный инок быстро сделал карьеру. «Живучи–де в Чудове монастыре у архимарита Пафнотия в келии, — рассказывал он знакомым монахам, — да сложил похвалу московским чудотворцам Петру, и Алексею, и Ионе». После этого Пафнутий произвел его в дьяконы. Роль келейника влиятельного чудовского архимандрита могла удовлетворить любого, но не Отрепьева. Покинув архимандричью келью, чернец переселился на патриарший двор. Своим приятелям чернец говорил так: «Патриарх–де, видя мое досужество, и учал на царскую думу вверх с собою меня имати, и в славу–де вшел великую»[615]. Заявление Отрепьева насчет его великой славы нельзя считать простым хвастовством.

Потерпев катастрофу на службе у Романовых, Отрепьев поразительно быстро приспособился к новым условиям жизни. Случайно попав в монашескую среду, он преуспел в ней. Юному честолюбцу помогли выдвинуться не бдения на ниве аскетизма, а необыкновенная восприимчивость натуры. В течение месяца Григорий усваивал то, на что другие тратили жизнь. Церковники сразу оценили живой ум и литературные способности Отрепьева. Но было в этом юноше и еще что–то, что притягивало и подчиняло других людей.

Розыск о похождениях Григория Отрепьева в пределах России не потребовал от московских властей больших усилий. Зато расследование его деятельности за рубежом сразу натолкнулось на непреодолимые трудности. Лишь через два года власти заполучили в свои руки «Извет» — сочинение монаха Варлаама, бежавшего вместе с Отрепьевым в Литву.

Старец Варлаам оказался сущим кладом для московских судей. Стремясь снять с себя подозрения в пособничестве Отрепьеву, Варлаам одновременно старался возможно более точно изложить факты, касавшиеся «исхода» трех бродячих монахов в Литву. Беглецы миновали рубеж без всяких приключений. Сначала монахи, как о том повествует Варлаам, провели три недели в Печерском монастыре в Киеве, а потом перешли во владения князя Константина Острожского, в Острог.

Показания Варлаама относительно пребывания беглецов в Остроге летом 1602 г. подтверждаются неоспоримыми доказательствами. В свое время А. Добротворский обнаружил в книгохранилище Загоровского монастыря на Волыни книгу, отпечатанную в Остроге в 1594 г., с надписью: «Лета от сотворения мира 7110‑го (1602 г. — Р. С.) месяца августа в 14‑й день, сию книгу Великого Василия дал нам Григорию з братею, с Варлаамом да Мисаилом, Константин Константинович, нареченный во светом крещении Василей, Божиею милостию пресветлое княже Острожское, воевода Киевский»[616]. Как видно, Отрепьев, проведя лето в Остроге, успел снискать расположение магната и получил от него щедрый подарок.

Неизвестная рука сделала в книге Василия Великого дополнение к дарственной надписи. Над словом «Григорию» кто–то вывел слова «царевичу московскому». Автором новой подписи мог быть либо один из трех владельцев книги, либо кто–то из их единомышленников, уверовавших в «царевича».

Поправка к дарственной надписи примечательна не сама по себе, а всего лишь как подтверждение показаний Варлаама.

Для проверки «Извета» Варлаама П. Пирлинг впервые привлек один любопытный источник — исповедь самозванца. Когда Адам Вишневецкий известил короля о появлении московского «царевича», тот затребовал подробные объяснения. И князь Адам записал рассказ самозванца о его чудесном спасении.

«Интервью» претендента производит самое странное впечатление. Самозванец довольно подробно повествует о московском периоде своей жизни, но туг же начинает неискусно фантазировать, едва переходит к изложению обстоятельств своего чудесного спасения. По словам Дмитрия, его спас некий воспитатель, который, узнав о планах жестокого убийства, подменил царевича мальчиком того же возраста. Несчастный мальчик и был зарезан в постельке царевича. Мать–царица, прибежав в спальню и глядя на убитого, лицо которого стало свинцово–серым, не распознала подлога.

В момент, когда решалась его судьба, самозванцу надо было выложить все аргументы, но «Дмитрий» не сумел привести ни одного серьезного доказательства своего царственного происхождения.

«Царевич» избегал называть точные факты и имена, которые могли быть опровергнуты в результате проверки. Он признался, что его чудесное спасение осталось тайной для всех, включая мать, томившуюся в монастыре в России.

Знакомство с рассказом «Дмитрия» обнаруживает тот поразительный факт, что он явился в Литву, не имея обдуманной и достаточно правдоподобной легенды. Это значит, что бояре Романовы непосредственного участия в подготовке самозванца не принимали. Им жизнь двора была известна в деталях. Неосведомленность «царевича» насчет этих деталей очевидна. Некий монах, по собственному признанию претендента, «вызнал» в нем царевича по нраву и героической осанке. Монахом этим был, по–видимому, инок Варлаам, бежавший вместе с Отрепьевым в Литву. О Варлааме известно, что он был вхож в дом бояр Шуйских. Самозванческая интрига родилась в кремлевском Чудовом монастыре. Кто стоял за спиной иноков из патриаршего монастыря, установить не удается. Возможно, Шуйские.

Новоявленный «царевич» жил в Литве у всех на виду, и любое его слово было легко тут же проверить. Если бы «Дмитрий» попытался скрыть известные всем факты, он прослыл бы явным обманщиком. Так, все знали, что московит явился в Литву в рясе. О своем пострижении «царевич» рассказал следующее. Перед смертью воспитатель вверил спасенного им мальчика попечению некоей дворянской семьи. «Верный друг» держал воспитанника в своем доме, но перед кончиной посоветовал ему, чтобы избежать опасности, войти в обитель и вести жизнь монашескую. Юноша так и сделал. Он обошел многие монастыри Московии, и наконец один монах опознал в нем царевича. Тогда «Дмитрий» решил бежать в Польшу[617].

История самозванца напоминает как две капли воды историю Григория Отрепьева в московский период его жизни. Вспомним, что Гришка воспитывался в дворянской семье и обошел Московию в монашеском платье.

Описывая свои литовские скитания, «царевич» упомянул о пребывании у Острожского, переходе к Габриэлю Хойскому в Гощу, а потом в Брачин, к Вишневецкому. Там, в имении Вишневецкого, в 1603 г. и был записан его рассказ. Замечательно, что спутник Отрепьева Варлаам называет те же самые места и даты: в 1603 г. Гришка «очютился» в Брачине, у Вишневецкого, а до того был в Остроге и Гоще.

Помимо исповеди «Дмитрия», важный материал для суждения о личности самозванца дают его автографы. Двое ученых, И. А. Бодуэн де Куртенэ и С. Д. Пташицкий, подвергли палеографическому анализу письмо «царевича» к папе и установили парадоксальный факт: «Дмитрий» владел изысканным литературным слогом, но при этом допускал грубейшие ошибки. Вывод напрашивается сам собой: самозванец лишь переписал письмо, сочиненное для него иезуитами. Графологический анализ письма показал, что Лжедмитрий был великороссом, плохо знавшим польский язык. По–русски же он писал свободно. Более того, его почерк отличался изяществом и имел характерные особенности, присущие школе письма московских приказных канцелярий. Это еще одно совпадение, подтверждающее тождество Лжедмитрия и Отрепьева. Мы помним, что почерк Отрепьева был весьма хорош, и потому сам патриарх взял его к себе для «книжного письма». На Руси грамотность никого не удивляла, но каллиграфы попадались среди грамотных чрезвычайно редко. С точки зрения удостоверения личности изящный почерк в те времена имел исключительное значение.

Будучи иноком поневоле, Отрепьев тяготился затворнической жизнью. И в самозванце многое выдавало бывшего невольного монаха. Беседуя с иезуитами, «Дмитрий» не мог скрыть злости и раздражения, едва заходила речь о монахах.

Анализируя биографическую информацию об Отрепьеве и самозваном царевиче, мы замечаем, что она совпадает по многим важным пунктам. След реального Отрепьева теряется на пути от литовского кордона до Острога — Гощи — Брачина. И на том же самом пути, в то же самое время обнаруживаются первые следы Лжедмитрия I. На названном, строго очерченном, отрезке пути и произошла метаморфоза — превращение бродячего монаха в царевича. Свидетелей этой метаморфозы было достаточно.

Варлаам наивно уверял, будто расстался с Гришкой до того, как последний назвался царевичем. Он сообщил, что Отрепьев учился в Гоще у протестантов и зимовал там у князя Януша Острожского. Князь Януш подтвердил все это собственноручным письмом. В 1604 г. он писал, что знал «Дмитрия» несколько лет, что тот жил довольно долго в монастыре его отца, в Дермане, а потом пристал к анабаптистам (очевидно, гощинским). Письмо уличает Варлаама во лжи. Оказывается, и в Гоще, и еще раньше, в Дермане, князь Януш знал Отрепьева только под именем царевича Дмитрия.

По–видимому, Отрепьев уже в Киево — Печерском монастыре пытался выдать себя за царевича Дмитрия. В книгах Разрядного приказа находим любопытную запись о том, как Отрепьев разболелся «до умертвия» и открылся печерскому игумену, сказав, что он царевич Дмитрий. «А ходит бутто в ыскусе, не пострижен, избегаючи, укрываясь от царя Бориса…» Печерский игумен, по словам Варлаама, указал Отрепьеву и его спутникам на дверь. «Четыре–де вас пришло, — сказал он, — четверо и подите»[618].

Кажется, Отрепьев не раз пускал в ход один и тот же неловкий трюк. Он прикидывался больным не только в Печерском монастыре. По русским летописям, Григорий «разболелся» и в имении Вишневецкого. На исповеди он открыл священнику свое «царское происхождение»[619]. Впрочем, в докладе Вишневецкого королю никаких намеков на этот эпизод нет. Так или иначе, попытки авантюриста найти поддержку у православного духовенства в Литве потерпели полную неудачу. В Киево — Печерском монастыре ему не поверили. В Остроге и Гоще не признали. Самозванец не любил вспоминать это время. Вишневецкому «царевич» сообщил кратко и неопределенно, будто бежал к Острожскому и Хойскому и «молча там находился».

Совсем по–другому излагали дело иезуиты. Они утверждали, что претендент обращался за помощью к Острожскому, но тот будто бы велел гайдукам вытолкать самозванца за ворота. Сбросив монашеское платье, «царевич» лишился верного куска хлеба и, по словам иезуитов, стал прислуживать на кухне у пана Хойского. Никогда еще сын московского дворянина не опускался так низко, до положения кухонного мужика. Растеряв разом всех своих прежних покровителей, Григорий, однако, не пал духом. Тяжелые удары судьбы могли сломить кого угодно, только не Отрепьева.

«Расстрига» очень скоро нашел новых покровителей, и весьма могущественных, в среде польских и литовских магнатов. Первым из них был Адам Вишневецкий. Он снабдил Отрепьева приличным платьем, велел возить его в карете в сопровождении своих гайдуков. Авантюрой магната заинтересовались король и первые сановники государства, в их числе Лев Сапега. На службе у канцлера подвизался некий холоп Петрушка, московский беглец, по происхождению лифляндец, попавший в Москву в годовалом возрасте как пленник. Тайно потворствуя интриге, Сапега объявил, что его слуга, которого теперь стали величать Юрием Петровским, хорошо знал царевича Дмитрия по Угличу. При встрече с самозванцем Петрушка, однако, не нашелся, что сказать. Тогда Отрепьев, спасая дело, сам «узнал» бывшего слугу и с большой уверенностью стал расспрашивать его. Тут холоп также признал «царевича» по характерным приметам: бородавке около носа и неравновеликой длине рук. Как видно, приметы Отрепьева сообщили холопу заранее те, кто подготовил инсценировку. Сапега оказал самозванцу неоценимую услугу. Одновременно ему стал открыто покровительствовать Юрий Мнишек. Один из холопов Мнишека также «узнал» в Отрепьеве царевича Дмитрия.

Таковы были главные лица, подтвердившие в Литве «царское происхождение» Отрепьева. К ним присоединились московские изменники, братья Хрипуновы. Эти дворяне бежали в Литву в первой половине 1603 г. Варлаам очертил весь круг лиц, «вызнавших царевича» за рубежом. Он забыл упомянуть лишь о двух первых сподвижниках авантюриста — о себе и Мисаиле.

Едва ли могли убедить кого–нибудь наивные сказки претендента и речи собравшихся вокруг него свидетелей. Во всяком случае, Вишневецкий и Мнишек не сомневались в том, что имеют дело с неловким обманщиком. Поворот в карьере авантюриста наступил лишь после того, как за его спиной появилась некая реальная сила.

Отрепьев с самого начала обратил свои взоры в сторону запорожцев. Этот факт засвидетельствован многими. Ярославец Степан, державший иконную лавку в Киеве, показал, что к нему захаживали казаки и с ними Гришка, который был еще в монашеском платье. У черкас (казаков) днепровских в полку видел Отрепьева, но уже «розстрижена», старец Венедикт: Гришка ел с казаками мясо (очевидно, дело было в пост, что и вызвало осуждение старца) и «назывался царевичем Дмитрием»[620].

Поездка в Запорожье связана была с таинственным исчезновением Отрепьева из Гощи. Перезимовав в Гоще, Отрепьев, как писал Варлаам, с наступлением весны «из Гощей пропал безвестно». Замечательно, что расстрига общался как с гощинскими, так и с запорожскими протестантами. В Сечи его с честью приняли в роте старшины Герасима Евангелика.

В Запорожье в 1603 г. началось формирование повстанческой армии, которая позже приняла участие в московском походе самозванца. Казаки энергично закупали оружие, вербовали охотников. Обеспокоенный размахом военных приготовлений в Сечи, король 12 декабря 1603 г. особым указом запретил продажу оружия казакам. Но казаки не обратили внимания на грозный манифест.

К новоявленному «царевичу» явились гонцы с Дона. Донское войско готово было идти на Москву. Крепостническое государство пожинало плоды собственной политики притеснения вольного казачества. Самозванец послал на Дон свой штандарт — красное знамя с черным орлом. Его гонцы выработали затем «союзный договор» с казачьим войском.

В то время как окраины глухо волновались, в сердце России появились многочисленные разбойничьи шайки. Династия Годуновых оказалась в трудном положении. Отрепьев чутьем уловил, какие огромные возможности открывает перед ним сложившаяся ситуация.

Трехлетний голод и разруха ввергли страну в состояние апатии. Боеспособность дворянского ополчения упала. Русское государство вступило в полосу военных неудач. Царь Борис пытался упрочить позиции России на Северном Кавказе и направил туда одного из своих лучших воевод Ивана Бутурлина. Но после первых успехов семитысячная русская рать была поголовно истреблена черкесами и турками.

Перемирие с Польшей 1600 г. не обеспечило стране безопасности западных окраин. Король Сигизмунд III вынашивал планы широкой экспансии на восток. Он оказал энергичную поддержку Лжедмитрию I и заключил с ним тайный договор. Взамен самых неопределенных обещаний самозванец обязался передать Польше Чернигово — Северскую землю. Семье Мнишек, своим непосредственным покровителям, Отрепьев посулил Новгород и Псков. Но его старания не принесли ожидаемых выгод. Самые дальновидные политики Речи Посполитой, включая Замойского, решительно возражали против войны с Россией. Король не выполнил своих обещаний. В походе Лжедмитрия I королевская армия не участвовала. Под знаменами Отрепьева собралось около 2 тыс. наемников — всякий сброд, мародеры, привлеченные жаждой наживы. Эта армия была слишком малочисленной, чтобы затевать интервенцию в Россию. Но вторжение Лжедмитрия поддержали украинское население и казаки.

Несмотря на то что царские воеводы, выступившие навстречу самозванцу с огромными силами, действовали вяло и нерешительно, сторонники Лжедмитрия I скоро убедились в неверности своих расчетов. Получив отпор под стенами Новгорода- Северского, наемники в большинстве своем покинули лагерь самозванца и ушли за рубеж. Нареченный тесть самозванца и его «главнокомандующий» Юрий Мнишек последовал за ними. Вторжение потерпело провал, но вооруженная помощь поляков позволила Лжедмитрию продержаться на территории Русского государства первые, наиболее трудные месяцы, пока волны народного восстания не охватили всю южную окраину государства.

Когда Борису донесли о появлении самозванца в Польше, он не стал скрывать своих подлинных чувств и сказал в лицо боярам, что это их рук дело и задумано, чтобы свергнуть его. Кажется непостижимым, что позже Годунов вверил тем же боярам армию и послал их против самозванца. Поведение Бориса не было в действительности необъяснимым.

Голод обострил социальные противоречия в стране. Бунты в южных крепостях и уездах России и восстание казачьей окраины от Дона до Яика несли опасность государству. В такой ситуации господствующее сословие волей–неволей должно было сплотиться вокруг династии ради защиты собственных интересов. Дворянство в массе своей настороженно отнеслось к самозваному царьку. Лишь несколько воевод невысокого ранга перешли на его сторону. Чаще крепости самозванцу сдавали восставшие казаки и посадские люди, а воевод приводили к нему связанными.

Покинутый большей частью наемников, Отрепьев спешно сформировал армию из непрерывно стекавшихся к нему казаков, стрельцов и посадских людей. По словам очевидца Якова Маржарета, самозванец стал вооружать крестьян и включил их в свое войско. Новая армия Лжедмитрия была наголову разбита царскими воеводами в битве под Добрыничами 21 января 1605 г. При энергичном преследовании воеводы могли бы захватить самозванца или изгнать его из пределов страны, но они медлили и топтались на месте. Бояре не предали Бориса, но им пришлось действовать среди враждебного населения, восставшего против государя. Несмотря на поражение Лжедмитрия, его власть вскоре признали многие южные крепости. Казачьи отряды грозили коммуникациям царской армии. Полки были утомлены длительной кампанией, и дворяне самовольно разъезжались по домам. В течение почти полугода воеводы не сумели взять Кромы, в которых засел атаман Корела с донцами. Под обгорелыми стенами этой крепости, по образному выражению С. Ф. Платонова, решалась судьба династии.

Иван Грозный кончил тем, что издал особый указ против холопских доносов на господ. Борис стал возводить доносчиков–холопов в дворянское достоинство и жаловал их поместьями. О награждении доносчиков власти объявляли публично на площади перед Челобитным приказом. После смерти Бориса Лжедмитрий издал особый указ о конфискации поместий у новых дворян холопского происхождения, появившихся при Годунове. По словам современников, от холопских доносов в царстве началась «великая смута».

Некогда Годунов снискал поддержку страны, распустив «двор» — последыш опричнины — и тем самым покончив с политическим наследием Грозного. Правитель справился с боярской оппозицией, не прибегая к погромам и казням. Но все переменилось, едва в стране началась гражданская война. Тысячи казаков и комарицких мужиков, попавших в плен к воеводам после битвы под Добрыничами, были повешены. Множество мирных крестьян, их жен и детей в Комарицкой волости были перебиты без всякой вины с их стороны. Жестокость стала неизбежным спутником гражданской войны. Своими успехами Лжедмитрий был обязан более всего поддержке низов общества. Годунов сознавал, с какой стороны ему грозит смертельная опасность, и стремился силой подавить выступления черни. В конце концов правительство утратило популярность и лишилось поддержки большинства народа.

Отношение властей к дворянству было совсем иным. Борис щадил дворянскую кровь совершенно так же, как и самозванец. Крайние меры применялись лишь к немногим дворянам–перебежчикам, посланцам «вора», подстрекавшим народ к мятежу. Последних вешали без суда на первом попавшемся дереве.

Прежде деятельный и энергичный, Борис в конце жизни все чаще устранялся от дел. Он почти не покидал дворец, и никто не мог его видеть. Прошло время, когда Годунов охотно благоволил к сирым и убогим, помогал им найти справедливость и управу на сильных. Теперь он лишь по великим праздникам показывался на народе, а когда челобитчики пытались вручить ему свои жалобы, их разгоняли палками.

Фатальные неудачи порождали подозрительность, столь чуждую Борису в лучшие времена. Царь перестал доверять своим боярам, подозревал в интригах и кознях своих придворных и все чаще обращался за советами к прорицателям, астрологам, юродивым. Еще Горсей отмечал склонность Бориса к чернокнижию. Один из членов польского посольства в Москве в 1600 г. писал: «Годунов полон чар и без чародеек ничего не предпринимает, даже самого малого, живет их советами и наукой, их слушает…»[621]

Члены английского посольства, видевшие Годунова в последние месяцы его жизни, отметили многие странности в его характере. Будучи обладателем несметных сокровищ, царь стал выказывать скупость и даже скаредность в мелочах. Живя отшельником в Кремлевском дворце, Борис по временам покидал хоромы, чтобы лично осмотреть, заперты ли и запечатаны ли входы в дворцовые погреба и в кладовые для съестных припасов. Скупость, по словам очевидцев, стала одной из причин утраты им популярности.

Многие признаки в поведении Годунова указывали на его преждевременно наступившее одряхление. На торжественной аудиенции во дворце в честь посла английского короля Якова I царь, говоря об умершей королеве Елизавете, ударился в слезы. В конце жизни Годунов, тревожась за будущее сына, держал его при себе неотступно, «при каждом случае хотел иметь его у себя перед глазами и крайне неохотно отказывался от его присутствия». Один из ученых иноземцев попытался убедить Годунова, что ради долголетия царевича и просвещения его ума ему надо предоставлять некоторую самостоятельность в занятиях. Однако Борис неизменно отклонял такие советы, говоря, что «один сын — все равно, что ни одного сына» и он не может и на миг расстаться с ним.

В последние дни Годунова более всего мучили два вопроса. Твердо зная, что младший сын Грозного мертв, царь все же по временам впадал в сомнение, «почти лишался рассудка и не знал, верить ли ему, что Дмитрий жив или что он умер». Другой вопрос — сподобится ли он вечного блаженства на том свете? Ответ на этот вопрос Годунов искал в беседах не только со своим духовником, но и с учеными немцами. Невзирая на различие вер, царь просил их, «чтобы они за него молились, да сподобится он вечного блаженства». После таких бесед Борис нередко приходил к мысли, что для него «в будущей жизни нет блаженства».

Годунов занял трон, будучи тяжело больным человеком. Недуг едва не свел царя Бориса в могилу в 1600 г., когда по всей Москве распространилась весть о его кончине. После выздоровления он ходил, подволакивая ногу. Пользовали царя как европейские врачи, так и народные знахари. В письме к королеве Елизавете Борис писал, что присланный ею в Москву доктор Кристофер Рихтингер, «венгерец» родом, излечил его от опасной болезни. Одновременно с «венгерцем» Бориса лечил крестьянин Гриша Меркурьев, привезенный из глухих северных погостов в Заонежье. По случаю выздоровления царь в 1601 г. выдал знахарю грамоту, освободив его деревню от всех податей на веки вечные. В семье знахаря сохранилось предание, что тот «зализал раны на ноге Бориса». В последние годы жизни царь под влиянием неудач и по причине недомогания все чаще погружался в состояние апатии и уныния. Физические и умственные силы его быстро угасали.

Недруги распространяли всякого рода небылицы по поводу смерти Бориса, последовавшей 13 апреля 1605 г. Годунов будто бы принял яд ввиду безвыходности своего положения. По другой версии, он упал с трона во время посольского приема. Осведомленные современники описывают кончину Годунова совсем иначе: «Царю Борису, вставши из–за стола после кушанья, и внезапу прииде на нево болезнь люта, и едва успе поновитись и постричи, и два часа в той же болезни и скончась». Как записал автор Хронографа, Годунов умер после обеда, «по отшествии стола того, мало времени минувшю: царь же в постельной храмине сидяшу, и внезапу случися ему смерть»[622]. Борис умер скоропостижно, и монахи лишь «успели запасными дары причастити» умирающего.

Члены английского посольства описали последние часы Годунова со слов лечивших его медиков. По обыкновению врачи находились при царской особе в течение всего обеда. Борис любил плотно покушать и допускал излишества в еде. Убедившись в добром здравии государя, доктора разъехались по домам. Но через два часа после обеда Борис почувствовал дурноту, перешел в спальные хоромы и сам лег в постель, велев вызвать лекарей. Тем временем бояре, собравшиеся в спальне, спросили государя, не желает ли он, чтобы дума в его присутствии присягнула наследнику. Умирающий, дрожа всем телом, успел промолвить: «Как Богу угодно и всему народу». Вслед за тем у Бориса отнялся язык, и духовные особы поспешно совершили над умирающим обряд пострижения. Близкий к царскому двору Я. Маржарет передает, что Годунов скончался от апоплексического удара.

Смерть Бориса дала толчок к дальнейшему развитию Смуты в Русском государстве. Незадолго до кончины Годунов решил вверить командование армией своему любимцу Петру Басманову, отличившемуся в первой кампании против самозванца. Молодому и не слишком знатному воеводе предназначалась роль спасителя династии. Последующие события показали, что Борис допустил роковой просчет.

Сын знаменитого опричного фаворита Грозного, Басманов был всецело поглощен собственной карьерой и плохо помнил благодеяния. Будучи принужден считаться с местническими традициями, Борис формально поставил во главе армии боярина князя Михаила Катырева — Ростовского, всецело обязанного своей карьерой новому царю. Петр Басманов числился его помощником. После блистательного взлета в опричнине Басмановы надолго сошли со сцены, и Петру Басманову предстояла жестокая борьба, чтобы возродить былую «честь» фамилии. Явившись в армию уже после смерти Бориса, Басманов заявил резкий протест против назначения в его армию боярина Андрея Телятевского, что, по его мнению, наносило ущерб его местническому положению.

«Потерька» фамильной чести беспокоила новоиспеченного главнокомандующего гораздо больше, чем тяжелое положение войска. В присутствии бояр он заявил, что Семен Годунов выдал его в «холопи» своему зятю Андрею Телятевскому, но он, Басманов, предпочитает смерть такому позору. Молодой воевода не мог сдержать чувств и, упав посреди «разрядного» шатра, «плакал с час, лежа на столе». Тяжба с зятем всесильного Семена Годунова привела Басманова к лагерь оппозиции, давно образовавшейся в действующей армии. Наибольшее недовольство выражали рязанские и северские дворяне, в большом числе уклонившиеся от присяги Федору Годунову. Во главе заговора недовольных дворян встали «большие» рязанские дворяне Ляпуновы. При Годунове они неоднократно подвергались наказаниям за участие в столичных беспорядках и незаконную продажу оружия казакам на Дон. Теперь Ляпуновы затеяли тайные переговоры с донцами, осажденными в Кромах.

Заговорщики подняли мятеж, едва к ним примкнули воеводы Басманов и братья Голицыны. По сигналу донские казаки произвели вылазку из Кром и ударили по царскому лагерю. Тем временем мятежники проникли в воеводский шатер посреди лагеря и связали воеводу Ивана Годунова. Из–за начавшейся паники верные воеводе князь Михаил Катырев — Ростовский и Телятевский не сумели организовать отпор кучке мятежников и бежали из лагеря.

Дворянское ополчение в массе не поддерживало заговорщиков, но новгородцы и псковичи, преобладавшие в армии, не выказали большого желания сражаться за дело Годуновых. В течение трех дней остатки бежавших из лагеря полков шли через Москву на север. Правительство Федора Годунова не смогло провести новую мобилизацию, и его военная опора рухнула.

Присяга Федору Годунову прошла в Москве без затруднений. Казна раздала населению громадные суммы на помин души Бориса, на самом же деле — чтобы успокоить столичное население. Несмотря на это, волнения нарастали день ото дня. Знать спешила использовать междуцарствие, чтобы избавиться от неугодной ей династии. Вызванный из армии Федор Мстиславский вел себя столь двусмысленно, что Семен Годунов отдал приказ о его тайной казни, который, однако, не был исполнен. Лишившись поддержки дворянского ополчения, Годуновы утратили контроль за положением в столице. Боярская дума и народ добились указа об общей амнистии. В столицу вернулись многие опальные, которых Борис держал в ссылке. Самым опасным из них был Богдан Бельский.

Между тем Лжедмитрий медленно продвигался к Москве, посылая вперед гонцов с письмами к столичному населению. Когда разнесся слух о приближении «истинного царя», Москва «загудела, как пчелиный улей»: кто спешил домой за оружием, кто готовился встречать «сына» Грозного. Федор Годунов, его мать и верные им бояре, «полумертвые от страха, затворились в Кремле» и усилили стражу. Военные меры имели своей целью «обуздать народ», ибо, по словам очевидцев, «в Москве более страшились жителей, нежели неприятеля или сторонников Дмитрия»[623].

1 июня в село Красное под Москвой прибыл атаман Корела с казаками. При нем находился посланец Лжедмитрия Гаврила Пушкин. Появление казаков послужило толчком к давно назревавшему бунту. Красносельцы двинулись в столицу, где к ним присоединились москвичи. Толпа смела стражу, проникла в Китай–город и заполнила Красную площадь. Годуновы выслали против толпы стрельцов, но они оказались бессильны справиться с народом. С Лобного места Гаврила Пушкин прочитал «прелестные грамоты» самозванца с обещанием многих милостей всему столичному населению — от бояр до «черных людей».

Годуновы могли засесть в Кремле «в осаде», что не раз спасало Бориса. Но их противники позаботились о том, чтобы крепостные ворота не были заперты. Вышедшие к народу бояре одни открыто, а другие «под рукой» агитировали против Федора Борисовича. Бывший опекун Дмитрия, Богдан Бельский, использовал момент, чтобы свести давние счеты с Годуновыми. Народ ворвался в Кремль и принялся громить дворы Годуновых. Мятеж дал выход недовольству низов. Посадские люди разнесли дворы многих состоятельных людей и торговцев, нажившихся на голоде.

Водворившись в Кремле, Богдан Бельский пытался править именем Дмитрия. Но самозванцу он казался слишком опасной фигурой. Свергнутая царица была сестрой Бельского, и Отрепьев не мог поручить ему казнь Борисовой семьи. Бельский вынужден был уступить место боярину Василию Голицыну, присланному в Москву самозванцем.

Лжедмитрий медлил и откладывал въезд в Москву до той поры, пока не убрал все препятствия со своего пути. Его посланцы арестовали патриарха Иова и с позором сослали его в монастырь. Иова устранили не только за преданность Годуновым. Отрепьева страшило другое. В бытность дьяконом самозванец служил патриарху и был хорошо ему известен. После низложения Иова князь Василий Голицын со стрельцами явился на подворье к Годуновым и велел задушить царевича Федора Борисовича и его мать. Бояре не оставили в покое и прах Бориса. Они извлекли его труп из Архангельского собора и закопали вместе с останками жены и сына в ограде женского Варсонофьева монастыря.

20 июня 1605 г. Лжедмитрий торжественно вступил в столицу и водворился в царском дворце. Боярская дума заключила соглашение с ним на определенных условиях. Самозванцу пришлось распустить отряды казаков и наемных солдат, которые привели его в Кремль. Лишь после этого дума увенчала мнимого сына Грозного царской короной. Отрепьев не решился внести какие бы то ни было перемены в сложный и громоздкий механизм управления государством. По–прежнему высшим органом в государстве оставалась Боярская дума. В ее составе заседали как старые бояре Федора Ивановича и царя Бориса, так и «новодельные господа», получившие чины от самозванца.

Опасаясь происков князей Шуйских, фактически руководивших Боярской думой, Лжедмитрий устроил судилище над ними. Боярин Василий Шуйский был приговорен к смертной казни и помилован лишь в последний момент. Вместе с братьями его отправили в ссылку, но пробыл он там недолго.

Назвавшись сыном Грозного, Отрепьев невольно воскресил тень опричнины. Ближние люди царя принадлежали в основном к хорошо известным опричным фамилиям (Басманов, Нагие, Хворостинин, Молчанов и др.). Но время опричных кровопролитий миновало, и Отрепьев достаточно четко улавливал настроения народа, уставшего от гражданской войны. В Москве много говорили, что Шуйский был обязан помилованием ходатайству польских советников Бучинских и вдовствующей царицы Марфы Нагой. На самом деле Марфа вернулась в Москву через много дней после отмены казни. Что касается польских советников, то они, как люди просвещенные, не одобряли кровопролития. Но одновременно выступали за твердую политику в отношении боярства.

Курс на общее примирение подвергся подлинному испытанию через несколько месяцев после коронации, когда Боярская дума, вдова–царица и духовенство обратились к самодержцу с ходатайством о прощении Шуйских. Обращение вызвало бурные дебаты в «верхних комнатах», где царь совещался обычно с ближними советниками. На этот раз не только бывшие опричники, но и польские секретари возражали против новых послаблений в пользу бояр. Однако Отрепьев интуитивно понял, что не удержит корону на голове, если будет следовать тираническим методам управления мнимого отца. Самозванец предпочел забыть о людях, казненных им во время похода на Москву. Все это отошло в прошлое. На троне Отрепьев вынужден был вести себя иначе, чем в повстанческом лагере.

Возвращение Шуйских в Москву явилось символом окончательного примирения между «законным государем» и знатью.

Лжедмитрий старался снискать в народе славу строгого и справедливого государя. Он объявил о том, что намерен водворить в государстве правопорядок и справедливость, запретил взятки в приказах. Приказных, изобличенных в лихоимстве и мошенничестве, публично били палками.

Манифесты Лжедмитрия способствовали формированию в народе образа «доброго царя». По всей столице, как записал служилый немец Конрад Буссов, было объявлено, что великий государь и самодержец будет два раза в неделю, по средам и субботам, принимать жалобы у населения на Красном крыльце в Кремле, чтобы все обиженные могли без всякой волокиты добиться справедливости.

Пробыв на троне несколько месяцев, Лжедмитрий вполне уразумел, что его власть будет прочной лишь тогда, когда он заручится поддержкой всего дворянства. Выходец из мелкопоместной семьи, Отрепьев хорошо понимал нужды российского дворянского сословия. Даже обличители «мерзкого еретика» изумлялись его любви к «воинству». На приемах во дворце Лжедмитрий не раз громогласно заявлял, что «по примеру отца» он рад жаловать дворян, ибо «все государи славны воинами и рыцарями: ими они держатся, ими государство расширяется, они — врагам гроза»[624].

За рубежом советники Лжедмитрия уверяли короля Сигизмунда, будто за шесть месяцев правления тот роздал из казны семь с половиной миллионов злотых, или два с половиной миллиона рублей. Они явно переусердствовали, восхваляя щедрость своего господина. Московская казна была опустошена трехлетним неурожаем и голодом, а равно изнурительной и кровавой гражданской войной. На заседании Боярской думы М. И. Татищев объявил в присутствии польских послов, что после смерти Бориса в казне осталось всего 200 тыс. рублей. Отрепьев не мог израсходовать больше того, что было в казне. Текущие поступления должны были дать еще 150 тыс. Несколько десятков тысяч Лжедмитрий заимствовал у богатых монастырей. Следовательно, в распоряжение Отрепьева поступило около полумиллиона рублей, которые и были им полностью истрачены. После переворота русские приставы заявляли арестованным полякам: «В казне было 500 тысяч рублей, и все это черт его знает куда расстрига раскидал за один год»[625]. Большие суммы Отрепьев обещал своей невесте Марине Мнишек и ее отцу, но послал едва пятую часть обещанного. Львиная доля денег ушла на уплату жалованья русским дворянам и знати.

Лжедмитрий сознавал, что России необходим единый кодекс законов. Его дьяки составили Сводный судебник, в основу которого был положен Судебник Ивана IV, включавший закон о крестьянском выходе в Юрьев день. В текст Сводного судебника попали также указы царя Бориса о частичном и временном восстановлении права выхода крестьян в период «великого голода» 1601–1602 гг. Полагают, что Лжедмитрий намеревался освободить крестьян от крепостной неволи[626]. Такое предположение противоречит фактам. Даже в самые трудные периоды гражданской войны Отрепьев не обещал крестьянам воли. Удовлетворить разом и крепостников–дворян, и зависимых крестьян было невозможно, и, оказавшись на троне, самозванец заботился прежде всего о том, чтобы заручиться поддержкой дворян. 1 февраля 1606 г. Лжедмитрий I издал указ, предписывавший возвращать владельцам крестьян, бежавших от них за год до голода и после голодных лет. Возврату подлежали также и те крестьяне, которые бежали в голод «с животы» (имуществом), следовательно, не от крайней нужды и не от страха голодной смерти. Действие закона не распространялось на тех крестьян, которые бежали в годы голода «в дальние места из замосковных городов на украины и с украины в московские городы… верст за 200, и за 300, и больши»[627]. На указанном расстоянии к югу от Москвы находились рязанская, тульская и черниговская окраины, население которых активно участвовало в мятеже в пользу самозванца.

Экономическое положение страны при Лжедмитрии улучшилось. Воспоминания о голоде ушли в прошлое вместе с царствованием «несчастливого» царя Бориса. На рынках вновь появился дешевый хлеб. Но финансовая система по–прежнему отличалась неустойчивостью. Разоренное население не могло исправно платить налоги, образовались большие недоимки.

Гражданская война вырвала нити правления у Боярской думы и необычайно усилила самовластие царя. Стремясь закрепить успех, Лжедмитрий принял императорский титул. Отныне в официальных обращениях он именовал себя так: «Мы, наияснейший и непобедимый самодержец, великий государь цесарь» или: «Мы, непобедимейший монарх, Божьей милостью император и великий князь всея России, и многих земель государь, и царь самодержец, и прочая, и прочая, и прочая». Так мелкий галицкий дворянин Юрий (Григорий) Отрепьев, принявший имя Дмитрия, стал первым в русской истории императором. Объясняя смысл своего титула, самодержец объявил иностранным послам, что он как император обладает огромной властью и нет ему равного в полночных (северных) краях. Действительно, боярская знать поначалу должна была считаться с притязаниями новоявленного императора, ибо на его стороне была сила.

Отношения Лжедмитрия с думой неизбежно стали меняться после того, как он распустил повстанческие отряды и начал управлять страной традиционными методами.

Иностранных наблюдателей поражали московские порядки, при которых царь шагу не мог ступить без Боярской думы. Бояре не только решали с царем государственные дела, но и сопровождали его повсюду. Государь не мог перейти из одного дворцового помещения в другое без бояр, поддерживавших его под руки. Младшие чины думы оставались в постельных хоромах царя до утра. Несмотря на все усилия, Отрепьеву не удалось разрушить стародавние традиции, которые опутывали его подобно паутине.

Польские секретари видели, что их влияние падает вместе с влиянием государя, и горько сетовали на обычаи, вынуждавшие самодержца большую часть времени проводить в кругу бояр. Стремясь положить конец столь тесному общению царя со знатью, поляки обсуждали различные пути достижения этой цели, включая возможность перенесения столицы из Москвы в какое–нибудь другое место. Эти проекты показывают, сколь плохо иностранные советники понимали действие русского государственного механизма. Ивану Грозному понадобилась опричнина, чтобы ослабить влияние знати на дела управления. Не обычаи сами по себе, а могущество знати определяло политические порядки в Русском государстве.

Лжедмитрий нередко нарушал обычаи и ритуалы. В думе двадцатичетырехлетний царь не прочь был высмеять своих сенаторов, которые годились ему в отцы, а то и в деды. Он укорял бояр как людей несведущих и необразованных, предлагал им ехать в чужие земли, чтобы хоть чему–то научиться. Но сколько бы ни поучал самозванец своих бояр, какие бы вольности ни позволял в обращении с ними, он вынужден был подчиняться древним традициям и считаться с авторитетом Боярской думы.

Поначалу бояре не смели открыто перечить царю. Но со временем они пригляделись к самозванцу, изучили его слабости и страстишки и перестали церемониться с ним. Отрепьев привык лгать на каждом шагу, эта привычка стала его второй натурой. Но ложь слишком часто всплывала на поверхность, и это приводило к неприятным эксцессам. Красочное описание их можно найти в дневнике поляка С. Немоевского, свидетельства которого отличаются достоверностью. Бояре не раз обличали «Дмитрия» в мелкой лжи, говоря ему: «Великий князь, царь, государь всея Руси, ты солгал». Ожидая прибытия в Москву семейства Мнишеков, царь («стыдясь наших», прибавляет от себя автор дневника) воспретил боярам такое бесцеремонное обращение. Тогда сановники с завидной простотой задали ему вопрос: «Ну как же говорить к тебе, государь, царь и великий князь всея Руси, когда ты солжешь?» Поставленный в тупик, самозванец обещал, что больше «лгать не будет». «Но мне кажется, — завершает свой отчет Немоевский, — что слова своего перед ними не додержал…»[628]

Пышный придворный ритуал, заимствованный из Византии, раболепное поведение придворных создавали видимость неслыханного могущества русского царя. Сама доктрина самодержавия, казалось бы, исключала возможность открытой оппозиции государю. На самом деле Боярская дума прочно удерживала в своих руках нити управления государством, неизменно навязывая самозванцу свою волю.

В апреле 1606 г. на званом пиру во дворце Отрепьев потчевал бояр изысканными блюдами. Среди других яств на стол подали жареную телятину. Василий Шуйский стал потихоньку пенять царю за нарушение церковного поста. Самозванец оборвал его. Но тут в спор вмешался Михаил Татищев, считавшийся любимцем царя. (Отец Татищева оказал большие услуги Грозному, за что получил в опричнине чин думного дворянина. Михаил Татищев служил ясельничим при царе Борисе. В 1604 г. он ездил в Грузию и не участвовал в войне с Лжедмитрием. По возвращении в Москву он был обласкан самозванцем и получил чин окольничего.) На пиру Татищев не только принял сторону Шуйского, но и в грубой, оскорбительной форме публично выбранил царя за приверженность к «нечистой» пище. В наказание за дерзость Отрепьев велел сослать Татищева в Вятку и содержать в тюрьме в колодках, «потаив имя его». При Грозном окольничий лишился бы головы. При Лжедмитрии в дело вмешались бояре, за ревнителя благочестия вступилась вся дума. Царю пришлось отменить приговор и без промедления вернуть опального в Москву. Инцидент с Татищевым обнаружил полную зависимость самозванца от бояр.

Отрепьев шел к власти напролом, не останавливаясь перед убийствами и казнями. Если в Москве Лжедмитрий надел маску милостивого монарха, решительно чуждавшегося кровопролития, то причина была одна: он не имел сил и средств для сокрушения своевольного боярства.

В свое время Иван Грозный в страхе перед боярской крамолой приказал перевезти сокровищницу в Вологду и вступил в переговоры с Лондоном о предоставлении ему и его семье убежища в Англии. О том же помышлял Борис Годунов в дни раздора с Шуйскими и прочей знатью. Отрепьев шел по их стопам. Начальник личной стражи царя Яков Маржарет, посвященный в его тайные планы, писал с полной определенностью: «Он решился и отдал уже своему секретарю приказание готовиться к тому, чтобы в августе минувшего 1606 г. отплыть с английскими кораблями» из России[629]. Самозванец утверждал, что хочет посмотреть заморские страны. В действительности же ему приходилось думать о спасении собственной жизни.

Лжедмитрий тщетно пытался порвать нити, связывавшие его с прошлым. Слишком многие в столице знали Отрепьева в лицо, слишком могущественные силы были заинтересованы в его разоблачении. Самозванцу приходилось придумывать всевозможные уловки, чтобы вновь и вновь доказывать свое «истинно царское» происхождение. Одна из таких уловок и ускорила его гибель.

Благословение мнимой матери — царицы Марфы помогло Лжедмитрию утвердиться на троне. Но «семейное согласие» оказалось не слишком длительным. Когда толки о самозванстве возобновились, царь задумал устроить новую инсценировку, чтобы воочию доказать народу, будто в Угличе погиб некий поповский сын, а вовсе не царевич. Отрепьев распорядился разорить могилу Дмитрия в Угличе, а труп ребенка убрать из церкви прочь. Расстрига оказался плохим психологом. Его намерения оскорбили Марфу Нагую до глубины души. Она не захотела допустить надругательства над прахом единственного сына. Отрепьев стоял на своем. Тогда Марфа обратилась за помощью к боярам. Те поспешили отговорить Лжедмитрия от задуманного, но оказали эту услугу Марфе отнюдь не бескорыстно, сделав ее орудием своих интриг. Вдова Грозного помогла заговорщикам установить контакт с польским двором.

Польский гетман Жолкевский сообщил в своих записках, что Марфа Нагая через некоего шведа подала королю весть о самозванстве русского царя. Имя шведа, исполнившего поручение Марфы, известно. Это был Петр Петрей. Бояре выбрали его потому, что Петрей был лично известен Сигизмунду III и к тому же находился на царской службе в Москве. При свидании с королем Петрей заявил, что Лжедмитрий «не тот, за кого себя выдает», и привел факты, доказывавшие его самозванство. Швед рассказал о признании царицы Марфы, а также сослался на мнение посла Гонсевского, только что вернувшегося из Москвы и «имевшего такие же правдивые и достоверные сведения о Гришке, как и сам Петрей»[630].

Петрей имел свидание с Сигизмундом в первых числах декабря 1605 г., когда король праздновал собственную свадьбу. Сам Сигизмунд подтвердил позже, что именно в дни свадьбы московские бояре вступили с ним в переговоры насчет свержения Отрепьева.

Вскоре после Петрея в Краков прибыл царский гонец Иван Безобразов. Он должен был вручить Сигизмунду III грамоты московского царя. Кроме официального поручения, ему предстояло выполнить секретное задание, которое он получил от бояр, тайных врагов Лжедмитрия. Любая огласка могла привести на эшафот и гонца, и его покровителей.

Безобразов был принят в королевском дворце и от имени своего государя испросил у Сигизмунда «опасную» грамоту на проезд в Польшу московских великих послов. Грамота была вскоре изготовлена, но гонец, следуя инструкции, отказался ее принять из–за того, что в ней был пропущен императорский титул «Дмитрия». Перед отъездом московит, улучив момент, дал знать королю, что имеет особое поручение к нему от бояр Шуйских и Голицыных. Король доверил дело пану Гонсевскому. Его свидание с Безобразовым было окружено глубокой тайной. Но ближайшие советники Сигизмунда получили своевременную информацию о переговорах. Гетман Станислав Жолкевский поведал о них миру в своих мемуарах. Устами Безобразова московские вельможи извещали короля о намерении избавиться от обманщика и предлагали царский трон сыну Сигизмунда Владиславу. Гонец говорил о царе в таких выражениях, которые поразили Гонсевского. Он укорял короля в том, что тот дал Москве в цари человека низкого и легкомысленного, жаловался на жестокость Лжедмитрия, его распутство, пристрастие к роскоши и под конец заключил, что обманщик не достоин Московского царства[631]. Иван Безобразов не имел нужды прибегать к околичностям и дипломатии, так как бояре–заговорщики еще раньше установили прямой контакт с королем.

В 1606 г. недовольные магнаты и шляхта замыслили свергнуть Сигизмунда III. В Польше тотчас распространился слух о том, что «Дмитрий» готов поддержать польскую оппозицию, выделив крупные суммы денег либо послав в Польшу войско во главе с одним из князей Шуйских.

Польские мятежники рассчитывали использовать помощь царя, чтобы лишить трона Сигизмунда III, а московские бояре–заговорщики искали соглашения с королем, чтобы свергнуть самозванца.

Душою московского заговора были князья Василий, Дмитрий и Иван Шуйские, бояре братья Голицыны, Михаил Скопин и Борис Татев, Михаил Татищев, окольничий Иван Крюк- Колычев, дети боярские Валуев и Воейков, московские купцы Мыльниковы и другие лица.

Множившиеся слухи о боярском заговоре побудили самозванца усилить меры безопасности. По традиции внутренние покои дворца охраняли «жильцы» — дети боярские. Самозванец заменил их иноземной наемной стражей.

Отрепьев не имел возможности навербовать в Москве сколько–нибудь значительное число иностранных наемников. Когда события приняли опасный оборот, он вспомнил о нареченной невесте Марине Мнишек и ее отце — Юрии Мнишеке. Отправленный в Самбор Ян Бучинский передал Мнишеку царский приказ навербовать и привести в Москву наемное войско, без которого царю трудно было усидеть на троне.

2 мая 1606 г. царская невеста со свитой прибыла в Москву. Жители не могли отделаться от впечатления, что в их город вступила чужеземная армия, а не свадебная процессия. Впереди следовала пехота с ружьями. За ней ехали всадники, с ног до головы закованные в железные панцири, с копьями и мечами. По улицам Москвы горделиво гарцевали те самые гусары, которые сопровождали самозванца в самом начале его московского похода. За каретой Марины ехали шляхтичи в нарядных платьях. Их сопровождали толпы вооруженных слуг. За войском следовал обоз. Гостям услужливо показали дворы, где им предстояло остановиться. Обозные повозки одна за другой исчезали в боковых переулках и за воротами дворов. Москвичи были окончательно озадачены, когда прислуга принялась разгружать скарб: вместе с сундуками и узлами гайдуки выгружали из фур ружья и охапками вносили их наверх.

Лжедмитрий знал, что трон его шаток, и инстинктивно ждал спасения от тех, кто некогда помог ему расправить крылья и взлететь. Доносы о заговоре поступали со всех сторон, и Отрепьеву не приходилось выбирать. Он попытался начать с самого начала ту рискованную игру, в которой ставкой была не только его власть, но и голова.

Прибытие Мнишека с воинством в Москву ободрило Лжедмитрия. Но успех был связан с такими политическими издержками, которые далеко перекрыли все ожидавшиеся выгоды. Брак Отрепьева с Мариной, заключенный вопреки воле Боярской думы и духовенства, окончательно осложнил ситуацию.

После 12 мая 1606 г. положение в столице стало критическим. По словам К. Буссова, с этого дня в народе открыто стали говорить, что царь поганый, что он некрещеный иноземец, не праздновал святого Николая, не усерден в посещении церкви, ест нечистую пищу, оскверняет московские святыни.

В сочинениях современников можно прочесть, что Лжедмитрий проявил беспечность и легкомыслие, запретив принимать от народа доносы и пригрозив доносчикам наказанием. В действительности все обстояло иначе. Бесчинства шляхты привели к тому, что царская канцелярия оказалась завалена жалобами москвичей на «рыцарство» и встречными жалобами солдат. Запрет принимать челобитные имел в виду прежде всего эти взаимные жалобы. Что касается дел об оскорблении царя, их разбирали без всякого промедления.

Лжедмитрий получил власть из рук взбунтовавшихся москвичей менее чем за год до описываемых событий, а потому не допускал мысли о выступлении столичного населения против него самого. Все внимание самозванца сосредоточилось на том, чтобы удержать народ от выступления против наемного войска.

Опасаясь выдать себя неосторожными действиями, заговорщики не решались развернуть в народе открытую агитацию против Лжедмитрия. Они несколько раз откладывали сроки переворота, поскольку не были уверены в том, как поведет себя население. В конце концов они решили выступить под маской сторонников царя, чтобы подтолкнуть народ к восстанию против иноземного наемного войска. Планы Шуйских отличались вероломством. Бросив в толпу клич: «Поляки бьют государя!», заговорщики намеревались спровоцировать уличные беспорядки, парализовать силы, поддерживавшие Лжедмитрия, а тем временем проникнуть во дворец и убить самозванца.

На рассвете 17 мая 1606 г. Шуйские, собрав у себя на подворье участников заговора, двинулись через Красную площадь к Кремлю. Стрелецкие караулы, несшие стражу по всему Кремлю, не выказали никакой тревоги, когда во Фроловских воротах появились бояре — братья Шуйские и Голицыны, хорошо известные им в лицо. За боярами в ворота ворвались вооруженные заговорщики. Их нападение застало стрельцов врасплох — стража бежала, не оказав сопротивления. Завладев воротами, бояре–заговорщики велели бить в колокола, чтобы поднять на ноги народ. Звон колоколов поднял на ноги не одних только противников самозванца. Схватив оружие, ко двору бросилась «литва». Роты, стоявшие поблизости от Кремля, выступили в боевом порядке с развернутыми знаменами. Лихая атака еще могла выручить самозванца из беды. Но бояре успели упредить грозящую им опасность. Они обратились к народу, призывая его побивать поганых «латынян» и постоять за православную веру. С площади во все стороны поскакали глашатаи, кричавшие: «Братья, поляки хотят убить царя и бояр, не пускайте их в Кремль!» Толпа бросилась на шляхтичей и их челядь. Улицы, ведущие к Кремлю, были завалены бревнами и рогатками. Разбушевавшаяся стихия парализовала попытки «литвы» оказать помощь гибнущему Лжедмитрию. Наемные роты свернули знамена и отступили в свои казармы. Тем временем толпа ворвалась в сени дворца и обезоружила копейщиков. Отрепьев пытался бежать, но был захвачен заговорщиками и убит. На трон взошел боярин Василий Шуйский. Тотчас но всей стране распространилась весть о том, что лихие бояре пытались убить «доброго государя», но тот вторично спасся и ждет помощи от своего народа. Массовые восстания на южной окраине государства положили начало второму этапу гражданской войны.

Получив трон, Отрепьев распустил по домам отряды восставших, которые были приведены им в Москву из Путивля. После переворота Путивль стал центром нового восстания. Зачинщиками мятежа были воевода князь Г. Шаховской и М. Молчанов. Фаворит Лжедмитрия I М. Молчанов бежал из Москвы из–под стражи, укрылся во владениях Мнишеков в Самборе. Воспользовавшись поддержкой владелицы Самбора, авантюрист приступил к сбору войск на Украине. Одновременно он стал от имени Дмитрия рассылать грамоты по всей России с призывом выступить на борьбу с Шуйским. Успеху затеянной мистификации способствовало то, что Молчанов украл из кремлевского дворца государственную печать, которой и скреплял подложные грамоты.

Вождем мятежа в России стал казачий атаман Иван Болотников. Он побывал в турецком плену, был освобожден итальянцами и по пути из Италии на родину побывал в Самборе, где удостоился аудиенции у «Дмитрия». (Скорее всего, роль царя сыграл Молчанов.) В Самборе Болотников получил царскую грамоту о назначении главным воеводой в путивльском войске.

Мятежники двинулись на Москву, казня по пути сторонников Василия Шуйского. Они разгромили правительственную армию и пять недель осаждали столицу, после чего ушли в Калугу. Согласно концепции, утвердившейся в советской историографии, первая Крестьянская война достигла апогея в дни восстания Болотникова. Вождь восстания не только привел под Москву «сермяжную» (крестьянскую) рать, но и выдвинул антикрепостническую, антифеодальную программу (В. И. Корецкий)[632]. Указанная схема относится к области историографических мифов. «Классовая» схема не выдерживает столкновения с фактами. Разгромив Болотникова под Москвой, царь Василий в обращении к городам признал, что в мятеже участвовали дворяне из Рязани, Тулы и 11 других южных городов. Девять из мятежных городов находились в полосе наступления Болотникова. Дворяне из этих городов составили боевое ядро мятежного войска. Воевода «доброго» царя Дмитрия Болотников убивал приверженцев царя–узурпатора Василия Шуйского. Такого рода казни не были показателем того, что у мятежников была «антикрепостническая программа». Болотников тщетно посылал грамоты в Самбор с призывом к «Дмитрию» немедленно ехать в Россию. Воевода и жители Путивля, не дождавшись «царя» из Польши, призвали на помощь самозванца с Дона, принявшего имя «царевича Петра», мнимого сына царя Федора Ивановича. «Царевич» потребовал присяги от дворян, находившихся в путивльских тюрьмах. Но большинство пленников отказались признать «обманщика». Тогда казаки учинили кровавую расправу над дворянами. Наспех собрав войска, Петр выступил в Тулу, где к нему присоединился Болотников.

Между тем самозванческая интрига получила дальнейшее развитие: в Литве появился Лжедмитрий II. Ходило множество слухов о его происхождении. Но наиболее достоверные сведения о нем сообщают иностранцы, наблюдавшие в Литве за первыми шагами претендента или же расследовавшие дело по свежим следам. Польские иезуиты дознались, что под маской Лжедмитрия II скрывался некий Богданко, крещеный еврей. Романовы хорошо знали «вора», так как Филарет Романов служил при дворе самозванца патриархом. После избрания на трон Романовы подтвердили версию иезуитов.

Лжедмитрия II считают ставленником польских магнатов. Но это неверно. Инициаторами новой самозванческой интриги были Болотников и «царевич Петр». Их помощниками выступили белорусские шляхтичи, участвовавшие в походе Отрепьева на Москву. Они заприметили в Могилеве низкорослого бродягу, фигурой напоминавшего убитого в Москве самозванца. Им оказался бродячий учитель из Шклова. Когда шляхтичи попытались убедить учителя, что он — спасшийся царь, тот поспешил скрыться из Могилева. Его нашли и бросили в тюрьму. Лишь после этого учитель поневоле согласился взять имя «царевича Дмитрия». Его тотчас переправили через границу в Стародуб, где болотниковцы признали его своим государем. Идя по стопам Отрепьева, Лжедмитрий II двинулся к Москве, но занять город не смог и разбил лагерь в Тушине под Москвой. К тому времени в стране появилось не менее десятка самозваных царевичей. Лжедмитрий II нуждался в помощи и поначалу охотно принимал «родственников», возглавлявших повстанческие отряды. Но с тех пор как в его лагере появились дворяне и знать, положение переменилось. Лжедмитрий II велел повесить двух «царевичей». Власть перешла в руки тушинской Боярской думы. Патриархом в Тушине стал Филарет Романов, самый опасный из противников Шуйского. Значительную роль в Тушинском лагере играли наемные отряды из Польши. Положение Лжедмитрия II упрочилось после того, как в Тушино прибыла венчанная царица Марина Мнишек, отпущенная из русского плена Василием Шуйским. Самозванец встретил «супругу» при большом стечении народа, и та «узнала» в нем спасшегося мужа.

Лжедмитрий II осаждал Москву почти два года. В течение этого времени у России было два царя. Временами владения самозванца не уступали по территории владениям властителя Кремля. Наличие двух царей полностью парализовало государственную власть и сделало Россию легкой добычей для соседей.

Осенью 1609 г. Сигизмунд III нарушил договор о перемирии и осадил Смоленск. Шуйский использовал для войны с тушинцами и поляками наемные отряды, присланные в Россию его союзником шведским королем. В марте 1610 г. воевода М. Скопин — Шуйский с русскими и шведскими войсками освободил Москву от осады. Тушинский лагерь распался. Скопин готовился выступить на выручку смоленскому гарнизону, но внезапно умер в возрасте 23 лет. Командование огромной армии принял бездарный брат царя Дмитрий Шуйский. В битве под Смоленском поляки одержали верх над русской и шведской армиями. Поражению союзников способствовал мятеж среди наемников. Тщетно Василий Шуйский пытался вновь собрать полки. Народ отвернулся от него. «Ты нам больше не царь!» — кричала толпа под окнами дворца[633]. 17 июля 1610 г. Боярская дума и войска свергли Шуйского с престола, а через два дня он был насильно пострижен в монахи. Власть перешла в руки комиссии из семи бояр. Когда войска польские подступили к Москве, бояре заключили мирный договор с их предводителем гетманом Жолкевским. В соответствии с договором Москва признала царем королевича Владислава, сына польского короля. Столица поспешила принести присягу принцу до того, как договор был передан на утверждение королю и его сенаторам.

По настоянию Жолкевского в лагерь под Смоленск выехали «великие послы» — князь Василий Голицын и митрополит Филарет Романов вместе с представителями всех сословий. Но мирные переговоры не удались. Сигизмунд твердо решил взять Смоленск и присоединить его к коронным владениям. Он не желал отпускать в Россию сына и рассчитывал сам занять царский трон[634].

Подписав договор с Жолкевским, семибоярщина стала настаивать на сдаче Смоленска. Вслед за тем бояре впустили в Кремль польские наемные роты. Тем временем Лжедмитрий II был убит собственной охраной в Калуге. С гибелью самозванца единственным царем в стране остался Владислав. Но москвичи не видели его в глаза. Сигизмунд III возобновил штурм Смоленска. Его отряды вели себя в России как в завоеванной стране.

Вождь рязанских дворян П. Ляпунов бросил вызов боярскому правительству, обвинив его в предательстве. Собранные им отряды соединились с казаками, прибывшими из Калуги. Возникло первое земское ополчение, поддержанное, помимо Рязани и Калуги, также Нижним Новгородом, Ярославлем, Владимиром, северными городами. Противники боярского правительства намеревались поднять восстание в Москве после подхода отрядов земского ополчения. Но восстание вспыхнуло преждевременно. Наемники не могли справиться с народом, и тогда по совету бояр они сожгли Москву. Поляки удержали Кремль и Китай–город. Зато подавляющая часть города, вернее его пепелище, было занято ополчением. В московском лагере действовало правительство — Совет всей земли. Впервые в истории Земский собор не включал ни официальную Боярскую думу, ни высшее духовенство. Решающий голос на соборе принадлежал провинциальному дворянству и казакам. Однако эти силы были слишком разнородны, чтобы сохранить единство. Признанный вождь ополчения П. Ляпунов был заподозрен казаками в измене и зарублен без суда и следствия.

Тем временем внешнеполитическое положение России резко ухудшилось. Армия Сигизмунда III после 20‑месячной осады овладела Смоленском. Полтора месяца спустя бывшие союзники шведы захватили Новгород. Воеводы и митрополит Новгорода объявили о создании Новгородского государства и подписали со шведами договор об избрании царем сына Карла IX.

Земское освободительное движение стояло на пороге распада и крушения. Однако с призывом о спасении царства от иноверцев обратился к народу патриарх Гермоген. По приказу бояр и польских командиров патриарх был взят под стражу. Через несколько месяцев он умер в тюрьме. Но его призыв ободрил население. В Нижнем Новгороде купец Кузьма Минин и воевода князь Дмитрий Пожарский организовали второе земское ополчение. В упорных многодневных боях под Москвой два ополчения, объединившие свои силы, разгромили польскую армию гетмана Яна Ходкевича, а в октябре 1612 г. освободили Кремль.

Одержав победу в гражданской войне, земское ополчение получило возможность распорядиться троном. Но избрание царя не имело законной силы без участия высшего органа государства — Боярской думы. Между тем боярское правительство и дума, находившиеся вместе с польским гарнизоном в Кремле, были связаны присягой царю Владиславу. Главными претендентами на корону выступили фамилии, принадлежавшие Тушинскому лагерю: Трубецкие и Романовы. Д. Трубецкой получил в Тушине боярский чин и возглавил «воровскую думу». Филарет Романов был тушинским патриархом. Как самый знатный из руководителей земского освободительного движения, Трубецкой готовился занять трон. Но соперничество между вождями ополчения расстроило его планы.

Чтобы положить конец кровавой гражданской войне, нужен был человек, которого приняли бы оба враждующих стана, а главное, признал своим государем народ. Им стал Михаил Романов. Он унаследовал от отца и деда популярное в стране имя. Отец Михаила Филарет томился в польском плену. В народе его почитали как мученика за православную веру. Михаил разделил все тяготы, выпавшие на долю семьи. Детство он провел в изгнании и ссылке. Юность он встретил в осажденном Кремле. Но это нисколько не скомпрометировало Михаила ввиду его несовершеннолетия. Решающее значение для народа имело то обстоятельство, что Михаил в качестве племянника царя Федора был связан родством с законной династией Ивана Калиты, правившей Россией триста лет.

В Москве был созван Земский собор, включавший представителей дворянства, городов и некоторых крестьянских волостей. Собор отверг предложение об избрании на трои Михаила, после чего сторонники Романова вышли к народу на Красную площадь. Стремясь помешать избранию Михаила, члены собора пригласили в Москву главных бояр, ранее высланных в провинцию. Бояре, включая дядю претендента, решительно воспротивились избранию Михаила. Тогда чернь и казаки ворвались в Кремль и осадили дворы Трубецкого и Пожарского, требуя немедленного избрания царя. 21 февраля 1613 г. Земский собор объявил царем Михаила Романова. Призрачная популярность угасшей династии вынесла наверх ничем не примечательного молодого человека, спутав расчеты и прогнозы земского руководства. Избрание новой династии приостановило развал государства и создало предпосылки для преодоления состояния анархии и смуты в стране.

В течение нескольких лет царь Михаил пытался изгнать поляков и шведов с захваченных ими русских земель, но его полки терпели поражения. Тогда, используя посредничество англичан, Москва начала мирные переговоры со Швецией. В 1617 г. в деревне Столбово на границе был подписан договор о «вечном мире» между Россией и Швецией. Шведы вернули России Новгород, но удержали все течение реки Невы и Карелию.

Осенью 1618 г. царь Владислав подступил к Москве и пытался штурмовать город, намереваясь силой вернуть себе царство. Штурм не удался, и в конце 1618 г. Россия и Речь Посполитая заключили соглашение о четырнадцатилетнем перемирии. Россия лишилась Смоленска, Чернигова и тридцати других городов. Новая граница проходила на ближних подступах к Москве. Король Сигизмунд III посеял семена новой войны.

В конце XVI в. культурная жизнь России оживилась. Учреждение патриаршества послужило стимулом для развития книгопечатания на Руси. В 1589–1610 гг. Андроник Невежа, а затем его сын Иван издали 10 книг. Невзирая на бедствия Смутного времени, печатание книг в России с начала XVII в. практически стало непрерывным, чего не было в предыдущем столетии.

Подобно Ивану IV, Борис Годунов сознавал, сколь необходимы России торговые и культурные связи со странами Западной Европы, и деятельно хлопотал о расширении таких связей. В царствование Бориса в Москве возникли проекты развития просвещения в России. По свидетельству современников, Борис Годунов лелеял планы учреждения в Москве университета и школ, в которых преподавали бы ученые, приглашенные из- за рубежа. По словам Конрада Буссова, Годунов предполагал выписать знающих людей из всех главнейших европейских стран — Англии, Германии, Испании, Италии, Франции, с тем чтобы с их помощью наладить преподавание в Москве и обучить русских людей всем основным европейским языкам[635]. Отпуская за рубеж разного рода иноземцев, царь нередко поручал им приискивать за границей ученых людей, согласных поехать в Москву.

Приглашая иностранных специалистов в Россию, Борис использовал методы личной дипломатии. Он прибегал к посредничеству частных лиц и редко вел переговоры с западными властями. Впрочем, власти пограничных с Россией государств, опасаясь усиления ее военного могущества, часто чинили помехи мастерам, пытавшимся пробраться в Москву. Даже медики, следовавшие в Россию, вынуждены были выдавать себя за купцов, оставлять на родине медицинские книги, опасаясь разоблачения на границе.

Внутри России проекты учреждения университета и приглашения западных ученых неизменно наталкивались на сопротивление духовенства. Руководство православной церкви упорно не желало допустить в Москву иноверных ученых. По словам современников, монахи говорили, что земля Русская велика и обширна и ныне едина в вере, в обычаях и в речи; если же появятся иные языки, кроме родного, то в стране возникнут распри и раздоры.

В конечном итоге попытки Годунова привлечь в Россию большое число западных специалистов не увенчались успехом. Немалую роль в этом сыграли финансовые трудности, вызванные трехлетним неурожаем. Затратив на борьбу с голодом огромные суммы, казна не смогла выделить средства для осуществления проектов развития просвещения. Не имея возможности воспользоваться услугами видных западных ученых, московские власти в ряде случаев довольствовались приглашением студентов из западноевропейских университетов.

С первых лет царствования Бориса в правительственных кругах обсуждались проекты посылки на Запад русских студентов. В 1600 г. при обсуждении проекта унии России и Речи Посполитой польские дипломаты предложили включить в договор следующий пункт: «Свободно посылать в обе стороны для обучения юношей, как московитов к нам, так и наших в Москву». В ходе переговоров русские выразили согласие на то, чтобы после заключения договора разрешить русским посылать детей в Речь Посполитую «в службу и в науку».

В связи с развитием русско–английских торговых и дипломатических отношений возник замысел обмена учащимися с целью подготовки знающих переводчиков. План был осуществлен благодаря усилиям Д. Мерика, агента торговой компании. В 1600 г. в Лондон с Мериком выехали двое иностранных студентов, обучавшихся русскому языку в Москве. Через два года русские власти направили в Англию четырех русских студентов «для науки розных языков и грамотам». То были дети боярские из дьяческих семей: Никифор Алферьев сын Григорьев, Софон Михайлов сын Кожухов, Казарин Давыдов, Федор Семенов Костомаров. Московские приказные люди принадлежали к наиболее образованной части русского общества. Царь Борис сам представил Мерику русских юношей и просил королеву, чтобы им позволено было получить образование и при этом сохранить свою веру. Мерик согласился взять на себя «заботу о их воспитании». Личное обращение царя к королеве возымело действие. В Лондоне студентам из Москвы был оказан наилучший прием. Осенью 1602 г. Д. Чемберлен сообщил, что прибывшие юноши будут обучаться английскому языку и латыни и с этой целью их предполагается определить в различные школы: Винчестер, Итон, Кембридж и Оксфорд. Перед русскими «робятками» открылись двери лучших учебных заведений Англии. Год спустя московское правительство решило направить за рубеж вторую группу учащихся. На этот раз местом обучения была выбрана Германия.

Судьба русских студентов за рубежом сложилась неудачно. В России наступила Смута. Борис Годунов умер, и царская казна перестала отпускать средства на содержание студентов за границей. Заброшенные на чужбину «робятки» вынуждены были искать свои пути в жизни. Немногим довелось вернуться на родину. Среди них был Игнатий Алексеев сын Кучкин, посланный для обучения в Вену и Любек. По возвращении в Москву он рассказал о себе, что «в учении он был в Цесарской земле и в Любках восемь лет, и… (1610–1611) году поехал из Цесарской земли, научась языку и грамоте, опять к Москве, и на море–де его переняли ис Колывани (Таллина) свейские люди»[636]. С большим трудом Кучкину удалось освободиться из шведского плена и вернуться в Россию.

Правление Бориса было временем расцвета Немецкой слободы на Кукуе, в предместье Москвы. Среди нескольких сот жителей этой слободы преобладали выходцы из Ливонии, принадлежавшие к протестантскому вероисповеданию. По просьбе немецких врачей Годунов позволил им выстроить себе кирху. Члены немецкой колонии в Москве собрали столь много денег на строительство кирхи, что на оставшиеся после окончания постройки деньги открыли школу в слободе.

Под влиянием «немцев» в московский быт стали проникать некоторые новшества. Самым пагубным из них поборники православия считали обычай брить бороду. К великому возмущению монахов, Борис не только не осуждал, но и поощрял брадобритие.

Преемник Бориса Лжедмитрий I сознавал необходимость просвещения для России. До водворения в Кремле он брал уроки у иезуитов по философии, грамматике и литературе, обдумывал проекты учреждения Академии и школ. Учителей для Академии, а заодно и учеников самозванец думал выписать из Италии и других западных стран. Русскую молодежь предполагалось отправлять для обучения на Запад. Заняв трои, самозванец упоминал о своих просветительских планах лишь в тайных беседах со своими друзьями–католиками. При свидании с патером Савицким он согласился в подходящее время учредить в России иезуитский коллегиум, учить на казенный счет русских учеников в школах. Однако все силы Лжедмитрий I принужден был тратить на то, чтобы удержать власть. Он не решился последовать примеру Годунова и послать русских студентов за границу, хотя многократно говорил об этом. Проникшись недоверием к боярскому окружению, «император» тайно уведомил своих друзей–иноземцев о том, что готов сместить с высших государственных постов бояр, выписать в Россию итальянцев и вверить им управление империей.

В начале XVII в. происходило медленное накопление знаний в различных сферах жизни, расширился круг переводной литературы. В течение нескольких десятилетий продолжалась работа над «Книгой Большому чертежу» с полным перечнем всех русских городов, описанием дорог и указанием расстояний между населенными пунктами. Борис Годунов приказал составить для наследника престола подробную карту России. Работа над картой была завершена иноземцем Гесселем Герритсом в 1613 г.

Официальное московское летописание, умолкнувшее при Грозном, не возобновлялось в период Смуты. Летописание вновь стало делом частных лиц. Сохранившиеся краткие записи С. Шаховского, дьяков, духовных лиц лишены литературных достоинств.

Смута, перевернувшая жизнь вверх дном, проникновение фольклора в письменность, расширение круга переводной литературы ломали старую жанровую систему и способствовали рождению таких новых жанров, как «видения». Известны «Видение протопопа Терентия», «Повесть о видении некоему мужу духовному», «Нижегородское видение». Эти сочинения служили не столько религиозным, сколько политическим целям. Нередко они возникали как народная молва, слух, которые лишь со временем записывались на бумагу.

Под напором жизни менялись даже такие традиционные формы, как агиографическая литература. Примером может служить «Житие Улиании Осорьиной», написанное ее сыном. Это бесхитростная и трогательная история «хождения но мукам» благочестивой дворянки (вдовы опричника). Образ Улиании отличается многими привлекательными чертами. Ей чуждо стяжательство, собственные беды и горе не заглушают в ней сострадания к ближним. Среди ужасов голода и гражданской войны она, не колеблясь, расстается со всем имуществом, чтобы помочь населению своих вотчин и всем нищим.

Трагедия гражданской войны вызвала к жизни многообразную и яркую публицистику. Многочисленные «подметные» (подброшенные, анонимные) письма, повести–воззвания патриотического содержания служили целям земского освободительного движения.

Писатели начала XVII в. вынесли весьма различные впечатления от соприкосновения с «латинской» (западной) культурой. Лжедмитрий I успел оценить преимущества европейского просвещения за время своих скитаний за рубежом. Став царем, он любил поучать высших сановников государства, упрекал их за отсутствие образования. Эти речи глубоко запали в голову молодого любимца царя князя Ивана Хворостинина. Будущему писателю не довелось побывать в Польше, но он близко познакомился с окружением Лжедмитрия. Польское общество было охвачено религиозным брожением. Водворившееся в Кремле польское землячество было сколком этого общества. Оно включало католиков, протестантов–антитринитариев, униатов. Хворостинин изучал латынь и приводил в ужас ревнителей московского благочестия тем, что почитал католические иконы. Князь писал стихи («вирши»), следуя правилам польского стихосложения. На склоне лет он написал «Записки о Смутном времени». Впечатления молодых лет не покидали писателя всю жизнь. Он много лет помышлял о бегстве в Польшу или же Италию, постоянно подчеркивал свои симпатии ко всему иноземному. Хворостинин укорял москвичей за идолопоклонство (неосмысленное поклонение иконам), осмеивал доморощенные порядки, горько сетовал на то, что «в Москве людей нет, все люд глупый, жить не с кем, сеют землю рожью, а живут все ложью». Хворостинин многократно подвергался преследованиям со стороны властей. Царь Василий Шуйский сослал его под надзор в Иосифо — Волоколамский монастырь, царь Михаил — в Кирилло — Белозерский монастырь. Будучи на Белоозере, «вольнодумец» покаялся и получил разрешение вернуться ко двору в Москву. Хворостинин был одним из первых русских «западников» XVII в.

Развитие русского зодчества накануне Смуты отмечено рядом успехов. Строительство было подлинной страстью Бориса Годунова. Взойдя на трон, он задумал воздвигнуть в центре Кремля грандиозный собор. Проект был связан с учреждением патриаршества в России в 1589 г. Богородица почиталась покровительницей Москвы, что и определило значение главной святыни Руси — Успенского Богородицкого храма. Новый собор Воскресения Господня («Святая святых») строился как подражание Иерусалимскому храму, главной святыне вселенской православной церкви. Новый храм должен был подкрепить авторитет московского патриаршества. В дни избрания на трон Борис апеллировал к народу. Старые храмы — Успенский собор и храм Василия Блаженного — могли вместить не много людей. Присягу Борису приносили в Успенском соборе в невероятной тесноте. Храм Воскресения Господня должен был иметь огромное внутреннее пространство, более приспособленное для церемоний с участием царя, его двора и народа. Собору отводилась роль нового центра мирового православия. В Кремле были проведены все подготовительные работы, собраны строительные материалы и др. Но началась Смута, и Борис умер, не осуществив проект.

В связи с планами возведения храма «Святая святых» мастера по царскому приказу надстроили столп Ивана Великого и подписали на нем имя Бориса. Столп был увенчан золотой главой и приобрел современный вид.

Шедеврами архитектуры являются каменные церкви, воздвигнутые в годуновских вотчинах в селах Хорошево и Вяземы под Москвой.

Свои строительные проекты царь Борис нередко подчинял благотворительным целям. В годы бедствий он приказал пристроить к старому дворцовому ансамблю новый «каменный двор», чтобы дать возможность «питаться людям», Лжедмитрий I возвел над старыми палатами Годунова роскошный деревянный дворец в польском стиле. Перед царским дворцом были впервые установлены «болваны» (скульптуры). На русском престоле сидел тайный католик, что благоприятствовало проникновению западных новшеств. Однако правление самозванца было недолгим.

В конце XVI в. московские мастера расписали стены Грановитой палаты в Кремле. Фрески погибли, но сохранилось их подробное описание. Роспись Грановитой палаты подчеркивала милосердие и кротость царской власти.

Борис Годунов и члены его рода проявляли большой интерес к живописи, заказывали фрески и иконы лучшим мастерам, поощряли художников. Церковь в усадьбе Бориса Годунова в Вяземах была расписана фресками, посвященными Троице. После смерти царя Федора его вдова Ирина Годунова переселилась в Новодевичий монастырь, где по ее заказу был заново расписан Смоленский собор. Считают возможным говорить об особой «годуновской школе» конца XVI в., которой противопоставляют «строгановскую школу». Однако надо иметь в виду условность этих характеристик.

Возникновение «строгановской школы» первоначально связывали с иконописной мастерской Строгановых, богатых солепромышленников из Сольвычегодска на Севере. В дальнейшем выяснилось, что иконописцы Строгановых не имели единой манеры письма и по большей части были рядовыми ремесленниками. Художники, представлявшие так называемую «строгановскую школу», были царскими мастерами и трудились в Кремле. Их иконы были невелики по размеру и отличались мелким и точным письмом, которое современники называли «мелочным письмом». Строгановы платили за них баснословные деньги. В годы Смуты строгановские владения избежали разорения, и в их коллекциях шедевры «мелочного письма» хорошо сохранились.

Так называемую «строгановскую школу» относят к экзотическим явлениям русской живописи, удовлетворявшим вкусы узкого круга богатых заказчиков. Икону, передававшую состояние вдохновенной молитвы, «строгановская» манера письма превращала в драгоценность, предназначенную не столько для храма, сколько для сокровищницы.

Конец XVI в. был временем расцвета ювелирного искусства. Взойдя на трон, Борис Годунов заказал новую корону, отличавшуюся богатством и изысканной отделкой. В годы Смуты эта корона была сломана и пущена на оплату наемных солдат. Лжедмитрий, сменив на троне царя Бориса, заказал корону, которая богатством и роскошью должна была затмить короны всех прежних русских государей. Но мастера не успели закончить его «венец».

Подлинными шедеврами ювелирного искусства были кадило и другие культовые предметы, изготовленные в 1598 г. по заказу царицы Ирины Годуновой ко гробу царя Федора в Архангельском соборе.

Смута опустошила царскую сокровищницу, которую московские государи собирали на протяжении нескольких веков. Многие византийские и русские древности, представлявшие исключительную художественную и историческую ценность, были отправлены в переплавку на Денежный двор или переданы в счет платы наемным солдатам, которые сами устанавливали им цену.

При Борисе и Лжедмитрии I Денежный двор в Москве продолжал выпускать золотые монеты. По приказу Лжедмитрия I была изготовлена самая крупная золотая монета — португал (весом в 10 венгерских дукатов) с гербом в виде орла. Тогда же в Польше был изготовлен наградной золотой с портретом «царя Дмитрия» и латинской надписью.

Русские мастера достигли впечатляющих успехов в литье больших колоколов и пушек. Мастер Андрей Чохов отлил в 1586 г. свою знаменитую Царь–пушку весом в сорок тонн. На ее стволе был изображен царь Федор Иванович верхом на коне.

Насилие Москвы над вольным Новгородом заложило фундамент «первой империи», стало отправным пунктом развития имперской системы в России. Второй взрыв насилия, имевший место в опричнине, упрочил эту систему. Принудительное вторжение государства в сферу земельной собственности стало одной из главных причин политических потрясений и террора в XVI в. Опричные конфискации расширяли фонд государственных земель. Террор упрочил основы самодержавной системы управления в России.

При Иване Грозном Русское царство пережило расцвет. Ради поддержания вновь созданной военно–служилой системы государство вело непрерывные завоевательные войны. Россия осуществила крупные завоевания на востоке, но попытка захвата Прибалтики не удалась. Двадцати пятилетняя война из- за Ливонии была безвозвратно проиграна.

В начале XVII в. «первая империя» не выдержала бремени бесконечных завоевательных войн, гипертрофированной государственной земельной собственности и порожденной ею налоговой системы. В стране началась гражданская война, царская власть пришла в состояние полного паралича. «Империя» начала разваливаться. От нее отделилось «Новгородское государство», перешедшее под власть Швеции. Заколебались Казань и Астрахань. Бунты и мятежи Смутного времени сопровождались неслыханным разорением государства и гибелью значительной части его населения. Террор Грозного унес тысячи жизней, Смута — сотни тысяч жизней. Прошло более полувека, прежде чем Россия смогла изжить воцарившуюся в стране разруху.

Глава 10

Россия при первых Романовых

Гражданская война явилась для России подлинной катастрофой. Население страны резко сократилось, большая часть пашни оказалась заброшена и заросла лесом. Особенно пострадали центральные уезды и некогда цветущая Новгородская земля. Царь Михаил занял трон совсем молодым. Он был человеком посредственных способностей и не обладал ни опытом, ни государственной мудростью. Положение династии укрепилось после того, как из польского плена в Москву вернулся отец Михаила Филарет.

Насильственно постриженный в монахи Филарет надеялся, что после падения Бориса Годунова он сможет вернуться в мир. Но, получив от Лжедмитрия I сан митрополита, он отказался от своего намерения. При дворе самозванца толковали о том, что «император» предлагал Романову сложить монашеский сан, но тот не принял его предложение. Эти сведения записал близкий ко двору архиепископ Арсений Еласонский. Возможно, что с аналогичным предложением к Филарету обращался и его сын царь Михаил. В царской резиденции в селе Коломенском хранился портрет Филарета в патриаршем одеянии, написанный при его жизни. Когда портрет попал в руки реставраторов, они расчистили полотно и с удивлением обнаружили, что первоначально Филарет был изображен в царском кафтане, со скипетром в руке. На обороте портрета сохранилась надпись «Царь Федор Микитич»[637]. В отличие от сына Михаила Филарет обладал твердым характером и исключительным честолюбием. В конце концов он отказался от возвращения в мир, но к титулу патриарха присоединил титул «великого государя», который носили только монархи.

Взаимоотношения внутри царской семьи носили вполне патриархальный характер, свидетельством чему служил брак Михаила. В девятнадцать лет царь был помолвлен с девицей Марией Хлоповой. Невесту взяли во дворец, и все было готово к свадьбе. Хлопова нравилась жениху, но не устраивала Салтыковых. Племянники матери царя Борис и Михаил Салтыковы властно распоряжались в Кремлевском дворце. Однажды, когда у Хлоповой случилась легкая рвота, Салтыковы объявили, что она неизлечимо больна, и сослали несчастную в Сибирь вместе с родней. Филарет предпринял энергичные усилия, чтобы сосватать сыну принцессу при датском или шведском дворе, но успеха не добился. Тогда Михаил вспомнил о прежней невесте, которую не мог забыть. Придворные лекари подтвердили, что у Хлоповой было пустяковое расстройство желудка, а ее дядя указал на причину недомогания: попав во дворец, невеста объелась сладостями. Салтыковы были обличены в интриге. Их «измена» дала Филарету повод сменить круг лиц, правивших от имени Михаила и навлекших на себя недовольство народа. К этому кругу принадлежали боярин и дворецкий Б. И. Салтыков и глава Стрелецкого приказа князь А. В. Лобанов — Ростовский. Как доносил из Москвы шведский посол, «Лобанов с Салтыковыми были первыми во власти, тиранили с таким насилием, что могли бы все перевернуть, если бы не заступился «отец» (царь)»[638]. Князь Лобанов в 1623 г. попал в опалу и был сослан в Сибирь. Б. Салтыков лишился чина боярина и дворецкого и также попал в ссылку, все его вотчины подверглись конфискации. Окольничий М. Салтыков разделил участь брата. Мать Салтыковых заточили в монастырь.

Забрав власть в свои руки, Филарет сослал в Пермь «великого боярина» князя И. В. Голицына, а затем сослал на воеводство в Сибирь бывшего вождя земского ополчения князя Д. Ф. Трубецкого. В годы Смуты эти лица домогались трона и были главными соперниками Романовых.

Правительство страны при Филарете возглавил его родной племянник князь И. Б. Черкасский. Вместе с Романовыми он пережил опалу от царя Бориса и пользовался полным доверием Филарета. Князь возглавил Стрелецкий приказ, приказ Большой казны, Иноземный и Аптекарский приказы. Стрелецкий и Казенный приказы были ключевыми в системе государственного управления. На первых порах положение новой династии было достаточно шатким. Романовы не могли управлять государством и собирать налоги без помощи земских соборов. Выборные из городов собирались в Москве периодически в течение почти десяти лет. Когда положение новой династии упрочилось, соборы утратили прежнее значение. При Филарете на соборы приглашали отобранных властями лиц. Им монарх объявлял свою волю и выслушивал верноподданнические «челобитья» (ответы). Вскоре власти вовсе перестали созывать соборы. Смерть Филарета и тяжелое поражение России в войне с Речью Посполитой благоприятствовали возрождению соборной практики. Современники чутко уловили эту перемену. В 1634 г. знатный дворянин И. А. Бутурлин предложил создать в Москве постоянный орган из выборных от «московских служилых нарочитых (лучших) людей» и провинциальных детей боярских, а также от населения городов, которые жили бы в Москве и докладывали «государю правду, про всякое дурно (преступления) и про обиды от всяких людей»[639]. Состав собора предполагалось периодически менять. Проект Бутурлина не был осуществлен.

Летом 1641 г. провинциальные дворяне, собравшиеся в Москве на военный смотр, потребовали, чтобы власти помогли им, «бедным». Не добившись желаемого, они с «великим шумом» ворвались в царский дворец и подали челобитье (жалобу) «о всяких своих нуждах и обидах». В январе 1642 г. царь Михаил собрал Земский собор с участием «выборных» из городов. Дворяне вновь использовали собор для жалоб на свою «бедность»[640].

Низшее дворянство на протяжении многих лет домогалось закрепления за собой земель и отмены «урочных лет». Уступая требованиям дворянского сословия, правительство в 1637–1641 гг. продлило срок сыска беглых крестьян до 10 лет.

Казна тратила много средств, чтобы поддержать военнослужилую поместную систему. Но результаты ее усилий были незначительны. В середине XVI в. на одно поместье в Новгородской земле приходилось в среднем 20–25 дворов, тогда как через сто лет — всего 6 дворов. Конечным итогом развития поместья в Новгороде за полтора века было то, что число мелких и мельчайших землевладельцев тут выросло с 39 до 85 %[641]. К 1636 г. службу в пехоте (преимущественно в гарнизонах) несли более 11 тысяч детей боярских «с пищалью», тогда как в конных полках числилось 12,8 тысячи дворян и детей боярских[642]. Упадок дворянского ополчения сопровождался сокращением его численности и понижением боеспособности. Поместной коннице трудно было выдержать столкновение с хорошо обученными наемными армиями. Поиски средств, которые позволили бы превратить обнищавших помещиков в боеспособную силу, неизбежно толкали правительство на путь организации регулярной армии.

Готовясь к войне с Речью Посполитой за Смоленск, власти осуществили военную реформу. В проведении ее большую помощь России оказала Швеция. Из Стокгольма в Москву прибыл полковник Александр Лесли, возглавивший организацию полков иноземного строя. Четыре «немецких» полка были укомплектованы «добрыми учеными солдатами», нанятыми за рубежом, и шесть полков — русскими людьми. В Швеции были закуплены крупные партии мушкетов и шпаг. В полки набирали беспоместных детей боярских, татар и казаков.

Казна обеспечивала дворян землями, стрельцов — деньгами и хлебом. Население должно было платить особый налог — «стрелецкие деньги». В XVII в. этот налог стал одним из основных и самым тяжелым для населения. В годы Смуты Романовы усвоили, что прочность династии зависит от преданности стрельцов, стоявших гарнизоном в Москве и несших охрану Кремля. Новая династия поспешила возродить стрелецкое войско. Царь и патриарх постоянно оказывали милость стрельцам, потчевали их командиров во дворце, выделяли их наградами.

Смута расшатала царскую власть, что неизбежно усилило значение Боярской думы. Наблюдательный современник дьяк Г. Котошихин писал, что Михаил без боярского совета ничего не мог делать[643]. Местническая система, регулировавшая взаимоотношения внутри правящего боярства, существовала в России более столетия и отличалась исключительной прочностью. Высшие посты в государстве занимали лица, чьи предки отличались знатностью, состояли в родстве с династией Калиты и добились наибольших успехов по службе. Переход трона к Романовым разрушил старую систему. Первостепенное значение стало приобретать родство с новой династией. Но новая система местничества утвердилась не сразу. В первые десятилетия после Смуты царю Михаилу пришлось мириться с тем, что первые места в думе по–прежнему занимала высшая титулованная знать и старые бояре, некогда судившие Романовых и выдавшие их на расправу Борису Годунову. В годы Смуты Филарет называл их своими худшими недругами. Чтобы заручиться поддержкой знати, царь Михаил, не имея казны и земель, щедро раздавал думные чипы. При нем Боярская дума стала как никогда многочисленной и влиятельной. После возвращения Филарета из плена состав думы быстро сократился.

Про Филарета говорили, что он был «нравом опальчив» (несдержан, легко впадал в гнев), мнителен, и даже сам царь боялся его. Невзирая на строгое соблюдение придворного этикета, Михаил жил в полном послушании у отца с матерью. Его первая невеста Хлопова была возвращена из Сибири. Она нравилась царю, но по приказу родителей Михаил женился на княжне Долгорукой, а после се смерти на Стрешневой. Эта последняя происходила из совсем худородной дьяческой семьи, получившей доступ в думу по милости Лжедмитрия I.

Внешнеполитическая деятельность Романовых была направлена к тому, чтобы вернуть утраченные русские земли. Швеция превратилась в XVII в. в первоклассную военную державу, и Россия искала союза с ней для войны с Речью Посполитой. Со смертью Сигизмунда III в Польше наступило бескоролевье. К тому времени срок русско–польского перемирия истек. Использовав момент, Филарет настоял на объявлении войны полякам.

Смоленская война (1632–1634) имела удачное начало. Русские войска освободили многие русские города, отошедшие к Речи Посполитой после Смуты.

В декабре 1632 г. тридцатитысячная армия боярина М. Б. Шеина подступила к Смоленску. Весной к крепости была подтянута осадная артиллерия. После длительной бомбардировки крепости русские войска дважды пытались взять город штурмом. Армия понесла большие потери, но не добилась успеха. Военная ситуация осложнилась после вторжения Крымской орды. Татары дошли до Подмосковья и разорили его.

Между тем в Речи Посполитой закончилось время бескоролевья, и на трон вступил Владислав, сохранивший титул «царя Московского». Пятнадцатитысячное войско Владислава принудило Шеина снять осаду Смоленска, а затем блокировала его лагерь. Русские несли потери от голода и болезней. Дворяне самовольно покидали лагерь. Не желая терпеть лишения и нужду, наемники, сражавшиеся в русской армии, стали переходить на сторону короля.

Шеин должен был признать свое поражение и подписал 16 февраля 1634 г. капитуляцию. Русская армия отступила от стен Смоленска, сохранив мушкеты и холодное оружие. Вся артиллерия и лагерное имущество досталось полякам. Дворянское ополчение вновь показало свою небоеспособность. При воеводе Шеине осталось не более 9 тысяч дворян и прочих ратных людей. Половина иноземных наемников после капитуляции перешла на службу к Владиславу. 3 июня 1634 г. между Россией и Речью Посполитой был подписан Поляновский мирный договор. Русские вывели свои войска из занятых ими городов. В свою очередь Владислав отказался от титула «царя Московского» и отослал в Москву утвержденную грамоту об избрании на царский трон.

Война с Польшей оказалась непосильной для России. Военное поражение под Смоленском и двукратное разорение татарами южных уездов породили повсеместное недовольство. В разгар войны умер Филарет. Царю Михаилу, и прежде не пользовавшемуся популярностью в стране, пришлось пережить трудное время. После поражения, утверждали иностранные наблюдатели, России грозило восстание[644]. Никто не забыл обстоятельств свержения династии Шуйских после военного поражения. Стремясь отвести от себя гнев народа, царь Михаил обвинил Шеина в измене. По решению боярского суда М. Б. Шеин, один из героев Смутного времени, был обезглавлен вместе с сыном. Казнь Шеина подтвердила свидетельство иностранных наблюдателей о непрочности трона Романовых.

Поражение в Смоленской войне обнаружило военную слабость России. В 1637 г. донские казаки захватили турецкую крепость Азов, а позднее, в 1641 г., обратились за помощью к царю в Москву. Русское правительство не решилось ввязаться в трудную и кровопролитную войну с Османской империей и отказало Войску Донскому в помощи. При обсуждении в думе выяснилось, что для обороны Азова от турок потребуется более 200 тыс. рублей, которых в казне не было. Тогда решено было созвать в столице собор. «Сказки», поданные властям участниками собора — дворянами и купцами, — рисовали удручающую картину разорения и обнищания страны. Не получив помощь из Москвы, казаки сдали Азов туркам.

В 1645 г. царь Михаил умер, и трон наследовал его шестнадцатилетний сын Алексей. Романовы пришли к власти в качестве выборной земской династии. Недооценивая силы земщины, власти не стали созывать собор для утверждения на троне молодого монарха. Это не могло не сказаться на популярности государя. В народе толковали, что царевич Алексей «подменный», а законные наследники престола скрываются за рубежом. Фактически правителем государства стал «дядька» (воспитатель) царевича Б. И. Морозов. Это послужило почвой для молвы, будто Алексея посадил на царство один лишь боярин Морозов.

В качестве главы Стрелецкого и Аптекарского приказов, а также приказа Большой казны боярин Б. И. Морозов сосредоточил в своих руках контроль за стрелецким гарнизоном столицы и финансами государства. Алексей следовал его советам в государственных и личных делах.

Алексей достиг совершеннолетия, и его окружение взялось за устройство царского брака. В Москве были устроены смотрины, в которых участвовало 200 невест. Алексей выбрал в жены девицу Всеволожскую. С невестой, призванной во дворец, случился обморок. Бояре, которых выбор государя не устраивал, объявили, что девица больна «падучей» болезнью (эпилепсией), и отправили ее в Сибирь. Розыск о порче царской невесты бросил тень подозрения на людей дяди царя Никиты Ивановича Романова, будто бы «очаровавших» (околдовавших) Всеволожскую. Н. И. Романова сослали в его имение. Подлинной причиной расправы с Романовым было его столкновение с Морозовым. Желая породниться с династией, Б. И. Морозов избрал в невесты себе и Алексею родных сестер — дочерей неприметного сына боярского Ильи Милославского. Свадьбы отпраздновали одну вслед за другой. Морозов был человеком незаурядным, обладал широким кругозором, питал интерес к западным новшествам. В своих владениях он действовал как рачительный хозяин и предприниматель. Боярин наладил добычу железной руды, основал железоделательный завод и поташные мануфактуры на своих землях. Продажа поташа на западных рынках обеспечила ему крупные прибыли. Получив власть, Морозов пытался использовать свой опыт, чтобы поправить финансы в государстве. Он задумал реформы, которые шли вразрез с московской стариной. Казна отменила стрелецкие деньги — главный прямой налог и ввела особый налог на соль. Власти полагали, что теперь никто из подданных не сможет уклониться от уплаты налога и при этом никто «лишнего платить не станет, а платить всякой станет без правежу собою»[645]. (Должников, не уплативших налог, ставили на правеж, т. е. били палками на рынке.) В некоторых западных странах власти давно использовали косвенные налоги, в особенности же соляной налог, для пополнения казны. Московские финансисты, по–видимому, решили использовать этот опыт, но они не учли того, что рыночные связи и денежное обращение в России были неразвитыми, что препятствовало расширению системы косвенного обложения. Единственным результатом реформы явился упадок соляной торговли в стране. Не только народ, но и мелкие дворяне ограничили свое потребление и перестали покупать соль, налог на которую значительно превышал ее рыночную цену. Налоговые поступления резко сократились. По прошествии двух лет власти отменили соляной налог и распорядились собрать «стрелецкие деньги» за два года. В казне не оказалось денег, необходимых для выплаты жалованья стрельцам. В столице произошли волнения.

1 июня 1648 г. просители пытались вручить жалобы царю, когда тот проезжал по улице. В придворных полетели камни. Пожарский и несколько других бояр получили ушибы. Стрельцы разогнали толпу и арестовали нескольких челобитчиков. Инциденту не придали значения, и 2 июня Алексей Михайлович возглавил крестный ход с одной из наиболее почитаемых в народе икон — Владимирской Божьей матери. Толпа вновь обратилась к государю, требуя удовлетворения своих жалоб и смещения Л. Плещеева, судьи Земского приказа. Испуганный царь согласился принять челобитную от народа, но таковой не оказалось. Когда крестный ход возвращался с Красной площади, толпа ворвалась в Кремль. Алексей велел царедворцам принять челобитье от москвичей, но вышедшие из дворца бояре подверглись насилию. Власти не могли справиться с толпой, так как стрелецкие войска вышли из повиновения. Смешавшись с народом, стрельцы отказались подчиняться властям. Почувствовав свою силу, толпа бросилась громить богатые дворы. На рассвете следующего дня грабежи возобновились. Пытаясь успокоить народ, царь велел выдать на расправу Леонтия Плещеева. Палач вывел его из дворца на площадь для казни, но толпа вырвала его и растерзала. Плещеев возглавлял Земский приказ, в обязанности которого входило поддержание порядка в столице. Убийство Плещеева развязало руки мятежникам. Реформа налогового обложения должна была, по замыслу Морозова, облегчить участь народа. Но реформа не удалась, что вызвало озлобление населения. В первый же день мятежа чернь напала на двор богатого купца Василия Шорина. На него возлагали ответственность за чрезмерное повышение цены на соль. Шорин едва избежал гибели. Дьяк Назарий Чистой, которого считали еще одним инициатором соляного налога, был убит на собственном дворе. В дальнейшем толпа принялась громить дворы бояр, дворян и дьяков, не особенно разбирая, кто был противником, а кто сторонником Морозова.

В качестве главы Стрелецкого приказа Морозов должен был жаловать стрельцов. Однако царская казна была пуста, и правительству пришлось урезать плату стрелецкому гарнизону. Неудивительно, что двор Морозова был разграблен в числе первых. Когда народ стал требовать выдачи правителя на расправу, царь выслал на площадь Н. И. Романова. Недруг Морозова Романов был встречен толпой возгласами: «Он (Романов) должен нами управлять вместе с царем и получить должности и чины, которыми облечен Морозов… пусть он добьется, чтобы Морозов был им выдан…»[646] Боярин обещал толпе, что Морозов будет пострижен в монахи и сослан в монастырь. Царь Алексей подтвердил клятвою на кресте, что отстранит боярина от управления страной и вышлет из столицы. Тем временем народ стал требовать казни начальника Пушкарского приказа П. Траханиотова. 5 июня он был выдан толпе и убит на Лобном месте. Под сильной охраной Морозова увезли из столицы в Кирилло — Белозерский монастырь.

Не все части гарнизона присоединились к бунтующему народу. Стрелецкий Стремянный полк и некоторые другие части сохранили верность государю. К Стремянному полку присоединился отряд наемных иноземцев, прибывший ко двору с распущенными знаменами, под барабанный бой. Волнения в столице пошли на убыль, власти восстановили порядок на улицах города.

10 июня во дворец явились представители дворян и столичных купцов. Они потребовали от властей немедленного созыва Земского собора в целях восстановления законности в государстве и упорядочения судопроизводства. Несовершенство и запутанность законов была одной из главных причин злоупотреблений приказных чиновников и судей, что постоянно порождало недовольство населения. Напуганные мятежом, власти не остались глухи к требованиям дворян и представителей третьего сословия. Последовал указ о проведении выборов в провинции и созыве в столице Земского собора. «Выборные» от дворян и горожан должны были явиться в Москву 1 сентября 1648 г. Задача подготовки нового кодекса законов («Уложения») была возложена на особую боярскую комиссию, которую возглавил боярин князь Н. И. Одоевский.

Положение в столице оставалось неспокойным. Волнения могли возобновиться в любой момент. Опасность усугублялась глубоким раздором в Боярской думе, парализовавшим все усилия властей. Н. И. Романов не смог получить ключевой пост начальника Стрелецкого приказа. Но эту должность занял его сторонник князь Я. К. Черкасский. Рассчитывая упрочить свои позиции, бояре стали добиваться удаления из Москвы ИД. Милославского, тестя Морозова. Осенью это требование было поддержано многими стрельцами. Однако царь Алексей роздал стрельцам щедрое жалованье, и в угоду ему Стремянный полк подал челобитную о возвращении Б. И. Морозова в Москву. Позднее к обращению присоединились другие стрелецкие полки. В октябре 1648 г. Морозов приехал в Москву, а через несколько дней Я. К. Черкасский подвергся аресту. На пост начальника Стрелецкого гарнизона Москвы был назначен ИД. Милославский. Чудом избежав гибели, Морозов предпочитал теперь действовать из–за кулис. Современники это хорошо понимали. По словам одного из них, все–то «Морозов делает умыслом, будто он теперь ничем не владеет и дал всем владеть Милославскому». Однако пока симпатии народа были на стороне Романова и его сторонников, положение Морозова оставалось шатким. Москвичи открыто говорили, что власти не посмели отправить в ссылку Черкасского, «боясь нас (народ. — Р. С.), что весь мир (столичная община. — Р. С.) качается: как его станут посылать, и боярин Никита Иванович Романов хочет выехать на Лобное место и станет миру говорить и мы за него всем миром встанем, а бояр Морозова и Милославского побьем…»[647].

Осенью в Москве открылся Земский собор, а в январе 1649 г. комиссия Н. И. Одоевского представила собору новый кодекс законов, получивший наименование Соборного Уложения. Как значилось в царском наказе, составители Уложения должны были следовать апостольским правилам и законам «греческих царей» (Византийскому кодексу). Но все же их главная задача состояла в том, чтобы упорядочить законы, изданные в России при новой династии, и вместе с тем удовлетворить требования сословий, выдвинутые в дни мятежа в Москве. В отличие от предыдущих рукописных Судебников Уложение было первым печатным сводом законов. Его издали в количестве 2000 экземпляров и разослали по городам.

Кризис поместного дворянства, явившийся одной из причин Смуты, не был преодолен к середине XVII в., и власти принуждены были считаться с этим. К середине столетия в России было возрождено менее половины пашни, распаханной в XVI в. Упадок фонда государственных (поместных) земель имел катастрофические последствия для мелкого дворянства. Численность служилого сословия неуклонно увеличивалась, и казна не могла обеспечить поместьями поступавших на службу «новиков». Все это неизбежно ускоряло процесс дробления поместий. Власти широко использовали черносошные и дворцовые земли для раздачи знати и дворянам, но их фонды были ограниченными. Земельный голод дворян воскресил проекты секуляризации церковных земель, возникшие еще на соборе 1503 г. Дворянские представители выступили на Земском соборе 1648 г. с предложением конфисковать земли, которые церковь приобрела после смерти Ивана IV в обход изданным им законам. Окружение царя не рискнуло ответить дворянам отказом. Поначалу царь Алексей Михайлович не только принял их челобитную, но и распорядился подготовить всю необходимую документацию. То, что не удалось Ивану III и Василию III, теперь казалось близким к осуществлению. Казна и дворянство с завистью глядели на цветущие церковные имения и не прочь были разрешить свои трудности за счет новых конфискаций. Но сопротивление высшего духовенства было слишком велико, и царь не нашел единодушия даже в своем ближайшем окружении. Дело ограничилось подтверждением законов Грозного, воспрещавшим церкви расширять вотчинные владения.

Система поместного землевладения, основанная на государственной земельной собственности, могла функционировать лишь при наличии сильной центральной власти. Династия, водворившаяся в России после Смуты, не обладала достаточными средствами, чтобы обеспечить господство государственной собственности. Соборное Уложение 1649 г. расширило права помещиков, разрешив им обмен поместий вне пределов своих уездов. Под видом обмена помещики нередко осуществляли частичную продажу поместных владений. Упрочилась традиция наследования поместий. Власти санкционировали обычай, в соответствии с которым вымороченные поместья должны были оставаться «в роду» умершего сына боярского.

Мелкопоместные дворяне не могли экономическими средствами удержать на своих землях крестьян. По этой причине они упорно добивались отмены урочных лет и окончательного прикрепления крестьян к земле. По ходатайству служилых людей «всех городов» Земский собор 1648 г. принял закон, по которому землевладельцы получили право искать своих крестьян и возвращать их на свои земли без ограничения срока давности. Основной документацией, удостоверявшей принадлежность крестьян землевладельцу, были признаны писцовые книги, составленные в 1626 г. «А отдавать беглых крестьян и бобылей из бегов, — значилось в Уложении 1649 г., — по писцовым книгам всяких чинов людем без урочных лет»[648]. За время после валовой описи произошла смена поколений. Но это не имело существенного значения. Дворяне получили возможность вернуть не только крестьянина, записанного в книги, но и его сыновей и внуков. Возврату подлежала вся семья крестьянина вместе со всем нажитым имуществом. Уложение впервые вводило суровое наказание (вплоть до торговой казни и тюремного заключения сроком на год) за поселение у себя беглых крестьян. Виновный землевладелец должен был платить по 10 рублей за каждый год укрывательства чужого крестьянина. (При расчетах исходная оценка составляла 4 рубля «за голову» крестьянина и 5 рублей за «глухой» живот — неописанное имущество крестьянина.)

Соборное Уложение окончательно сформировало систему государственного крепостного права в России. Для поддержания государственного фонда земель законодатели запретили землевладельцам переводить крестьян с поместных земель на вотчинные. Дворяне осуществляли полицейский надзор за крестьянами, собирали с них и вносили в казну подати, отвечали за выполнение ими государственных повинностей. Крестьяне лишались права самостоятельно отстаивать свои интересы в суде. Землевладельцам запрещалось насильно лишать крестьянина его имущества, но долги несостоятельного землевладельца погашались за счет его крестьян и холопов.

Городское население страдало от того, что в черте города существовали обширные «белые» слободы, население которых не платило налогов вместе с «черными» людьми (податным населением). Спасаясь от царских податей, горожане уходили под покровительство бояр и духовенства. Наибольшее количество «белых» дворов принадлежало Н. И. Романову, Черкасским, Салтыковым, а также патриарху. У Б. И. Морозова их не было вовсе. Старшие бояре в дни мятежа умело использовали настроения москвичей, чтобы натравить толпу на Морозова. Но правитель нашел верное средство подорвать старания своих противников. Невзирая на сопротивление патриарха и старших бояр думы, Земский собор постановил конфисковать в казну все «белые» слободы и обязать их платить подати вместе с городской общиной.

Будучи слабым человеком, царь Алексей искал опоры в своем окружении. Сначала он всецело подчинялся авторитету «дядьки» (воспитателя), а затем избрал себе наставником монаха Никона. Никита Минич (в монашестве Никон) родился в семье мордовского крестьянина под Нижним Новгородом. В двадцать лет Никита получил место священника, а затем ушел в Анзерский скит на Белое море и там принял постриг. В тридцать восемь лет он стал игуменом небольшого монастыря на Киж–озере, а через три года случайно попал на глаза государю, что положило начало его фантастической карьере. Никон обладал сильным и страстным характером, его благочестие и праведность производили на окружающих огромное впечатление. Едва познакомившись с Никоном, царь поставил его архимандритом в Новоспасский монастырь, родовую обитель Романовых.

По словам очевидцев, в дни бунта в Москве нашелся монах, почитаемый всеми за примерную жизнь и весьма ревностный к своей вере, он–то и «укротил ярость народа своими убеждениями»[649]. Полагают, что этим монахом был Вонифатьев. Но такое предположение неосновательно, так как Вонифатьев не был монахом, а люди того времени четко различали черное и белое духовенство. Никона отличали мужество и воля, и он как нельзя лучше подходил к роли укротителя бунта. Царь высоко оценил услуги архимандрита и через полгода после мятежа сделал его митрополитом Новгородским.

Восстание в Москве не было единичным явлением. В 1650 г. народ восстал в двух крупнейших русских городах, Новгороде и Пскове. В отличие от растерявшегося воеводы глава Софийского дома митрополит Никон действовал в Новгороде столь же энергично, как и в Москве. Едва начался мятеж, он наложил церковное проклятие на его вождей, названных поименно, и на всех участников. В ответ новгородцы ударили в набат и ворвались на митрополичий двор. Они осыпали владыку непотребной бранью, но тот не поддался страху и продолжал убеждать бунтовщиков. Поведение Никона укрепило доверие к нему монарха[650].

Алексей Михайлович гордился родством с Грозным и увлекался чтением исторических сочинений о нем. Одним из самых драматических эпизодов в истории Ивана IV была казнь митрополита Филиппа. Первым, кто подробно описал мученическую смерть святителя, был князь Курбский. При царе Федоре соловецкие монахи добились разрешения перевезти тело митрополита из тверского Отроча монастыря, где он был задушен, на Соловки. Могила мученика стала местом паломничества богомольцев, местом исцелений и других чудес, привлекавших всеобщее внимание. Иноки Соловецкой обители в течение многих десятилетий собирали материалы для составления жизнеописания своего игумена. Монастырь входил в состав Новгородской епархии, и архиепископ Никон принял в соловецком деле живое участие. В 1652 г. он выехал в Соловки с тем, чтобы перевезти мощи Филиппа на этот раз из Соловков в Москву для погребения в главном храме России, Успенском соборе. Не в привычках Никона было приноравливаться к сильным мира сего. Нисколько не считаясь с симпатиями царя Алексея, Никон заставил его написать покаянное письмо святому Филиппу как бы от имени Грозного. Письмо начиналось словами: «Молю тебя и желаю пришествия твоего сюда (в Москву. — Р. С.), чтобы разрешить согрешение прадеда нашего царя Ивана…»[651] Подчинившись Никону, царь не изменил своих взглядов и после разрыва со своим пастырем поставил ему в вину слова о неправедном мучении Филиппа Грозным. В речах пастыря монарх стал усматривать бесчестье и укоризну блаженной памяти великого государя.

На Соловках Никон получил письмо от царя с извещением о смерти прежнего патриарха и предложением занять опустевшую кафедру. Мятежи в столице и по городам обнаружили бессилие власти перед лицом бунтующего народа и его зависимость от великих бояр. Проча Никона в патриархи, Алексей Михайлович предупреждал его о необходимости ладить с боярами. Будучи митрополитом, Никон с крайней суровостью обращался с великородными членами думы, отчего среди бояр шел ропот: «никогда такого бесчестья не было, что теперь государь нас выдал митрополитам»[652]. Уведомив обо всем Никона, государь просил не выдавать его боярам, а говорить от своего лица, будто он узнал о деле не из царского письма.

Никон настоял на том, чтобы церемония его посвящения была проведена подле мощей Филиппа Колычева в Успенском соборе. Посреди богослужения новый патриарх неожиданно для всех объявил об отречении от патриаршего сана. Никона вдохновлял пример Филиппа. Застигнутый врасплох, царь повалился в ноги святителю. Его примеру поневоле последовали бояре и прочий люд. В ответ на слезные моления царя Никон обратился с вопросом к присутствующим: «Будут ли почитать его как архипастыря и отца и дадут ли ему устроить церковь?»[653] Смысл речи владыки был предельно ясен. Никон требовал исключительных полномочий для проведения церковной реформы. Царь, бояре и духовенство заверили владыку, что никто не будет чинить ему помех, и 25 июля 1652 г. Никон занял патриарший престол.

Новый патриарх посвятил много времени проведению церковной реформы. Но в силу особенностей своего характера Никон отнюдь не ограничился сферой церковных дел. Подпав под влияние Никона, царь Алексей всемерно поощрял его вмешательство в мирские дела и наконец узаконил дело, пожаловав патриарху чин «великого государя». Пример деда, возродившего сильную царскую власть после Смуты, вдохновлял молодого монарха.

Митрополит Филарет был инициатором Смоленской войны. Никон со всей энергией поддержал планы войны с Польшей в 1654 г. Отправляясь в польский поход, царь Алексей оставил ведать Москву годовалого наследника и при нем «дядьку» (воспитателя) князя Пронского и нескольких других членов думы. Пронский умер в том же году, а дела управления перешли в руки «великого государя» Никона. Именно на него возложил Алексей набор войск и снабжение армии. Глава церкви обращался с боярами без всякого почтения, бранил их за нарушение поста и другие проступки. Боярская дума терпела всевластие Филарета, видя в нем не столько пастыря, сколько отца царя. Произвол бывшего мордовского крестьянина вызывал у родовитых бояр крайнее возмущение. Деятельность патриарха неизбежно должна была натолкнуться на противодействие Боярской думы, члены которой не желали делиться с церковью своими политическими прерогативами.

Никои верил в миссию Руси как спасителя мирового православия и освободителя страждущих под игом турок славянских народов. Царь Алексей не обладал способностями полководца, но патриарх убедил его возглавить поход в пределы Речи Посполитой, дабы оказать помощь православному населению Украины. Для контроля за действиями бояр в условиях начавшейся войны монарх учредил Приказ тайных дел. Приказ появился в то время, когда влияние Никона достигло высшей точки. Новое учреждение не было центром политического сыска. Скорее то была личная канцелярия самодержца, призванная контролировать деятельность думы. Все русские приказы были по существу единой разветвленной канцелярией думы. Исключением стал новый приказ. Во главе его стоял ближний дьяк, не входивший в думу. С получением думного чина такой дьяк терял свой пост. Отправляя бояр в поход, царь приставлял к ним подьячих Тайного приказа, чтобы они все «подсматривали» и без промедления докладывали в Москву. В своей переписке приказ нередко использовал тайные шифры, составленные самим государем. Опека бояр давно тяготила самодержца. В письме к Никону он сообщал, что отправил в отставку старого дворецкого, и с гордостью добавлял: «а слово мое теперь в Дворце добре страшно и делается все без замедления»[654]. Патриарх Никон всемерно помогал монарху восстановить сильную власть во всем ее великолепии и «грозе». Царь Иван IV пытался избавиться от опеки Боярской думы с помощью опричнины, Алексей Романов — с помощью Приказа тайных дел. Дьяк Г. Котошихин так определял значение нового учреждения: «в тот Приказ бояре и думные люди не входят и дел не ведяют кроме самого царя», «а устроен тот Приказ… для того, чтобы его царская мысль и дела исполнилися по его хотению, а бояре бы и думные люди о том ни о чем не ведали»[655].

Получив титул «великого государя», Никон фактически стал выполнять функции правителя государства, несвойственные главе церкви. Патриарх не одобрял решений Земского собора 1648 г., а новый свод законов называл «беззаконной книгой», «проклятым законоположением». Никон категорически отвергал любые покушения казны на церковное имущество, и при нем конфискации городских слобод у патриаршего дома и иерархов прекратились. Нимало не считаясь с законами, Никон добился от царя пожалования патриаршему дому богатых земель и угодий. На Никона негодовали царица с Милославскими, знать и духовенство. «Великий государь» патриарх заставлял бояр часами ждать приема на патриаршем дворе. Противников Никона из числа священнослужителей ждали побои, тюрьма или ссылка в Сибирь. Бывший друг патриарха Иван Неронов однажды с горечью сказал ему: «Какая тебе честь, владыка святой, что всякому ты страшен», «дивлюсь, государевы царевы власти уже не слыхать, от тебя всем страх…»[656].

Никон был поборником возрождения империи. Когда русские войска заняли столицу Литвы, он настаивал на включении католической Литвы в состав России и советовал царю завоевать также и Польшу. Победы русского оружия вселили в патриарха уверенность в том, что мощь Польши сломлена раз и навсегда. Его уверенность разделял другой любимец царя, известный дипломат А. Л. Ордин — Нащокин. Под влиянием советников царь, не подписав мирного договора с Польшей, начал войну со Швецией. Идя по стопам Грозного, он приступил к завоеванию Прибалтики и возглавил поход на Ригу. Осада Риги завершилась полной неудачей. После возвращения Алексея Михайловича из–под Риги его прежней дружбе с патриархом пришел конец. Никон продолжал самовластно распоряжаться делами государства, невзирая на присутствие монарха в «царствующем граде». Теократические устремления патриарха стали раздражать самодержца. Идея главенствующей роли церкви противоречила российским порядкам и византийской традиции, определившей место церкви в обществе. Глава церкви не рассчитал своих сил, восстановив против себя Боярскую думу и ближних людей царя. Окончательный разрыв между монархом и думой, с одной стороны, и патриархом — с другой, был вызван не случайной размолвкой, а спором о титуле, имевшем кардинальное значение. Через бояр Алексей Михайлович в 1658 г. объявил Никону, что лишает его титула «великого государя». В ответ владыка покинул патриарший двор в Кремле и удалился в монастырь. Будучи в монастыре, Никон выступил с обоснованием идеи превосходства духовной власти над мирской: власть патриарха он сравнивал с дневным светилом — Солнцем, царскую власть — с Луной, которая светит в ночи. «Не от царей начальство священства приемлется, но от священства на царство помазуются», — утверждал владыка и заключал свою мысль словами, что «священство царства преболе (выше. — Р. С) есть»[657]. Таким образом, Никон решительно разрывал с византийской идеей «премудрой двоицы», означавшей фактически полное подчинение церкви императорской власти и усвоенной Русью со времен принятия христианства. Лишь в 1666 г. царю удалось созвать в Москве Вселенский собор. Патриархи православного Востока согласились судить Никона и с этой целью явились в Москву. С обвинительной речью на суде выступил Алексей Романов. Никона низложили и сослали на Белоозеро.

Невзирая на теократические тенденции, деятельность Никона способствовала возрождению самодержавных порядков, поколебленных Смутой. Осведомленный дьяк Г. Котошихин, бежавший из России в 1664 г., отметил, что Михаил Романов «самодержцем писался, однако без боярского совету не мог делати ничего», зато его сын ныне «государство свое правит по своей воле»[658]. Царь Алексей добился цели. Столкновение между Боярской думой и руководством церкви способствовало его успеху.

Род Романовых не принадлежал к княжеской знати и не пользовался старинными правами удельной аристократии. Не будучи князьями, члены династии не могли претендовать на удельные княжества. Многовековая традиция образования уделов для родственников царя была уничтожена в XVII в. раз и навсегда. Не получив удела, дядя царя Иван Романов затратил много сил и средств на то, чтобы расширить свои вотчинные владения и распространить их на все города и села, некогда принадлежавшие боярам Романовым. Он стал одним из самых богатых людей своего времени. Его сын Никита Иванович умер бездетным, и все владения семьи перешли в казну, преимущественно под управление Приказа тайных дел. Приказ наложил руку на вымороченные вотчины других членов династии, а также на земли и заводы умершего правителя Б. И. Морозова. Царь Алексей Михайлович образовал для себя личные владения, по–видимому следуя примеру Ивана Грозного, устроившего для себя опричнину, а позднее «удел». Различие заключалось в следующем. Меры Ивана IV должны были разрешить политические задачи. Царь Алексей преследовал в первую очередь финансовые цели. В его личных владениях было заведено образцовое хозяйство, действовали заводы. В итоге доходы царя, которыми он распоряжался помимо думы, стали быстро расти. Львиная доля средств Приказа тайных дел шла на жалованье стрелецкому войску. Смута обнаружила неспособность традиционного московского учреждения — Государева двора — обеспечить безопасность царской фамилии и стабильность государственной власти. Романовы пытались создать для трона дополнительную военную опору, превратив московских стрельцов в личную гвардию монарха.

Военные неудачи подорвали веру Романовых в мощь доставшейся им империи. Поэтому они не оказали поддержки казакам, отнявшим Азов у турок, и не послали свои войска на Украину, восставшую против Польши. Украинский гетман Богдан Хмельницкий, неоднократно обращавшийся за военной помощью к Москве, должен был заключить союз с Крымской ордой. Лишь после долгих колебаний и проволочек царь Алексей в 1653 г. принял решение принять войско Запорожское и всю Украину под свою «высокую руку» и начать войну с Речью Посполитой. В июне он известил об этом украинского гетмана, а в октябре решение о войне было принято Земским собором в Москве.

В январе 1654 г. Богдан Хмельницкий собрал в Переяславле раду (совет), принявшую решение об объединении с Россией, чтобы «есми во веки вси едины были». В марте представители Украины подписали в Москве соглашение об условиях объединения. Под властью царя украинская шляхта, казацкое войско и крупнейшие города должны были сохранить свои права и привилегии. Главой войска оставался выборный гетман. Начиная войну с Польшей, Россия выдвинула в качестве первоочередной задачи освобождение земель, утраченных после Смуты. На Украину были посланы вспомогательные силы, тогда как главная армия во главе с царем летом 1654 г. осадила Смоленск.

Народные восстания на Украине и в Белоруссии, нападения Крымской орды подорвали мощь Речи Посполитой. Царю понадобилось немногим более двух месяцев, чтобы добиться капитуляции королевского гарнизона Смоленска. В 1655 г. русские заняли белорусскую столицу Минск и литовскую столицу Вильнюс.

Речь Посполитая пережила в 1655 г. национальную катастрофу. Воспользовавшись военными поражениями, шведы ворвались в пределы Польши и захватили Варшаву и Краков. Гетман Радзивилл с литовскими магнатами объявили о переходе Литвы под власть шведской короны. Царь Алексей готовился вступить в переговоры с Радзивиллом, но получил совет от Никона: «Радзивилла не призывать (под царскую руку. — Р. С.), его и так Бог предает»[659]. Шведский король предложил Богдану Хмельницкому титул князя Киевского под протекторатом Швеции и заявил претензии на Белоруссию. Война между Россией и Швецией стала неизбежной. В 1656 г. русские вернули себе земли на Неве с крепостью Орешек (Нотебург), утраченные после Смуты, а также захватили Дерпт (Юрьев). Однако наступление царя Алексея на Ригу потерпело полную неудачу.

Русско–шведская война помогла полякам оправиться от поражения и освободить Польшу от шведских войск. После смерти Богдана Хмельницкого гетман И. Выговский объявил о возвращении Украины под власть польского короля. В войне с царскими войсками казаки опирались на помощь Крымской орды. Летом 1659 г. русские потерпели поражение в битве под Конотопом. С помощью запорожцев хан заманил в западню дворянскую конницу и разгромил ее. По приказу хана пленные дворяне были зарезаны все до единого вместе с их предводителем Пожарским.

Заключив мирный договор со Швецией, Речь Посполитая направила все военные силы против России. Однако взаимное ослабление этих государств усилило позиции Крыма и турок в Восточной Европе. В 1660 г. армия боярина В. Б. Шереметева при поддержке нового гетмана Украины Юрия Хмельницкого предприняла наступление на Львов. Крымские татары, действуя совместно с войском польским, окружили московскую армию и принудили ее сложить оружие. Шереметев оказался в крымском плену. Хмельницкий, не получив своевременно помощи от русских, был вынужден заключить с поляками мирный договор, по которому Украина вновь перешла под власть Польши.

Поражения и внутренние трудности вынудили Россию искать мир с соседями. В 1661 г. русские заключили мир со Швецией и отдали все земли вдоль Невы и в Прибалтике. В 1667 г. Андрусовское перемирие положило конец 13-летней войне между Россией и Речью Посполитой. Россия потеряла литовские земли, но вернула Смоленск, Чернигов и другие города, захваченные поляками в период Смуты. Украина оказалась расчленена на две половины. Левобережная Украина, где гетманом был ставленник Москвы, перешла под власть царя. По условиям перемирия Россия должна была временно, на два года, сохранить под своим управлением Киев, занятый ее войсками. Запорожская Сечь (укрепленный городок на Днепре, бывший столицей Запорожского казачьего войска) признавалась совместным владением Польши и России. Мир был закреплен договором о совместных боевых действиях против турок и татар в случае их вторжения. Война, начатая во имя освобождения православного украинского народа, завершилась разделом Украины. В самой России она породила экономические трудности и финансовый кризис.

Смута поколебала авторитет церкви. Духовенство сознавало необходимость реформы церковной жизни, но среди пастырей церкви не было единодушия. Споры о вере и обрядах стали прологом к церковному расколу. Царь Алексей был человеком глубоко религиозным. Особым влиянием на государя пользовался его духовник Стефан Вонифатьев, собравший подле себя кружок «боголюбцев». В него входили священники, выделявшиеся своим благочестием и даром красноречия. Царь собрал их из разных городов России. Вонифатьев, Иван Неронов, Аввакум Петров, Никон и другие «боголюбцы» заботились об упорядочении церковных дел и обрядов, об исполнении церковью ее высокой нравственной миссии, исправлении книг на Печатном дворе. После Смуты Печатный двор возобновил и расширил масштабы своей деятельности. В свое время Максим Грек пытался исправлять московские рукописные книги по греческим оригиналам, но он кончил свою жизнь в тюрьме. Среди московского духовенства прочно утвердилась мысль о том, что греки не смогли сохранить свою веру в чистоте под властью турок. Тем не менее Печатный двор не мог обойтись без услуг ученых греческих монахов. Ревнители московского благочестия с недоверием следили за их деятельностью. Они были твердо убеждены в том, что после падения Византии на долю Москвы выпала задача сохранения чистоты православной веры, из чего следовало, что при исправлении богослужебных книг за образец должны быть взяты не греческие, а московские рукописные книги. Претензии такого рода, естественно, не встречали сочувствия греков. В середине XVII в. русские люди были потрясены известием о сожжении московских богослужебных книг на Афоне. Напряжение во взаимоотношениях грекофилов и их противников постоянно нарастало. Официальное руководство церкви отвергало любые попытки реформы московских обрядов и обычаев. «Боголюбцы», рассчитывая на поддержку царя, не побоялись вступить в конфликт с главой церкви. Поначалу их усилия сосредоточились на том, чтобы упразднить многогласие в церковной службе, когда несколько священнослужителей пели и читали молитвы одновременно, из–за чего прихожанам трудно было что–нибудь понять. Вонифатьев и его окружение требовали введения «единогласия». Патриарх воспринял новшества как покушение на московскую старину. Созванный им в 1649 г. собор наложил запрет на «единогласие». Когда же Вонифатьев заявил, что в Московском государстве нет более Божьей церкви, собор пригрозил царскому духовнику судом и казнью.

Никон разделял взгляды «боголюбцев», по их взаимоотношения подверглись суровому испытанию, когда он занял патриарший престол и приступил к реформе. Восточные иерархи, зачастившие в Москву, охотно обсуждали с царем и его окружением планы возрождения Византии под эгидой России. Один из таких иерархов предсказал Никону, что после освобождения Константинополя от турок он вернет православию храм святой Софии и станет главой мировой православной церкви. Идеи подобного рода высказывались неоднократно, и московские умы были давно подготовлены к их восприятию. При патриархе Иове теория «Москва — третий Рим» подкрепила претензии московской церкви на равное положение с восточными патриаршествами. При «великом государе» Никоне названная теория получила новую имперскую направленность. Идея мирового православного царства, усвоенная царем Алексеем и Никоном, стала одной из главных причин раскола русской церкви. Поставив под свою власть Украину и имея в виду перспективу дальнейшего объединения православных народов Восточной Европы и Балкан, царь и его советники должны были позаботиться о достижении религиозного единства, без чего империя лишилась бы прочного фундамента. Достичь такого единства можно было двояким способом. Первый заключался в том, чтобы взять за образец московские обряды и переводы и навязать их грекам, украинцам и всему прочему православному миру. Другой путь состоял в том, чтобы внести исправления в московские обряды и книги, следуя новогреческим образцам. Никон избрал второй путь, признав, что русской церкви следует поучиться у более образованных греков и ученых киевских монахов. Ближайшим помощником Никона выступил известный украинский богослов Епифаний Славинецкий. Исправление книг патриарх поручил Арсению Греку. В прошлом Арсений не раз менял веру, был униатом, принял ислам, за что в России был сослан на покаяние в Соловецкий монастырь. Никон освободил Арсения, вызвал с Соловков и определил на Печатный двор. Следуя приказу патриарха, Печатный двор начал исправлять московские книги по греческим оригиналам, а затем церковные власти внесли изменения в обряды. При Грозном митрополит Макарий с собором приговорили креститься двумя перстами, как в Москве, а не тремя — как в Новгороде, повторять возглас «Аллилуйя» дважды, а не трижды, служить литургию на семи, а не на пяти просфорах, писать имя Исус, а не Иисус и пр. Никои, обнаружив расхождения русского обряда с греческим, решительно стал на сторону греков и единоличным приказом велел прихожанам креститься тремя перстами, потому что так крестятся греки.

Собор 1654 г. одобрил новшества и внес изменения в богослужение, из–за чего сократились литургия, обряды крещения и покаяния. Собор предписал ходить вокруг аналоя не по солнцу («посолонь»), а против солнца, отменил поклоны на коленях, когда молившиеся били челом о землю, запретил иконы, написанные не в византийской, а в западноевропейской манере. Еретические иконы подверглись публичному поруганию: с досок соскабливали лики святых и в таком виде носили по городу.

Столкнувшись с сопротивлением бывших друзей, Никон подверг разгрому кружок «боголюбцев»: Аввакум был сослан в Сибирь, Неронов — в Каменский монастырь на Кубенском озере. Епископ Коломенский, осмелившийся усомниться в некоторых из нововведений, лишился сана. Священный собор отлучил от церкви всех противников реформ.

Глава церкви вел дело торопливо, самовластно и круто. Он требовал немедленного отказа от старых обрядов и точного исполнения новых. Печатный двор спешно напечатал исправленные книги. Их рассылали по епархиям, а старые изымали. Константинопольский патриарх благословил и одобрил все начинания Никона. Грекофильство Никона не знало предела. Он велел духовенству сменить традиционное русское облачение на греческое. На патриаршей кухне была заведена греческая еда. Старорусские обряды предавались осмеянию с неуместной запальчивостью и резкостью. Грекофильство имело в основе не преклонение перед эллинистической культурой и византийским наследием, а провинциализм патриарха, выбившегося из простых и претендовавшего на роль главы вселенской греческой церкви (С. Зеньковский)[660].

Ревнители московского благочестия не сразу сложили оружие. Они опирались на силу традиции. У них были влиятельные покровители при дворе, множество приверженцев среди стрельцов и в народе. Про царицу Марию Милославскую говорили, что она спасла Аввакума от казни. Непримиримыми противниками реформы выступили боярыня Морозова и ее сестра княгиня Урусова (первая из них была свояченица Б. И. Морозова). После удаления Никона в монастырь Аввакум и Неронов вернулись в Москву и пытались с помощью царя добиться отмены нововведений. Однако глава Святорусского православного царства нанес их надеждам жестокий удар. Порвав с Никоном, он продолжил его дело.

Призванные на собор Неронов и другие приверженцы старых обрядов (старообрядцы) принесли повинную. Лишь Аввакум остался верен себе и продолжал решительно отстаивать на соборе старину. Многие священники, монахи и столичные юродивые повторяли речи Аввакума и убеждали народ в его правоте. Собор предал Аввакума анафеме. После ареста его вторично отправили в ссылку.

Собор 1666–1667 гг. довершил торжество никониан и грекофилов. Добрую половину епископата на соборе составляли иерархи, прибывшие с Востока. Собор отменил решения московского Стоглавого собора, признав, что митрополит Макарий с иными московскими иерархами «мудроствовал невежеством своим безразсудно». Собор положил начало расколу русской церкви. Все, кто отказался подчиниться его решениям, были отлучены от церкви. Преданные анафеме ревнители московского благочестия получили название раскольников и староверов. Раскольники подвергались жестоким преследованиям со стороны светских властей. Аввакум после многолетнего заточения в тюрьме был сожжен, боярыня Морозова с сестрой умерли в тюрьме. Однако никакое насилие не могло положить конец церковному расколу. Огромное впечатление на народ произвела трагедия одного из главных центров русской духовности — Соловецкого монастыря. Монахи этой обители выступили на защиту русского благочестия и отказались подчиниться постановлениям собора 1666–1667 гг. Царские войска в течение 8 лет осаждали монастырь. Большинство соловецких монахов погибло в годы осады, прочие подверглись жестокой казни после падения крепости. Соловецкий монастырь издавна пользовался большим авторитетом на русском Севере, который с этого времени стал оплотом раскола.

Староверы считали, что измена царя и патриарха московскому благочестию превращала светлое православное царство в царство Антихриста. Последователи учителя раскола Капитона укрывались в глухих лесах и доводили себя до смерти голодом, другие устраивали «гари» — массовые самосожжения. Раскол церкви имел серьезные последствия, так как произошел в условиях кризиса русского общества. Последствия разрухи, воцарившейся в Русском государстве в годы гражданской войны, не были преодолены ни при царе Михаиле, ни при его сыне Алексее. Даже к 1670‑м годам в Замосковном крае оставались невозделанными более трети старопахотных земель. Крепостнические меры государства не дали желаемых результатов. Крестьяне продолжали покидать центральные уезды и переселялись на необжитые степные окраины в Среднем Поволжье и к югу от Белгородской черты, а также в Западную Сибирь. Создание новых крупных очагов земледелия в черноземной полосе потребовало много сил и времени. Мелкие помещики не имели средств для распашки новых земель, розыска беглых крестьян и населения царской службы.

Продолжавшееся дворянское «оскудение» тревожило правительство. В интересах дворянства власти после издания Соборного Уложения 1649 г. стали посылать для сыска беглых крестьян воинские команды. Сыск распространился на огромную территорию, в результате чего землевладельцы вернули себе десятки тысяч крепостных.

Стремительный рост государственной земельной собственности привел к тому, что свободное крестьянское землевладение почти целиком исчезло в Центре. Большие массивы «черносошных земель сохранились лишь в Поморье и Западной Сибири, куда поместное землевладение не проникло.

Общая численность населения России, по самым примерным расчетам, не превышала 9–10 млн. человек, а его плотность оставалась самой низкой в Европе. Подавляющая часть народа жила в крохотных деревнях. Как крестьянское, так и помещичье хозяйство носило преимущественно натуральный характер. Из–за частых неурожаев население голодало. Товарные излишки хлеба были невелики.

Крупнейшим торговым городом России оставалась Москва. Но в силу неразвитости товарного производства и плохого состояния путей сообщения Москва в XVII в. еще не могла превратиться в центр всероссийского рынка. Обмен между изолированными местными рынками носил сезонный характер и осуществлялся через ярмарки. Самыми крупными ярмарками были Макарьевская в окрестностях Нижнего Новгорода на Волге, Ирбитская на Урале и Свенская под Брянском. Первая из них привлекала массу купцов как из Центра России, так и из азиатских областей. Свенская ярмарка играла важную роль в торговле России с Украиной. Казна установила монополию на экспорт товаров (пушнины, поташа и др.), пользовавшихся наибольшим спросом на зарубежных рынках. Это неизбежно замедляло процесс накопления капитала. Наиболее прибыльным товаром на внутреннем рынке оставались соль, вино, металлические изделия. В наибольшем количестве соль добывалась в Поморье и Приуралье, а также в Старой Руссе и Балахне. Железнодорожным промыслом славились Тульско — Каширский район под Москвой, Тихвин и Устюжна Железопольская.

К XVII в. относятся первые попытки освоения природных богатств Урала. Небольшой медеплавильный завод был основан тут уже в 1631 г., однако он просуществовал недолго. Отсутствие капиталов и местной рабочей силы помешало наладить выплавку уральской меди и железа. Более удачным оказался опыт крупных мануфактур, основанных под Москвой с привлечением иностранного капитала и техники. Три завода были основаны в 1636 г. голландским купцом Андреем Виниусом в Тульско — Каширском районе, давнем центре железоделательных промыслов. Армия остро нуждалась в оружии, а потому заводовладельцы получали крупные правительственные субсидии. К мануфактурам приписывали дворцовых крестьян, которые в счет отбывания государственных повинностей должны были заготовлять руду и древесный уголь и возить их на заводы. Помимо Тулы центром вновь возникшей металлургической промышленности стал Олонец, где датчанин А. Бутенант построил несколько предприятий. На заводах применялась современная западноевропейская техника — доменные печи. Мануфактуры работали почти исключительно на казенные заказы.

Масштабы мануфактурного производства были незначительны. К концу XVII в. Россия выплавляла едва десятую часть железа, производимого Швецией. Доход промышленников был неустойчивым, и заводы часто меняли своих владельцев. Недостаток средств побудил А. Виниуса принять в компаньоны датчанина П. Марселиса и голландца Ф. Акему, которые устранили его от дел. Новым заводовладельцам удалось расширить тульские мануфактуры и основать 4 железоделательных предприятия под Каширой. Помимо того они взяли в аренду завод, выстроенный боярином Милославским в его вотчине. После смерти Марселиса казна передала его тульско–каширские заводы в собственность боярину Л. Нарышкину.

Единственным морским портом России оставался в XVII в. Архангельск. Навигация на северных морях прекращалась на зимний период. Даже в конце столетия в Архангельск прибывало не более 70 кораблей в течение летней навигации. Россия ввозила из Западной Европы оружие, сукна, вина, стекло, бумагу. Предметом вывоза были пушнина, сало, пенька, кожи, лес, холстина. Внешняя торговля находилась всецело в руках иностранных купцов, что вызывало естественное недовольство русского купечества. В 1653 г. власти ввели повышенные пошлины на иностранные товары. Протекционистская политика получила подтверждение в Новоторговом уставе 1667 г. Правительство удвоило пошлины на товары иноземных купцов, проданные ими за пределами Архангельска, и запретило этим купцам розничный торг по всей России.

Длительная война с Речью Посполитой подорвала экономические силы Русского государства и расстроила денежное обращение в стране. Чтобы покрыть военные расходы, казна приступила к выпуску медных денег, принудительно приравняв курс медных денег к курсу серебряных.

Появление в обороте массы обесцененных денег дезорганизовало внутренний рынок. Курс медных денег резко упал, а цены многократно поднялись. Товары стали исчезать с рынка один за другим. Власти собирали налоги серебром, а выплачивали жалованье медью. Приказные люди использовали неразбериху, чтобы набить себе карманы. В обороте появилось много фальшивых денег. С помощью взяток мошенникам–финансистам удавалось избежать какого бы то ни было наказания. В аферах и взятках заподозрена была родня царя — бояре Милославские. В 1662 г. в Москве произошли беспорядки. Толпа москвичей явилась в село Коломенское, где находился царь, и потребовала выдачи бояр Милославских и других изменников. Народ был разогнан вызванными из Москвы стрельцами. Бунт вынудил правительство вернуться к серебряному денежному обращению.

Время правления Алексея Михайловича вошло в историю как «бунташное время». Из всех народных выступлений той эпохи самым разрушительным и кровавым был бунт Разина. Донской атаман Степан Разин совершил разбойный поход на Каспийское море. Казачье войско разграбило несколько провинций на южном берегу Каспия и нанесло поражение персидскому флоту. На Дон разинцы вернулись с богатой добычей. Их столицей стал земляной Кагальницкий городок. К началу 1670 г. под знаменами Степана Разина собралось несколько тысяч казаков, беглых холопов и «гулящих людей» (вольницы). Когда в Черкасск прибыл царский посол Евдокимов, общевойсковой атаман К. Яковлев собрал казачий круг и заявил о своей верности государю. Однако на другой день в столицу Войска Донского явился Разин, добившийся от круга решения о казни Евдокимова, объявленного боярским лазутчиком. По возвращении в Кагальницкий городок разинцы выступили на Москву для искоренения «злых» бояр. Донские казаки попытались воскресить идею «доброго» царя, чтобы взбунтовать народ. «Добрым» царем должен был стать наследник престола царевич Алексей, которого в действительности уже не было в живых. Мятежники утверждали, будто «добрый» наследник спасся от бояр и отца и находится в казацком войске. Роль царевича исполняли поочередно пленный черкесский князь и один из казачьих атаманов. Разин объявил также, будто с ним идет на Москву патриарх Никон, гонимый царем Алексеем. Казаки перешли с Дона на Волгу и захватили Астрахань. Разин обещал народу волю и призывал к поголовному истреблению бояр и чиновников. Мятежных казаков поддержали нерусские народности Среднего и Нижнего Поволжья. Восстание охватило огромную территорию. Но Разину не удалось пробиться к Москве. После поражения под Симбирском Разин был схвачен и казнен в 1671 г. Мятеж Разина сопровождался истреблением дворян и приказных людей. В ответ власти казнили много тысяч повстанцев. Самозванческая интрига не получила развития в движении Разина и не привела к расколу российского дворянства, из–за чего бунт казаков так и не превратился в гражданскую войну.

Невзирая на мятежи и бунты итогом тридцатилетнего царствования Алексея Михайловича было упрочение самодержавных порядков в России. Организация Приказа тайных дел и выделение личных земельных владений монарха укрепили его власть и ограничили влияние Боярской думы. Алексей Михайлович достиг цели, избежав открытого конфликта с аристократией. В последние годы жизни царя Алексея исключительным влиянием при дворе пользовался А. С. Матвеев. Сын незнатного приказного чиновника Матвеев сделал карьеру благодаря службе в стрелецком войске. Получив чин стрелецкого полковника, А. С. Матвеев был назначен начальником Посольского приказа и произведен в бояре. После того как государь овдовел, Матвеев сосватал ему свою воспитанницу Наталью Нарышкину. Родоначальником фамилии Нарышкиных был крымский татарин, выехавший на службу в Москву. Отец Натальи был мелкопоместным дворянином и жил в провинции. Недруги Нарышкиных злорадствовали по поводу того, что в детстве будущая царица ходила по ягоды в лаптях. Дом Матвеева, приютившего провинциальную барышню, был обставлен по–европейски. Матвеев был женат на шотландке. Будучи поборником западноевропейской культуры, он держал в своем доме труппу актеров. Нарушая дворцовый ритуал, Алексей Михайлович бывал в гостях у своего любимца. В двух браках у царя Алексея было 11 детей. Государь позаботился о том, чтобы закрепить трон за старшими сыновьями от царицы Милославской. Но все они обладали плохим здоровьем и рано умерли. 30 мая 1672 г. царица Наталья Нарышкина родила сына Петра Алексеевича, будущего императора.

Алексей Михайлович умер 46 лет от роду в 1676 г. От рождения он обладал добрым сердцем, хотя и отличался вспыльчивостью. Государь не обладал литературным талантом, но охотно писал письма своим боярам, духовным лицам, родне, а кроме того, пробовал сочинять стихи. Алексей живо интересовался успехами западной цивилизации, не прочь был перенять некоторые ее новшества, в особенности те, которые обеспечивали комфорт царской семье. Но пассивность характера и привязанность к привычной московской старине не позволили самодержцу всерьез заняться преобразованием русского общества.

Едва на трон вступил четырнадцатилетний царь Федор Алексеевич, бояре поспешили забрать бразды правления в свои руки. По решению Боярской думы был ликвидирован Приказ тайных дел, стеснявший власть бояр. Временщика А. С. Матвеева отправили в ссылку. Придворная стрелецкая гвардия утратила прежнее влияние.

Боярская дума конца XVII в. не была центром и средоточием косных сил, противившихся всяким реформам. При царе Федоре вожди думы в лице В. В. Голицына и молодых друзей царя объявили об отмене одного из самых архаических институтов Московского государства — местничества, ограждавшего привилегии боярской аристократии.

Царь Федор Алексеевич умер в двадцать лет, не оставив потомства. Незадолго до его смерти из ссылки в Москву вернулся А. С. Матвеев. Он сумел найти общий язык с ближайшими советниками умершего государя и другими членами думы, недовольными многолетним засилием Милославских. После смерти Федора претендентами на трон выступили его братья царевич Иван, сын Милославской, и Петр, сын Нарышкиной. Старший из братьев отличался умственной неполноценностью. Десятилетний царевич Петр был живым и умным мальчиком. Матвеев добился того, что духовенство и дума остановили свой выбор на Петре. Опираясь на решение Боярской думы, патриарх объявил о наречении Петра на трон. Но сторонники Петра и Нарышкины не позаботились о том, чтобы привлечь на свою сторону стрелецкий гарнизон столицы. Их просчет имел роковые последствия.

Алексей не жалел денег на свою стрелецкую гвардию. Царь Федор, занявшись реформой дворянского войска и отменив местничество, жаловал стрельцов не столь щедро, как отец. Стрельцы не скрывали своего недовольства. Милославские использовали династический кризис и волнения стрельцов для расправы со своими политическими противниками. Они распустили слух, будто законный наследник царевич Иван задушен во дворце. 15 мая 1682 г. столичный гарнизон поднял мятеж. Под барабанный бой, с распущенными знаменами стрельцы вошли в Кремль и окружили царский дворец. Мятеж застал Нарышкиных врасплох. Испуганная царица вывела детей на Красное крыльцо, чтобы показать их народу. Но сладить с толпой было невозможно. В течение трех дней стрельцы и чернь чинили расправу над боярами. Среди убитых были дядя Петра И. К.Нарышкин, воспитатель царицы Натальи А. С. Матвеев, многие видные бояре. Подлинному разгрому подвергся круг соратников царя Федора, выступивших с инициативой широких реформ. Дело преобразования русского общества оказалось отложенным на много лет. Воспользовавшись мятежом, Милославские настояли на коронации обоих братьев Ивана и Петра. Стрельцы потребовали от малолетних государей, чтобы те выдали им похвальную грамоту за избиение изменников и присвоили звание «надворной пехоты» (дворцовой гвардии).

Придворные поспешили увезти царей из мятежной Москвы. Управление столицей перешло в руки боярской комиссии во главе с известным воеводой князем Хованским, получившим пост руководителя Стрелецкого приказа. Переворот ободрил сторонников старой веры. Они попытались с помощью стрельцов добиться отмены церковной реформы, проведенной Никоном. Противники реформы выступили с проповедями в стрелецких слободах. Глава Стрелецкого приказа князь И. А. Хованский держался двусмысленно, зато его родня рьяно отстаивала «старую веру». По настоянию стрельцов в Грановитой палате в Кремле патриарх и высшие иерархи церкви провели диспут о правой вере с учителями раскола. На диспуте присутствовали два царя и их сестра Софья. Среди раскольников своим красноречием особенно выделялся Никита Пустосвят. После диспута он, выйдя на площадь, громко объявил о победе над никонианами и призвал народ креститься двумя перстами.

Попытка Хованского управлять столицей с помощью стрелецкого гарнизона и выступление староверов вызвали глубокую тревогу при дворе и в думе. Укрыв малолетних государей в стенах Троице — Сергиева монастыря, власти объявили о сборе ратных людей и окружили столицу дворянскими отрядами. Среди членов семьи Романовых, проявивших испуг и малодушие, не растерялась одна лишь Софья. Двадцатипятилетняя царевна обладала твердым характером и огромным честолюбием. После диспута о вере в Кремле она велела схватить и обезглавить Никиту Пустосвята. В день своих именин 17 сентября 1682 г. Софья вызвала в Троицу Хованского. Боярина захватили в пути и казнили. Решительные и жестокие приказы позволили царевне Софье захватить власть. Она присвоила себе титул «великой государыни»[661]. После казни Хованского стрельцы и солдаты в столице принесли повинную правительнице и боярам. Столп (обелиск) с перечнем заслуг «надворной пехоты», установленный на главной столичной площади, был по приказу Софьи разрушен.

Царь Алексей успел дать своим старшим детям неплохое по тем временам образование. Наставником их был Симеон Полоцкий. С ними занимались языками, риторикой и философией. Софья учила латынь вместе с братьями. Петр не получил такого же образования, как старшие царевичи. Он слишком рано лишился отца и рано взошел на трон. Дьяк Никита Зотов успел научить мальчика чтению и письму, но до конца жизни его питомец допускал в письме погрешности. В зрелом возрасте Петр вздыхал: «Ах, если б я в моей молодости был выучен как должно!» Царица Наталья Нарышкина враждовала с Милославскими и не доверяла украинским ученым монахам, близким к Софье. Они не были допущены в покои Петра. В результате царевич избежал изучения латинского языка и латинско–польской премудрости, ставшей в XVII в. достоянием московских образованных людей. Петр не прошел курса богословско–схоластических наук, что сказывалось на его отношении к заветной московской старине. После переворота, вернувшего власть Милославским, царица Наталья переехала с сыном в село Преображенское, где предоставленный самому себе Петр играл в войну с «потешными» (собранными для потехи, игры) ребятами из семей дворовых служителей, конюхов и др. В дальнейшем из потешных полков была сформирована русская гвардия. Дом А. С. Матвеева, в котором воспитывалась Наталья Кирилловна, был открыт для иноземцев. Среди сановников Матвеев выделялся приверженностью к западной культуре. Наталья не мешала сыну посещать Немецкую слободу. Выросшая на окраине Москвы, эта слобода была островком Западной Европы в России. Для Петра Немецкая слобода стала своего рода академией. Она заменила ему домашнюю греко–латинскую школу. Увлекшись военными играми, Петр нашел учителей в слободе, где осело немало искателей приключений, бывалых солдат и моряков. Мальчик мог оценить их знания и опыт. Голландцы Тиммерман и Брант выучили царя строить крепостицы, плавать под парусом. Когда Петр достиг совершеннолетия, родные женили его на девице Лопухиной из незнатной дворянской семьи. С началом самостоятельного правления царя Петра Софья должна была сложить с себя регентские полномочия. Но честолюбивая царевна не желала отказаться от власти. Попытки Петра отстранить сестру от участия в придворных церемониях не увенчались успехом. В окружении Софьи возник проект наделения ее титулом самодержицы. Московский патриарх отнесся к такой идее отрицательно. Но сторонники царевны решили обратиться за благословением к восточным патриархам. В Голландии была изготовлена гравюра с изображением Софьи в царском наряде. Софья могла рассчитывать на поддержку бояр, пока одним из главных руководителей думы оставался князь В. В. Голицын, исполнявший функции правителя государства. Пост начальника Стрелецкого приказа занимал Ф. Шакловитый, другой фаворит Софьи. Он негласно предлагал стрельцам подписать прошение, чтобы Софья венчалась царским венцом. В кругу доверенных лиц Шакловитый обсуждал планы государственного переворота, который он надеялся осуществить с помощью стрелецкой гвардии.

Тревожные вести, поступившие из Москвы в Преображенское, держали Нарышкиных в состоянии постоянного страха. Напряжение достигло высшей точки, когда в ночь на 8 августа 1689 г. Петру донесли, что стрельцы намереваются убить его, для чего Шакловитый собрал в Кремле несколько сот своих вооруженных сообщников. Разбуженный среди ночи Петр бежал из Преображенского в лес, а оттуда в Троице — Сергиев монастырь. Вслед за ним туда прибыли «потешные» полки. Дума пыталась потушить конфликт и сохранить двоевластие, благоприятное для боярского правления. В. В. Голицын хлопотал о примирении детей царя Алексея, но успеха не добился. Софья выехала в Троицу для свидания с братом, но ее не пустили туда. Зато патриарх, бояре, служилые иноземные офицеры, стрелецкие командиры, поспешившие на поклон к Петру, были приняты там с почетом.

Покинутая сторонниками Софья принуждена была выдать Петру Шакловитого. После пытки Шакловитый был казнен, а В. В. Голицын отправлен в ссылку. Софья получила приказ удалиться в Новодевичий монастырь под Москвой. Власть перешла из рук просвещенного правителя В. В. Голицына в руки бояр Нарышкиных.

Внешнеполитические осложнения способствовали падению Софьи и В. Голицына. Кровопролитная война из–за Украины подорвала силы Речи Посполитой и России и изменила ситуацию в Восточной Европе. С претензиями на украинские земли выступила Османская империя. В 1672 г. турки нанесли поражение полякам и захватили цветущую украинскую землю Подолию. Стремясь спасти народ от полного разорения, гетман Правобережной Украины Дорошенко перешел под покровительство турецкого султана. Его резиденцию город Чигирин тотчас заняли русские войска. В 1677–1678 гг. многочисленное турецкое войско дважды штурмовало Чигирин. Русские упорно обороняли город, прикрывавший подступы к украинской столице Киеву. В конце концов Чигирин перешел в руки османов.

Турецкая экспансия угрожала народам Восточной и Южной Европы. В 1683 г. огромная турецкая армия осадила Вену, но была разгромлена под ее стенами польским королем Яном Собесским, под знаменами которого объединились войска из Польши, Австрии, Венеции и германских княжеств. Образовалась антитурецкая Священная лига в составе Австрии, Польши и Венеции. Венецианцы выступили с инициативой привлечения России в антитурецкую лигу.

Угроза расширения экспансии Османской империи положила конец вековой вражде России и Польши. В. В. Голицын смог осуществить поворот русской внешней политики, отвечавшей интересам двух народов. В 1686 г. Россия и Речь Посполитая подписали договор о «вечном мире». Наступление войск антитурецкой лиги привело вскоре же к крупным успехам. Австрийские войска в 1687 г. изгнали турок почти со всей территории Венгрии, а в следующем году также из Белграда. В 1687 г. В. В. Голицын во главе русско–украинского войска предпринял наступление на Крым и достиг Запорожья в 100 км от Крыма. В 1688 г. В. В. Голицын выдержал битву с Крымской ордой и подступил к Перекопу. В конце концов русские не решились идти за Перекоп и отступили, неся большие потери. Крымские походы Голицына не принесли выгод России и ускорили падение правительства Софьи в Москве. Но эти походы сковали силы татар. Крымский хан не мог оказать помощь туркам, терпевшим поражение от Австрии и Венгрии.

После отстранения от власти Голицына Польша тщетно добивалась от Петра I организации нового похода русских войск на Крым. В 1695 г. Петр I вернулся к планам, некогда выдвинутым Лжедмитрием I. Он предпринял наступление против турок, поставив целью захватить Азов, турецкую крепость в устье Дона. Гражданская война начала XVII в. надолго подорвала внешнеполитические позиции России. В середине столетия Романовы пытались возродить имперскую политику завоеваний, но успеха не добились. Земли, захваченные царскими войсками в Литве и Ливонии, были вскоре же очищены ими. Попытка объединить украинские земли под властью Москвы натолкнулись на противодействие Османской империи. Лишь на азиатском континенте Русское государство получило возможность беспрепятственно расширять свои границы. Движение на Восток, приостановленное Смутой, возобновилось в середине века. С Оби русские проникли на Енисей и Лену, а оттуда на Байкал и Дальний Восток. Повсюду на своем пути они основывали небольшие деревянные укрепления (остроги). Один из таких острогов, Якутск (1667 г.), стал со временем центром Якутского воеводства. Отсюда землепроходцы проложили путь в устье Лены и на Колыму. С Колымы казак Семен Дежнев в 1648 г. прошел через пролив (будущий Берингов пролив) в Тихий океан. Экспедиции В. Пояркова, а затем Е. Хабарова и П. Бекетова положили начало утверждению России в Приамурье.

В сибирских военных экспедициях участвовали небольшие военые силы. Обычно отряды насчитывали несколько десятков, реже — несколько сот служилых людей. Торговые люди нередко снаряжали экспедиции за сибирской пушниной на свои частные средства. Русские отряды продвигались по рекам и облагали данью (ясаком) многочисленные местные племена. Дань служила военной добычей, а затем превращалась в постоянный побор в пользу царя. Вооруженные огнестрельным оружием русские без труда подчиняли разрозненные и враждовавшие между собой сибирские племена. Значительное сопротивление русским оказали буряты, подвластные монголам. Оказавшись в трудном положении, многие из них переселились в Монголию. К концу XVII в. численность гарнизонов нескольких десятков сибирских острогов едва превышала 10 тыс. человек, включая ссыльных людей, принятых на царскую службу. Русские не смогли продвинуться в верховья Оби и Енисея, где путь им преградили Калмыцкая орда, а также енисейские киргизы, подвластные монголам. В Приамурье Россия столкнулась с Китаем, где правила маньчжурская династия Цинов. Главные военные действия развернулись у стен городка Албазин. Китайские войска разрушили Албазин, но русские быстро восстановили крепость и в течение года обороняли ее. В 1689 г. между Россией и Китаем был заключен Нерчинский мирный договор, по которому русские очистили ранее занятые ими земли по верхнему Амуру.

Россия превратилась в великую евразийскую державу в то время, когда Западная Европа переживала величайший переворот. Накопление капитала, развитие мануфактурной промышленности и мировой торговли ускорили ход истории. Разрыв между уровнем развития России и стран Запада стал быстро увеличиваться. Лучшие умы России начали сознавать необходимость европеизации русского общества. Боярин А. П. Ордин- Нащокин предлагал царю направить все усилия на развитие промышленности и торговли. Он ждал огромных выгод от завоевания Ливонии и расширения торговли с Западом по кратчайшим путям через Балтийское море. Горячим поклонником Запада был В. В. Голицын. Незадолго до своего падения он изложил французу де ла Невиллю свои мысли об освобождении крестьян и наделении их землей, необходимости просвещения для России.

Потерпев поражение в войне с Крымской ордой, правитель обратился к планам военной реформы. В доверительных беседах Голицын высказывался в пользу свободы совести и принципа веротерпимости, считал нужным предоставить свободу въезда в Россию выходцам из Западной Европы. Принципы веротерпимости боярин не распространял на старообрядцев. Их преследования в правление Софьи и Голицына приобрели особенно жестокий характер.

Во второй половине XVII в. усилилось культурное сближение Москвы с Польшей, сопровождавшееся все более широким проникновением на Русь латино–польского образования. Не желая иметь дело с католиками, Москва охотно обращалась к ученым монахам из Киева и Белоруссии, получившим неплохое образование в польских школах или на Западе и державшимся православия.

Любимец царя М. Ф. Ртищев основал Андреевский монастырь и школу при нем, а в качестве учителей пригласил украинских монахов из Киева. С 1649 г. школу возглавил известный педагог и переводчик Епифаний Славинецкий. У себя на родине он преуспел в изучении богословия, философии и языков, учился в Киеве и заграничных школах. В молодости он, по собственному признанию, увлекался «латинской мудростью», но познал ее бесплодность, обратившись к чтению «греческих книг». В Москве Славинецкий возглавил грекофильское направление. Из Андреевского монастыря он перешел в Чудов и преподавал там в патриаршем училище.

Присоединение Украины усилило приток в Москву учителей из православных украинских и белорусских земель. В завоеванном Полоцке царь Алексей Михайлович впервые встретил монаха Симеона Ситниановича Полоцкого, который стал проводником латино–польского влияния на Руси. Симеон закончил Киевскую академию, а затем Виленский иезуитский коллегиум, где «учился токмо (только) по–латыне». Из коллегиума он вынес преклонение перед авторитетом Аристотеля. В 1664 г. он основал в Заиконоспасском монастыре государственную школу для обучения подьячих (низших служащих) Приказа тайных дел. В школе преподавали латинский язык, грамматику и риторику. Вместе с Симеоном трудился его ученик Сильвестр Медведев. Им пришлось вести длительные споры со Славинецким и другими грекофилами. По существу, столкнулись два религиозно–культурных направления — латинское и греческое (византийское). Первое из них имело прозападный и более светский характер. Из конспектов лекций Симеона Полоцкого следует, что его курс включал раздел философии и этики и что он был знаком с учением Фомы Аквинского о богословских (вере, надежде, любви) и моральных добродетелях[662]. Симеон был близок к царскому двору, писал речи для государя, учил латыни детей в царской семье. Вступив на трон, царь Федор Алексеевич поручил Симеону Полоцкому составить «Академическую привилегию», своего рода устав московской Академии, которую предполагалось организовать по типу польских латинских училищ и Киевской академии. Студенты академии должны были изучать «все свободные учения» — от грамматики до богословия, языки славянский, греческий, латинский и польский. Симеон умер, не осуществив своих проектов. Реакция против латино–польской образованности заметно усилилась после того, как в Москве появились греки Лихуды. Они отправились в Россию с благословения иерусалимского патриарха, покровителя московских грекофилов. Братья Софроний и Иоаникий Лихуды прошли курс латинских наук в Риме и Падуанском университете. Но в Москву они были посланы, чтобы утвердить там эллино–греческое учение. Прощаясь с патриархом, братья поклялись, что не будут учить русских «латинскому учению и языку». По приезде в Москву Лихуды стали преподавать в школе при Богоявленском монастыре, где прочли курс «греческого книжного писания». Власти одобрили их деятельность и предложили расширить курс, читать «все свободные науки на греческом и латинском языках».

Подготовка к открытию высшего учебного заведения в Москве отняла более пяти лет. Наконец, в 1687 г. в Заиконоспасском монастыре открылась Славяно–греко–латинская академия. В нее были переведены ученики из школ, организованных при Печатном дворе и в Богоявленском монастыре. Как и было предусмотрено в «Академической привилегии» 1682 г., высшая школа была бессословной. В ней учились отпрыски княжеских фамилий Голицыных и Одоевские, дворяне, приказные, торговые люди и даже кабальные холопы. Вместе с русскими обучались украинцы, белорусы, грузины, татары. В начальном классе студенты изучали «славянское и греческое книжное писание», в среднем — грамматику и латинский язык, в высшем — риторику, диалектику, физику. Братья Лихуды составили учебники для академии, в которых использовали «Этику» Аристотеля, труды других эллинских философов, сочинение Кампанеллы «О начале вещей».

Лихуды развернули резкую полемику против латино–польского направления. Сильвестр Медведев отвечал им с большой запальчивостью. Падение правительства Софьи, покровительствовавшего западникам, роковым образом сказалось на их судьбе. Патриарх Иоаким окончательно перешел на сторону грекофилов. К руководству Академии пришли Лихуды. Греческая партия обвинила в ереси С. Медведева и других представителей польско–латинско–украинской образованности. Патриарх публично осудил личность и сочинения Симеона Полоцкого. Церковный собор 1690 г. подтвердил его решение. Сторонников латинского направления из числа киевских и белорусских монахов обвинили в том, что во время обучения за рубежом в католических школах они приняли унию, подчинившись решениям Флорентийского собора об объединении римской и греческой церкви. Собор постановил сжечь сочинения С. Медведева и осудил издания киевских православных типографий. Патриарх добился высылки из Москвы иезуитов. Ортодоксы не стеснялись в средствах. Их наветы погубили С. Медведева. Обвиненный в желании короновать Софью, он был казнен 11 февраля 1691 г. Победа греческой партии воздвигла преграду на пути распространения западноевропейской культуры и науки в России.

В обстановке начавшихся гонений тень подозрения пала в конце концов на самих Лихудов, затеявших борьбу с западниками. Европейское образование братьев давало о себе знать. Они преподавали в Академии философию в духе западных латинских школ, в богословских курсах употребляли «силлогизм» в духе Фомы Аквинского. Не доверяя их учености, московское ортодоксальное духовенство направило жалобу на братьев восточным патриархам. В 1694 г. Лихуды были вынуждены покинуть Москву и нашли прибежище в Новгороде. Занятия в московской Академии продолжались, но их уровень резко понизился.

Гражданская война разбудила русскую общественную мысль, замершую после опричной грозы. Крупнейшие писатели своего времени дьяк Иван Тимофеев, монах Авраамий Палицын, князь Иван Хворостинин, князь Семен Шаховской составили исторические сказания и повести, в которых пытались осмыслить уроки Смутного времени. Иван Тимофеев считал главной причиной постигшей Россию беды измену старине, крушение традиций. Государи превысили власть, данную им Богом. «Малые» стали одолевать «великих», рабы восстали на господ. Как и Курбский, Иван Тимофеев называл бояр (аристократию) столпами великими, на которых земля (государство) держится. Смута поразила Россию за грехи всего общества: «согрешили все от головы до ног, от великих и до малых». Писатель равно осуждал и «безумный шум» черни (долг черни — молча повиноваться властям предержащим), и «безумное молчание» знати. Царство, потерявшее государя, подобно вдове, ибо царь есть оплот порядка и власть его от Бога. Смута заставила русских людей задуматься о будущем России, ее положении в Европе и историческом предназначении. Иван Тимофеев первым обратился к русским людям с горьким упреком, что они разобщены, поворачиваются спиной друг к другу и смотрят одни к востоку, другие — к западу (в разные стороны).

Заметное влияние на развитие литературы в XVII в. оказал церковный раскол. «Житие протопопа Аввакума», им самим написанное, стало первым произведением автобиографического жанра, неизвестного ранее в России. Вождь раскола сознавал себя пророком, но написанное им «Житие» — не панегирик себе, а взволнованная исповедь, рассказ о хождении по мукам. Ссылка в далекую Сибирь, а затем на дикий Север, заточение в страшный земляной острог в Пустозерске — таковы внешние события, описанные им в «Житие». Стиль сочинения Аввакума отчасти напоминает стиль посланий Ивана Грозного. Но язык Аввакума ближе просторечию и более образен. Драматический стиль повествования «Жития» занял свое особое место в истории новой русской литературы.

На Руси певцы былин употребляли с древних пор стихотворную речь, но без использования рифмы. В книжную литературу XVII в. стихотворство пришло не из фольклора, а как заимствование из польской литературы. Выступая в качестве придворного поэта, Симеон Полоцкий писал стихи в стиле польского барокко. Польское силлабическое стихосложение не соответствовало строю русской речи, поэтому «вирши» Полоцкого не имели художественной ценности. Перу того же писателя принадлежали первые русские пьесы–притчи, предназначавшиеся для московского придворного театра. В 1672 г. пастор Грегори из Немецкой слободы по поручению царя Алексея Михайловича основал московский театр. Грегори и ученики его школы играли сцены из библейских книг, поставили «Жалобную комедию об Адаме и Еве». Придворный театр не имел собственного здания, и его многочасовые спектакли шли в летних подмосковных дворцах царя, в доме боярина А. С. Матвеева и других местах.

Из–за разрухи, вызванной Смутой, каменное строительство в России надолго прекратилось. Города были разорены дотла. Городское население разбрелось по деревням. Властям с трудом удалось собрать в разоренной Москве каменных мастеров и каменщиков. Центром каменного строительства стал московский Приказ каменных дел, руководивший восстановлением и строительством крепостей, дворцовых и прочих зданий. В стенах Приказа были собраны лучшие русские мастера — Антон Константинов, Бажен Огурцов, братья Старцевы и др. Ряд проектов они выполнили под руководством приглашенных из Западной Европы инженеров. В 1624–1626 гг. англичанин Христофор Галловей и Важен Огурцов надстроили Спасскую башню Московского Кремля, украсив верх сквозными готическими арками и белокаменными «болванами» (статуями) в нишах. Наготу «болванов» царь велел прикрыть суконными кафтанами. В 1672–1686 гг. завершение получили также другие башни. Особой декоративностью была отмечена надстройка Троицкой башни. Кремль — цитадель империи — приобрел свой окончательный вид. Зодчие Б. Огурцов и А. Константинов руководили сооружениями Теремного дворца Кремля (1635–1636 гг.).

После Смуты были предприняты попытки возродить шатровый стиль. Последней шатровой церковью в Москве была церковь Рождества в Путинках (1649–1652). Вступив на патриарший престол, Никон в 1652 г. запретил строительство шатровых храмов. Инициатор церковной реформы увидел в красочности и нарядности шатрового стиля отступление от религиозной идеи. Сосредоточив в своих руках огромную власть и фактически став правителем государства, Никон осуществил грандиозные строительные программы, подкрепившие его теократические устремления. Он достроил церковь Двенадцати апостолов в Кремле и Патриарший двор, основал Иверский монастырь на острове посреди живописного Валдайского озера, построил Крестный монастырь на Кий–острове на Белом море. Строительством руководил каменных дел мастер Аверкий Мокеев, не обладавший особым художественным даром, но имевший большой опыт строительства.

Греческие иерархи, из года в год приезжавшие в Москву за милостыней, выражали надежду на то, что Россия поможет православным народам Балкан освободиться от турецкого ига. Перспектива превращения Московского царства в мировую православную империю побудила патриарха Никона осуществить проект, выдвинутый в свое время Борисом Годуновым. На Руси был воздвигнут собор, служивший копией храма гроба Господня в Иерусалиме, главной святыни всех христиан. Местом для храма стала не кремлевская площадь, а живописные берега реки Истры под Москвой, где патриарх основал Ново- Иерусалимский монастырь. Грандиозный Воскресенский собор, воздвигнутый в монастыре, надолго стал образцом для русских зодчих.

Монастыри, неоднократно подвергавшиеся нападениям в Смутное время, спешили обзавестись в XVII в. мощными укреплениями. Перестраиваются башни Троице — Сергиева монастыря. Замечательным памятником северной архитектуры стал «новый город» (крепость) Кирилло — Белозерского монастыря, сооруженный в 1633–1679 гг. Знакомство с западным искусством сказалось на вкусах русской знати. Первый сановник государства Л. К. Нарышкин, дядя Петра I, в 1690–1693 гг. выстроил в своей усадьбе церковь Покрова в Филях. Новый архитектурный стиль получил наименование нарышкинского барокко.

Гражданские постройки России XVII в. оставались в большинстве своем деревянными. Среди дворян и купцов самые богатые строили себе каменные палаты. Ранний тип усадеб XVII в. представлен палатами купцов Поганкиных в Пскове. Эти усадьбы еще напоминали дом–крепость с мощными стенами и крохотными оконцами. Совершенно иначе выглядели хоромы богатых людей второй половины XVII в. Примером могут служить дом дьяка Аверкия Кириллова и палаты Симона Ушакова в Москве. Среди столичных общественных зданий своим декоративным убранством выделялось здание Печатного двора (1679).

Подлинным шедевром древнерусского деревянного зодчества был царский дворец в подмосковном селе Коломенском, построенный в 1667–1681 гг. Кровля дворца имела форму шатров и «бочек», стены были покрыты яркими красками и украшены золоченой резьбой. Московиты называли коломенский дворец «восьмым чудом света». В XVIII в. дворец был разобран из–за ветхости. Художественные мастерские Оружейной палаты в XVII в. значительно расширили масштабы своей деятельности. После 1648 г. на службу в Оружейную палату были впервые приняты художники, приехавшие в Россию из Западной Европы. В русских церквах появилось множество икон, писанных «по–фряжски». Никон и его окружение осудили новую манеру иконописи. Идеалом для патриарха служили греческие иконы. Благодаря тесным связям с Афоном и другими центрами православного Востока русские имели возможность познакомиться с различными образцами греческой иконописи.

Новогреческое искусство, испытавшее влияние итальянской живописи, олицетворяло в глазах московских церковных реформаторов идеальное сочетание православия и высшего живописного мастерства. Крупнейшим художником XVII в. был Симон (Пимен) Федоров сын Ушаков (1626–1686 гг.). Одни исследователи считали его разрушителем основ русской традиционной живописи, другие — традиционалистом, который оживил иконный стиль средствами новой живописи. Много лет жизни художник посвятил работе над образом Христа. В его иконах Спас Нерукотворный можно заметить более тонкие психологические нюансы, новые приемы светотени. Ушаков удалился от традиции древнерусской иконописи под влиянием современного западного искусства, служившего ему образцом.

Православное церковное пение было самым близким к иконописи видом искусства. В XVII в. традиционные приемы пения испытывают кризис и уступают место пению на несколько голосов. Сохранившиеся нотные партитуры свидетельствуют о несомненном влиянии на русскую музыкальную культуру современной венецианской музыки. Влияние это шло через Польшу и польских музыкантов. Барокко, проникшее в музыку, вызывало различное отношение современников. Никон покровительствовал музыкальным новшествам, тогда как раскольники говорили: «на Москве во многих местах поют песни, а не божественное пение», «можно–де по тому пению в гусли играть». При дворе любили органную музыку. Мастеров «органных дел» выписывали из Польши, Голландии и других стран.

Русское искусство развивалось как часть европейского искусства. В нем можно обнаружить однотипные стилистические особенности, хотя и проявлявшиеся в виде намеков и с запозданием.

В XVII в. древнерусское искусство вступило в полосу кризиса. Старые художественные средства исчерпали себя. Огромный вред русскому искусству наносила его изоляция от мировой культуры, успехи которой становились все более впечатляющими.

* * *

Завоевание Новгородской республики Москвой положило начало историческому циклу, завершившемуся в петровское время. Среди факторов, определивших своеобразие указанного цикла, наиболее важное значение имела экспроприация высших сословий в Новгороде и последующие земельные конфискации, обеспечившие господство государственной земельной собственности в России.

В XVII в. государственная собственность сохранила господство в Новгородской земле. Но в Замосковном крае вновь стала преобладать вотчина (частная собственность)[663]. Общество постепенно стало освобождаться от груза государственной земельной собственности, который оказался непосильным для страны. Разрушение казенной собственности не сводилось к сокращению поместного фонда земель. Уступая требованиям дворян, власти разрешили обмен поместий на вотчины, расширили права наследования поместья и пр.

Кризис московского дворянства подготовил почву для реформ начала XVIII в. Петр I создал русскую регулярную армию, что привело к упразднению дворянского поместного ополчения. Крушение старой военно–служилой системы сделало ненужным существование всеобъемлющей государственной земельной собственности. По указу о единонаследии 1714 г. Петр I закрепил за дворянами поместья, приравняв их к вотчинам. Тем самым он упразднил огромный фонд государственной поместной земельной собственности. В реальной жизни процесс превращения поместья в частные владения дворян был близок к своему завершению уже в конце XVII в.

Указ о единонаследии был выгоден не только дворянству, но и казне. Для поддержания государственного фонда требовались постоянные расходы. Упразднив поместье, власти избавились от затрат, связанных с необходимостью постоянно пополнять государственный фонд, не допускать выхода земли из службы, обеспечивать поместьями служилых людей и «новиков».

Взамен старого принципа государственного принуждения Петр I пытался создать новые регуляторы службы дворян. Следуя западным образцам, он ввел принцип майората. Но этот принцип, противоречивший русскому праву и традиции, был отменен после его смерти. Принцип обязательной службы дворян, не подкрепленный государственной собственностью, уже при первых преемниках Петра стал приобретать формальный характер (запись младенцев в полки, длительные отпуска со службы и т. п.), а затем при Екатерине II был упразднен законодательным путем. Военно–служилое сословие окончательно превратилось в XVIII в. в благородное российское шляхетское сословие.

Упразднение государственной собственности было в действительности одной из крупнейших реформ петровского времени. Эта реформа благоприятствовала успеху преобразований начала XVIII в. и ускорила историческое развитие русского общества.

Библиография

Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею. Т. 1–2. СПб., 1841–1842.

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею. Т. 1. СПб., 1836.

Бегунов Ю. К. «Слово иное» — новонайденное произведение русской публицистики о борьбе Ивана III с церковным землевладением. ТОДРЛ. Т. 20. М. — Л., 1964.

Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907.

Боярские списки последней четверти XVI в. — начала XVII в. и роспись русского войска 1604 г. Ч. 1–2. М., 1979.

Буссов К. Московская хроника. М. — Л., 1961.

Временник Ивана Тимофеева. М. — Л., 1951.

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988.

Golb N., Pritzak О. Khazarien — Hebrew Document of the X Century. London, 1982.

Дмитриева Р. П. Сказание о князьях Владимирских. М. — Л., 1955.

Древнерусские города в древнескандинавской письменности. М.,

1987.

Духовные и договорные грамоты московских великих и удельных князей. Подг. к печати Л. В. Черепнин. М. — Л., 1950.

Житие Сергия, списанное Епифанием. Памятники литературы Древней Руси. XIV — середина XV в. М., 1981.

Жолкевский С. Записки о Московской войне. СПб., 1871.

Источники по истории новгородско–московской ереси конца XV— начала XVI в.

Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV–XV веков. М. — Л., 1955.

Казакова Н. А. Вассиан Патрикеев и его сочинения. М. — Л., 1960.

Клейн В. К. Угличское следственное дело о смерти царевича Дмитрия. Ч. 1–2. М., 1913.

Коковцов П. К. Еврейско–хазарская переписка X в. Л., 1932.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989.

Корецкий В. И. Новгородские дела 90‑х гг. XVI в. со ссылками на неизвестные указы царя Федора Ивановича о крестьянах. АЕ за 1966. М., 1968.

Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1906.

Курбский А. История о великом князе Московском. Русская историческая библиотека. Т. 31. СПб., 1914.

Латиноязычные источники по истории Древней Руси. Германия. М. — Л., 1989.

Лев Диакон. История. М., 1988.

Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб., 1897.

Летопись по Ипатьевскому списку. СПб., 1871.

Максим Грек. Сочинения в русском переводе. Ч. 1-З. Троице — Сергиева лавра. 1910–1911.

Маржарет Я. Россия начала XVII в. Записки капитана Я. Маржарета. М, 1982.

Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937.

Михаил Пселл. Хронография. М., 1978.

Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI вв. М., 1993.

Немоевский С. Записки. Титов А. А. Рукописи славянские и русские И. А. Вахромеева. Вып. 6. М., 1907.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М. — Л., 1950.

Новгородские летописи. СПб., 1879.

Новгородские писцовые книги. Т. 1–5. СПб., 1859–1910.

Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. М., 1906.

Описи царского архива XVI века и архива Посольского приказа 1614 г. М., 1960.

Памятники истории нижегородского ополчения в эпоху Смуты и земского ополчения 1611–1612 гг. Действия Нижегородской губернской ученой архивной комиссии. Сборник XI. Нижний Новгород, 1913.

Палицын А. Сказание. М. — Л., 1955.

Пересветов И. Сочинения. М. — Л., 1959.

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979.

Повести о Куликовской битве. М., 1959.

Повесть временных лет. Т. 1–2. М, — Л., 1950.

Полное собрание русских летописей. Т. 1–37. СПб., М. — Л., 1841–1978.

Попов А. Н. Изборник славянских и русских сочинений, внесенных в Хронографы русской редакции. М., 1869.

Послания Ивана Грозного. М. — Л., 1950.

Послания Иосифа Волоцкого. М. — Л., 1959.

Постниковский летописец. ПСРЛ. Т. 34. М., 1978.

Приселков М. Д. Троицкая летопись. М. — Л., 1950.

Псковские летописи. Вып. 1–2. М. — Л., 1941–1955.

Путешествие Ибн — Фадлана на Волгу. М. — Л., 1939.

Путешествия русских послов XVI–XVII вв. М. — Л., 1954.

Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 1–3. М., 1977–1985.

Разрядная книга 1475–1598 гг. М., 1966.

Рашид–ад–Дин. Сборник летописей. Кн. 2. М. — Л., 1950.

Редкие источники по истории России. Вып. 2. Новые родословные книги XVI в. М., 1977.

Реляция Петра Петрея о России начала XVII в. М., 1976.

Рубрук В. Путешествия в восточные страны. СПб., 1911.

Русская историческая библиотека. Т. VI. СПб., 1880.

Русский феодальный архив XIV — первой трети XVI в. Вып. I–IV. М., 1986–1988.

Самоквасов ДЛ. Архивный материал. Т. 1–2. М., 1905–1909. Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Т. 1–2. СПб., 1859.

Смит Т. Путешествие сэра Томаса Смита. СПб., 1893.

Соборное Уложение 1649 г. Л., 1987.

Соборный ответ 1503 г. Русский феодальный архив. Вып. 3. М.,

1988.

Собрание государственных грамот и договоров. Ч. 1–3. М., 1819–1822.

Стоглав. М., 1863.

Судные списки Максима Грека и Исака Собаки. М., 1971.

Таубе И. и Крузе Э. Послание. Русский исторический журнал. Т. 8. Пг., 1922.

Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь 50‑х годов XVI в. М. — Л., 1950.

Флетчер Д. О государстве Русском. СПб., 1906.

Царственная книга. ПСРЛ. Т. 13. М., 1965.

Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Л., 1935.

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца–опричника. М., 1925.

Аграрная история Северо — Запада России. Л., 1971.

Аграрная история Северо — Запада России. Новгородские пятины. Л., 1975.

Алексеев Ю. Г. Освобождение Руси от ордынского ига. Л., 1989. Алексеев Ю. Г. Под знаменами Москвы. М., 1992.

Альшиц Д. Н. Начало самодержавия в России. Л., 1988.

Вернадский В. Л. Новгород и Новгородская земля в XV в. М. — Л., 1961.

Булкин В. А., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Археологические памятники Древней Руси IX–XI вв. М., 1978.

Vernadski G. Russia at the Dawn of the Modem Age. New Haven, 1959. Веселовский C.Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969.

Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963.

Vodoff V. Naissance de la chretiente russe. Paris, 1988.

Голубинский E. E. История русской церкви. Т. 1. Первая половина. М., 1880; Т. 1. Вторая половина. М., 1881; Т. 2. Ч. 1. М., 1901.

Готье Ю. В. Замосковный край в XVII в. М., 1937.

Греков Б. Д. Крестьяне на Руси. М., 1954.

Grobovsky A. N. The Chosen Counsil of Ivan IV. A Reinterpretation. N. Y., 1969.

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989.

Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 1994.

Заозерский А. И. Царская вотчина XVII в. М., 1937.

Зеньковский С А. Русское старообрядчество: Духовное движение XVII в. Мюнхен, 1969.

Зимин А. А. Витязь на распутье. М., 1991.

Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. М., 1972.

Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М., 1982.

Зимин А. А. И. С. Пересветов и его современники. М. — Л., 1958.

Зимин А. А. Реформы Ивана Грозного. М., 1960.

Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964.

Зимин АА. Формирование боярской служилой аристократии в России во второй половине XV-пepвoй трети XVI в. М., 1988.

Казакова НА. Очерки по истории русской общественной мысли. Первая треть XVI в. Л., 1970.

Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси (XIV — начало XVI века). М, — Л., 1955.

Kappeler A. Ivan Groznyi im Spiegel der auslendischen Druckshriften seiner Zeit. Frankfurt, 1972.

Карамзин H. M. История государства Российского. T. 1–12. СПб., 1842–1843.

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. М., 1967.

Каштанов С. М. Социально–политическая история России конца XV — первой половины XVI в. М., 1967.

Keenan E. L. The Kurbskii — Groznyi Apocrypha. The Seventeenth‑Century Genesis of the «Correspondence» Attributed to Prince AM. Kurbskii and Tsar Ivan IV. Cambridge. Mass, 1971.

Ключевский B. O. Боярская дума Древней Руси. Пг., 1919.

Ключевский В. О. Древнерусские жития святых как исторический источник. СПб., 1871.

Ключевский В. О. Сочинения. Т. 1–8. М., 1956–1959.

Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России. М., 1985.

Ковалевский П. И. Иоанн Грозный и его душевное состояние. Харьков, 1893.

Kollmann N. Shields. Kinship and Politics: The Making of the Moskovite Political System. 1345–1547. Stanford, 1987.

Корецкий В. И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России во второй половине XVI в. М., 1970.

Корецкий В. И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М., 1975.

Crommey R. O. Aristokrats and Servitors: The Boyar Elite of Russia. 1613–1689. Princeton, 1983.

Кучкин BA. Формирование государственной территории Северо- Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984.

Лаппо — Данилевский А. С. История русской общественной мысли и культуры XVII–XVIII вв. М., 1990.

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985.

Lilienfeld F. von. Nil Sorskij und seine Schriften. Der Bruch der Tradition im Russland Ivans III. Berlin, 1963.

Лурье Я. С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV — начала XVI века. М. — Л., 1960.

Лурье Я. С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976.

Лурье Я. С. Русские современники Возрождения. Книгописец Ефросин. Дьяк Федор Курицын. Л., 1988.

Любомиров П. Г. Очерк истории Нижегородского ополчения 1611–1612 гг. М., 1939.

Мейендорф И. Византия и Московская Русь. Париж, 1990.

Мельникова Е. А. Древнескандинавские географические сочинения. М., 1986.

Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. СПб., 1905.

Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII в. М., 1969.

Насонов А. Н. Монголы и Русь. М. — Л., 1951.

Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы. М., 1990.

Носов Е. Н. Новгородское (Рюриково) Городище. Л., 1990.

Носов Н. Е. Становление сословно–представительных учреждений в России. Л., 1969.

Ostrovski, Donald Gary. A «Fontological» Investigation of the Moskovite Church Counsil of 1503. Ann Arbor, 1977.

Павлов А. П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове. СПб., 1992.

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968.

Pipes R. Russia under the Old Regime. N. Y., 1974.

Платонов С. Ф. Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII в. как исторический источник. СПб., 1913.

Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1937.

Плигузов А. И. Вступление Вассиана Патрикеева в полемику о монастырских землях и творческая история «Собрания некого старца». Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1987. С. 4–48.

Плигузов А. И. Памятники раннего «нестяжательства» первой трети

XVI века. Автореферат кандидатской диссертации. М., 1986. Покровский Н. Н. Судные списки Максима Грека и Исака Собаки.

М., 1971.

Пресняков А. Е. Княжое право Древней Руси. Лекции по русской истории. М., 1993.

Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Очерки по истории XIII–XV столетий. Пг., 1918.

Приселков МД. История русского летописания XI–XV вв. Л., 1940. Приселков МД. Ханские ярлыки русским митрополитам. Пг., 1916.

Приселков М. Д. Очерки по церковно–политической истории Киевской Руси Х-ХII вв. СПб., 1913.

Пронштейн А. П. Великий Новгород в XVI в. Харьков, 1957. Прохоров Г. М. Повесть о Митяе. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. Л., 1978.

Раппов О. М. Русская церковь в IX — первой трети XII в. Принятие христианства. М., 1988.

Румянцева В. М. Народное антицерковное движение в России в

XVII в. М., 1986.

Russ Н. Herren und Diener. Die soziale und politische Mentalität des Russischen Adels. 9–17. Jahrhundert. Köln, 1994.

Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963.

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества ХII-ХIII вв. М., 1982.

Савва В. И. Московские цари и византийские василевсы. Харьков, 1901.

Сахаров А. Н. Дипломатия Древней Руси. М., 1980.

Синицына Н. В. Максим Грек в России. М., 1977.

Скрынников Р. Г. Где и когда было составлено «Сказание о Мамаевом побоище». Исследования по древней и новой литературе. Л., 1987. С. 205–210.

Скрынников Р. Г. Государство и церковь на Руси в XII–XVI вв. Новосибирск: Наука, 1991.

Скрынников Р. Г. Куликовская битва. Проблемы изучения. Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М., 1983. С. 43–69.

Скрынников Р. Г. Начало опричнины. Л.: Изд. ЛГУ, 1966. Скрынников Р. Г. Опричный террор. Л.: Изд. ЛГУ, 1969. Скрынников Р. Г. Переписка Грозного и Курбского. Л.: Наука, 1973. Скрынников Р. Г. Россия в начале XVII в. Смута. М.: Мысль, 1988. Скрынников Р. Г. Россия накануне «Смутного времени». М.: Мысль, 1980, 1985.

Скрынников Р. Г. Россия после опричнины. Л.: Изд. ЛГУ, 1975. Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск: Наука, 1982, 1986.

Скрынников Р. Г. Смута в России в начале XVII в. Иван Болотников. Л.: Наука, 1988.

Скрынников Р. Г. Царство террора. Спб.: Наука, 1992.

Смирнов И. И. Очерки политической истории Русского государства 30–50‑х годов XVI в. М. — Л., 1958.

Смирнов И. И. Восстание Болотникова 1606–1607 г. М., 1951.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 1–4. М., 1988–1990.

Станиславский А. Л. Гражданская война в России в XVII в. М., 1990.

Stokl G. Geschichte des Russisches Monchtum. Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Bd. 2.1953.

Stokl G. Russische Geschichte. Stuttgart, 1962.

Тихомиров М. Н. Россия в XVI веке. М., 1962.

У истоков русского книгопечатания. М., 1959.

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. (X–XVII вв.). Париж, 1983. Fennell J. L. Ivan the Great of Moscow. London, 1961.

Fennell J. L. The Emergense of Moscow. London, 1968.

Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1983.

Флоря Б. Л. Литва и Русь перед битвой на Куликовом поле. Куликовская битва. М., 1980. С. 142–173.

Фроянов И. Я. Древняя Русь. М., СПб., 1995.

Hellie R. Enservment and Military Change. Chicago, 1971.

Hosch E. Orthodoxie und Heresie im alten Rusland. Wiesbaden, 1975.

Хорошев A. C. Политическая история русской канонизации (XI–XVI вв.). М., 1986.

Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. Очерки социально–экономической и политической истории Руси. М., 1960.

Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства XVI–XVII вв. М., 1978.

Чистякова ЕЛ. Городские восстания в России в первой половине

XVII в. Воронеж, 1975.

Шахматов А. А. Разыскания о древних русских летописных сводах. СПб., 1908.

Шмидт С. О. Российское государство в середине XVI столетия: Царский архив и лицевые летописи времени Ивана Грозного. М., 1984.

Шмидт С. О. Становление Российского самодержства. М., 1973.

Шмидт С. О. Российское государство в середине XVI столетия. М., 1984.

Щапов Я. Н. Государство и церковь Древней Руси X–XIII вв. М.,

1989.

Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962.

Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина. М., 1981.

Принятые сокращения

ААЭ — Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею имп. Академии наук. СПб., 1836. Т. 1–2.

АЕ — Археографический ежегодник. М.

АИ — Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1841. Т. 1–2.

АКД — Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук.

Альшиц. Новый документ — Альшиц Д. Н. Новый документ о людях и приказах опричного двора Ивана Грозного после 1572 года. Исторический архив. М. — Л., 1949. Т. 4.

Архив ЛОИИ — Архив Ленинградского отделения Института истории СССР АН СССР.

БАН — Библиотека Академии наук СССР (Ленинград).

Веселовский. Исследования — Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963.

Витебская старина — Витебская старина / Сост. А. Сапунов. Витебск, 1885. Т. 4.

ВИ — Вопросы истории.

ГБЛ ОР — Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина (Российская государственная библиотека). Отдел рукописей.

ГИМ — Государственный Исторический музей (Москва).

Горсей. Путешествия — Горсей Д. Путешествия сэра Джерома Горсея. Севастьянова А. А. Записки Джерома Горсея о России в конце XVI- начале XVII века (Разновременные слои источника и их хронология). Вопросы историографии и источниковедения отечественной истории: Сб. трудов. М., 1972.

ГПБ — Государственная публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова- Щедрина (Государственная национальная библиотека).

ДАИ — Дополнения к Актам историческим, собранным и изданным Археографическою комиссиею. СПб., 1846. Т. 1.

ДДГ — Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей

XIV–XVI вв. Подгот. к печ. Л.B. Черепнин. М. — Л., 1950. Еврейско–хазарская переписка — Коковцов П. К. Еврейско–хазарская

переписка X в. Л., 1932.

Зимин. Опричнина — Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964.

Зимин. Состав Боярской думы — Зимин А. А. Состав Боярской думы в

XV–XVI вв. АЕ за 1957 г. М., 1958.

Ипатьевская летопись — Летопись по Ипатьевскому списку. СПб., 1871.

Константин Багрянородный. Об управлении империей — Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989.

Курбский. Сочинения — Сочинения князя Курбского. РИБ. Т. 31. СПб., 1914.

Лаврентьевская летопись — Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб., 1897.

Лебедев. Эпоха викингов — Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985.

Новгородская первая летопись — Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М. — Л., 1950.

Новгородские летописи — Новгородские летописи. СПб., 1879.

Описи царского архива — Описи царского архива XVI в. и архива Посольского приказа 1614 г. М., 1960.

ПВЛ — Повесть временных лет. Т. 1. М.; Л., 1950.

ПВЛ. Т. 2 — Повесть временных лет. Т. 2. М.; Л., 1950.

Переписка — Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979.

Послание Таубе и Крузе — Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе.

Русский исторический журнал. Кн. 8. Пг., 1922.

Послания Ивана Грозного — Послания Ивана Грозного. М. — Л., 1951. ПСРЛ — Полное собрание русских летописей.

Разряды — Разрядная книга 1475–1605 гг. Санкт — Петербург. ГПБ. ОР.

Эрмитажное собр. 390.

РИБ — Русская историческая библиотека.

Сб. РИО — Сборник Русского исторического общества.

СГГД — Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. Ч. 1. М., 1813.; Ч. 2. М., 1819.

Титмар Мерзебургский. Хроника — Хроника Титмара Мерзебургского // Латиноязычные источники по истории Древней Руси. Германия. IX-первая половина XII в. М. — Л., 1989.

ТКДТ — Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь 50‑х годов XVI в. М. — Л., 1950.

ТОДРЛ — Труды отдела древнерусской литературы. Институт русской литературы (Пушкинский дом).

Хофф. Тирания — Hoff G. Erschreckliche, greuliche und unerhorte Tyranney Iwan Wasilljewiec. 1582.

Чтения ОИДР — Чтения в Обществе истории и древностей Российских при Московском университете.

Шлихтинг. Новое известие — Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Л., 1934.

Штаден. Записки — Штаден Г. О Москве Ивана Грозного: Записки немца–опричника. Л., 1925.

Щербачев. Копенгагенские акты — Щербачев Ю. Н. Копенгагенские акты, относящиеся до русской истории. Вып. 1. Чтения ОИДР. 1915. Кн. 4; Вып. 2. Там же. 1916. Кн. 2.

Примечания

1

Прокопий Кессарийский. Война с готами. М., 1950. С. 243–244.

2

Маврикий. Стратегикон // Исторический архив. Т. 2. М. — Л., 1939. С. 35–36.

3

Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962. С. 400–413; Новосельцев АП. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа М., 1990. С. 152–153. См. также: Коковцов П. К. Еврейско–хазарская переписка X в. Л., 1932. С. 51–123; Golb N., Pritzak О. Khazarien — Hebrew Document of the X Century. London. 1982. P. 9–19.

4

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985. С. 14–24.

5

Стриннгольм A. M. Походы викингов, государственное устройство, нравы и обычаи древних скандинавов. СПб., 1861. С. 83; Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. Комментарии. С. 294.

6

Подробный обзор литературы, посвященной наименованию «Русь», см.: Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Комментарии // Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 293–307.

7

Annales Bertiniani // Monumenta Germaniae Historica Scriptores. T. 1. P. 434.

8

Пашуто B. T. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 59–60, 97; Сахаров АН. Дипломатия Древней Руси. М., 1980. С. 47–82.

9

Раппов О. М. Русская церковь в IX — первой трети XII в. Принятие христианства. М., 1988. С. 80.

10

Россейкин Ф. М. Первое правление Фотия, патриарха Константинопольского. Сергиев Посад, 1915. С. 279–280.

11

Florja B. N., Litavrin G. G. Christianization of the Nations of Centraland South — East European the Conversion of Old Rus // Bizantino — Slavica. T. XLIX. Fasz. 2. Prague. 1988. P. 191.

12

Брайчевский М. Ю. Утверждение христианства на Руси. Киев, 1989. С. 58.

13

Цит. по книге: Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 384–385.

14

Заходер Б. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. 2. М., 1967. С. 106.

15

Булкин В. А., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Археологические памятники Древней Руси IX–XI вв. М., 1978. С. 139; Лебедев. Эпоха викингов. С. 104–105.

16

Кирпичников АН. Ладога и Ладожская земля VIII–XIII вв. // Историко–археологическое изучение Древней Руси: Итоги и основные проблемы (Славяно–русские древности). Л., 1988. Вып. 1; Носов Е. Н. Новгородское (Рюриково) городище. Л., 1990; Смоленск и Гнездово. М., 1991; Древняя Русь. Город, замок, село. М., 1985; Лебедев. Эпоха викингов.

17

Булкин В. А., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Археологические памятники. С. 12.

18

Ловмяньский X. Русь и норманны. М., 1985. С. 99.

19

Повесть временных лет (ПВЛ). М. — Л., 1950. С. 18–20.

20

См. реконструкцию древнейших сводов АЛ Шахматова (Шахматов АЛ Разыскания о древних русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 426–427, 541–542; Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. Л., 1940. С. 27).

21

Лебедев. Эпоха викингов. С. 215.

22

На пути из «Готии» во Фракию (в пределах Византии) существовала переволока протяженностью в 6 миль. Возможно, Олег использовал эту переволоку во время похода на Константинополь, что и послужило почвой для легенды о передвижении его судов по суше. (Каждан А. П. Косьма Иерусалимский о походе русов на Константинополь. Византийский временник. 1991. Т. 52. С. 49.)

23

ПВЛ. С. 20.

24

Liutprandi Antapodosis // Monumenta Germanic Historica. Scriptores. Hannoverae. T. III. 1839. P. 331.

25

ПВЛ. C. 25–26.

26

Там же.

27

Golb N., Pritzak O. Khazarien — Hebrew Document of the X Century. London, 1982. P. 44–59.

28

ПВЛ. C.30.

29

Литаврин Г. Г. Введение // Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 17.

30

Еврейско–хазарская переписка. С. XXVII. Сообщение о том, что письмо написано из Константинополя, завершали слова: «от царей Константинополя». Автор не мог писать от лица императора, которого именовал злодеем. Но он сообщил Хасдаю, что пишет ответ на его послание к царю Константинополя. Фраза осталась непонятной и, по–видимому, подверглась искажению при многократных копированиях текста.

31

Там же. С. 68–69.

32

Там же. С. 117–118.

33

Там же. С. 118.

34

Там же. С. 102.

35

Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 175.

36

Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990. С. 115.

37

Еврейско–хазарская переписка. С. 120.

38

Такой образ действий был характерен для Хазарии. В 932 г. хазары подверглись нападению аланов. Наняв тюрок огузов, они разгромили аланов и взяли в плен аланского царя, с которым тут же заключили союз, скрепленный браком аланской царевны с наследником престола Иосифом. (Еврейско–хазарская переписка. С. 117.)

39

Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 39.

40

Истрин В. М. Хроники Георгия Амартола. Т. 1. Пг., 1920. С. 567; Житие Василия Нового // Повесть временных лет. Т. 2. М. — Л., 1950. С. 285.

41

Лев Диакон. История. М., 1988. С. 57.

42

Еврейско–хазарская переписка. С. 120.

43

ПВЛ. С. 23, 33.

44

Известие ибн-Мискавейха Византийский временник. Т. 24. Л., 1926. С. 65–69.

45

Еврейско–хазарская переписка. С. 120.

46

Там же. С. 83–84.

47

ПВЛ. С. 33–34; ПВЛ. Т. 2. С. 288.

48

Шахматов А. А. Несколько замечаний о договорах с греками Олега и Игоря // Записки неофилологического общества. 1914. Вып. 8. Отд. оттиск. С. 21.

49

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 77.

50

ПВЛ. С. 37.

51

Литаврин Г. Г. Введение // Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 29.

52

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М. — Л., 1950. С. 108.

53

Лев Диакон. История. С. 57.

54

ПВЛ. С. 20, 31, 42.

55

Приселков МД. Очерки по церковно–политической истории Киевской Руси X–XII вв. СПб., 1913. С. 6.

56

ПВЛ. С. 37–39, 44.

57

Оболенский Д. К вопросу о путешествии русской княгини Ольги в Константинополь в 957 г. // Проблемы изучения культурного наследия. М., 1985. С. 43. Ольга, как полагают, пользовалась абсолютным полновластием, оттеснив на третьеразрядное место лиц из окружения наследника. (Литаврин Г. Г. Состав посольства Ольги в Константинополь и «дары» императора. Византийские очерки. М., 1982. С. 86.) Родственники Ольги получали в «дар» по 20–30 милиарисий, служанки — по 8, «люди» Святослава — по 5. Очевидно, лица двух последних категорий принадлежали к дворцовой челяди, и их жалованье ни в коей мере не доказывает приниженного положения наследника Ольги.

58

Свердлов М. Б. Комментарии // Латиноязычные источники по истории Древней Руси. Германия. М. — Л., 1989. С. 32–36; Назаренко А. В. Русь и Германия в IX–X вв. Древнейшие государства Восточной Европы. М., 1994. С. 62.

59

Козьма Пражский. Чешская хроника. М., 1962. С. 65–66.

60

ПВЛ. С. 46, 60.

61

ПВЛ. С. 43. По Шахматову, эта запись была включена в новгородский свод 1050 г. (Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 613).

62

Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 51.

63

Гуревич А. Я. Свободное крестьянство феодальной Норвегии. М., 1967. С. 107–108.

64

ПВЛ. С. 43.

65

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества. XII–XIII вв. М., 1982. С. 317.

66

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 99–101.

67

Obolensky D. Commentary // Constantine Porphyrogenitus. De administrande imperio. L., 1962. Vol. II. P. 19.

68

Bury J. B. The Treatise De administrando imperio // Byzantinische Zeitschrift. Münhen, 1906. Bd. 15. S. 541.

69

Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 45, 51, 157.

70

Lehr Splawinski T. Ledzanie‑Ledzice‑Lachowic // Opuscula Casimiro Tymie niecki septuagenario dedicata. Poznan, 1959. S. 195–197.

71

Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 45, 157.

72

Некоторые исследователи отождествляли лендзян с волынянами. (Lowmianski Н. Ledziane // Slavia Antiqua. 1953. Т. 4. S. 97–114; Wasilewski T. Dulebowie‑Ledzianie‑Chorwaci // Przeglad Historyczny. 1976. R. 67. N 2. S. 181–187). Но волыняне обитали вдали от Киева и Поднепровской Руси. Константин Багрянородный сообщает, что Печенегия находится на расстоянии дня пути от Руси, т. е. в 30–35 км от русской границы, проходившей под самым Киевом. Наименование «волыняне», «дулебы», «бужане», очевидно, не имеет точек соприкосновения с названием «лендзяне».

73

ПВЛ. С. 14.

74

Там же. С. 11, 13, 14–15.

75

Там же. С. 16. Ср.: Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Комментарии // Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 317.

76

ПВЛ. С. 12–13.

77

Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 45; Golb N., Pritzak О. Khazarien — Hebrew Document of the X Century. London. 1982. P. 9–19.

78

Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Комментарии // Там же. С. 315. Некоторые исследователи связывают наименование Самватас с мифической рекой Самбатион (Субботняя) из средневековой еврейской литературы. (Архипов А. А. Об одном древнем названии Киева // История русского языка в древний период. М., 1984. С. 224–240.) Эта гипотеза недостаточно обоснована.

79

Vernadsky G. Ancient Russia. New — Haven, 1943. P. 332; Golb N., Pritzak O. Khazarien — Hebrew Document of the Century. London, 1982. P. 20, 43 и др.

80

О значении указанных топонимов см.: Мельникова Е. А. Восточноевропейские топонимы с корнем gard в древнесеверной письменности // Скандинавский сборник. 1977. № 22. С. 205; ее же. Древнескандинавские географические сочинения. М., 1986. С. 46–48.

81

Еврейско–хазарская переписка. С. 98–99.

82

Древнерусские города в древнескандинавской письменности. М., 1987. С. 18; Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 1994. С. 205, 208–209.

83

Лебедев. Эпоха викингов. С. 189.

84

Седов В. В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982. С. 158–166.

85

ПВЛ. С. 158.

86

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 93–95.

87

ПВЛ. С. 47; Новосельцев АП. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990. С. 16, 224–228.

88

Kvalen Е. Det norske gurdariki. Oslo, 1931. P. 3; Калинина T. M. Сведения ранних ученых арабского халифата. М., 1988. С. 90; Новосельцев АП. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. С. 16, 224–228.

89

Минорский В. Ф. Куда ездили древние русы. Восточные источники по истории народов Восточной Европы. М., 1964. С. 26.

90

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989. С. 142–143.

91

Привезенного золота было достаточно, чтобы оплатить годовую службу отряда русов из 3600 человек. Судя по тому, что византийцы обещали заплатить дополнительную сумму по прибытии Святослава на Балканы, его войско было более многочисленным.

92

ПВЛ. С. 47.

93

Лев Диакон. История. С. 45.

94

ПВЛ. С. 48.

95

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 69–73.

96

Лев Диакон. История. С. 71, 78.

97

Там же. С. 56.

98

ПВЛ. С. 46.

99

Лев Диакон. История. С. 79.

100

ПВЛ. С. 50.

101

Там же. С. 25–26.

102

Там же. С. 35.

103

Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 45.

104

Бибиков М. В., Шушарин В. П. Комментарии // Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 291.

105

ПВЛ. С. 52.

106

Лебедев. Эпоха викингов. С. 246. Г. С. Лебедев отождествляет также «боляр» Фоста с Фастом и Труана с Туадом.

107

ПВЛ. С. 34.

108

Там же. С. 43, 56.

109

Там же. С. 13, 40.

110

Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. Лекции по русской истории. М., 1993. С. 28–29.

111

Лихачев Д. С. Повесть временных лет. Историко–литературный очерк // ПВЛ. Т. 2. С. 14–17.

112

ПВЛ. С. 186.

113

Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 157.

114

ПВЛ. С. 21.

115

Шахматов АЛ Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 543, 613.

116

Там же.

117

ПВЛ. С. 40. Согласно гипотезе А. А. Шахматова, в первоначальной редакции летописи значилось, что Мьстиша сын Свенельда напал на дружину Игоря вместе с древлянами (Шахматов АЛ Разыскания… С. 544).

118

Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 45. Греческое написание сохраняет носовой согласный, что позволяет прочесть это имя как «Ингор». (Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Комментарии // Там же. С. 311–312.)

119

ПВЛ. С. 53.

120

Пресняков А. Е. Княжое право… С. 31.

121

ПВЛ. С. 56.

122

Там же. С. 20, 59.

123

Там же. С. 83.

124

Гильфердинг А. Ф. Неизданное свидетельство современника о Владимире Святом и Болеславе Храбром // Русская беседа. 1856. № 1.

125

Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. М., 1995. С. 346–347.

126

ПВЛ. С. 56.

127

Извлечения из летописи Яхьи Антиохийского. Rozen V. R. Imperator Vasilij Bolgarobojca. London, 1972. P. 3–24.

128

ПВЛ. С. 28.

129

Поппе А. Политический фон крещения Руси (русско–византийские отношения в 986–989 годах) // Как была крещена Русь. М., 1989. С. 206.

130

Там же. С. 236.

131

Мюллер Л. Рассказ о крещении Владимира Святославича из «Повести временных лет» // Проблемы изучения культурного наследия. М., 1985. С. 48.

132

Новосельцев А. П. Хазарское государство. С. 34.

133

ПВЛ. С. 75.

134

ПВЛ. С. 53.

135

Там же. С. 77.

136

Там же. С. 77.

137

Там же. С. 54.

138

Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси. М., 1972. С. 120, 127.

139

Щапов Я. Н. Государство и церковь Древней Руси X–XIII вв. М., 1989. С. 26, 28. Аутентичность константинопольского перечня митрополий XI в. вызывает сомнение. (Поппе А. В. Истоки церковной организации Древнерусского государства. Становление раннефеодальных славянских государств. Киев, 1972.)

140

Vodoff V. Naissance de la chretiente russe. Paris, 1988. P. 85–86; Щапов Я. Н. Государство и церковь Древней Руси X–XIII вв. М., 1989. С. 26–27; Голубинский Е. История русской церкви. Т. 1. Первая половина. М., 1901. С. 281–282.

141

Хроника Титмара Мерзебургского // Латиноязычные источники по истории Древней Руси. Германия. IX — первая половина XII в. М.; Л., 1989. С. 69.

142

Приселков М. Д. Очерки по церковно–политической истории Киевской Руси Х-ХII вв. СПб., 1913. С. 90; его же. История русского летописания. С. 28. Л. Мюллер с полным основанием опроверг мнение о стремлении основанной в Киеве греческой церкви к автокефалии (Müller L. Des Metropoliten Ilarion Lobrede auf Vladimir den Heiligen und Glaubensbekenntnis. Wiesbaden, 1962. S. 8).

143

ПВЛ. C. 56–57, 83.

144

Путешествие Ибн — Фадлана на Волгу. M. — Л., 1939. С. 79.

145

ПВЛ. С. 56.

146

Там же. С. 89.

147

Там же. С. 90.

148

Новгородская первая летопись. С. 175. Приведенный текст входил в новгородский свод 1050 г., реконструированный АЛ. Шахматовым (Шахматов АЛ Разыскания… С. 618).

149

Титмар Мерзебургский. Хроника С. 69.

150

Новгородская первая летопись. С. 175. Ср.: Шахматов АЛ Разыскания… С. 619–620.

151

Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI вв. М., 1993. С. 143; Титмар Мерзебургский. Хроника. С. 69.

152

ПВЛ. С. 20.

153

Древнерусские города в древнескандинавской письменности. М., 1987. С. 75, 86; Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 1994. С. 158–159.

154

Новгородская первая летопись. С. 161.

155

Шахматов А. А. Разыскания… С. 620.

156

Там же. С. 629.

157

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 79.

158

Там же. С. 40.

159

ПВЛ. С. 103.

160

Шахматов А. А. Разыскания… С. 624.

161

Михаил Пселл. Хронография. М., 1978. С. 95; Ioannis Scylitzas. Synopsis historiaum. Rec. 1. Tburn — Berlin — N. York, 1973. P. 431.

162

ПВЛ. C. 101.

163

Там же. С. 102.

164

Новгородская первая летопись. С. 180–181.

165

Шахматов А. А. Разыскания… С. 57–59.

166

ПВЛ. С. 100.

167

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 77.

168

Новгородская первая летопись… С. 473.

169

Шахматов А. А. Разыскания… С. 616.

170

ПВЛ. С. 83–85. Обе записи об Анастасе Корсунянине выглядят как вставки в начальный летописный текст. (Насонов АН. История русского летописания. IX-начало XVIII в. М., 1969. С. 26–27. Ср.: Шахматов А. А. Разыскания… С. 567, 616.)

171

Рорре A. Uwagi о naistarszych dziejachkosciola nа Rusi // Przeglad Historyczny. 1964. T. 55. S. 3.

172

Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно–историческое значение. М. — Л., 1947. С. 35–173; Насонов А. Н. История русского летописания. IX — начало XVIII в. М., 1969. С. 12–111.

173

Приселков М. Д. История русского летописания. С. 28; ПВЛ. Т. 2. С. 378.

174

ПВЛ. С. 103.

175

Приселков МД. История русского летописания. С. 26.

176

Мюллер Л. Рассказ о крещении Владимира. С. 48–50.

177

Лихачев Д. С. Повесть временных лет // ПВЛ. Т. 2. С. 60–79.

178

Памятники древнерусской церковно–учительной литературы. Вып. 1. СПб., 1894. С. 14–15.

179

Исследователи относят канонизацию ко времени не ранее 1026 г. Наиболее вероятно, что Ярославичи устроили торжественное перенесение мощей Бориса и Глеба (1072 г.) вскоре после учреждения их культа (Алешковский М. Х. Глебо–борисовские энколпионы 1072–1150 // Древнерусское искусство. Художественная культура домонгольской Руси. М., 1972. С. 112).

180

Пресняков А. Е. Княжое право… С. 57.

181

ПВЛ. С. 108.

182

Пресняков А. Е. Княжое право… С. 37.

183

ПВЛ. С. 116.

184

Новгородская первая летопись. С. 470.

185

По мнению М. Д. Приселкова, император имел в виду Святослава. Кажется, упреки главы православного царства могли адресоваться в равной мере и Изяславу. (Приселков МД. Очерки… С. 131.)

186

Щапов Я. Н. Государство и церковь Древней Руси Х-ХIII вв. М., 1989. С. 59.

187

ПВЛ. С. 157–158.

188

Там же. С. 142–143.

189

Шахматов А. А. Предисловие к начальному Киевскому своду и Несторова летопись. СПб., 1908. С. 53.

190

ПВЛ. С. 144.

191

Там же. С. 161.

192

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 117.

193

ПВЛ. С. 170.

194

Приселков М. Д. Очерки… С. 289.

195

ПВЛ. С. 190.

196

ПВЛ. С. 182.

197

Golb N., Pritzak О. Khazarien — Hebrew Document of the X Century. London, 1982. P. 9–19.

198

Гумилев Л. Н. От Руси до России. СПб., 1992. С. 76; Кандель Ф. Очерки времен и событий: Из истории российских евреев (до второй половины XVIII в.). Иерусалим, 1988. С. 35–36.

199

Фроянов И. Я. Древняя Русь. СПб., 1995. С. 222–223.

200

Приселков М. Д. Очерки… С. 322, 323.

201

ПВЛ. С. 196.

202

Летопись по Ипатьевскому списку. С. 198.

203

Приселков МД. Очерки… С. 314.

204

Пресняков А. Е. Княжое право… С. 65.

205

ПВЛ. С. 158.

206

Здесь и далее указаны даты княжения. — Ред.

207

Новгородская первая летопись. С. 175–176.

208

ПВЛ. С. 37.

209

Пресняков А. Е. Княжое право… С. 216–217.

210

Там же. С. 216.

211

Новгородская первая летопись. С. 176.

212

Греков БД. Крестьяне на Руси. М. — Л., 1946. С. 222.

213

ПСРЛ. Т.2. С. 492.

214

Пресняков А. Е. Княжое право… С. 207.

215

Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина М., 1981. С. 238, 244, 245.

216

Правда Русская. М. — Л., 1940. Т. 1. С. 72.

217

ПВЛ. С. 9.

218

Новгородская первая летопись. С. 104.

219

Шахматов АЛ. Разыскания… С. 426–427, 541–542; Приселков М. Д. История русского летописания. С. 27.

220

ПВЛ. С. 13.

221

Там же. С. 56–57, 83.

222

Там же. С. 88.

223

Там же. С. 36.

224

Носов Е. Н. Новгородское (Рюриково) Городище. Л., 1990; Древняя Русь. Город, замок, село. М., 1985. С. 53.

225

ПВЛ. С. 85–86.

226

Там же. С. 25, 35–36.

227

Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб., 1897. С. 355.

228

Летопись по Ипатьевскому списку. СПб., 1871. С. 337.

229

Ипатьевская летопись. С. 372–373.

230

Лаврентьевская летопись. С. 343; Новгородская первая летопись. С. 221.

231

Ипатьевская летопись. С. 392.

232

Там же. С. 377–378.

233

Сведения о казни Кучковича являются поздней вставкой в текст (Насонов А. Н. История русского летописания. С. 157).

234

ПСРЛ. Т. 1. Вып. 2. Л., 1927. С. 335; Лаврентьевская летопись. С. 348–351; Новгородская первая летопись. С. 223.

235

Лаврентьевская летопись. С. 401.

236

Новгородская первая летопись. С. 256–257.

237

Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 374.

238

Новгородская первая летопись. С. 205.

239

Янин В. Л. Княжеский домен в Новгородской земле // Феодализм в России. М., 1987. С. 132.

240

Новгородская первая летопись. С. 209.

241

Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 63.

242

Лаврентьевская летопись. С. 343; Новгородская первая летопись. С. 221.

243

Новгородская первая летопись. С. 43.

244

Там же. С. 249.

245

Там же. С. 255–257.

246

Там же. С. 259.

247

Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 135–136.

248

Янин В. Л. Новгородские акты XII–XV вв. М., 1991. С. 12–14.

249

Фроянов И. Я. Киевская Русь. Л., 1980. С. 183; Янин В. Л. Социально- политическая структура Новгорода в свете археологических исследований // Новгородский исторический сборник. Т. 1 (11). Л., 1982. С. 94.

250

Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 96–106.

251

Новгородская первая летопись. С. 51.

252

Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 117–118.

253

Новгородская первая летопись. С. 248.

254

Там же. С. 259.

255

Там же. С. 260.

256

Греков Б. Д. Новгородский дом Святой Софии. Ч. 1. СПб., 1914. С. 231.

257

Лаврентьевская летопись. С. 333.

258

Лаврентьвская летопись. С. 405.

259

Новгородская первая летопись. С. 63.

260

Ипатьевская летопись. С. 498.

261

Новгородская первая летопись. С. 63.

262

Ипатьевская летопись. С. 496.

263

Рашид–ад–Дин. Сборник летописей. Кн. 2. М. — Л., 1950. С. 37–39.

264

Новгородская первая летопись. С. 74.

265

Ипатьевская летопись. С. 518.

266

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. М., 1967. С. 90.

267

Рашид–ад–Дин. Сборник летописей. Т. 2. С. 38.

268

Ипатьевская летопись. С. 519; Новгородская первая летопись. С. 76.

269

Лаврентьевская летопись. С. 492.

270

Новгородская первая летопись. С. 76.

271

Рашид–ад–Дин. Сборник летописей. Т. 2. С. 39.

272

Новгородская первая летопись. С. 76.

273

Лаврентьевская летопись. С. 363, 442.

274

Рашид–ад–Дин. Сборник летописей. Т. 2. С. 39.

275

Там же.

276

Ипатьевская летопись. С. 520.

277

Рашид–ад–Дин. Сборник летописей. Т. 2. С. 39–40.

278

Ипатьевская летопись. С. 522.

279

Рашид–ад–Дин. Сборник летописей. Т. 2. С. 40.

280

Там же.

281

Рубрук В. Путешествия в восточные страны. СПб., 1911. С. 88.

282

Насонов А. Н. Монголы и Русь. М. — Л., 1951. С. 54.

283

Там же. С. 54–66.

284

Новгородская первая летопись. С. 77.

285

Там же. С. 78.

286

Там же.

287

Там же.

288

Lietuviu karas su Kryzinociais. Vilnus, 1964.

289

Лаврентьевская летопись. С. 446.

290

Там же. С. 447; Ипатьевская летопись. С. 635.

291

Лаврентьевская летопись. С. 448.

292

Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства С. 54–57.

293

Насонов А. Н. Монголы и Русь. С. 53.

294

Лаврентьевская летопись. С. 451.

295

Насонов А. Н. Монголы и Русь. С. 53.

296

Новгородская первая летопись. С. 82.

297

Насонов А. Н. Монголы и Русь. С. 52.

298

Ключевский В. О. Сочинения. Т. 2. М., 1957. С. 49–53.

299

Там же.

300

Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства С. 160–191.

301

Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо — Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 316–317.

302

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989. С. 573.

303

ПСРЛ. Т. 8. СПб., 1859. С. 56.

304

Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. С. 142.

305

Скрынников Р. Г. Куликовская битва. Проблемы изучения // Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М., 1983. С. 53.

306

Новгородская летопись. С. 376.

307

Скрынников Р. Г. Государство и церковь на Руси в XIV–XVI вв. Новосибирск, 1991. С. 63.

308

Житие Сергия, списанное Епифанием. Памятники литературы Древней Руси. XIV — середина XV в. М., 1981. С. 344.

309

Там же. С. 366.

310

Скрынников Р. Г. Государство и церковь… С. 55.

311

ДДГ. С. 33–37.

312

Приселков М. Д. Троицкая летопись. М. — Л., 1950. С. 420.

313

Там же. С. 423.

314

Там же. С. 402

315

ДДГ. С. 62.

316

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 380.

317

ПСРЛ. Т. 26. М. — Л., 1951. С. 183–184.

318

Барбашев А. Витовт. Последние 20 лет княжения. СПб., 1891. С. 196.

319

ДДГ. С. 65, 67.

320

Там же. С. 67.

321

ПСРЛ. Т. 26. С. 188.

322

Новгородская первая летопись. С. 416; Псковские летописи. Вып. 1. С. 39.

323

Новгородская первая летопись. С. 426; Псковские летописи. Вып. 1. С. 47.

324

Горский А. Историческое описание Троице — Сергиевой лавры. Ч. 1. М., 1890. С. 4.

325

ПСРЛ. Т. 26. С. 202.

326

Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. М. — Л., 1960. С. 768, 808–810.

327

Зимин А. А. Витязь на распутье. М., 1991. С. 208–209.

328

Пресняков АЕ. Образование Великорусского государства. С. 407.

329

ПСРЛ. Т. 23. Пг„1921. С. 157–158.

330

Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России. М., 1985. С. 54–55.

331

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. С. 31.

332

ПСРЛ. Т. 24. С. 157–158.

333

ПСРЛ. Т. 8. СПб., 1859. С. 180; Т. 24. Пг., 1921. С. 194.

334

ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. Спб., 1910. С. 282, 285.

335

ПСРЛ. Т. 25. М. — Л., 1949. С. 316–318.

336

Там же. С. 290.

337

Псковские летописи. Т. 2. М., 1955. С. 214.

338

ПСРЛ. Т. 25. С. 316–318.

339

Там же. С. 323.

340

Там же. С. 322–323.

341

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 3. Пг., 1925. С. 610.

342

Абрамович Г. В. Поместная система и поместное хозяйство в России в последней четверти XV и в XVI в. Автореферат доктор. дис. Л., 1975. С. 11.

343

ПСРЛ. Т. 25. С. 330.

344

Исторический архив. Т. V. М. — Л., 1950. С. 35.

345

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 3. Пг., 1925. С. 610.

346

Гневушев AM. Очерки экономической и социальной жизни сельского населения Новгородской земли. Т. 1. М., 1915. С. 300–345.

347

ПСРЛ. Т. 6. СПб., 1853. С. 37.

348

Кобрин В. Б. Власть и собственность. С. 112.

349

Клосс Б. М. «Список Царского» Софийской 1 летописи и его отношение к Воскресенской летописи // Летописи и хроники. М., 1984. С. 37.

350

В. Б. Кобрин цитирует мнение В. Л. Янина в своей монографии (Кобрин В. Б. Власть и собственность. С. 112).

351

ПСРЛ. Т. 25. С. 299.

352

Там же. С. 327.

353

Там же.

354

ПСРЛ. Т. 6. С. 231.

355

Зимин АЛ. Формирование боярской служилой аристократии в России во второй половине XV — первой трети XVI в. М., 1988. С. 292.

356

РИБ. Т. 6. СПб., 1908. Стлб. 798, 799.

357

Дмитриева Р. П. Сказание о князьях Владимирских. М — Л., 1955. Ее же. О текстологической зависимости между разными видами рассказа о потомках Августа и дарах Мономаха. ТОДРЛ. Т. 30. Л., 1976. С. 217–230; Гольдберг А. Л. К истории рассказа о потомках Августа и о дарах Мономаха. ТОДРЛ. Т.30. Л., 1976. С. 204–216; Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М., 1982. С. 128–138.

358

Дмитриева Р. П. Сказание о князьях Владимирских. С. 109, 117.

359

Кудрявцев И. М. «Послание на Угру» Вассиана Рыло как памятник публицистики. ТОДРЛ. Т. 8. М.; Л., 1651. С. 158–186.

360

Алексеев Ю. Г. Освобождение Руси от ордынского ига. Л., 1989. С. 117–127.

361

ПСРЛ. Т. 24. С. 201.

362

ПСРЛ. Т. 6. С. 233.

363

Послания Иосифа Волоцкого. М., 1959. С. 155.

364

«Просветитель» Иосифа Волоцкого. Православный собеседник. 1859. Ч. З.

365

Послания Иосифа Волоцкого. С. 160–168.

366

Чтения ОИДР. М., 1902. Кн. 3. Отд. 2. С. 119.

367

ААЭ. Т. 1. С. 143–144.

368

Переписка. С. 25.

369

ААЭ. Т. l. C. 143.

370

ПСРЛ. T. 24. С. 202–203.

371

ДДГ. С. 78.

372

Сб. РИО. Т. 35. СПб., 1892. С. 430.

373

Русский феодальный архив XIV — первой трети XVI в. М., 1987. С. 608.

374

Псковские летописи. Т. 1. М. — Л., 1941. С. 83–84.

375

Обжа — надел зажиточного крестьянина, пахавшего землю на одной лошади.

376

Абрамович Г. В. Поместная система и поместное хозяйство в России в последней четверти XV и в XVI в. Доктор. дис. Л., 1975. С. 21–234.

377

Термин «дети боярские» стал употребляться в источниках с 1430–1440‑х годов. (Сергеевич В. И. Русские юридические древности. СПб., 1890. Т. 1. С. 325; Зимин А. А. Формирование боярской служилой аристократии в России. С.22.)

378

Кобрин В. Б. Власть и собственность. С. 133–135. О путях формирования московской военно–служилой системы см. исследования: Hellie R. Entservment and Military Change in Moskovy. Chicago, 1971; Kollman N. Shields. Kinship and Politics: The Making of the Moskovite Political System. 1345–1547. Stanford, 1987.

379

Самоквасов Д. Я. Архивные материалы. T. 1. Ч. 2. М., 1905. С. 8.

380

Новгородские писцовые книги. Т. 2. СПб., 1862. С. 198.

381

Абрамович Г. В. Поместная система и поместное хозяйство в России в последней четверти XV и в XVI в. Автореферат доктор. дис. Л., 1975. С. 11–15.

382

Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI вв. М., 1982. С. 148–149.

383

ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 335.

384

Никитский А. И. Очерк внутренней истории церкви в Великом Новгороде. СПб., 1879. С. 157.

385

Седельников А. Д. Рассказ 1490 г. об инквизиции. Труды комиссии по древнерусской литературе. Т. 1. Л., 1934.

386

Lilienfeld F. Nil Sorskij und seine Schriften. Der Bruch der Traditionim Russland Ivans III. Berlin, 1963.

387

Евсеев И. Е. Очерки по истории славянского перевода Библии. Пг., 1916. С. 20.

388

Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1983. С. 16.

389

Лурье Я. С. Русские современники Возрождения. Л., 1988. С. 97–108.

390

Зимин АЛ Некоторые вопросы периодизации истории СССР периода феодализма // Вопросы истории. 1950. Т. 3. С. 73.; Казакова Н. А, Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси (XIV — начало XVI в.) М. — Л., 1955. С. 126, 127, 128.

391

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М., 1990. С. 160; Памятники литературы Древней Руси. Конец XV — первая половина XVI в. М., 1984. С. 322.

392

Милюков П. Н. Очерки по истории русской литературы. СПб., 1905. С. 27.

393

Послания Иосифа Волоцкого. С. 366–370.

394

Флоровский Г. Пути русского богословия. С. 21.

395

Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения, С. 113.

396

Ostrovski D. G. «Fontological» Investigation of the Moskovite Church Counsil of 1503. Ann Arbor. Michigan, 1986.

397

Бегунов Ю. К. «Слово иное» — новонайденное произведение русской публицистики о борьбе Ивана III с церковным землевладением. ТОДРЛ. Т. 20. М. — Л., 1964. С. 351, 352.

398

Послания Иосифа Волоцкого. С. 184.

399

Vodoff V. Naissanse de la chretiente russe. Paris, 1988.

400

Каштанов C. M. Социально–политическая история России конца XV— первой половины XVI в. М., 1967. С. 233.

401

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 66.

402

ДДГ. С. 301–315.

403

Псковские летописи. Вып. 1. С. 92.

404

Там же. С. 93.

405

Масленникова Н. Н. Присоединение Пскова к Русскому централизованному государству. Л., 1955. С. 185–197.

406

ПСРЛ. Т. 37. Л., 1982. С. 53.

407

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 174.

408

Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 1. Ч.1. М., 1977. С. 177.

409

Crommey R. O. Aristokrats and Servitors: The Boyar Elite of Russia. 1613–1689. Princeton, 1983. P. 168.

410

Кобрин В. Б. Власть и собственность. С. 71.

411

Герберштейн С. Записки о Московии. С. 72.

412

Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. М., 1972. С. 418.

413

Герберштейн С. Записки о Московии. С. 77–78.

414

ААЭ. Т. 1. С. 141–143.

415

Судные списки Максима Грека и Исака Собаки. М., 1971. С. 106.

416

Послания Иосифа Волоцкого. С. 227–228.

417

Казакова НА. Вассиан Патрикеев и его сочинения. М. — Л., 1960. С. 279.

418

Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. С. 356.

419

Герберштейн С. Записки о Московии. С. 106.

420

Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. С. 340–341.

421

Pascal Р. La religion du peuple russe. Lausanne, 1973; Vodoff V. Naissance de la chretiente russe. Parise, 1988.

422

Зеньковский C. A. Русское старообрядчество: Духовное движение XVII в. Мюнхен, 1969. С. 174.

423

Судные списки Максима Грека. С. 196, 170.

424

Там же. С. 105.

425

Казакова Н. А. Очерки по истории русской общественной мысли. Первая треть XVI в. Л., 1970. С. 150.

426

Там же. С. 148–150.

427

Судные списки Максима Грека. С. 114.

428

Флоровский Г. Пути русского богословия. С. 24.

429

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 3. Л., 1929. С. 558.

430

Флоровский Г. Пути русского богословия. С. 62.

431

Текст «Повести о смерти Василия III» помещен в ряде летописных сводов. Полагают, что раннюю редакцию «Повести» сохранил новгородский свод 1539 г. по списку Дубровского, датируемый 1539 г. (Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. М., 1972. С. 390; Морозов С. А. Летописные повести по истории России 30–70‑х годов XVI в. АКД. М., 1979. С. 10; Лурье Я. С. Повесть о смерти Василия III. Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. Ч. 2. Л., 1989. С. 277–279; его же. Летопись Новгородская Дубровского. Там же. С. 53–54.). Приведенные ниже текстологические наблюдения позволяют предположить, что текст «Повести» ранней редакции более точно воспроизводит Постниковская летопись, составленная в Москве близким ко двору дьяком Постником Маклаковым.

432

Пресняков А. Е. Завещание Василия III. Сборник статей по русской истории, посвященных С. Ф. Платонову. Пг., 1922. С. 72.

433

Постниковский летописец. ПСРЛ. Т. 34. С. 18. Известие о сожжении духовной исключено в тексте «Повести» по списку Дубровского. Чтобы избежать упоминания об этом факте, редактор представил дело так, будто Василий III велел привезти не свою, а отцовскую и дедовскую духовные грамоты. (Новгородская летопись по списку Дубровского. ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 3. С. 554.)

434

ДДГ. С.364.

435

ПСРЛ. Т. 34. С. 20.

436

Зимин А. А. Формирование боярской служилой аристократии. С. 289–290.

437

Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 1. Ч. 2. М., 1977. С. 347–348; Т. 1. Ч. 3. М., 1978. С. 499, 513–514; Т. 2. Ч. 1. М., 1981. С. 11; Разрядная книга 1475–1598 гг. М., 1966. С. 542; Боярские списки. Ч. 1. М., 1979. С. 270.

438

ПСРЛ. Т. 8. С. 285; Т. 13. С. 76.

439

Псковские летописи. Вып. 1. М., 1941. С. 106. Свидетельство Псковской летописи опровергает мнение АЛ. Юрганова о том, что функции бояр, свидетелей при составлении великокняжеского завещания, «не имели прямого отношения к управлению государством». (Юганов АЛ. Политическая борьба в годы правления Елены Глинской (1533–1538 гг.). АКД М., 1987. С. 12).

440

Постниковский летописец. ПСРЛ. Т. 34. С. 22.

441

Там же.

442

Новгородская летопись по списку Дубровского. ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 3. С. 558.

443

Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. 2. СПб., 1846. С. 331.

444

ПСРЛ. Т. 13. С 95.

445

ПСРЛ. Т. 34. С. 26.

446

Смирнов И. И. Очерки политической истории Русского государства 30–50‑х годов XVI в. М. — Л., 1958. С. 135–136.

447

ПСРЛ. Т. 34. С. 29.

448

ПСРЛ. Т. 13. С. 455.

449

ПСРЛ. Т. 13. С. 456–457; ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 3. С. 621.

450

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 3. С. 620; Т. 13. С. 456.

451

Шмидт С. О. Становление российского самодержства. М., 1973. С. 114.

452

ПСРЛ. Т. 13. С. 456.

453

Там же.

454

Смирнов И. И. Очерки политической истории Русского государства. С. 136; Зимин A. A. Реформы Ивана Грозного. М., 1960. С. 310–312, 319, 440.

455

Исторический архив. М., 1956. Т. 7. С. 295–296.

456

Носов Н. Е. Становление сословно–представительных учреждений в России. Л. 1969. С. 365 и др.

457

Зимин А. А. И. С.Пересветов и его современники. М., 1958. С. 217 и др.

458

Сочинения И. Пересветова. М. — Л., 1956. С. 156, 167, 178, 183.

459

Лурье Я. С. [Рецензия] // Известия АН. Отделение литературы и языка 1959. Т. 8. Вып. 5. С. 450–451; Переписка С. 231–232.

460

Греков Б. Д. Крестьяне на Руси. Кн. 2. М., 1954. С. 219–221.

461

Лихачев Н. П. Государев родословец и род Адашевых. СПб., 1897. Шмидт С. О. Правительственная деятельность А. Ф.Адашева // Ученые записки МГУ. Кафедра истории СССР. М., 1954. Вып. 167. С. 32–33.

462

ТКДТ. С. 149, 150; Переписка С. 30; Лихачев Н. П. Государев родословец и род Адашевых. С.5.

463

Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 1. Ч. 2. М., 1977. С. 290; 450–451, 457.

464

ПСРЛ. Т. 34. С. 181.

465

ПСРЛ. Т. 13. С. 267.

466

Зимин А. А. Реформы Ивана Грозного. С. 429.

467

ПСРЛ. Т. 13. С. 267.

468

Носов Н. Е. Становление сословно–представительных учреждений в России. Л., 1968. С. 365–366.

469

Там же.

470

Законодательные акты Русского государства второй половины XVI — первой половины XVII в. Тексты. Л., 1986. С. 31–33.

471

Там же.

472

Там же.

473

ПСРЛ. Т. 13. С. 268–269.

474

Там же.

475

Там же.

476

Там же.

477

Зимин А. А. О политических предпосылках русского абсолютизма // Абсолютизм в России: XVII–XVIII вв. М., 1964. С. 23.

478

Аграрная история Северо — Запада России. Новгородские пятины. Л., 1975. С. 295.

479

Подробнее см.: Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Изд. 2. Новосибирск, 1986. С. 114–123.

480

Зимин А. А. И. С. Пересветов и его современники. С. 378.

481

Новгородские летописи. СПб., 1879. С. 84–87.

482

Путешествия русских послов XVI–XVII вв. М. — Л., 1954. С. 170–171.

483

ЦГАДА. Ф. 1209. № 643. Л. 366–369.

484

ПСРЛ. Т. 13. С. 230.

485

Там же. С. 524, 525.

486

Там же.

487

Там же.

488

Курбский. Сочинения. С. 171.

489

Переписка. С. 30–31.

490

Курбский. Сочинения. С. 129, 169–170.

491

ПСРЛ. Т. 34. С. 181.

492

ПСРЛ. Т. 13. С. 524.

493

Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 2. Пг., 1923. С. 241.

494

Курбский. Сочинения. С. 221.

495

Послания Ивана Грозного. С. 537.

496

Законодательные акты Русского государства второй половины XVI в. — первой половины XVII в. Л., 1986. С. 55–56.

497

Переписка. С. 31.

498

Сб. РИО. Т. 71. С.345.

499

ПСРЛ. Т. 13. С. 344.

500

Там же. С. 368.

501

Там же. С. 524–525.

502

Там же. С. 233.

503

Там же. С. 368.

504

ДДГ. С. 482.

505

ПСРЛ. Т. 13. С. 368.

506

Там же. С. 376.

507

Переписка. С. 34.

508

Там же. С. 26.

509

Курбский. Сочинения. С. 279.

510

Keenan E. L. The Kurbskii — Grosnyi Apocrypha. The seventeens Century Genesis of the «Correspondence» Attributed to Prince A. M. Kurbskii and Tsar Ivan IV. Cambr. Mass., 1971.

511

Лихачев Д. С. Курбский и Грозный — были ли они писатели? // Русская литература. 1972. № 4; Андреев Н. Е. Мнимая тема // The New Review. 1972. № 109; Szeftel M. The Kurbskii — Groznyi Apocrypha, by E. L. Keenan // Slavic Review. 1972. Vol. 31. № 4; Halperin G. J. A Heretical View of Sixteenth‑Century Muscovy // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Neue Folge. Wiesbaden. 1974. Bd 22; Kappeler A. Die sowjetische Reaktion auf Keenans Heresie // Ibid.; Andreev N. Review Article // the Slavonic and East European Review. London, 1975. Vol. 53. № 133; Fennel J. L. I. R. G. Skrynnikov, Perepiska… // Russia Mediaevalis /München/ 1975. Vol. 2 (далее — Феннел. Рецензия); Rossing N., Ronne B. Apocryphal — not Apocryphal? Copenhagen, 1980.

512

Скрынников Р. Г. Переписка Грозного и Курбского. Парадоксы Эдварда Кинана. Л., 1973.

513

ГПБ. О. XVII. 70. Л. 178 об; 179, 180.

514

Сборник. Научная библиотека Тартусского университета (Эстония). № 746. Л. 306–308 об.

515

Курбский. Сочинения. С. 395.

516

Лурье Я. С. Археографический обзор посланий Ивана Грозного // Послания Ивана Грозного. С. 540, 553, 557–558. См. также: Переписка. С. 221, 224.

517

Переписка. С. 6.

518

Там же. С. 228–229.

519

Курбский. Сочинения. С. 276–284.

520

Переписка. С. 16.

521

Там же. С. 35.

522

Там же. С. 19.

523

ПСРЛ. Т. 13. С. 525.

524

Там же.

525

Переписка. С. 9.

526

Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Л., 1934. С. 17–18.

527

ПСРЛ. Т. 13. С. 392.

528

ДДГ. С. 426.

529

ПСРЛ. Т. 13. С. 392.

530

Скрынников Р. Г. Царство террора. С. 240.

531

Послания Ивана Грозного. С. 193.

532

ПСРЛ. Т. 13. С. 393.

533

Разряды. Л. 327 об.

534

ЦГАДА. Ф. 1209. Д. 643. Л. 239.

535

Материалы по истории Татарской АССР. Л., 1932. С. 13.

536

Скрынников Р. Г. Царство террора. С. 247–250.

537

ПСРЛ. Т. 13. С. 392.

538

ДДГ. С. 442.

539

Курбский. Сочинения. С. 285.

540

Флетчер Д. О государстве Русском. СПб., 1906. С. 41.

541

Crommey R. O. The Fate of Boyar Clans, 1556–1613. // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. Berlin, 1986. Bd. 38. S. 243–245.

542

Скрынников Р. Г. Царство террора. С. 78–79.

543

Кобрин В. Б. Власть и собственность. С. 64. 157–160.

544

Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь 50‑х гг. XVI в. М. — Л., 1950. С. 120.

545

Скрынников Р. Г. Царство террора. С.78.

546

ТКДТ. С. 55, 118.

547

Переписка. С. 31.

548

Скрынников Р. Г. Царство террора. С. 247–250.

549

Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963. С. 30–31. 156–158,175.

550

Витебская старина. Т.4. Витебск. 1885. С. 118–120; Исторический архив. Т. 4. М., 1959. С. 174–177.

551

ПСРЛ. Т.34. С. 190.

552

Собрание государственных грамот и договоров. Ч. 1. М., 1813. С. 557.

553

ПСРЛ. Т.34. С. 190.

554

Шлихтинг А. Новое известие. С. 38–39.

555

Сб. РИО. Т. 71. СПб. 1898. С. 465.

556

Послания Ивана Грозного. С. 163–164.

557

ПСРЛ. Т. 13. С. 526.

558

Толстой Ю. Первые 40 лет сношений между Россиею и Англиею. СПб., 1875. С. 40.

559

Псковские летописи. Т. 2. С. 262.

560

Шлихтинг А. Новое известие. С. 28.

561

ПСРЛ. Т.34. С. 190.

562

Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. С. 324, 345.

563

Подробнее см.: Скрынников Р. Г. Царство террора С. 10–18.

564

Новгородские летописи. СПб., 1879. С. 98.

565

Синодик опальных царя Ивана Грозного. Скрынников Р. Г. Царство террора. С. 531.

566

Курбский А Сочинения. С. 350.

567

Шлихтинг А Новое известие. С. 22.

568

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Л., 1925. С. 90.

569

Новгородские летописи. С. 468–469.

570

Historia Russia Monumenta. Т. 1. СПб., 1841. С. 214.

571

Описи царского архива XVI в. и архива Посольского приказа 1614 г. М., 1960. С. 44.

572

Сб. РИО. Т. 71. С. 777.

573

Описи царского архива. С. 44.

574

Ильинский А. Г. Городское население Новгородской области в XVI в. Историческое обозрение. Т. 9. СПб., 1897. С. 37; Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964. С. 302.

575

Зимин А. А. Опричнина С. 477.

576

Шлихтинг А. Новое известие. С. 62.

577

Там же. С. 46.

578

Шмурло Е. Ф. Россия и Италия. Т. 2. Вып. 2. СПб., 1913. С. 230.

579

Аграрная история Северо — Запада России. Новгородские пятины. Л., 1975. С. 273, 293, 298.

580

Снегирев И. О. О сношениях датского короля Христиана III с царем Иоанном Васильевичем // Русский исторический сборник. Т. 4. Кн. 1. М., 1840. С. 117–131.

581

У истоков русского книгопечатания. М., 1959. С. 237.

582

Шмидт С. О. Российское государство в середине XVI столетия: Царский архив и лицевые летописи времени Ивана Грозного. М., 1984. С. 199.

583

Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1983.

584

Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 162.

585

Клейн В. К. Угличское следственное дело о смерти царевича Дмитрия. Ч. 2. М., 1913. Л. 21, 47, 40.

586

Там же. Л. 6, 8, 48–49, 12–13, 14, 26, 28.

587

Указы Судебнику в дополнение (редакция начала 1750 г.) // Татищев В. Н. История Российская. Л., 1968. Т. VII. С. 373. Весь комплекс источников, относящихся к истории закрепощения крестьян в конце XVI в., исследован нами в другом месте (см.: Скрынников Р. Г. Россия накануне «Смутного времени». Изд. 2‑е, М., 1985).

588

Павлов А. П. К изучению внутренней политики Русского государства в конце XVI в. (О масштабах переписи земель в 1580–1590‑х гг.) // Сословия и государственная власть в России. XV — середина XIX в. Ч. 2. М., 1992. С. 17–18.

589

Корецкий В. И. Новгородские дела 90‑х гг. XVI в. со ссылками на неизвестные указы царя Федора Ивановича о крестьянах // Археографический ежегодник за 1966 г. М., 1968. С. 313. В 1592 г. монахи Никольского монастыря пытались вернуть крестьян, сбежавших от них «без отказу беспошлинно». Но в то время они еще не могли сослаться на новый «указ» царя Федора (РИБ. Т.14. СПб., 1894. Стлб. 135–137).

590

Греков Б. Д. Крестьяне на Руси. Т. 2. М., 1954. С. 302 и др.

591

Чтения ОИДР. 1902. Кн. 2. С. 355–360.

592

Самоквасов Д. Я. Архивный материал. М., 1909. Т. 2. С. 500.

593

Там же. С. 450.

594

Там же. С. 483.

595

Корецкий В. И. Новгородские дела 90‑х гг. XVI в. С. 318.

596

Законодательные акты Русского государства второй половины XVI — первой половины XVII в. Тексты. Л., 1986. С. 66–67.

597

Греков Б. Д. Крестьяне на Руси. Т. 2. С. 267.

598

Аграрная история Северо — Запада России. С. 280–286.

599

Мордовина С. П. Характер дворянского представительства на Земском соборе 1598 г. // Вопросы истории. 1971. № 2. С. 62–63.

600

Подробнее см.: Скрынников Р. Г. Россия накануне «Смутного времени», М., 1985. С. 120–150.

601

ПСРЛ. Т. 14. С. 49; Буганов В. И. Сказание о смерти царя Федора Ивановича и воцарении Бориса Годунова. Записки ОР ГБЛ. Вып. 19. М., 1957. С. 174.

602

Временник Ивана Тимофеева. М. — Л., 1951. С. 53.

603

Русский архив. 1910. II. С. 345.

604

ААЭ. Т.2. С. 58–59.

605

Смирнов И. И. Восстание Болотникова. М. 1951. С. 77–83.

606

Зимин АЛ Некоторые вопросы истории Крестьянской войны в России в начале XVII в. // Вопросы истории. 1958. № 3. С. 98.

607

См.: Скрынников Р. Г. Россия в начале XVII в. Смута. М., 1988. С. 58–73.

608

Приказная справка 1620 г. Миклашевский И. Н. К истории хозяйственного быта Московского государства. Т. 1. М., 1894. С. 145, 269.

609

Разрядная книга 1598–1638 гг. М., 1974. С. 105; Маржарет Я. Записки капитана Маржарета. М., 1982. С. 177; ЦГАДА. Ф. 181. Д. 100. Л. 76 об.

610

Сб. РИО. Т. 127. СПб., 1912. С. 176.

611

Фотокопия документа из Венского архива передана мной в архив ЦГАДА 3 А, 28

612

ААЭ. Т.2. С.78–79.

613

Сб. РИО. Т. 137. С. 247.

614

Там же.

615

РИБ. Т. 13. СПб., 1909. Стлб. 17–19.

616

Добротворский А. Кто был первый Лжедмитрий. Вестник Западной России. Т. 2. Кн. 6. Вильно, 1866. С. 96.

617

Доклад А. Вишневецкого (1603). Nowakowski F. K. Zrodla do Dziejow Polski. T. 2. Berlin, 1841.

618

Белокуров C. A. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907. С. 1; БАН ОР. 34.8.25. Л. 523.

619

ПСРЛ. Т. 14. С. 60.

620

БАН ОР 34.8.25. Л. 523 об.; ААЭ. Т. 2. С. 79; Чтения ОИДР. 1847. Кн. 9. Ч. 2. С. 5.

621

Biblioteka Warszawska. 1896. Т. 3. S. 425–426.

622

ПСРЛ. Т. 14. С. 63; Т. 34. С. 205; Попов АН. Изборник. М., 1869. С. 290.

623

Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937. С. 105.

624

Немоевский С. Записки. Титов А. А. Рукописи славянские и русские И. А. Вахромеева. М., 1907. Вып. 6. С. 65.

625

Акты, относящиеся к истории Западной России. СПб., 1851. С. 300.

626

Немоевский С. Записки. С. 151, 213; Сб. РИО. Т. 137. М., 1912. С. 182–183.

627

Законодательные акты Русского государства. С. 74.

628

Немоевский С. Записки. С. 100.

629

Маржарет Я. Записки. С. 203.

630

Реляция Петра Петрея о России начала XVII в. М., 1976. С. 99–100.

631

Жолкевский С. Записки о Московской войне. СПб., 1871. С. 10.

632

Корецкий В. И. О формировании И. И. Болотникова как вождя крестьянского восстания. Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв. М., 1974. С. 123–130.

633

Буссов К. Московская хроника. М. — Л., 1961. С. 144.

634

Жолкевский С. Записки. С. 192.

635

Буссов К. Московская хроника. С. 84.

636

Скрынников Р. Г. Россия и страны Западной Европы в начале XVII в. Генезис феодализма в России. Вып. 10. Л., 1987. С. 196.

637

Яковлев Л. П. Замечательный портрет патриарха Филарета // Русский архив. Т. 1. М., 1866. С. 82–83.

638

Действия Нижегородской ученой архивной комиссии. Т. 14. Нижний Новгород, 1913. С. 20–30.

639

Действия Нижегородской ученой архивной комиссии. Т. 8. Нижний Новгород, 1909. С. 66–80.

640

Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства XVI–XVII вв. М., 1978. С. 271.

641

Воробьев В. М., Дегтярев А. Я. Русское феодальное землевладение от Смутного времени до кануна петровских реформ. Л., 1986. С. 144–145.

642

Епифанов П. П. Войско. История русской культуры XVI в. Ч. 1. М., 1879. С. 237.

643

Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1906. С. 125–126.

644

Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. М., 1906. С. 201.

645

Смирнов П. П. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII в. Т. 2. М. — Л., 1948. С. 32–33.

646

Чистякова Е. В. Городские восстания в России в первой половине XVII в. Воронеж, 1975. С. 69–70.

647

Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 5. М., 1890. С. 471.

648

Соборное Уложение 1649 г. Л., 1987. С. 64.

649

Румянцева В. С. Народное антицерковное движение в России в XVII в. М., 1986. С. 33.

650

Там же. С. 85–86.

651

Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 5. С. 496.

652

Там же.

653

Там же. С. 502.

654

Там же. С. 500.

655

Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 85.

656

Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 6. М., 1991. С. 211.

657

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Т. 2. Сергиев Посад, 1912. С. 181–185.

658

Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича С. 126.

659

Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 5. С. 629.

660

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: Духовное движение XVII в. С. 222–223.

661

Лермонтов Е. Самодержавие царевны Софьи. СПб., 1912. С. 437.

662

Лаппо — Данилевский А. С. История русской общественной мысли и культуры XVII–XVIII вв. М., 1990. С. 131.

663

Готье Ю. В. Замосковный край в XVII в. М., 1937. С. 255–262.

Content

Скрынников Руслан Григорьевич История Российская IX-XVII вв.

Р. Г.Скрынников ИСТОРИЯ РОССИЙСКАЯ IX–XVII вв

Введение

Глава 1 Древнерусское государство

Глава 2 Начало раздробленности

Глава 3 Монгольское нашествие

Глава 4 Возвышение Москвы

Глава 5 У истоков самодержавия

Глава 6 Русское государство в начале XVI в

Глава 7 Начало Московского царства

Глава 8 Эпоха террора

Глава 9 Смутное время

Глава 10 Россия при первых Романовых

Библиография

Принятые сокращения

Примечания