Дмитрий Старицкий

Фебус. Недоделанный король

Глава 1

Боевой разворот

Растолкали меня ближе к рассвету. Очень вежливо, но настойчиво. Аккуратно поставили вертикально относительно земли.

В неверном мерцании ночного светила, что пробивалось в узкое оконце, показали прислоненный к губам палец.

Тихо помогли одеться не проснувшемуся еще организму. И так же молчаливо потянули к выходу.

На импровизированном ложе, с которого меня подняли, разметавшись пышным телом, спала сочная молодка в задранной до талии рубахе, хвастливо выставив на всеобщее обозрение завидную мохнатость в паху.

«М-дя… – подумалось мне, – интимных стрижек тут долго еще не увидишь, как и бритой киски. Не в этой жизни…»

Недолго думая вынул из кошелька золотой флорин и положил его на ту дерюжку, которая нам с неведомой подружкой служила простыней, ей под бок.

Много?

Много, очень много, за одну-то ночь, но это чтобы не говорили, что король – скряга.

И ласково накрыл ее овчинкой – хоть тут и юга, а все же октябрь на дворе…

Девушка, причмокивая во сне, пошевелилась слегка, повернулась на бок и, засунув обе ладошки под щеку, продолжала сладко спать. Выражение ее симпатичного лица было вполне довольным жизнью. «Знать, ночью я не оплошал», – подумал я о себе с приятным чувством выполненного мужского долга.

Здание, из которого мы вышли, скорее напоминало большой двухэтажный каменный сарай, нежели жилье. На свежем воздухе меня с Микалом нетерпеливо ожидал мой телохранитель негр Марк, сидящий справа от входа неожиданно в обнимку с большим кудлатым псом. Тоже черным, жутко лохматым, с высунутым от удовольствия широким розовым языком с черным пятном посередине. Они так колоритно смотрелись на фоне беленой стены здания, что невольно подняли мне настроение на пару градусов.

Слева от двери перетаптывался зевающий паж с тазиком колодезной воды в руках.

Спокойные как слоны амхарцы поддерживали висящего у них на руках распустившего губы пьяного в уматень Грицка, даже мычать не способного, но с саблей на боку.

Конюхи еще топчутся в сторонке, оттянув себе все руки вещами господ, обреченно ждут дальнейших указаний. Перегарный выхлоп от них шибал даже оттуда.

Яркая луна на исходе заливала просторный двор, сломанную телегу, беленую ограду и темные крыши соседних домов. Светло, хоть газету читай.

Наконец-то я проснулся и вспомнил, что мы вчера с местными пейзанами активно праздновали Вино примеро, или Виналии, если смотреть уж в самую римскую древность, откуда этот праздник первого вина разошелся по Европе. У французов, как припомнил я из прошлой жизни, в будущем праздник Божоле нуво в ноябре проходит. Но тут, почти на тысячу километров южнее, наверное, все быстрее созревает. Память услужливо подкинула пример, что в той же Тамани виноград зреет на месяц раньше, чем в Крыму, хотя они на одной широте расположены.

Тамань…

Археология…

«Писистрат» в количествах, превышающих возможности печени… Хорошее было времечко на раскопках Фанагорийской канавы. Девочек студенток-первокурсниц, которые весь сезон ни капли в рот спиртного не брали, в последнюю неделю споили как последних лошар. Но как! Из килика «шестого века до…», найденного в том же сезоне в богатой могиле. Первая молодость! Как давно это было. Так давно, что до того времени еще полтыщи лет жить…

Впрочем, и нами вчера вина – настоящего вина сорта «Чаколи», а не виноматериала из ближайшего колхозного винзавода, производящего портвейн «Кавказ», – выпито было море, но голова ощущалась если не свежей, то вполне светлой. Вот и гадай, что тут первичное: молодость доставшегося мне тела или натурпродукт без ГМО?

Протер глаза, плеснув в лицо водой, огляделся. Местных никого нет. Только свои.

– Что тут у вас случилось ваще?.. – шепотом спросил я, поддерживая заявленный режим тишины, одновременно засовывая дагу за пояс со спины.

Если будят короля так вот затемно, то причина должна быть веской.

– Пора продолжать путь, сир, иначе мы тут надолго застрянем… – прошептал в ответ Микал, подавая мне меч с перевязью. – Валлийцы, хоть и сами на ногах еле стоят, всех уже собирают на западной околице этой вильи.

– Кони наши где?

– Кони уже все там, сир. Вас мы решили последним будить, когда все будет готово.

– Угу… понятно… – пробурчал я и поинтересовался: – А кого я этой ночью совокуплял, случайно не знаешь?

Микал только шире растянул рот в дурацкой ухмылке:

– Сир, то вдовая дочка рехидора местного… – но, наткнувшись на мой твердый взгляд, валет торопливо добавил: – Он не возражал.

– Хорошо, раз так, хоть девку им не спортил. А то бы неудобно получилось. И давно я с ней? Ну, это…

– Да как стемнело и все пошли с факелами по главной улице от церкви отплясывать, так я вам ее и подвел. Сир, я прекрасно понял, что просто так эта ночь не закончится. Уж очень вас несло на подвиги. Да и девки ихние вокруг вас все крутились, малолетки… Задал я нужный вопрос алькальду, и нам привели всех молодых вдов. Я двух самых красивых отобрал и к вам подвел, вы эту, – он отмахнул большим пальцем за плечо на сарай, – и выбрали. Со второй дон Григорий ушел.

– А ты сам без бабы остался? – удивленно спросил его я.

– Обижаете, сир… – развел руками Микал, словно я его в нерасторопности и дурости обвинил.

– Ну хорошо, коли так, что все хорошо закончилось. Пошли, что ли… сводник. А кто первым вас расталкивать начал?

– Амхарцы, сир. Они же до баб неохочие, хотя тяжело им вчера пришлось отбиваться от страждущего женского пола, но свои монашеские обеты они соблюли в строгости. И пили они очень мало.

Вот, значит, как. Рыцари ордена святого Антония в моем отряде уже военной полицией трудятся. Похвально. И что самое радужное – инициативно.

Выходили мы из поселка, стараясь не шуметь, хотя, как мне кажется, можно было смело всем автобусом орать, стучать, совершать подпрыгивания и прочие безобразия общественного порядка нарушать без применения средств пиротехники, так никого и не добудившись. Молодое вино – коварное. Все местные беспечно дрыхли, давя на массу отягощенными лишней жидкостью телами. Все равно во всех окрестных поселениях происходит то же самое. Бояться некого. Если и есть где лихие люди, так и тех давно споили до бесчувствия.

Светлое утро встретили в лесу около широкого ручья. Еще чуть-чуть, и его речкой надо называть. Напоили коней и мулов. Я приказал всем по паре котелков холодной воды на голову вылить. Для профилактики. Вот такой я доктор-похметолог по фамилии Кайфоломов.

Гриц этими процедурами был очень недоволен. Матерился визгливо, как холодный сапожник, когда его из третьего котелка обливали, с первых двух он только мычал. Слава богу, что никто, кроме Микала, русского мата тут не понимал, а то пара вызовов на дуэль ему была бы точно обеспечена.

Потом провели обычный утренний рыцарский тренинг с оружием до седьмого пота. Вот тут-то, злобный на весь мир от нещадной побудки, Гриц и показал всем нам цирковое владение саблей. Виртуозное, я бы сказал.

Потом докопался в чем-то до Микала с его шотландским палашом и с педагогическим издевательством стал учить его отбивать вражеский клинок не лезвием, а обухом. Стараясь каждый раз плашмя заехать бедному валету по ягодицам саблей. Мстил, видать, тому за вылитую на голову холодную воду.

Потом по моему приказу все ворчливо мылись в холодном ручье, но ослушаться не посмели. Наверное, потому как я сам показал всем пример.

Брр…

Осень.

Да еще водичка, текущая с гор…

Однако в сознание пришли все.

Там и завтрак подоспел. Пшенка-размазня с копченым мясом. И сыть – разведенная с медом горячая вода, не знаю уж, как она тут называется, не спрашивал, чтобы не спалиться.

А когда все поели и окончательно пришли в себя, я скомандовал марш.

Шли волчьим изгоном: часть пути на рысях, часть шагом; так коням комфортнее и они устают меньше. И хотя скорость такого марша невелика, идти им можно долго. Во всех поселках, деревнях и городках, что мы за этот день проезжали – а Баскония довольно плотно населена вдоль старой римской дороги, везде нам предлагали выпить. На шару, просто потому что праздник. Впрочем, уже без того восторженного энтузиазма, который явно царил тут прошлым днем. Сказывалась на людях и общая усталость, и недовольство их печени.

Я сразу объявил по отряду, что у нас орденский обет: до Сан-Себастьяна – ни капли вина и сидра. Только чистая колодезная вода. Возражать мне не посмели, даже Григорий. А местные, услышав от моих людей такой страшный рыцарский обет в этот веселый праздник первого вина, так в каждой вилье козий мех с вином с собой в дорогу дарили. От чистого сердца, жалея нашу трезвость.

Один перец даже крикнул нам вслед:

– В Сан-Себастьяне, сеньоры, вино никогда делать не умели. Попомните меня. Клянусь святым Фурмином!

Где-то в подкорке я понимал, что наказываю не отряд, а самого себя, за свой вчерашний спонтанный порыв и последовавшую за ним разнузданность. Но досталось-то им, спасшим меня от обязательного утреннего братания с поселковой властью. А там… рамсы, базары и просьбы, в которых трудно отказать после такого загула. А выпросить у молодого да пьяного можно много, если умеючи. И ведь ни одного упрека от свиты! Был бы тут мой шут, я бы уже такого наслушался в собственный адрес… Но шут в Дьюртубие секрет мелованной бумаги ищет. Карты игральные делать. Бизнесмен, ёпрыть! Нет, мамаша моего дю Валлона явно его не от рыцарственного папаши на свет произвела, а от заезжего негоцианта. Иначе откуда у него столь серьезные поползновения попытаться везде и на всем срубить левую деньгу не силой, а именно хитростью?

Проезжая главную площадь местечка Рантериа, увидел, как двое на двое играют в пелоту одетые во все белое молодые баски, стукая небольшим мячиком по стене церкви и отбивая его рукой. А толпа вокруг них беснуется, как фанаты на футболе. Разве что не дудят и не трещат.

И тут на меня снизошло…

Паллиатив, конечно, но с чего-то надо начинать. Организовать, к примеру, ежегодный всевасконский чемпионат по пелоте. С бешеным призовым фондом. Сначала по провинциям, а потом один раз в год команды – чемпионы провинций сразятся за титул «чемпиона Наварры и всей Васконии» или, что будет весомей, чемпионат за переходящий кубок короля, полный монет. И приурочить такие чемпионаты к крупным ярмаркам и рыцарским турнирам. По силе воздействия на публику может прокатить не хуже баскетбола в Америке или футбола в Англии. И назвать это «Народный турнир по пелоте». Всесословный… Играют только васконы. Заманчиво… На полноценную объединительную идею не тянет, но… футбол и хоккей в мое время были вполне действенной манипулятивной технологией управления населением. Чужое быстро не внедрить, так что местное надо полностью использовать.

Интересно, что корриды здесь я не только пока не видел, но даже и не слышал ни от кого о ней. И ни одной арены для нее ни разу на глаза не попадалось. Забавно.

До Сан-Себастьяна осталось всего несколько лиг неспешного пути, когда баннерет д’Айю громко крикнул:

– Защищайте рея!

Обернувшись, увидел, как в клубах пыли мчится на нас по дороге, догоняя, вооруженный отряд, сверкая на солнце доспехами, но без знамен. Из-за поднятой ими пыли трудно даже разобрать, сколько их там.

Валлийцы повернули своих мулов и съехали с дороги. Спешились. Встали в шеренгу, отдав мулов моим конюхам. Открыли на поясе цилиндрические тулы со стрелами. Лук в левой руке. Длинная стрела – в правой. Солнечные зайчики весело играют на полях их шапелей.

Амхарцы поправили шишаки и, удобнее перехватив в руках свои легкие копья, выстроились поперек дороги, закрывая меня от преследователей. Второй шеренгой за ними встали латники из Фуа. Эта тонкая черно-желтая линия только и отделяет меня от неведомых врагов. Эстетично, черт меня подери. Хоть в кино снимай.

Марк и Микал около меня, по бокам.

Марк, проверив, как выходит его большой топор из седельного крепления, нет ли зацепок, развернул мое знамя, красное полотнище которого тут же стал трепать ветер.

Микал взвел арбалет и вставил в него болт с бронебойным наконечником.

Гриц, оруженосцы и паж построились сзади, обнажив клинки.

Беарнские стрелки, не покидая седел, отъехали на противоположную валлийцам обочину дороги и подняли на плечи взведенные арбалеты.

Вьючных коней конюхи и слуги отвели к мулам валлийцев.

Я надел на голову шлем с короной и застегнул под подбородком ремешок, расправил бармицу. По телу пробежала легкая дрожь – пошел в кровь адреналин. Встряхнувшись, вынул из чехла аркебуз и перекинул на грудь лядунку с пулями.

Конюхи подвели мне боевого андалузца, уже оседланного. И я пересел на него с Флейты. Негоже нежную девочку-иноходца в бой кидать.

Жеребец как почуял близость драки, перебирал подо мной сильными ногами и, всхрапывая, грыз удила, показывая мне свою готовность бить, рвать и кусать.

– Все готовы? – оглянулся я по сторонам.

Все готовы. И к сражению, и к прикрытию моего бегства, если враг окажется намного сильнее нас.

Подумалось, как быстро и как несвоевременно до меня добрались мои рикос омбрес. Как же им невтерпеж меня порешить. Знать бы кто это: Боамонды или Грамоны? Впрочем, какая разница, от кого по сусалам получать тут, «меж берез и сосен»? Это чужая земля. Не Беарн и даже не Наварра. Тут я никто и зовут меня никак. Так что рассчитывать можно только на свои силы, местные за меня не впишутся.

Осталось между нами не больше ста метров старой римской дороги.

Амхарцы и латники из Фуа опустили к бою копья. Их всего девять всадников.

Валлийцы подняли луки и только ждали от меня команды.

Пятьдесят метров… Можно уже уверенно стрелять на убой, а я все что-то медлил с отдачей команды… Сам себя понять не мог, почему торможу.

Но неожиданно для нас неопознанный враг сам остановился в некотором замешательстве.

От их кавалькады отделился пропыленный всадник на черном как смоль андалузце и в одиночку шагом потрусил по направлению к нам.

Забрало салада поднято. Рожа у всадника такая бандитская, одноглазая…

ОДНОГЛАЗАЯ!!!

Саншо!

Какое счастье, просто оргазм, а то я тут чуть в штаны не наложил. Прямо на старой римской дороге. И могли бы благодарные потомки потом как-нибудь памятник на этой обочине поставить с надписью: «Здесь 8 октября 1481 года жидко обделался от страха не коронованный еще король Наварры Франциск I Фебус».

Боже, как меня выматывает это постоянное ожидание драки! Местным проще, оно у них на уровне рефлекса «включил-выключил». А я с туреньского леса все ожидаю подвоха и постоянно начеку. Надо приспосабливаться, а то так и крыша может поехать, черепичками шурша.

Растолкав конем латников Фуа и амхарцев, я выехал вперед, осененный знаменем. Марк не отставал от меня ни на шаг.

– Что случилось, друг мой? На тебе лица не видать, – спросил я кантабрийского инфанта, когда тот сократил расстояние между нами до двух лошадиных корпусов.

– Феб, катастрофа! – По пропыленному лицу Саншо из-под шлема заметно стекали дорожки пота, единственный глаз смотрел так же властно, как и всегда, а вот голос его слегка дрожал. – Апокалипсис. В По, к твоей матушке, прибыло посольство от Паука. Шесть нотаблей. Они от имени руа франков сватают Каталину.

– За кого сватают? За д’Альбре? – уточнил я, памятуя тетину информацию, полученную мною еще в Нанте, но не доведенную мной до Саншо, чтобы заранее буйного кантабрийского инфанта не нервировать.

– Да, – несколько ошарашенно ответил мне Саншо. – А откуда это тебе известно?

– Я их исчислил, – ответил я, припомнив старый одесский анекдот. – А за кого именно сватают? За старшего или младшего?

– За старшего.

– Подонок! – выругался я. – И тут не может не нагадить в душу.

– Кто подонок? – опешил Саншо, недоуменно вращая единственным глазом.

– Паук подонок, – рявкнул я. – Этот pedofil д’Альбре в три раза старше моей сестры. Младший хоть ей ровесник. Почти… Но и он нам ни разу не нужен.

Вот так вот. Свой «гениальный» план обретения Наварры французский король проворачивает уже без оглядки на меня. То есть меня – такого красивого – в раскладах уже вообще не воспринимают. Я в их глазах если и не мертвец, то труп политический уж точно. А когда они меня отравят, то малышка Каталина станет наваррской ренией Екатериной Первой, мамаша в таком случае даже претендовать не будет на регентство, потому как у дочери – умудренный опытом властный муж, удачливый полководец, который и станет новым королем Наварры и Беарна.

А я?

А меня торжественно похоронят в соборе. Все как и было в прежней жизни. Только д’Альбре тогда оказался никудышным королем. Несамостоятельный, чрезмерно ориентированный на Францию верный вассал короны Капетингов, он не только упустил влияние на Басконию, но и потерял всю верхнюю Наварру по перевалы, где незамедлительно утвердился Арагон, извечный враг Франции. Никого потом не впечатлило, что король Арагона, чтобы поднять наваррских кабальеро под свои знамена, как заправский мошенник подделал буллу папы римского, которой отлучали д’Альбре от церкви, а его вассалов – от клятв верности ему.

Но это все в будущем.

Теперь уже в вероятном будущем, потому как здесь появился новый непредсказуемый вектор «европейского концерта» – я. Большой и неожиданный сюрприз для всех врагов: отягощенный послезнанием пятидесятилетний ум в теле пятнадцатилетнего подростка.

– Становимся на привал, – приказал я. – О таких новостях вредно думать на пустой желудок. Язва будет.

Я с несомненным удовольствием знакомил высшую пиренейскую знать с кавказским шашлыком, запивая горячее сочное мясо терпким молодым вином, надаренным нам по дороге. Естественно, пришлось выдать это блюдо за свою придумку. Каждый попаданец, по сути, злостный плагиатор. Ибо все, что у попаданца есть преимущественного – это послезнание. Закон жанра. Хорошо еще, что тут никому промежуточный патрон не нужен, а то бы я выдал рецепт любому желающему. Все равно он без автомата вещь бесполезная. Тут пока и пушки-то нормальной ни у кого нет, только кустарные бомбарды, сваренные из полос плохого железа.

Мясо молодого барашка еще в замке замариновали в вине и луке со специями. Везли его с собой конюхи в кожаном мешке. Думал, ужин у нас будет особый, а оказалось, что недообед. И тот только на следующий день. Вчера вместо ужина мы молодым вином надрались как свиньи всем автобусом. А что? «На халяву и уксус сладкий» – говорят в моем старом времени. А это винишко местное было очень даже мц-мм… Сейчас же у нас ланч, если уж совсем по-попадански. Кетчупа да аджики только не хватает за отсутствием в Европе томатов как класса. Где сейчас этот Колон-Колумб ползает? Вроде как в Португалии. Ничего, открою Морскую академию в Сибуре, заманю его туда в качестве картографа. Заманю и коварно погоню за помидорами через океан. Или Кабота? Или Веспуччи? Мне лично наплевать, кого назначать «открывателем Америки». Главное, чтобы у Кастилии этого варианта не было в принципе. Как и у Англии.

Сидели на седлах около прогоревшего костра, над которым жарили мясо на углях, нацепив порционные куски на очищенные ветки лещины. Снимали готовые прутики и ели шашлык с ноздреватым деревенским хлебом, запивая молодым вином. Не хуже, чем пивом запивать. Просто в прошлой жизни пиво было дешевле.

Впрочем, такой способ приготовления жаркого, кусками на веточке, существовал тут и до меня; главное, чтобы мясо было свежим, лучше всего парным. Я лишь показал, как правильно предварительно это мясо мариновать, чтобы оно дольше сохранялось в готовности к жарке.

– Что еще у нас плохого, – спросил я, когда все заморили первого червячка, – что вы так заполошно преследуете меня? Кроме давно ожидаемого нежданного сватовства.

– А тебе мало? – вытаращил дон Саншо на меня свой единственный глаз. – Мы не могли ждать, Феб, когда ты соблаговолишь вернуться из Лойолы. Тут такое… А без тебя… Впрочем, я тебе все уже рассказал. Боюсь я остаться без обещанной мне суженой. Но если есть что у дона Хуана, то он дополнит.

И Саншо снял с углей свежий прутик с нанизанным на него шашлыком и с аппетитом вгрызся в сочное мясо, постанывая от пищевого оргазма.

– Ваше величество, позвольте для начала выразить вам свое восхищение этим походным блюдом, – вкрадчиво напел кастильский граф, – я бы с удовольствием перенял для собственного пользования рецепт этого «императорского жаркого».

– Нет ничего проще, дон Хуан, – ответил я ему и продиктовал рецепт маринада для мяса.

– Так просто? – удивленно откликнулся дон Саншо, отрываясь от шампура.

– Все гениальное просто, дон Саншо, – польстил мне лукавый кастильский царедворец. – Такое мясо действительно на жару от углей не твердеет и сохраняет свой сок. А специи придают ему изысканность аристократического блюда. Хотя на мой вкус я бы добавил еще гвоздики.

– Гвоздики не было в замке, – развел я руками. – Но вы правы, дон Хуан, полдюжины гвоздичин на бурдюк были бы совсем не лишними во вкусе этого мяса.

– У нас в Кантабрии предпочитают жаркое делать сразу из целой туши дичины. На вертеле. На малом огне, – высказался дон Саншо, в духе «и мы не лыком шиты».

– Тут ни в коем случае нельзя допускать открытый огонь, – наставительно произнес я. – Только жар от углей, а то подгорит. И будет уже не «императорское жаркое», а нечто малосъедобное. Но, дон Хуан, вы что-то хотели мне поведать?

– Да, ваше величество, если позволите мне доложить…

Я подтверждающе махнул рукой. Рот был занят шашлыком.

– Оставаясь в Биаррице, – продолжил граф, – я с оказией отослал несколько писем, чтобы прощупать почву на родине, прежде чем отправиться туда самому. Нанял слуг, чтобы не в одиночку ездить по этим горам. Мулов вьючных. Справил себе приличный своему сану гардероб…

Ох, какие они все тут неторопливые и велеречивые. Тягомутные. И этот граф все тянет и тянет кота за хвост, прежде чем приступить к существенной информации. Пока он подробно расписывает все этапы своей подготовки к броску на родину, мы уже с Саншо по шампурчику и по паре кубков вина приговорили. Медленными глоточками. По опыту уже знаю, что поторапливать местных рассказчиков – только сбивать их с мысли; больше времени потеряешь, лучше набраться терпения. Что поделать, скорости жизни у аборигенов пока не выше тридцати километров в час, и то на короткие расстояния. Лошади – не машины, отдыха требуют. Кстати, вы «Дон Кихота» читать в полном академическом издании, а не в кратком переложении для детей не пробовали? Та же волына с кучей совсем ненужных для сюжета подробностей и пространных отступлений.

– Не знаю, заинтересуют ли эти сведения, ваше величество, что кум мне из Сеговии сообщил промежду прочими дворцовыми сплетнями… – наконец-то де Базан добрался до чего-то конкретного.

Я кивнул: типа продолжай, а там мы посмотрим.

– Изабелла Католичка недавно издала буллу, в которой приравняла всех басков поголовно к нобилитету. Я подумал, что для вас это могут быть нужные сведения. Ваше величество, я у вас в долгу, так что если мне удалось услужить вам хоть в малости, то я просто счастлив буду.

– Чем она руководствовалась, когда подписывала такую буллу? – задал я вопрос в лоб, предварительно прожевав то, что было у меня во рту.

– Точно мне не сказать – меня долго не было дома, но думаю, ваше величество, это связано с большими дебатами в последние годы в самой Кастилии по поводу чистоты крови, а баски просто под руку подвернулись как аргумент в споре.

– С чем это связано, конде? – уточнил я у графа де Базан.

– С тем, что многие не хотят признавать знатность за мавританскими кабальеро, которые перешли на сторону христианских монархов. Тогда можно было бы их лишить кабальерий и раздать их земли христианским идальго на кастильской службе, многие из которых вовсе безземельные.

– Я не об этом, дон Хуан. Меня интересует: в чем смысл постулата о чистоте крови? Я откровенно не понимаю его. Вроде как апостол Павел четко и недвусмысленно сказал, что «нет ни эллина, ни иудея, ни скифа, ни варвара, есть только братия во Христе».

– Смысл в том, ваше величество, что настоящий идальго не должен иметь в себе ни капли крови евреев и мавров. Просто христианином в наше время быть уже недостаточно, – посвятил меня в местные заморочки кастильский вельможа. – И так много проблем с маранами и морисками в их лживом обращении к Христу. Только напоказ. А тайно они продолжают совершать свои богомерзкие обряды.

– И откуда такой высокоумный философ у вас там завелся? Концептуалист, прямо предтеча natsizma.

Не обратив внимания на незнакомый термин, де Базан ответил:

– Тома́ де Торквемада из Кастилья-ла-Вехи, духовник Изабеллы. Он племянник кардинала Хуана де Торквемады, который сам маран и одновременно автор трактата об основных ошибках пророка Мухаммеда. Как это пикантно, вы не находите, ваше величество? – улыбнулся граф.

– Ничего не понимаю, – воскликнул я, потому как с последними известиями пазл местного политикума в голове у меня не только не складывался, но даже то, что я раньше сложил, рассыпалось.

– Новообращенным кабальеро из мавров, возможно, придется, потеряв военную службу короне, уйти под покровительство церкви и воевать уже за церковный престимоний, а то и вовсе в монахи постричься в орден Калатравы или Сантьяго. Чем церковь в Кастилии, несомненно, укрепит свою силу, и так уже немалую.

Сказав мне это, граф многозначительно кивнул головой.

А я добавил:

– А также не будет стачки кастильских и мавританских кабальеро против короны. И если часть кастильских идальго снова пойдут «войной инфант» на Изабеллу, то можно будет на них натравить мавров.

Видя, что дон Хуан подтверждающе мне кивает, переспросил, откровенно недогоняя, в чем тут тайная фишка:

– Это мне понятно, но при чем тут баски?

Граф вздохнул и с придворным терпением просветил такого непонятливого меня. Я не возражал. Сам перед ним ношу маску плохо образованного провинциального виконта, лишь волей Фортуны вознесенного к вершинам власти в столь нежном возрасте.

– Баски первыми начали Реконкисту, ваше величество. Они никогда не мешались в своих горах с маврами и евреями. У них самая чистая кровь на всем полуострове. В то же время они не воюют по вассальной присяге за пределами своих земель, такова их древняя привилегия. Однако они хорошие и надежные бойцы. Если им отдать земли мавров на юге, то корона получит много лояльных кабальеро, не склонных к бунтам из-за притеснений мавров в пользу христиан. Но просто так басков на службу не заманить. В казне денег особо-то и нет. Остается только земля, которая на юге вся занята маврами. К тому же в последнее время всё с большим скрипом вилланов посвящают в кабальеро. Их и так сейчас слишком много развелось из-за военных потерь среди нобилитета, что не может не вызывать недовольства старой знати. Вот и должен теперь отличившийся на поле боя кастильский виллан, чтобы стать кабальеро, сначала доказать чистоту своей крови. А баску этого не нужно.

Ну вот и начали окупаться мои инвестиции в нобилитет соседнего королевства. А если бы я пожмотничал… так бы и ходил, ничего не зная, что творится за бугром, прямо под носом.

– Так что получается: всех басков поголовно сделали знатными? – уточнил я.

– Именно так, ваше величество, – ответил граф де Базан.

– Всех-всех?

– Нет. Только в Алаве, Бискайе и Гипускоа. На твою Наварру Изабелла не покусилась, – вклинился в наш разговор ухмыляющийся довольной рожей дон Саншо, отбрасывая в сторону пустой шампур и размазывая жир по ладоням, разве что пальцы не облизывая.

– Забавно, – протянул я. – Больше, чем в Кастилии, кабальерос, наверное, только у польской короны. У франков соотношение простецов к нобилям – сто к одному. Вряд ли больше у дойчей в Империи. А в Кастилии их сколько? Десять к ста будет?

– Если не считать мавров на службе короне, то примерно восемь из ста, ваше величество, относятся к нобилитету, – уточнил дон Хуан. – Не все из них кабальеро, много простых идальго без кавалерственного сана. Так и ходят до смерти в эскудеро.

– Но зачем это надо самой Изабелле? – спросил я. – Насколько я о ней слышал, она, в отличие от своего мужа, глупостей не делает.

– Через два дня старшины Басконии собирают в Гернике под священным дубом басков объединенную Генеральную хунту, – вклинился дон Саншо. – Мне об этом из дома сообщили. Там им зачтут эту буллу. Мадрид желает объединить все три бегетерии Басконии в одну провинцию, а не принимать клятву сюзерена по отдельности, как было раньше. Зачем? Не ведаю.

– Так у них там три бегетерии совсем недавно образовалось, всего пятьдесят шесть лет назад, – выдал справку младший де Базан, который прислуживал нам виночерпием. – Кроме Алавы. Там это произошло намного раньше.

– А из кого они вправе выбирать себе сюзеренов? – заинтересовался я подробностями. – По фуэро.

– Только из тех корон, кто уже ранее владели ими: Астурия, Кастилия и Наварра, – ответил дон Хуан.

– Астурийский принципат отпадает. Принц Астурийский теперь – титул наследника кастильской короны, – опять младший из Базанов подогнал нужную справку.

– Да, друзья, умеете вы обрадовать… – протянул я уныло.

– Феб, Каталину надо спасать, – подал недовольный голос дон Саншо.

«Кто о чем, а шелудивый о бане», – припомнил я любимую пословицу своего отца, но сказал совсем другое.

– Ты прав, Саншо, – ответил я ему, успокаивая, – обязательно спасем. Я ее руку тебе обещал?

– Обещал, – с готовностью подтвердил кантабрийский инфант. – И она мне обещала выйти за меня замуж.

Мило улыбнулся и добавил:

– Еще в детстве.

Базаны от последней фразы инфанта прыснули в кулачок, но тот не обратил на них внимания.

– Слово принца тверже стали – помнишь? – заверил я его и взял на ум, что в детстве, видно, Саншо плотно общался со мной и сестрой.

Но подробности этого надо выяснять не у него, а стороной.

– Помню, – улыбнулся дон Саншо, удовлетворенно сверкнув единственным глазом.

– Вот и не сомневайся, – заверил я его.

И, оставив кантабрийского инфанта, который зачарованно улыбался чему-то там такому внутри себя, вскочил на ноги и энергично раскомандовался:

– Кончай ночевать! Седлать и на́ конь! Проверить подковы и копыта. Чтоб в пути никаких задержек не было.

Наш импровизированный лагерь зашевелился, затопал, застучал, зазвенел, заскрипел. Зашипели заливаемые костры. Пахнуло мокрой гарью и прелой листвой.

– Ты прав, Феб, нужно поторапливаться, – вдохновенно вторил мне вскочивший следом дон Саншо. – Не то они быстро там все свои темные делишки прокрутят, мы и оглянуться не успеем. Итак… – расправил он плечи. – Едем за Каталиной в По?

Я осмотрел пожухшие листья под ногами, листья на ветках, которые опадают зелеными, вздохнул глубоко, унял взбунтовавшееся сердце и ответил на выдохе:

– Нет, брат. В Гернику!

Повернули обратно и поехали по направлению к Гернике. Наш отряд, увеличившийся на копье сьера Вото и дюжину слуг графа де Базана, неторопливо пылил по затянутым со временем землей камням старой римской дороги.

Половина слуг кастильского графа были неплохо вооружены для простолюдинов: копья, короткие мечи на широких поясах толстой кожи, кожаные гамбезоны, обшитые на груди металлическими бляшками, на головах шлемы толстой кожи, усиленные железными полосами крест-накрест на куполе. У двоих арбалеты, у остальной четверки – по паре метательных дротиков. Остальные слуги копий не имели, зато тесаки на поясах носили солидные, и маленькие топорики типа франциски, которыми не только рубить, но и метать можно ловко, на спине за пояс заткнуты. Эти вообще без головных уборов.

За собой на чембурах эти слуги вели крепких вьючных мулов, нагруженных упакованной по-походному поклажей, в которой даже на первый взгляд было много больше вещей, чем того требовалось просто для не столь далекого путешествия в Мадрид или Сеговию. Совсем не жалеет кастильский граф моих денег.

Подозвал Микала и, когда тот подъехал ко мне, тихо спросил:

– Базанам деньги выдавал ты?

– Согласно вашему указанию, сир, – ответил валет. – Но младший получил только то, что вписано ему в престимоний. А старшему вы сами, сир, дали открытый счет…

И показал мне лицом, что он тут совсем ни при чем.

– Ага… – протянул я, соглашаясь со своим походным казначеем. – Дал… Ищи теперь следы на волне…

А внутренне обматюкал себя самыми поносными словами, потому как только теперь дошло до моей бестолковки, что любая вербовка в любой спецслужбе зиждется на двух китах: письменном обязательстве вредить своей родине и расписках в получении за это денег. Иначе списывай все расходы по графе «политическая благотворительность».

– Сир, если вы о расписках конде в получении денег печалитесь, – прервал мое самоистязание Микал, – то они все у меня полностью в особом тубусе собраны. В том числе и те траты Базанов, на которые я выдавал ремесленникам Байонны не монеты, а долговые векселя. Все сочтено до последнего обола, сир.

Умеет этот парень порадовать. Вот и выпрямился гордо в седле, углядев, как посветлело мое лицо.

– Молодец, Микал, я в тебе не ошибся, – не стал я задерживаться с похвалой. – Но как это тебе удалось?

– Очень просто, сир. – Микал состроил хитрую мину. – Я лицо подневольное, находящееся в рабском состоянии, за казну ответственное, подотчетное. С меня спрашивается за каждый серебряк – куда он делся. Так что без расписки в получении никому ничего не выдам, пусть даже по приказу самого рея. Да хоть папы римского.

– Отлично, Микал. Ты меня порадовал. Феодализм – это контроль и учет! Выпиши себе золотой в качестве награды за отличную работу, сверх жалованья.

– Благодарю вас, сир, – поклонился валет в седле.

И сам сияет как новенький золотой.

– Свободен пока. Будешь нужен – позову. И не забывай о Григории, присматривай за ним. Язык учи́те, а то Марк скоро лучше него говорить будет на эускара.

Марку приказал пока никого ко мне не подпускать – думать буду.

А думать было над чем. Для начала над тем, что я скажу Генеральным хунтам Басконии, стоя под священным дубом в Гернике. Выберите меня своим сеньором, потому что я красивый, а Изабелла – нет? Там же не дураки сидят, а умудренные жизнью тертые-перетертые перцы в самом расцвете сил и интеллектуальных способностей. Им выгоды подавай, а не хлопки одной ладонью. А мне крайне нужно, чтобы сюзереном своим они выбрали меня, а не Изабеллу или ее Фердинанда. Иначе вся моя программа собирания земель васконских в единое государство летит под откос. Бискайские баски – это цемент, связующий басков наваррских и гасконских. Это то необходимое введение третьего элемента, которое по диалектической логике снимает напрягающее противоречие.

Денег я от этих басков не получу, как не получает их и Кастилия. Вот тут-то и стал понятен мне тайный замысел Изабеллы с ее всеобщей нобилитацией Басконии. Не получать вообще денег с подчиненной провинции королеве не просто стыдно, но где-то даже и неприлично. Тут все налоги, сборы и пошлины остаются в руках Генеральных хунт провинций. А ей – шиш. Но если здесь будут жить только дворяне, тогда все нормально и пристойно. Дворяне налогов деньгами не платят. Они свою дань короне отдают кровью на полях сражений.

Итак, денег нет, мобилизационный ресурс, что бы там ни говорил де Базан, по большому счету – гипотетический, потому как баски давным-давно отвоевали себе право не служить по королевскому призыву вне своих земель. Так что если рассматривать басков как потенциальных солдат, то придется Изабелле дополнительно раскошелиться из своей казны и нанимать их в частном порядке. Насколько помню из курса истории, Изабелла королевой была умной, но прижимистой. Предпочитающей редко, но резонансно делать время от времени щедрые жесты, исключительно для пиара. Отпадает такой мобилизационный ресурс даже на море, ибо флота как такового у Кастилии еще нет. Бискайские баски португальской короне моряками служат. А на Средиземном море Кастилия пользуется пока галерами Арагона и рыцарских орденов.

Что-то я упустил. Возможно, самое главное. Где мне найти то самое слабое звено в цепи, о котором постоянно талдычил нам Маркс? Где ахиллесова пята Кастилии?

Кроме Толедо, что-то я не припомню навскидку у них другого крупного промышленного центра, да и тот по большому счету наследство мавров. К тому же Толедо напрямую зависит от поставок качественного железа из Басконии. Тут железа хватает с избытком не только на Кастилию, но и в Англию еще экспортировать. Там война гражданская идет, и железа много надо обеим сторонам. Хотя лично я на месте кастильской королевы держался бы только за железо, если вообще никаких других ресурсов тут больше нет. А они есть.

Поманил пажа и приказал позвать ко мне старшего Базана.

– Счастлив служить вам, ваше величество, – изящно прогнулся в седле кастильский аристократ, на рысях приблизившийся ко мне.

– Дон Хуан, просветите юношу, ищущего знания: какой товар главный в вывозе его за пределы земель кастильской короны? – спросил я его.

– Овечья шерсть, ваше величество, – тут же ответил граф. – На втором месте – оружие и доспехи из Толедо. Шерсть во Фландрию. Оружие в Англию. Это главные покупатели. Сукно готовое еще франки покупают, но наше сукно грубое. Кожи вот у нас хорошего качества выделываются – их все берут.

– А вино?

– Вино у наших соседей у всех есть свое, ваше величество, – с сожалением произнес граф. – Если его и вывозить, то только в ту же Англию выгодно. Но они за каждую бочку, снесенную с корабля на берег, требуют еще дать им бесплатно тисовую палку как заготовку для их длинных луков. Дальше на восток вином особо не поторгуешь – там Ганза блюдет свою монополию. Да и возить вина от греков им выгоднее речным путем. Греки в вина мед и смолу добавляют, чтобы оно не скисало в дороге. Вкус вина конечно же от этого портится, но, видать, там к такому притерпелись.

– А остальные ваши ремесла?

– Остальные ремесла, ваше величество, даст бог, покрывают только потребности той округи, в которой ремесленник живет. Практически всё кроме оружия нам ввозят из-за моря или поставляют мавры.

Ну, с оружием он это загнул, хотя среди мавров много хороших оружейников, которым в общем-то по барабану, кто у них это оружие покупает, лишь бы платили нормально.

– Следует ли из этого, дон Хуан, что ваша корона живет с продажи шерсти?

– Истинно так, ваше величество, – подтвердил мои догадки де Базан, – с шерсти и еще с военной добычи.

– Какие купцы сидят на этом шерстяном потоке?

– Есть такая особенность, что всеми процессами сезонного перегона скота в Кастилии руководят не купцы, а совет крупных скотопромышленников – Ме́ста.

– Мне бы пообщаться с вашей Местой. С теми, кто в ней реально принимает решения. Это возможно?

– Не вижу особых проблем, ваше величество. Я сам до плена некоторое время входил в совет Месты.

– Так там у вас гранды, а не купцы заседают?

– И гранды тоже в этом совете есть. У них много земли, много скота. Проблема свободного сезонного перегона их кровно интересует. Как и продажа шерсти за границу. Некуда ее девать дома.

Граф немного замялся, ожидая с моей стороны еще вопросов, но через минуту моего молчания просительным тоном от меня потребовал:

– Ваше величество, недалеко от Герники я вас покину. Учитывая мои чрезвычайные обстоятельства на родине, мне будет неполитично пребывать в вашей свите напоказ эмиссарам из Мадрида. Но если вы настаиваете…

– Нет, конде, я не считаю себя вправе на чем-либо настаивать в вашем сложном положении, – отпустил от себя я лукавого кастильского аристократа. – Но за вами Места, ваше сиятельство.

– Я ваш должник, ваше величество.

Граф отстал, а я опять смотрю на пыль, выбиваемую копытами передового дозора. «И ведь никому в голову не приходит, что дорогу надо чистить!» – пробежало в голове мелкое раздражение местным ЖКХ. Тысяча лет прошла. От древних римлян одни воспоминания остались, а дорога, построенная имперскими легионерами, как стояла, так и стоит. Увы… чем дольше живет человечество, тем больше теряет оно в качестве того, что творит.

Чем еще хорош иноходец, так это тем, что, не слезая с седла, можно на гитаре играть. Совсем не трясет, едешь как в кресле, только слегка из стороны в сторону покачивает. Чем я и занимаюсь после беседы со старшим Базаном. Перекинул левую ногу через переднюю луку седла, поставил на бедро гитару, которую еще в Дьюртубие мне переделали в удобную и привычную для меня шестиструнку. Щиплю ее потихоньку и думаю. У меня и в прошлой жизни такая привычка была – думать под вольный перебор струн. Стимулирует активность мозговой мышцы.

Вот блин горелый… две трети работы короля – думать. Никогда бы не догадался раньше. Считал, что главное для любого правителя – это принимать решения. Но тут, прежде чем принять решение, надо крепко обдумать все последствия такого решения, иначе возможны самые невероятные результаты.

Но внезапно нахлынуло совсем другое… Жил себе да жил… Ну ладно – доживал, если по гамбургскому счету, старый, больной, одинокий и никому не нужный музейщик. Весьма сведущий в средневековом оружии. Целый кандидат исторических наук (это для Москвы или Питера почти ничто, а в губернском городе это о-го-го!). Заведующий отделом средневековой истории в губернском музее. Получал нищенскую зарплату, которой хватало только на коммунальные услуги и аптеку. На хлеб подрабатывал киношными консультациями и экспертизой антикварного холодного оружия, благо на него последнее десятилетие ломовая мода. Да и киношники у нас считай что прописались, потому как за разворовыванием городского бюджета власти оставили центр города в практической неприкосновенности начала ХХ века. Раньше же, при коммунистах, средства на «реконструкцию» в пятилетний план Москва все откладывала на лучшие годы и дооткладывалась, пока коммунистов в стране не осталось. Вот и снимают у нас сейчас сериал за сериалом практически без остановки – живая натура.

Жил. Никого не трогал.

Из всех богатств – большая, но очень специфическая библиотека.

Ничьей зависти не вызывал.

Никаких артефактов иных цивилизаций в руках не держал.

Лампу Аладдина не то что тереть – в глаза не видел.

Как вдруг… маршрутка летит на спуске под бензовоз. А я – в маршрутке.

И что?

И все.

Вместо рая или ада, иного подобного места на «том свете» – спецпоселения какого там или подкомандировки для атеистов и агностиков, оказался я после автокатастрофы… точнее, даже не я, а только мое насквозь охренелое сознание – в теле пятнадцатилетнего парня. Красивого лицом парня с золотистыми волосами до плеч, хорошо развитого – почти качка. Бабья смерть, а не мужик. Повезло. Принца, кстати. Без булды, настоящего принца княжества Виана, наследника престола королевства Наварра. С тех пор в нем я и живу почти два месяца. А куда делось сознание самого принца – черт его знает, я этим не заморачивался.

Все по старой поговорке, что лучше быть молодым, здоровым и богатым, чем старым, бедным и больным. Мечтал я о таком? Да не то чтобы мечтал… так, вздыхал иногда про «если бы молодость знала, если бы старость могла…». Сбылось: в молодом теле – старые мозги с солидным таким послезнанием развития Европы лет на пятьсот вперед. И старость теперь может, и юность знает. Сознание и память – мои, а тело – несчастного принца, у которого сознание вышибли, но не смогли добить при дворе родного дяди – французского короля; так ведь отравят обязательно, через годик где-то. Чуть ли не родная мать. Так записано в «Хрониках Гаскони». Коротко и невнятно.

Вторая жизнь, что напрокат поднесли мне на блюдечке с голубой каемочкой. Где-то на год с небольшим. И я вместо того, чтобы предаваться давно недоступным удовольствиям, оторваться на полную… государственные думы думаю и промышленность тут пытаюсь поднимать. Прогрессор, ёпрыть…

Сам себя не понимаю. Жизнь попаданца, как сейчас про такое говорят. Даже целый раздел есть такой в фантастической литературе. Только там все больше про Сталина и сорок первый год пишут или про Русско-японскую войну. Избывают национальные пораженческие комплексы. А я тут торчу в пятнадцатом веке, за десять лет до открытия Колумбом Америки. Охудеть, дорогая редакция… Нет в жизни счастья. Любой дефицит сбалансированно обременен никому не нужным товаром: всё как в советском продуктовом наборе к празднику.

И ведь не с кем мне тут этой проблемой поделиться – враз квалифицируют как бесноватого и на костре сожгут. Кто вселяется в тела добрых католиков? Все знают. Бес! А бес на поверку – всего лишь придурковатый попаданец, считающий аборигенов глупыми только потому, что они айфона не видели. Впрочем, таких глупых попаданцев в первую очередь и жгут на кострах. Чтоб не умничали.

Не глупее нас предки. И знают не меньше нашего. Просто знания у них несколько другие. Дай мне топор и отправь в тайгу – долго я там выживу? А русский мужик во все времена с одним топором не только выжил, но и великую империю построил, пока его не коллективизировали.

Думал я по первости бросить эту немытую Европу и на Русь пробираться… Типа «к своим». Но это была скорее инерция мышления. Кто там сейчас для меня «свой», в пятнадцатом веке? Я даже языка разговорного толком не знаю. Читаю – да, и на церковнославянском, и на старорусском, который теперь в научной среде принято называть «руським» – от слова Русь. И правит там сейчас полный аналог Всемирного паука французского – великий князь Владимирский и Московский, Господарь всея Руси Иван Великий, он же Грозный, номер три. Как писал про него Костомаров: «…человек крутого нрава, холодный, рассудительный, с черствым сердцем, властолюбивый, неуклонный в преследовании избранной цели, скрытный. Чрезвычайно осторожный, во всех его действиях видна постепенность, даже медлительность; он не отличался ни отвагою, ни храбростью, зато умел превосходно пользоваться обстоятельствами; он никогда не увлекался, зато поступал решительно, когда видел, что дело созрело до того, что успех несомненен». Собиратель земель русских. Но вот именно сейчас, через год после «стояния на Угре», он даже еще Тверь к Москве не присоединил.

Ну и на фига попу баян? То есть мне такой царь? Те же яйца, только в профиль с французским Пауком Людовиком номер одиннадцать.

Да и добраться еще надо до Руси через всю Европу на четырех копытах: через Францию, кучу Германий, Венгрию, Польшу да Литву, и все для того, чтобы стать на родине «безродным иноземцем», и это в лучшем случае, несмотря на то что тут я целый принц. Да еще при таком Господаре всея Руси, около которого надо ходить сторожко, как по минному полю. Но, скорее всего, меня и там родные русские люди за бесноватого примут, кабы даже не быстрее местных европейцев, как не приняли двести лет спустя царя Дмитрия Первого только потому, что тот после обеда не спал. И если не сожгут, то посадят пожизненно в темный поруб на Соловках или еще в каком северном монастыре – холодный, каменный, ниже уровня земли и без окна. На хлеб и воду. Без свечи. Где единственным развлечением мне станут на всю оставшуюся жизнь редкие посещения отважных монасей, пытающихся попробовать на мне свой талант экзорциста.

Или в Литве Руськой, сиречь великом княжестве Литовском, русском и жмудском, как бы еще не хуже будет. Если не сожгут, то придется мне хоть с той, хоть с другой стороны собственных предков резать. Инерцию исторической ткани порвать не удалось даже царю Ивану Грозному, который номер четвертый, а уж на что по делам своим чувак попаданец попаданцем из либеральных интеллигентов.

Тут исчезнувший во мне пацанчик хоть местными языками меня бесплатно одарил. Принимают все вокруг за своего. И вроде как коронуют еще до Рождества. И люди вокруг есть готовые за мою жизнь положить свою.

Вывод?

Вывод простой: забыть, как меня звали в прошлой жизни, и впредь даже про себя именоваться только Франциском по прозвищу Фебус. Похитил чужую жизнь – ею и живи. Я даже не Штирлиц, потому как нет у меня Центра, куда нужно шифровки слать. Я тут работаю только на себя. И нет у меня другого пути, как пищать да лезть на наваррский трон. При этом не дать себя отравить. Любая альтернатива ведет к смерти. А я уже умирал. Больше как-то не хочется.

И плевать мне, каким образом кто-то все это сотворил: сугубо научно темпоро-нано-молекулярно или с помощью примитивной магии, а то и вовсе божественного промысла. Мне дали второй шанс прожить еще одну жизнь. Практически с начала. Не в хлеву, не рабом на галерах, даже не феодалом в сельской глуши, где единственные развлечения – охота да право первой ночи. Я без пяти минут король басков, пусть и не всех басков, а только их части. Но о чем мечтают баски в моем третьем тысячелетии? О своем едином национальном государстве.

Вот и появилась в моей новой жизни достойная цель.

А тем, кто меня сюда зашвырнул, просто скажем: «Спасибо». На эускара.

Глава 2

Феодальные выборы

Тренькал, тренькал я струнами, пока не вспомнил…

Директриса наша музейная по жизни во всем подражала незабвенной Антоновой, директору Пушкинского музея в Москве, даже в прическе и стиле одежды. Только вот не было в ней железного характера бывшего офицера НКВД, молодость положившей на розыск вывезенных фашистами из СССР художественных ценностей. Но антоновскую идею «Декабрьских вечеров» в музее слямзила у той и проводила у себя исправно. И публику сортировала так, что в нашей губернии попасть на эти «Декабрьские вечера» к нам в музей считалось пропуском в истеблишмент региона. Какие интриги вокруг весьма недешевых билетов разворачивались… куда там разным мадридским дворам.

Нам, самим музейным руководителям, если не место на галерке, то приставной стульчик на этой культурной программе всегда был положен, зато безвозмездно.

Как-то выцепила директриса через федеральный минкульт нам заезжего гастролера из Испании. Гитариста-виртуоза с пышной седой гривой на голове и седой же бородкой-эспаньолкой, как у старого идальго в «Собаке на сене». Что мужик с гитарой вытворял… Даже представить себе такое невозможно, что обычная акустическая деревяшка может страдать и радоваться с такими эффектами. На том концерте я впервые узнал, что для гитары много писал Паганини, тот самый, который Никколо, скрипач-виртуоз. Первым отделением у маэстро была гитарная классика, а вторым он играл мелодии разных народов Испании. Последним номером он еще и спел. Плохо пел, но с душой. И музыка была проще. Зато пел стоя, как гимн.

Все эти концерты мы, конечно, из аппаратной записывали в хорошем качестве. И часто копия такой записи служила дефицитным толкачом для чего-нибудь музею нужного у чиновников из ранга «не допущенных» на эти концерты губернатором с директрисой.

Эту запись потом, дома, я и сам часто крутил. Настроение повышала.

Вот и сейчас я тужился припомнить ту композицию с песней, подбирал ее на гитаре. Благо у меня Флейта – иноходец: разве что покачивает меня в седле немного вправо-влево, но не трясет.

И тут меня просто пробило. Я осознал вдруг, что тот испанец с музейного концерта единственную свою песню пел нам на эускара. На васконской мове, которую я тогда вообще не знал.

А как звали того виртуоза? Я и не припомню сейчас. Давно это было.

На второй день пути в дымке стелющегося от моря дождя, окруженная убранными желтыми полями и еще зеленеющими перелесками, показалась искомая Герника.

Квартирьеры, высланные заранее вперед, встретили наш отряд на окраине города и виновато развели руками: на постоялых дворах мест нет. Никаких. В частном секторе – тоже. В городе фестиваль, аншлаг и столпотворение. Прямо Вудсток. Не то что окрестные деревни, даже луга вокруг города практически все заняты под шатры. Старшины Басконии слетелись сюда не одни, а каждый со свитой и слугами. И все при оружии. Свиты у многих сеньоров поболее, чем у меня.

А тут еще дождик стал накрапывать – осень же. Хорошо что не ливень, но все равно неприятно.

– Поехали в церковь, – приказал я и тихо пробормотал себе под нос: – Заодно и помолимся…

Пока ехали городом до храма, дождь усилился и улицы опустели. Все же мокрая страна Баскония: вроде юг, а льет с неба, как в средней полосе России после бабьего лета.

Церковь, типичная для этих мест, архитектуры поздней готики без особых излишеств, стояла недалеко от того самого дуба – кряжистого векового дерева, облепленного по корням ярко-зеленым мхом. Между церковью и дубом – площадь. Не везде даже замощенная.

Конюхи остались мокнуть на площади вместе с верховым и гужевым транспортом отряда, а все благородные и приравненные к ним поднялись по двенадцати каменным ступеням в храм.

Несмотря на то что месса давно закончилась, в церкви было многолюдно, но все же не так, чтобы нам не досталось сидячих мест. Пусть и не самых престижных.

Снять с себя потяжелевший от воды мокрый плащ – это уже кайф. Кинуть его на лавку. Придавить сверху шлемом. Мысленно пожалеть своих оруженосцев, которым все это железо, что на мне, сушить, чистить, смазывать и начищать до серебряного блеска.

Вот на фига мне Куба с табаком, когда курить вредно? Нужна Бразилия с гевеей. Каучук нужен для непромокаемой плащ-накидки типа макинтош или такой, как у моего дяди Бори офицера была. Сверху габардиновая, снизу резиновая. Длиной в пол. С большим капюшоном, чтобы на фуражку налезал. И две прорези для рук. Вот и помоги мне, Боже, раз уж я в твоем храме о цией гумке молюсь. О непромокаемом плаще да о подметках резиновых. Как же мне тут многого не хватает, боже! Элементарных вещей…

– Сын мой, видится мне, что тебя раздирают страсти и не дают покоя. Поведай о них. Облегчи свою душу, – услышал я над ухом приятный баритон, говоривший на окситане.

Я от неожиданности вздрогнул. Вроде к Богу обращался, а в ответ…

Кто там?

В проходе надо мной возвышался патер в серой рясе францисканца. Лет сорока, кряжистый и рослый. Всем патерам патер. Такого в первый ряд баталии с двуручным мечом только ставить, а он тут вином причащается, а пастве не дает, сцуко.

Вином… М-да…

– Горячего вина после прохладного дождя жаждет тело мое, святой отец, – пожаловался я ему. – А о том, о чем страждет моя душа, знает только мой духовник, что посредничает между мной и Всевышним.

И через паузу извинился за свою резкость. Все же этот священник добра мне хотел, а ему грубить в ответ…

– Простите, падре.

Священник недоуменно дернул головой, но умный перец – решил пока не нарываться, видя на груди мальчишки шитый золотом большой герб Наварры.

– Благословите, святой отец, – встал я со скамейки и склонил голову.

– Во имя Отца и Сына и Святого духа, аминь… – прошептал святой отец, начертав большим пальцем правой руки на моем лбу знак креста.

Я склонился и поцеловал протянутую ко мне тыльной стороной ладонь.

Священник действительно был огромный – на голову выше меня. Чуть склонив голову, он скосил глаза на скамью и увидел на ней мой шлем с короной.

– Вы принц Вианский? – высказал он свое предположение.

– Пока да, падре. Я дон Франциск, не коронованный пока еще рей Наваррский.

– И вам негде остановиться, ваше величество? Так?

– Вы проницательны, падре. Не ожидали мы, что в городе будет так тесно от приезжих людей.

Патер только возвел очи горе.

– Что поделать, ваше величество, сегодня тот редкий день, когда съехались все три Генеральные хунты нашей земли. Такое не часто тут бывает. В будни Герника – городок скучный.

– Вы баск? – спросил я священника, перейдя на эускара.

– Нет, ваше величество, я родом из Руссильона, – ответил священник, так же свободно перейдя на васконское наречие. – Меня зовут отец Жозеф. Но тут я уже почти десять лет служу викарием и считаю эту землю своей, как и свою паству – своим народом. Вы можете остановиться у меня. Скромно, но зато под крышей. В городе сейчас даже для вас не найдется места, раз вы приехали на такой праздник без уведомления.

– Вряд ли, падре… – усомнился я. – Вряд ли у вас найдется место для полусотни людей и еще большего количества лошадей и мулов.

– У вас есть шатры, ваше величество? – поинтересовался святой отец.

– Конечно. Как не быть.

– Ваши люди не побоятся ночевать рядом с кладбищем? – задал францисканец новый вопрос, интересный такой…

– А что, у вас покойники тут ночами гуляют по освященной земле? – удивился я несказанно, припомнив гоголевские байки про панночку и Вия.

– Что вы, ваше величество, – запротестовал служитель культа, – просто у людей есть разные суеверия, которые никак не выбиваются из их голов светом истинной веры. Одно из них – боязнь кладбищ по ночам.

– Я это знаю, падре. И не только этот страх составляет распространенные суеверия. Любую красивую женщину остальные женщины считают ведьмой только потому, что в ее присутствии мужчины на них не смотрят, – усмехнулся я.

Падре покачал головой. Не то в согласии со мной, не то в раздумье над моими словами. С ходу не понять.

– Тогда я бы попросил вас, ваше величество, следовать за мной, – пригласил меня святой отец. – Ваших людей приведет служка. Не беспокойтесь.

– Пусть тогда ваш служка найдет сьера Вото. Он наш походный маршал, – предупредил я францисканца. – Он где-то тут недалеко от входа расположился.

Отец Жозеф с легким поклоном поставил передо мной на стол кубок с парящим горячим фиолетовым вином. Нос тут же уловил запах пряностей – гвоздики и корицы. Балуют меня. Вино неразбавленное, хотя для глинтвейнов хорошее вино лучше разбавить водой, чтобы умерить плотность напитка, а потом уже греть. А такое, как подали, можно пить только очень мелкими глотками. Проверено в прошлой жизни, когда я как-то сдуру сделал глинтвейн не из дешевого кислого «Саперави», а аж из «Негру де Пуркар».

– Воздай вам Боже, падре, за вашу доброту, – поблагодарил я священника, забирая цилиндрический оловянный кубок, почти стакан.

– Рад служить вашему величеству, – ответил мне священник, поклонился и снова ушел на кухню.

Но прежде чем пить вино, я погрел о горячее олово ладони, глядя, как Филипп забирает чистить снятый мной юшман. Котта уже висела в стороне от камина, чтобы быстро не терять влагу, иначе покоробится на сукне золотое шитье герба. Я остался в одном колете с привязными рукавами. Но его уже легче было просушить просто на теле. Не снимая.

Паж притащил мои домашние туфли и нагнулся снять с меня сапоги, но я остановил его:

– Позже. Я еще схожу посмотрю, как люди устроились. И это… Марку нашему горячего вина отнесите, а то продрогнет он на крыльце, морда чернявая.

Парадная комната в доме викария – просторная, с высоким потолком. Большим камином, в котором сейчас полыхали, ударяя жаром, три приличного размера бревна. Мебель простая, но надежная, можно сказать – грубая. Из дуба. Раньше – в будущем, во времена исторического материализма, подобную мебель делали для вокзалов по заказу родного советского Министерства путей сообщения. Только здесь вместо лака используют горячий воск.

Вроде и теплая тут осень, как в сентябрьском Крыму, но дождливая. И ладно бы прошел дождик – порадуемся солнышку. Нет, висит в воздухе какая-то мокрая пыль, охотно впитываемая одеждой. Холодная, что характерно.

Младший Базан принес мои пистолеты, укрытые от влаги плащом. Положил справа от меня на табурет и этим же плащом их накрыл.

Я его поблагодарил взглядом и кивком.

Вицеконде, не говоря ни слова, с веселой улыбкой отвесил мне глубокий придворный поклон с растопыркой руками.

– Заряжены, сир, – кивнул он на табурет с пистолетами.

– Дон Сезар, отнесите на кухню два меха вина из наших запасов, – приказал я ему. – Один сами с Филиппом и Микалом выпейте подогретого погорячей. Не хватало мне, чтобы кто-то из вас простудился. Второй подарите викарию. Да… и Марка не забудьте оделить.

– Будет исполнено, сир, – снова поклонился мне эскудеро и, подмигнув Филиппу, дав пажу подзатыльник, выгнал всех из комнаты.

Но одному посидеть, попить-посмаковать, видно, была не судьба. Нарисовался Микал.

– Сир, шатры поставлены. Как заселять прикажете?

– Ты, Марк, Филипп, Сезар и паж – здесь со мной. Остальных пусть распределит сьер Вото. В том числе и в мой шатер пусть дон Саншо заселяется. Я ночую тут.

Микал поклонился и повернулся выйти, но я досказал вдогонку мелькнувшую мысль:

– Отхожее место организуйте там, где возможно на отшибе, попонами загородите. Потом закопаем. Все же на ночь не в лесу встали.

– Будет исполнено, сир. Хотя… какой здесь город? – скривил валет презрительную мину. – То ли дело у нас в По…

– Какой бы ни был. Мы тут в гостях. Вести себя прилично, чтобы я за вас не краснел.

Не успел я в одиночестве выхлебать и треть кубка, как снова вошел викарий с двумя служанками на прицепе, которые принесли нехитрую еду и, накрыв стол льняной скатертью, расставили ее на столешнице. На три персоны. После чего с поклоном удалились.

– Не окажете ли, ваше величество, нам честь разделить трапезу со скромными служителями церкви?

– Охотно, падре. А кто будет третьим? – указал я на лишний куверт.

– Настоятель нашего храма отец Васко. – И лукаво улыбнувшись, добавил: – Он баск. А ваших пажей и валетов покормят на кухне, если вы не возражаете.

Я жестом показал, что так даже лучше. Уже понял, что два церковных волка сейчас мне устроят милый перекрестный допрос, замаскированный под застольную беседу. Не стоит им заранее обламывать кайф.

– А вот и я. Прошу меня простить за некоторое опоздание, но в моем возрасте это простительно, – пришамкивая, несколько скрипучим голосом нахально по-латыни заявил сухонький старичок, спускавшийся по лестнице со второго этажа, шаркая по доскам сандалиями на босу ногу.

В деснице дедок держал резной посох, а шуйцей опирался на перила. Одеяние его состояло из серой рясы некрашеной шерсти, подпоясанное простой пеньковой веревкой. Благообразный такой старичок – божий одуванчик. Лысый как коленка. С жесткими глубокими морщинами на лице. С выцветшими, но от этого не менее цепкими глазами.

Я встал и произнес ритуально:

– Благословите меня, святой отец, на деяния, угодные нашему народу.

А людей-то, народу… Яблоку упасть негде. Хорошо еще, что я иду из храма, где вдоль стены от лестницы оставлена свободной узкая тропинка, удерживаемая от толпы солдатами, державшими свои пики поперек.

Впереди меня шествовал отец Жозеф, держа в руках большой деревянный крест без изображений.

За ним я, в короне, мантии и орденской цепи.

За мной Микал с гитарой.

Потом дон Саншо.

За ним церковные служки.

В торжественный день как по волшебству распогодилось. Ярко светило солнце на голубом небе. Даже слегка влажный ветерок был теплым и ласковым.

Под дубом представительный кастильский гранд в черном бархате с золотой вышивкой уже закончил читать буллу о всеобщей нобилитации Басконии, дарованной его королевой. Без паузы он развернул следующий свиток и стал с него зачитывать доверенность от Изабеллы Кастильской о наделении его правом дать необходимые клятвы от ее имени. Поелику супруг ее далеко отсюда воюет с франками в Руссильоне, а сама она для дальней дороги недомогает, пребывая в бремени, и просит народ Бискайи, Алавы и Гипускоа ее в этом простить.

Имя кастильского посла на слух я так и не разобрал особо за гулом толпы. Только титул – конде и концовку его фамилии… что-то там неразборчиво… и Пенья-Веле́с. Посмотрел, оглянувшись на Микала, но тот только пожал плечами. Ну да, откуда рабу знать всех грандов соседнего королевства?..

Читал граф с листа по-латыни. И я подумал почему-то, что это он косяка упорол. Тут с народом на васконском говорить надо, на родном языке. Потом, подумав еще малёхо, понял, что нет. Читал граф, как на пергаменте было написано. Косяк это того, кто эту бумагу составлял, а граф просто работает попугаем.

По нарядной толпе прошел почтительный шелест.

– Отец Жозеф… Отец Жозеф…

Падре в ответ только выше вскинул несомый им крест.

Толпа разом осенила себя крестным знамением.

Кастильский граф, глядя на это, недовольно поморщился, но тоже перекрестился. Впрочем, недоволен он был не религиозным трепетом толпы, а тем, что его прервали.

Нас пропустили под дуб, где кастильские вельможи вежливо раскланялись с нами, хотя, если судить по тем взглядам, что они на нас бросали, убили бы на фиг еще на подходе к городу, если бы знали о наших намерениях. Убили и съели, чтобы следов не оставлять.

Отец Жозеф поднял крест, и толпа смолкла.

– Дети мои, сегодня у нас большой праздник, – торжественно объявил священник, – нам под Отчим деревом присягают великие монархи в том, что они будут соблюдать наши древние фуэрос. Основу жизни нашей. И по древнему обычаю мы должны для начала внимательно и молча выслушать всех претендентов, прежде чем приступим к выборам нашего сюзерена.

По жесту священника кастильские вельможи нехотя освободили место, а отец Жозеф повернулся ко мне:

– Прошу вас, дон Франциск, под Отчее дерево.

Пестрая нарядная толпа синхронно проводила меня глазами. В первых рядах стояло несколько женщин в смешных высоких головных уборах из белого полотна, напоминающих лебединые шеи. Солидные такие матроны, в возрасте. Эти меня еще с любопытством рассматривали и как мужчину.

Чувствовал себя я эти несколько шагов перед тысячей глаз просто дурацки. Некуда было девать руки, во рту пересохло, по телу пробежала предательская дрожь, как перед трудным экзаменом. Впрочем, я сейчас именно экзамен сдаю. На соответствие должности короля. Меня же, в отличие от моего тела, этому никогда не учили. Наоборот, в прошлой жизни всегда старались затоптать во мне любые лидерские амбиции. Начиная со школы. Считали наши учителя, что предел наших мечтаний должен находиться за заводской проходной.

А тут…

«Выбери меня, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня…»

Мое молчание некоторые присутствующие на площади расценили по-своему.

– Что ты нам скажешь по поводу той знатности, которой нас одарила Исабель? – раздалось из толпы на латыни, без привычного уже мне титулования меня, что характерно.

Приготовленная мною «тронная» речь моментом улетучилась из головы.

– А что я могу сказать? – ответил я как заправский одессит, но тут же поправился: – Это же вас, а не меня ею одарили. Если бы меня, то я бы обиделся, – огрызнулся я всей толпе сразу на эускара, чтобы выделить себя среди других претендентов.

– Почему? – выкрикнул тот же ехидный голос, перейдя на васконскую мову.

О господи, и тут без «Щукарей» не обошлось. За что мне это?

– Когда и без того знатного одаряют знатностью, то это оскорбление, – ответил я, – так как усомнились в знатности его предков. Но вы как хотите, так и поступайте. Это же ваш выбор, а не мой.

А сам подумал: «Ну вот я сам и попалился, сейчас мне ткнут в нос тем, что я хоть и знатный, но все же франк, и завернут мне лыжи обратно».

В сторонке от толпы тощий мужичонка что-то втолковывал вполголоса кастильскому гранду, приблизив голову. Видимо, переводил. Впрочем, у мужичонки золотые шпоры и рапира на боку. Так что, несмотря на тонкие ножки, он совсем не мужичонка – кабальеро.

А гранд ехидно так улыбался, поглядывая на меня искоса.

Стою, смотрю на эту толпу «лепших людей» земли Васконской и припоминаю давным-давно читанную книжку Лебона «Психология толпы», которая по преданию была настольной что у Ленина, что у Троцкого. Помню оттуда только, что сумма критически настроенных индивидуумов, собравшихся вместе, становится единым некритическим организмом – толпой, с общими на всех страстями и психологическими механизмами. Человек в толпе делает то, что в одиночку просто постеснялся бы сотворить. Толпа живет не мыслями, а эмоциями и примитивными лозунгами. «Кто не скачет – тот…»

– И это все, что ты нам скажешь, твое молодое величество? – заявил высокий насмешливый голос, заглушенный общим взрывом смеха.

Смеялись и кастильцы.

Даже отец Жозеф по-доброму улыбался.

Только Микал и Саншо стояли как в воду опущенные, переживая мой, по их мнению, позор.

– Что ты нам пообещаешь? – донесся до меня другой нахальный голос сквозь тихий гул сотен полушепотом переговаривающихся людей.

– Ничего, – ответил я и, слегка обнаглев, добавил: – И не собираюсь я ничего вам обещать. У вас и так все в фуэрос прописано, и я не собираюсь их нарушать. Под дубом сказано.

Протянул руку – и Микал вложил в нее гитару.

– Я лучше вам спою.

Толпа удивленно замолкла.

Не ожидали такой эскапады от короля? Нате…

И я запел то, что по дороге припомнил с того «Декабрьского вечера» в музее. А голос мне достался сильный, бархатный, на нюансы богатый. Может, и не так я все припомнил, что в девятнадцатом веке сочинили, отсебятины добавил, но…

Герники Отчее дерево,

Басками всеми возлюбленное,

Молим тебя мы о плоде твоем,

О древо наше святое.

Посеял Господь здесь свой желудь,

Взрастил наше дерево вечное.

Не падай же, дуб, крепким будь,

Ведь вместе с тобою и мы пропадем.

Пока Бискайя свободна,

Пока мир царит между нами,

Пока пять сестер в единстве,

Поддержим тебя, священный наш дуб.

Встав на колени, мы молим

Тебе вечной жизни у Бога.

И если попросим от сердца,

Останется дерево Отчее жить.

Срубить чужаки замышляют

Залог наших прав и чести.

И только единство позволит

Для внуков его сохранить.

Ответило Отчее дерево: «Бдите.

С меня вглядитесь окрест.

Единством сестер фуэрос спасите,

И это ваш сладкий крест»[1].

Люди молчали. Никакой реакции. «Народ безмолвствует».

Смотрели мы друг другу глаза в глаза как через бруствер, усугубляя напряжение. И эту тенденцию, когда я, такой красивый, и ОНИ – по разные стороны баррикад, нужно было ломать. Сделать так, чтобы они прониклись тем, как сформулировал Киплинг, что «мы одной крови…».

– Эускара Херриа та батасуна![2] – воскликнул я напоследок, не найдя ничего лучшего в качестве лозунга.

Опустил вздернутую руку, поклонился электорату и ушел обратно в храм. Не оглядываясь. Теперь от меня уже ничего не зависит.

В портале собора догнавший меня дон Саншо спросил:

– А пятая сестра кто такая?

– Гасконь, – ответил я ему.

– А?.. Ну да, конечно, – согласился со мной кантабрийский инфант после некоторой заминки. – Что теперь?

– Теперь нам остается только молиться, – вздохнул я и пошел по проходу на самые козырные места. – Все равно они сделают так, как им выгодно, а не так, как нам хочется.

– Или нужно найти нечто такое, чтобы им стало совсем невыгодно, – усмехнулся Саншо собственной шутке.

Нужно, конечно, нужно, кто бы спорил… только вот что?

Преклонив колени на специальную косую скамеечку, уперся локтями в узкую столешницу, сложил молитвенно ладони и навалился на них лбом и носом. Так, по крайней мере, со стороны не видно, что я на самом деле делаю: сплю, молюсь или о Ленкиных прелестях мечтаю – успел, однако, соскучиться.

Как я устал за эти несколько минут под дубом…. ужаснах. Такого провала в моей жизни никогда еще не было. В прошлой жизни, я имею в виду. С моим-то опытом выступлений на разнообразных конференциях, симпозиумах и партсобраниях. Хоть бы какая движуха была от этой сиятельной толпы трех Генеральных хунт Басконии, и то легче бы было, даже если бы тухлыми яйцами эти депутаты меня закидали. А то вообще никакой реакции на такого красивого меня. Действительно, что ли, к Богу обратиться за помощью?.. Как там командир моего сына говорил на проводах моей кровиночки в Чечню? «В окопах атеистов не бывает…»

Снял корону, положил ее под руки между локтями. Тяжела «шапка Мономаха» в прямом смысле. А уж в переносном…

Вот так вот досижу тут до мессы, недолго осталось. Потом мессу отсижу. «Париж стоит мессы». Только мне не нужен Париж, больно грязный он город сейчас. Герника в этом отношении намного лучше. И даже стен не имеет: Отчий дуб – ее защита.

Основной зал храма быстро наполнился людьми. Звуки шлепали под сводами нефа. Сзади накатывал обычный бубнеж рассаживающихся перед мероприятием людей.

И вот под сводами зазвенели первые латинские слова, призывающие добрых католиков к молитве.

Отец Жозеф и служка с серебряным колокольчиком. Колокольчик, судя по чистоте звука, из Мали́на привезен. Малиновый звон.

Впрочем, пора осенять себя крестным знамением, а потом можно немного расслабиться, хоть на время. Пока окружающие сосредоточены на собственном спасении и не сканируют меня.

Рядом что-то бормотал про себя в молитвенно сложенные ладони дон Саншо. Ему тоже от Бога что-то надо. Каждому из сидящих здесь что-то от Бога нужно. И в отличие от меня они действительно в него веруют. Как и в действенную силу молитвы.

Вздохнул я и припомнил застольный допрос святых отцов в доме викария.

Когда мы остались втроем, хитрые францисканцы поначалу стали меня прощупывать на предмет моего отношения к Богу. И вроде как обошел я и этот участок минного поля. А то хитрый он – настоятель, аки змий. Перед трапезой вместо краткой застольной молитвы стал читать «Символ веры» и внимательно смотреть на то, как я за ним повторяю четкие латинские формулировки. Но потом я включил «необразованного виконта», искренне верного матери нашей католической церкви и в делах веры полностью согласного с собственным духовником. Вроде проскочило. А там бог его знает, что они себе в отношении меня напридумывали.

– Ваше величество, – проскрипел отец Васко, усевшись, – каково ваше мнение о том, кто должен заведовать инквизицией под вашей короной: доминиканцы или францисканцы?

Вот так вот прямо с ходу в лоб, а я тут совсем не при делах. Где инквизиция – и где губернский музей? Я даже разницы между названными монахами не знаю, кроме того, что они носят рясы разного цвета. То ли дело в православии: там монахи все одинаковые.

– А разве Святая инквизиция – не прерогатива ордена доминиканцев? – удивился я.

Я этим вопросом в прошлой жизни как-то не заморачивался. Прочел пару книжек для общего развития, и все. Да и давно это было.

– Монахи нашего ордена, ваше величество, руководят инквизиционными трибуналами в Провансе, Венсене, Форкалькье, Арле, Эмбрене, Далмации, Богемии и в Папской области Италии, – проскрипел отец Васко, просвещая меня темного.

– И… – протянул я, словно не зная, что сказать, а на самом деле поощряя старика высказаться полностью.

– И… – усмехнулся настоятель, – честно говоря, ваше величество, мы опасаемся, что под короной Кастилии Томас Торквемада установит свои порядки и здесь. А он там очень круто взял, – добавил отец Жозеф. – И, похоже, не собирается на этом останавливаться и распространяет власть своего трибунала на Арагон, благо обе эти короны в унии.

– Я еще не рей, святой отец, чтобы ставить перед собой такие задачи. К тому же на это есть в Наварре мой дядя – кардинал. Это его прерогатива, как примаса нашей церкви.

– Не скажите, ваше величество, – проскрипел отец Васко, – это далеко не праздный вопрос – о том, кто именно станет главным инквизитором короны. Чьим ставленником он будет. А главное – интерес какой короны он будет охранять.

– Я смотрю, святой отец, у вас с доминиканцами разный подход к духовной инквизиции. Никогда об этом не задумывался, – снова включил я любознательного дурачка. – А в чем разница? Вы же делаете с ними одно и то же дело во благо матери нашей Римско-католической церкви.

– Это так, ваше величество, но у нас несколько разный подход к работе трибуналов инквизиции. Мы стремимся к выявлению истины, а не к поголовному устрашению населения. И действуем более мягкими методами, хотя с откровенными еретиками мы не менее жестки. Это вы должны были видеть у себя в Фуа, который двести лет назад был просто рассадником катаров, а теперь там повсеместно добрые католики, – просветил меня отец Васко. – К тому же у нас тут практически нет маранов и морисков, против которых направлено острие инквизиции Кастилии. Так, по крайней мере, говорится в папской булле об особом производстве их трибунала. Вот мы и хотим знать ваше мнение по этому поводу.

При этом отец Васко очень хитро на меня посмотрел.

Если я правильно его понял, то у меня появляется пространство для торга. Политика, везде политика… Поесть нормально не дадут. Да отдам я им место главного инквизитора, лишь бы только Торквемада в Наварру не сунулся – тут наши взгляды совпадают, но при этом что-то вкусное с них обязательно стрясу. Или я не я буду.

– Ваш орден найдет достаточно профессоров для создания полноценного университета в Беарне? – выдал я ответную лобовую атаку.

– Вы хотите иметь все четыре факультета, ваше величество?

– Естественно. Чем мы хуже других?

– С богословием и свободными искусствами у нас проблем не будет, ваше величество. Сложнее с хорошими легистами и медиками. Но, думаю, со временем и этот вопрос будет решен.

– Есть одно «но», святой отец. Я желаю, чтобы юристы изучали в моем университете кроме римского права еще и наши фуэрос. Мне нужны больше практики, чем теоретики. Люди, умеющие вплетать современные веяния в ткань юстиции, не нарушая при этом наших традиций. Особенно в хозяйственном праве, которое сейчас революционно изменяется по миру. Чтобы был некий резервуар, откуда я мог бы черпать кадры своей администрации на местах, судей и прокуроров.

– Если мы пойдем друг другу навстречу, то, думаю, препятствий в римской курии к созданию университета не будет. Тем более, как я слышал, вы уже открываете морскую школу в Сибуре. Кто ее духовно окормляет?

– Капеллан шато Дьюртубие отец Урбан. Он не уехал с бывшим бароном в Шампань. Одновременно он окормляет орден Горностая, в котором я – командор.

– Я знаю его, – вмешался в наш разговор отец Жозеф, – достойный пастырь. К тому же учен. Закончил Сорбонну.

– Это то, что нужно для суеверных моряков, – согласился с ним отец Васко. – Он из какого ордена?

– Он премонстрант, – улыбнулся я. – Но вы мне так и не объяснили толком разницу между вами и «псами господними».

– Франциск и Доминик были сверстниками, ваше величество. Их учения выросли одновременно из противостояния катарской ереси, – вступил в концерт сильный голос отца Жозефа. – Но если святой Доминик жаждал власти, то святой Франциск имел стремление к отказу от всякой власти, сражаясь с грехом и находя искупление внутри себя.

– Мне трудно поступать, как мой святой тезка, – посетовал я несколько напоказ. – Власть мне предписана с рождения, и это мой крест, возложенный на мои рамена Божьей милостью. К сожалению, эта ноша сопряжена с обязательными грехами, желаю я того или нет. Что вы хотите от меня услышать, святые отцы? Как думает юноша по прозвищу Фебус или что думает принц Франциск, готовясь надеть на свое чело корону Наварры?

Священники переглянулись между собой. Отец Васко даже головой дернул, словно у него шея затекла. А я продолжил:

– Что бы я ни думал, главного инквизитора нашей церкви назначит папа в Риме, как верховный глава Священного трибунала, – попытался я съехать с опасной темы. – Меня больше волнует образование народа и внятная христианская проповедь с амвона приходской церкви. Половина приходов в Басконии занята иностранцами, не понимающими свою паству из-за плохого знания народного языка. А сам народ не только не знает латыни – он вообще неграмотен.

Отец Васко с деланой укоризной посмотрел на отца Жозефа, покачал лысой головой, на которой забегали зайчики от свечей, и как добрый дедушка попенял ему:

– Отец Жозеф, что-то мы забыли о гостеприимстве и о том, что наш гость голоден. Откушаем же в сей праздничный день, что Бог нам послал.

Перекрестил яства и подал нам пример, разделывая вареную рыбу на крестьянском обливном глиняном блюде, попутно оделяя нас ее кусками.

– Очень вкусно, – заявил я, когда расправился со своей порцией, – но я бы при варке этой рыбы добавил в кастрюлю лаврового листа.

– У нас не Беарн, – ответил мне отец Жозеф, – лавр употреблять как-то не принято.

– Так можно же сам лист не есть, – пожал я плечами, чем вызвал тихое хихиканье обоих святых отцов.

– Он так же говорил поварихе, – кивнул отец Васко на отца Жозефа, – именно теми же словами, но стряпуха ему не поверила. Ей хватило одного раза как следует разжевать лаврушку из супа, чтобы вынести ей вечный приговор об изгнании. Так что с этим мы давно смирились, ваше величество. – И, тяжко вздохнув, чрез короткую паузу выдохнул: – Смирение – доля монаха.

Глава 3

Рухнувший с дуба

Утром Страна басков на голосовании под Отчим деревом показала мне птицу обломинго.

Гипускоа – против.

Алава – против.

Обе хунты разом выступили против такого красивого меня. Рылом я не вышел, слишком оно красивое у меня для настоящего сеньора. Воротили нос от моего малолетства, гадая, что за хитровыдрюченные дядьки и с какими интересами за мной стоять будут. Не верили они в мою самостоятельность. Так с чего тогда им рвать отношения с привычной уже Кастилией?

Но и заочные клятвы у Кастилии также не приняли, как противоречащие фуэрос. Претендент должен стоять под дубом в Гернике сам. Лично. Хитрые депутаты просто взяли тайм-аут, пока Фердинанд войну не закончит, раз Исабель в тягости. Вот так вот: ни тебе, ни мне. Живем без хозяина.

А вот Бискайя – за.

У нее нет общей границы с Кастилией, что, вероятно, было не последней гирькой на моей чаше весов, но весомой. И главный титул Страны басков «сеньор Бискайи» перешел от кастильской короны к наваррской, что меня хоть немного согревало. А так, иначе как «рухнувшего с дуба» я себя не поминал.

Ну не получилось у меня с первого раза – зря песенки пел. Не доросло пока местное общество до идеи национального единства. Как там у Маркса? Сначала общий рынок должен быть. А тут пока не только феодализм полностью не сложился, еще родовой строй в родоплеменной не везде вошел. Некоторые из пещер едва вылезли. Буквально. А в городах уже капитализм проклевывается. Вот и работай с такой многоукладностью…

Впрочем, грех жаловаться. Без подготовки, без долгого окучивания агентов влияния, без подкупа, можно сказать, на шару отжал я у Кастилии треть Басконии с хорошими морскими портами, практически на пустом месте. На голых заманухах без реальных трат. Ни денег, ни земель, ни титулов в расходе не обнаружилось, хотя я готов был раздавать баронские титулы щедро, как сеятель. Делов-то куча – к гербу нужную корону пририсовать да грамотку на это выдать. Не понадобилось.

Святые отцы выполнили все, что наобещали на этом этапе нашего сотрудничества. Главное, они мне организовали в своем доме приватную встречу с основными деятелями Бискайской Генеральной хунты. Не со всеми, а только с теми, кто реально принимает там решения. И как подозреваю, предварительно святые отцы их и обработали в нужном русле.

Нельзя мне было отпускать от себя легиста. Чую, без него меня тут если не облапошили, то обули. Суровые дядьки собрались в этой хунте, особенно епископ. Однако право бесплатной стоянки своего военного флота в местных портах я получил легко. Скорее всего, потому, что они знали: у меня пока этого флота нет. Оговорили вывозные пошлины в портах и мою долю в них. Дал обещание ежегодно покупать у них определенное количество железа и свинца по справедливой цене. И серу! Как оказалось, бискайцы ее добывают в товарных количествах с приемлемым для пороха качестве в горах Соморростро. Совсем рядом. В итоге расстались мы взаимно довольные друг другом, что и отразилось на голосовании следующим днем.

Вся процедура выборов состояла в том, что глава хунты выходил под дуб и говорил о решении их бегетерии по поводу личности претендента в сеньоры. О результатах я уже говорил. Все ожидаемо восприняли то, что Гипускоа и Алава меня прокатили. Но вот то, что Бискайя выбрала меня, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Титул сеньора Бискайи тут старший. Если не по власти, так по почету.

После выборов я под Отчим деревом в присутствии Генеральной хунты и епископа Бильбао дал торжественную присягу сохранять древние фуэрос Бискайи и не нарушать их ни под каким видом. Я и не собирался, мне порты нужны от них, моряки и железо со свинцом. И верфи, в загрузке которых я получил приоритет перед всеми остальными, в том числе и перед самими жителями Бискайи.

А еще через день, все под тем же дубом сидя в кресле, изображающем трон, я принимал у Генеральной хунты Бискайи вассальную присягу на два года. Все руки мне обслюнявили за два часа этого торжественного действа. Не только члены хунты, но и каждый крупный землевладелец; не только сеньоры, но и просто старшие родственники кланов неспешно подходили ко мне то справа, то слева, становились на колени, говорили краткие слова клятвы верности мне и лобызали мою руку.

После них приложились к моей руке алькальды городов.

Когда все закончилось, епископ отслужил торжественную мессу в соборе, на которой присутствовали все действующие лица.

Да, совсем забыл: от всеобщей нобилитации все три бегетерии наотрез отказались. В Басконии крепостное право только-только начало отменяться выкупами феодальных повинностей. И если признать сервов нобилями, то выкупные денежки – тю-тю… Держать дворянина в крепостной зависимости не позволяют фуэрос, которые, наоборот, предписывают оделять вассала престимонием, чтобы тот мог полноценно нести конную рыцарскую службу.

Да и мои ближники постарались за предыдущие дни популярно донести эту мысль местному населению, чтобы она дошла до самых тупых сеньоров. Ненавязчиво так, в тавернах и сидериях за стаканчиком сидра. Инструкциями я их озадачил заранее, как и деньгами на пропой и угощение.

Все омрачил только Гриня, зарубивший саблей того тощего кастильского кабальеро. Насмерть.

Утро выдалось хмурым, как мое настроение. Только-только закончились яростные судебные прения, и пришло время принимать решение и объявить приговор. Я как сеньор Бискайский – еще и верховный судья тут.

Хорошо, что еще удалось без споров внедрить в процесс коллегию присяжных лавников из дюжины кабальеро – идею суда равных, когда присяжные из одного сословия с обвиняемым выносят вердикт его виновности или невиновности, а судье остается только назначить наказание или письменно зафиксировать невиновность. Удивились местные только таким количеством присяжных, так как суды и раньше здесь всегда проводились с заседателями, но в гораздо меньшем количестве. Так что моя идея, стыренная у британцев, не противоречила местным фуэрос.

Лавников нашли быстро – никто из местных не отказался от предложенной чести.

Епископ Бильбао сам привел их к присяге, что судить они будут честно, беспристрастно и невзирая на лица.

Суд удалился на совещание. То есть я удалился с площади в храм божий подумать и помолиться заодно. Трудная у меня задача. Половина присяжных оправдала Гриню, как правомерно защищающего свою честь, другая половина на тех же фактах посчитала, что он виновен в умышленном убийстве. И снова вся ответственность взвалилась на мои неокрепшие плечи. И права на ошибку у меня не было. С одной стороны, сдавать своего человека последнее дело, с другой – должна восторжествовать справедливость… а с третьей – нельзя чрезмерно обострять отношения с Кастилией, которая и так получила оплеуху от Бискайи, ушедшей под мою корону. А умыть руки и переложить ответственность на самих басков у меня не получилось, как ни старался.

В итоге, с четверть часа полировав задом церковную лавку, я вышел на площадь под дуб, сел в кресло, поднял меч и объявил свой приговор:

– Божий суд. На перекрестке. До первой крови.

Звучало это несколько по-мальчишески, но иного выхода я не видел.

– Как Божий суд? – взвился возмущенный кастильский вельможа. – С этим варваром? Схизматиком!

– Если вы, дон Диего, – Микал украдкой шепнул мне узнанное им имя кастильского графа, – считаете себя вправе оскорблять дона Григория – особу царской крови, то вы лично и выйдете против него на перекресток. Без замен. В полдень. Не явившаяся сторона признается проигравшей и выплачивает вергельд… – Тут я запнулся.

– Пятьсот суэльдо… – вполголоса подсказал отец Жозеф.

– В пять сотен суэльдо, – утвердил я.

Кастилец от злости из штанов чуть не выпрыгивал, но грозить мне поостерегся. Все же знает край, чтобы не падать. Царедворец.

– Какое оружие, княже? – только и спросил Гриня.

Все остальное, казалось, его и не интересовало совсем. Спокойный как слон.

– А то, что у каждого сейчас на боку. Без доспехов. В одних нательных рубахах, – удовлетворил я его любопытство. – В левую руку по желанию могут взять баклер или дагу.

У кастильца болталась на вышитой золотом перевязи длинная рапира. Эта шикарная перевязь мне напомнила сцену знакомства д’Артаньяна с Портосом. Так и подмывало заглянуть графу под плащ, чтобы увидеть там простую кожу. Но, узрев его побледневшую рожу и колючие глаза, отказался от этого намерения. Он и так сейчас на взводе, после того как вчера увидел, на что способна елмань от хорошего арабского кузнеца, разрубающая человека почти пополам.

Гриня же похвалялся подаренной ему мною дамасской саблей, которой вчера он насмерть и зарубил секретаря мадридского посла. А все потому, что иностранные языки надо знать, а если не знаешь, то и не выёживаться сверх меры, чем оба дуэлянта вчера отличились сполна.

Прямо по старому анекдоту:

«Хеллоу, кэп! – А? Что? Кто уйло? Я – уйло?»

Ровно в полдень на ближайшем от собора перекрестке собрался весь бомонд Герники.

Здесь же на улице епископ Бильбао окормлял в последний путь кастильского графа, а Гриня причастился, исповедался и получил прощение грехов у Гырмы. Я вообще стал замечать, что казак с амхарцами тесно сблизился, после того как я сказал ему, что они не «латыне», а ортодоксы: считай что православные по сравнению с Римско-католической церковью. Даже пили они в последнее время вместе. Только что по бабам Гриня ходил один. Или с Микалом. Тут Мамай различий по религиозному признаку не делал – лишь бы кунка не была поперек.

Распорядитель Божьего суда, выделенный на это действо от Генеральной хунты, довольно молодой еще человек, вооруженный протазаном, встал в центре перекрестка и дал команду приготовиться к поединку.

Секунданты стали разоблачать дуэлянтов от лишней одежды. У Грини секундантами, естественно, оказались амхарцы, готовые немедленно сразиться с секундантами кастильца, и очень огорчились, когда им сказали, что такого вмешательства не требуется, потому как будет Божий суд, а не тривиальная дуэль.

Кастильского графа окружала целая толпа – человек так с дюжину. Вассалы, слуги и прихлебатели. Все расфуфыренные донельзя: серьги, ленты, банты, перстни, цепи… Как бабы, ей богу, тьфу… Сам граф в вышитом золотом бархатном костюме на их фоне казался образцом скромности.

Небо снова заволокло тучами, на что я только порадовался, что не так жарко будет рубиться моему «верному».

Наконец покончив с приготовлениями, поединщики вышли к центру перекрестка на Божий суд. В одних льняных рубахах на торсе.

Гриня в левую руку выбрал небольшой кулачный щит – баклер. В синих атласных шароварах и распахнутой белой рубахе он был очень похож на тот образ казака Мамая, который активно тиражировался в Малороссии и на Кубани с семнадцатого века до радикально покончившей с казачеством революции большевиков. Лицо его было спокойно, взгляд безмятежен.

Граф вооружился традиционно. В правой руке длинная трехгранная рапира. В шуйце – небольшая дага с широким лезвием не больше тридцати сантиметров длиной, с вычурной гардой из золоченых, перевитых стеблей с листьями.

Епископ прочитал молитву и ушел с судного поля.

Распорядитель вопросительно посмотрел на меня.

Я кивнул.

Протазан резко опустился вниз, и распорядитель ретировался в толпу.

Разминаясь, Гриня показал любопытствующим несколько заковыристых финтов с саблей, чем привел в восхищение публику, ценящую класс владения холодным оружием и разбирающуюся в этом искусстве.

Граф же просто подошел на свое место, держа клинки в расслабленных руках. Стало видно, что он уже немолод. Без головного убора, с растрепанными волосами, ему не дашь меньше сороковника.

Несколько секунд противники смотрели друг на друга, ничего не предпринимая, и когда засвистел вспарываемый сталью воздух, никто не мог сказать, что заметил начало ристалища.

Зазвенели клинки. Противники, разминаясь, ощупывали друг друга на прочность, водя хоровод. Сразу стало видно, что бойцы друг друга сто́ят.

Я через Микала заранее попросил Гриню не убивать графа, поскольку не хватало мне до кучи своих проблем еще и осложнений с соседним королевством, которое мощнее моего. И это в преддверии нехилых разборок с Пауком. Потому внимательно смотрел, как Гриня крутит финты на публику, стараясь только поцарапать кастильского вельможу. Пустить первую кровь, как было обусловлено.

Поединок грозил затянуться, как вдруг дон Диего разорвал дистанцию с противником, резко развернулся и прошел, не оглядываясь, к своим оруженосцам, отдавая им клинки.

Публика загудела. Послышались оскорбительные выкрики из толпы в его адрес, на что граф даже бровью не повел.

Гриня в недоумении глядел в спину графа, оставшись на своем месте. На левой стороне его широкой груди по белой рубахе расплывалось ярко красное пятно. Затем казак внезапно рухнул на камни мостовой. Как подкошенный.

Подбежали люди, перевязали Мамая чистыми тряпицами поверх рубахи. Откуда-то появились носилки, на которые амхарцы осторожно уложили Гриню, и незнакомые мне личности, быстро семеня ногами, понесли его в дом викария.

Все бросив к черту, я пустился вприпрыжку за ними, наплевав на вековую мудрость, что бегущий по улице король в мирное время вызывает смех, а в военное – панику.

Гриня все пытался что-то сказать.

– Положите его, – приказал я.

Носилки опустили на мостовую.

– Я слушаю тебя, Гриня, говори, – обратился я к раненому на руськой мове, встав перед ним на колено.

– Я хочу… – выдавил из себя Мамай по-русски, сдувая с губ красную пузырчатую пену.

– Говори. Все, что хочешь, для тебя сделаю, – ответил я ему на том же языке.

– Сала и́сти хо́чу, княже… соленого… с мясной прожилкой. Холодного… – шептал казак. – Пять лет сала не ил…

– Найдем тебе сала. Не бойся. Не найдем, так свинью целиком засолим, – пообещал я ему. – Поешь своего сала всласть, гарантирую.

И, подняв голову к добровольным санитарам, приказал по-васконски:

– Несите его быстрее. И медикуса позовите кто-нибудь.

На крыльце нас встречал отец Жозеф, отдавая распоряжения служанкам насчет чистого полотна, корпии и горячей воды.

– Святой отец, у вас salo есть? – спросил я священника на окситане.

– Что это такое – «salo», ваше величество? – переспросил он меня на том же языке.

– Жир свиной, подкожный. Засоленный.

Отец Жозеф покачал головой.

– Не слышал о таком. Но свежий найдется.

– Давайте свежий… – выдохнул я разочарованно.

Хоть шкварок половцу нажарю. Все казаку дом напомнит. Ибо если больному что-то хочется, то это не просто так, этого организм требует. К таким просьбам стоит прислушиваться, наплевав на все лечебные диеты.

На кухне, разогнав поварих, сам пристроился к раскочегаренной дровяной плите – укладывать глубокий железный противень на раскаленную конфорку.

Принесли кусок свинины утреннего убоя с большим слоем спинного сала, которое я самолично срезал, порубил на куски и бросил вытапливаться на сковороду.

Отшатнувшись от стреляющего жиром противня, отец Жозеф с интересом спросил, перерыкивая треск лопающегося жира и прочие кухонные шумы:

– Ваше величество, откуда вам известны столь варварские кушанья?

– Дон Григорий еще на галере рассказывал, – соврал я на голубом глазу. – Есть нужно эти cshkvarky, пока они горячие, святой отец; с пылу с жару, иначе будет невкусно.

Сметая всех на своем пути с блюдом пылающих жаром шкварок, я добежал до топчана, на который уложили Мамая.

– Гриня, сала соленого нет, но я тебе шкварок нажарил. Ешь, дорогой мой, – путая руськие, окситанские и васконские слова, прикоснулся я к его перевязанному плечу.

– Ваше величество, – прокашлявшись над ухом, обратился ко мне незнакомый горожанин на эускара, – не беспокойте раба божьего, ему не до нас уже, он уже в райских кущах Господа нашего…

И перекрестился.

И тут только я заметил, что глаза Грини прикрывают две большие серебряные монеты.

– Ты кто? – оторопело спросил я горожанина.

– Эстебан Иппарагирре, ваше величество. Городской медик. Единственный на всю округу, – учтиво поклонился собеседник. – Но мое искусство не потребовалось. Пришлось только констатировать смерть этого великолепного организма. Трехгранная рапира – страшное оружие. Вроде и ранка крохотная на вид, а вреда наворотить может, сколько его и алебардой не причинишь.

Сунув блюдо со шкварками врачу в руки, я ушел из дома викария и направился прямиком в собор. Благо тут близко. Там нашел кабинку для исповеди и забился в нее, как в нору, чтобы хоть тут побыть одному. Чтоб никто меня сейчас не кантовал. На душе муторно и тошно. Один человек, которого я по легкомыслию уже послал на верную смерть, сейчас в Лойоле лежит с переломанными ногами. Второй мертв так, что мертвее не бывает. И получается, что способствовал этой смерти мой запрет ему убивать кастильского графа. Мое вмешательство в Божий суд.

– Что тебя гнетет, сын мой? – раздался из-за деревянной решетки скрипучий голос отца Васко.

– Mea culpa[3], святой отец, – немного помедлив, произнес я на латыни ритуальную фразу.

Раз уже залез в исповедальню, надо делать вид, что исповедуешься. Ибо… Ибо чревато обратное.

Гроб с телом Грини, обряженного в его лучшие одежды, поставили в церкви на специальном помосте, который под руководством отца Жозефа принесли по частям из каких-то подсобок и собрали в центральном нефе прямо на месте, задрапировав сооружение красной тканью. Мне показалось, что этот предмет мебели при церкви постоянный, потому как периодически люди умирают даже в благословенной Басконии, и не делать же такую нужную вещь по каждому скорбному случаю заново…

Приготовив все к отпеванию, отец Жозеф и его помощники, прочитав по короткой молитве, удалились, плотно затворив за собой двери храма. Даже на замок заперли, чтобы нам никто не помешал.

Мертвое лицо Мамая лишь слегка заострилось, но в мреянии неверного света десятков свечей казалось, что принадлежало оно безмятежно спящему человеку. Лишь большие серебряные монеты на его глазах указывали на скорбный случай этой нашей встречи. Поцеловав холодный лоб казака, я, смахнув невольную слезу, ушел в глубину храма, где и сел на скамью, глядя, как в скрещенные руки Мамая амхарцы вставили толстую восковую свечу, огня которой должно было хватить на всю ночь, предварительно зажегши ее от лампады под иконой Григория Турского, святого покровителя покойного. После чего они взяли гроб в «коробочку» и, встав на колени, отдали Мамаю последние рыцарские почести.

Всю оставшуюся ночь рыцарственные монахи провели в бдении с оружием у гроба казака. Надели кольчуги на голое тело, прикрылись плащами и, стоя на коленях, опираясь ладонями на крестовины мечей, негромко пели какие-то гимны на своем тарабарском языке. Отпевали соратника. И это совсем не было похоже на привычный для меня православный обряд отпевания. Единственная мелодия, показавшаяся мне знакомой, напоминала песенную молитву русских монахов «С нами Бог», все остальное было мне в новинку. В этом их действе чувствовалось что-то совсем уж древнее, непонятное современному уму, но продирающее до печенок.

Я сидел от них поодаль и, как мог, как умел, молился за Гринину душу, чтобы ему в посмертии было так же хорошо, как он в это сам верил. Заставить самого себя поверить в загробный мир я так и не смог, несмотря на чудо переселения собственного разума в чужое тело. Разве что в индуистский метемпсихоз, раз уж мне его наглядно продемонстрировали.

Вот и на вчерашней исповеди первоначально меня обуял неодолимый душевный порыв открыть отцу Васко, кто я такой на самом деле. Но животный страх тисками сжал сердце и перекрыл предательскую гортань. Вспомнив судьбу Жиля де Реца, я лишь на краткий миг представил себя одетого в санбенито и привязанного к позорному столбу и как мои ближники подносят факелы к сложенным у моих ног дровам. Дровам моего аутодафе. И отбросил этот порыв, как вредный и несвоевременный. «Теперь ты царь, живи один».

Благоразумие победило, и каялся я святому отцу только во вмешательстве в Божий суд. На что и получил суровый отлуп со стороны старого францисканца, как и обвинение в неуемной гордыне.

– Гордыня, сын мой, среди тяжких грехов – самый страшный грех, – наставлял меня отец Васко. – Враг рода человеческого из первого среди ангелов превратился в дьявола исключительно посредством гордыни, возомнив, что может сравниться с Творцом всего сущего. Ты, сын мой, назначив Божий суд, сам все вложил в персты Господни. И как Господь рассудил, то его воля, и не нам оспаривать его решение. И не тебе мнить, что ты мог хоть чем-то подправить Его волю. Иди и не греши так больше в своих мыслях.

– Благодарю за науку, святой отец. Вы сняли камень с моей души.

Мне действительно морально полегчало после этой отповеди. Все же психотерапия не на пустом месте в Европе развилась, а именно с ослаблением религиозного сознания в массах. И заменила исповедь.

– Иди уж, – ворчливо отмахнулся от меня старый священник. – Твои люди, сын мой, ждут тебя и твоих приказов. Я разрешил твоим арапам отпеть принца Мамая по их ортодоксальным обрядам. Правда, ночью, чтобы не вводить в искушение наших прихожан. Утром мы будем отпевать его публично по римскому обряду, потому как хоронить его нам все же придется на освященной земле нашего храма.

Лицо старого францисканца смутно угадывалось в полутьме исповедальни, искаженное тенью от деревянной решетки, и я не смог понять, правдиво он мне все это втирает согласно церковному канону или просто мной манипулировать пытается. Но, вспомнив, что даже кастильская инквизиция начнет обвинять принцев в ереси еще не скоро, только после смерти Торквемады, успокоился. Реальные причины такого преследования будут лежать не в церковной плоскости, а в политической, по воле королей.

Епитимью на меня монах наложил легкую. Три раза в день читать «Символ веры» по десять раз. Ладно, не страшно, «Часы Богородицы», наложенные на меня патером Эрбура, я уже читаю по пять раз в день, правда, только когда я у кого-нибудь на виду. Несложно будет мне пробормотать и эту молитву. Лучше ее запомню. А если пропущу срок, то Микал подскажет, я его этим сам озадачу.

Когда я вернулся из храма, во дворе дома викария плотники тесали гроб, усыпая землю пахучими дубовыми стружками, а Григория на кухонном столе уже обмывали какие-то старушки в черных одеяниях, втихомолку оживленно обсуждая покойного как мужчину. В чем-то они завидовали тем женщинам, которые у казака были. Увидев меня, они зашикали друг на друга, замолкли и низко мне поклонились. Наверное, чтобы я бесстыжее выражение их глаз не заметил.

Потоптавшись в проеме двери и поняв, что я тут не к месту, ушел в отведенную мне комнату. Сейчас я всем буду только мешать. Кроме меня все сами знают, что им делать. В этом-то вся прелесть ритуализированной жизни, что ритуал вытесняет тормозящие рефлексии. Точнее сказать – действует помимо их просто потому, что так положено.

Сел за стол. Разложил письменные принадлежности. Опробовал заранее очиненное коптом фазанье перышко и начертал на девственно-чистом листе лучшей бумаги, которая только у меня нашлась, латинские строки: «Дорогая сестра, любезная Исабель. С прискорбием сообщаю вам, что смерть секретаря вашего посольства сьера Табаско произошла вчера в Гернике по вине моего человека, потому что так решил Божий суд…» И описал свою чуть скорректированную версию того, что произошло, опережая нелицеприятную для нас версию дона Диего. Хвалить нас он точно не будет. При этом я дал очень высокую оценку боевым качествам ее посла, который сам вышел на Божий суд, защитить честь своего секретаря, подобно легендарному Кампеадору Сиду.

К соболезнованиям добавил кучу сложно сплетенных словес с искренними моими уверениями в вечной дружбе между нашими королевствами и лично между нами – монархами, которым нечего между собой делить. Сообщил ей, что от дарованной ей всеобщей нобилитации баски отказались, но подсказал, что никто не мешает ей признавать их благородными рыцарями на территории Кастилии, как и нанимать этих превосходных бойцов на святое дело очищения полуострова от богомерзкой власти сарацин, в чем я никоим образом не собираюсь ей препятствовать.

Подписал «Франциск, Божьей милостью рей Наварры, принц Беарна и Андорры, сеньор Бискайи». Вот так вот в полную бочку меда капнул малюсенькую каплю дегтя. До вчерашнего дня титул сеньоры Бискайи принадлежал ей. Но лучше так, чем это дойдет до нее через десятые руки или через озлобленных на нас кастильских посольских. В любом случае искажений информации не избежать. Причем искажений не в мою пользу. Так что охапку соломы на место предполагаемого падения лучше бросить заранее.

Вызвал Микала, отдал ему запечатанное послание и приказал вручить его кастильскому послу для передачи в Мадрид. Заодно передать лично послу кошелек, в котором должно быть ровно пятьсот су. Вергельд за жизнь секретаря кастильского посольства должен быть уплачен по ставке кабальеро. Что хотите? Божий суд проигран, значит, Мамай – виновная сторона той первой дуэли, в которой этот секретарь погиб, как бы оно там на самом деле ни происходило. Ки́смет[4], как любит говаривать один мой знакомый сарацинский капудан. Заодно передать графу на словах мое восхищение его виртуозным владением рапирой. Польем и ему елея на сердце, не обеднеем.

А сам, отослав всех ближников из комнаты, прилег на кровать пострадать от потери близкого мне человека. Ну как близкого… Земляка. На чужбине это много. А так-то мы с ним особой дружбы не водили. Не до Мамая мне было, если честно. Но вот он был рядом со мной, как глоток родины. Было с кем хоть накоротке перемолвиться на русском суржике, приятном для уха. Теперь всё. Микал говорит скорее как лужицкий серб, чем русский человек. С ним мне проще на васконском общаться. Или на хохдойче, если я хочу, чтобы окружающие нас не поняли.

Нет, это просто невозможно так жить. Только настроился побыть в одиночестве – так приперся епископ Бильбао. Как такого перца не принять?..

Приказал младшему Базану проводить его ко мне и принести вина. Хорошего вина.

Встретил архиерея посередине комнаты с предложением, от которого тот не мог отказаться:

– Благословите меня, ваше преосвященство.

Тот, переложив посох в левую руку, десницей начертал на моем челе крестик, произнеся на латыни:

– Вот имя Отца, Сына и Святого духа. Аминь.

– Присаживайтесь, ваше преосвященство, – предложил я также на латыни.

– Благодарю, ваше величество, – слегка поклонился мне епископ, качнув фиолетовой шляпой, почти ковбойской по фасону, разве что тулья поплоще будет.

Ответил он мне также на церковном языке, или на языке межнационального общения в этой Европе, и сел на стул, расправив прямо-таки по-женски длинные полы своего облачения, прислонив посох к столу.

Я сел напротив, отметив, что епископ – модник. Надо же, шелковый муар где-то сподобился достать. Да еще пурпурный.

Вицеконде принес кувшин с вином, налил в два оловянных кубка темно-красной, почти черной жидкости и исчез, плотно затворив за собой обе створки двери.

Епископ, пригубив вино, причмокнул губами. Крупный аметист на его перстне выдал зайчик от посетившего мое окно солнечного луча.

– Недурное винцо, ваше величество. Откуда оно?

Хороший заход. Нейтральный. А там, куда выведет беседа – будем посмотреть, как говорили в будущей Одессе.

– Из Анжу. Виноградники шато Боже́. Эта лоза дает такой великолепный продукт исключительно стараниями старого барона де Меридора.

– М-да… – протянул епископ с легкой завистью и снова приложился к кубку. – Так далеко возить вина для своего стола могут позволить себе только монархи.

И не понять по его интонации, то ли он в похвалу мне, то ли в осуждение это сказал. Но епископ даже не думал томить меня неизвестностью и озадачил с самого начала беседы:

– Монсеньор Васко сказал, что у вас, ваше величество, есть для меня некое предложение, от которого я не захочу отказаться. – При этом епископ лукаво улыбнулся.

Надо же, не знал, что отец Васко носит церковный титул монсеньора. Никто меня в этом пока не просветил. Монсеньор – это почти епископ по значению, разве что без епархии.

– Ваше преосвященство, сколько в Бильбао монастырей? – спросил я, переходя к делу.

– Семь, ваше величество, – тут же ответил епископ. – А всего по епархии – одиннадцать.

– Семь… – повторил я. – А сколько из них мужских?

– Четыре, ваше величество.

– Сколько из них францисканских?

– Два.

– Возможно ли, ваше преосвященство, в одном из францисканских монастырей создать семинарию для подготовки приходских священников для всей Басконии? Желательно из васконских юношей, нашедших в себе стремление служить Господу нашему, не прячась за стенами монастыря от мира.

– Ваше величество, – возразил мне епископ, – только для Басконии не стоит даже огород городить. Не будет столько вакантных мест даже викариев, не говоря уже про места настоятелей приходов, чтобы всех выпускников ими обеспечить. А плодить викариев в приходах тоже нехорошо, потому как приходские священники живут тут не очень богато. В горах некоторые сами для себя поле пашут наравне с крестьянами, чтобы прокормиться.

– Я рассматриваю не только Басконию, но также Наварру и Гасконь совокупно. Вообще все земли, где говорят на эускара.

– Но там не моя юрисдикция, ваше величество, – попытался церковник съехать с темы.

– Думаю, мы с моим дядей – кардиналом что-нибудь придумаем в этом плане. Было бы кого устраивать на место. Ну а кому места не достанется в приходах, найдутся места в моей администрации. Грамотные люди пока в цене, не так ли?

– Почему вы отдаете предпочтения именно баскским юношам, ваше величество? Церковь наша открыта для всех.

И выстрелил в меня из-под кустистых бровей цепким взглядом серых глаз.

– Не все священники тут знают язык народа, который собираются окормлять, ваше преосвященство. А при плохом знании народом латыни получается неодолимая пропасть между пастырем и его паствой. Месса, значение которой не объяснено, превращается в далекий сердцу ритуал, а воскресная проповедь на непонятном языке не трогает чувств верующих.

Епископ замолчал, что-то прикидывая. Ясно что – расходы. Но не знает, как к этому вопросу подступиться, чтобы не получить оскорбительного отказа.

Я ему помог:

– Ваше преосвященство, по моему мнению, будет несправедливо перекладывать все расходы по такой семинарии на вашу епархию. Часть расходов вам возместит корона, часть сами бегетерии, в которые вы будете направлять викариев. Часть средств придет к вам из Гаскони. Но начинать это благое дело надо уже сейчас. По крайней мере, заранее подобрать преподавателей, конкретный монастырь, где будут учиться семинаристы. А то, что набор будет по первости небольшой – то нам же благо. Сможете отобрать лучших из лучших. Подготовьте мне смету расходов на эту семинарию. Сколько вы сможете принять семинаристов без того, чтобы строить для них отдельное здание? А я на это дело отпущу четверть таможенных сборов от своей доли в порту Бильбао. Десятина от этих денег пойдет вашей епархии на непредвиденные расходы, остальное – ордену францисканцев на семинарию. Думаю, так вас устроит.

– Это очень щедро, ваше величество. А по поводу набора семинаристов, я думаю, вряд ли больше пятнадцати юношей осилим в первый год.

– Прекрасно, ваше преосвященство, – обрадовался я. – Даже с таким количеством семинаристов мы получим через десять лет полторы сотни священников, знающих язык народа. Это сто пятьдесят приходов. А латыни вы их сами обучите, как и всему остальному, что потребно знать священнику. Надеюсь, со временем ваша семинария станет образцовой, и в нее будут присылать на обучение и из других стран.

– Это случится, ваше величество, только если кардинал возьмет эту семинарию под свое покровительство.

– Я с ним обязательно об этом поговорю. Хоть он и перегружен работой – по моему малолетству исполняя должность лейтенанта короны, к тому же совмещая ее с обязанностями примаса нашей церкви, что само по себе стоит времени и трудов, но считаю, что такому делу он обязательно пойдет навстречу. Ибо все это – к вящей славе церкви нашей.

Епископ довольно улыбнулся. Видимо, посчитал, что в таком раскладе его церковная карьера не завершится в Бильбао.

– Один вопрос, ваше величество…

– Спрашивайте.

– Почему именно францисканцы?

– Ваше преосвященство, если посмотреть, кто есть кто в профессорах европейских университетов, то этот вопрос отпадает сам собой. Не так ли?

– Справедливое замечание, – согласился со мной епископ.

– И еще одна просьба, ваше преосвященство. Мне нужен монах-францисканец, который бы смог полноценно исполнять обязанности капеллана моей постоянной гвардии, понимал, что такое солдаты, набранные из простонародья, знал специфику службы и, возможно, сам бы имел в прошлом боевой опыт, что будет мною только приветствоваться. Чтобы при случае он мог вдохновить воинов на порыв и на самом поле битвы. И хорошо знал бы народный язык.

– Есть такой человек, ваше величество, – тут же откликнулся епископ. – Я поговорю с отцом Жозефом. Может, он и согласится… – протянул епископ. – Можно просто приказать, но давить на него мне бы не хотелось.

– Отцом Жозефом? – удивился я.

– А вы, ваше величество, разве не знали, что тот всю юность провоевал в рутьерах в междоусобицах после Длинной войны?

– Нет, не знал. А в чем тогда трудность, ваше преосвященство?

– Он вступил в братство, потому что больше не хотел воевать.

После епископа на аудиенцию просочился Микал, которого я велел охране пропускать ко мне в любое время дня и ночи.

– Все исполнено, сир, как вы и велели, – поклонился он от двери. – И это…

Он вынул из сумки лист прекрасной сарацинской бумаги и передал его мне.

Я прочитал начертанные на нем на латыни слова: «Я, дон Диего, сеньор Уэска, конде де Пенья-Велес, получил от дона Франциска, рея Наварры и Беарна двадцать пять золотых флоринов».

Дата.

Подпись.

Печать.

Поднял глаза на своего раба и спросил:

– Но, это же… твоя рука?

– Моя, – не стал запираться валет. – Зато подпись его собственноручная, как и печать с пальца.

Я только головой покачал, мерзенько подхихикивая. В руке я держал прямо-таки компрометирующий царедворца вербовочный документ.

– Ты заслужил еще один золотой премии, – сказал я Микалу. – Кстати, а почему сумма прописана не в серебре, а в золоте?

– Сир, я взял на себя смелость отсыпать в кошель вместо пятисот су двадцать пять флоринов по курсу. Таким образом, мы не потеряем на комиссии менялы, когда нам самим приспичит это золото поменять на серебро.

Я налил полный кубок анжуйского вина и ласково сказал:

– Пей. Ты заслужил.

Микал с охотой выпил вкусного анжуйского и, утерев губы ладонью, сказал:

– Там к вам еще местные рикос омбрес на встречу набиваются. Их как – гнать?

Утром отсидел еще и заупокойную службу по Мамаю уже по римско-католическому обряду.

Потом амхарцы взяли гроб с Грининым телом на плечи и вынесли из храма на расположенное рядом кладбище. Впереди них шел весь клир церкви Герники во главе с епископом, распевая по-латыни тягучие григорианские напевы религиозного содержания, позади вся моя банда пристроилась, кроме часовых и дежурных по лагерю.

Пока попы распевали, крестили и кадили, валлийцы украдкой кинули по мелкой монетке в заранее раскопанную могилу. Окупили последнее пристанище рыцаря у подземных богов.

Траурно зазвучал колокол, и гроб с казаком опустили в разверзнутый зев земли. Потом этот зев неторопливо засыпали, сформировав длинный холмик, в который воткнули простой крест, вытесанный из кипариса. Зарыли Гриню в шар земной на чужой сторонке. «Sic transit gloria mundi»[5] – очень справедливое выражение нам досталось от римлян, коих самих уже целое тысячелетие как нет. А уж как гремели…

«Requiem aeternam dona eis Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiescant in pace?» – отзвучали последние звуки поминальной латинской молитвы, доставшейся нам от тех же римлян, и народ стал расходиться с кладбища.

Кастильцы проводить казака в последний путь не пришли. Каждый сам хоронит своих покойников. Где они хоронили своего секретаря, мне было неведомо. Но горожан было много. Похороны – развлечение в размеренной жизни, в которой не так уж много происходит значимых событий. А уж заморского принца так вообще не каждый день хоронят в их родном городе.

Около меня никого не осталось. Ближние проявили такт, а дальние просто не посмели лезть монарху под руку в такую минуту. Я стоял и тупо смотрел на свежий могильный холмик, как будто искал на нем какие-то тайные знаки, которые должны были мне указать дальнейшие пути. И не видел их. Разве что смерть казака Мамая была некой символической жертвой, которую высшие силы принесли для того, чтобы я больше думал о том народе, которым должен править, отвратившись от того, среди которого вырос.

– Не беспокойтесь, ваше величество, – проскрипел монсеньор Васко, поравнявшись со мной, теребя руками янтарные четки. – Деревянный крест тут временно, пока могилка не утрамбовалась. Я вам обещаю, что на могилу вашего верного мы обязательно положим камень с соответствующей хвалебной надписью.

Он помолчал немного и добавил с некоторой обидой в голосе:

– Не думал я, даже представить себе не мог, что вы у меня Жозефа заберете.

– Монсеньор, кандидатуру отца Жозефа мне предложил епископ. Сам. Я лишь попросил у него капеллана с военным опытом, – попытался я оправдаться.

– Жаль мне с ним расставаться, сир. Он мне как сын, которого у меня никогда не было. Что теперь будет скрашивать мою старость?

– Сознание выполненного долга, монсеньор. Я приложу все усилия, чтобы инквизиционный трибунал в моей стране был в руках вашего ордена.

– Это меня радует, сир. А какова будет действительная цена этого вопроса для нашего ордена? – Все же дело у отца Васко стояло на первом месте.

– Инквизиция будет получать от короны достойное содержание, но конфискованное имущество еретиков поступит в казну. Так, по крайней мере, инквизиторы не будут хватать только богатых, обвиняя их в ереси. Не стоит никого искушать без нужды. Человек слаб. Даже если он стяжает не для себя лично, но для своей организации, которая по определению – нищенствующий орден.

– Возможно, вы и правы, ваше величество. Впрочем, надеюсь, сравнение деятельности нашего трибунала с кастильским все расставит по местам. Подойдите ближе, сир, я вам дам свое благословение на дорогу. Оно вам не помешает, – улыбнулся он мне по-доброму. – Бог вам в помощь.

Нелишне будет. Нужна мне божья помощь, потому как до сих пор стучат в моей голове молотки, забивающие гвозди в крышку Мамаевого гроба.

До Лойолы добрались быстро по местным меркам. За два дня. И то потому что весь обоз с шатрами и прочими удобствами бросили на сохранение монсеньору в Гернике и мчались налегке, ночуя в лесу, завернувшись в попоны. Останавливаться в городках по дороге я счел ненужным. Ближники напьются, замлядуют, разленятся, разнежатся, собираться будут как тараканы беременные. А время не резиновое. Лучше так. Лесная ночевка осенью к лености не располагает.

Запахнувшись в попону, я ворочался на упругом еловом лапнике, а сон ко мне все никак не шел. Припомнилась старая русская сказка про то, как барин завидовал своему веселому холопу, отчего вредил тому, как мог, из зависти. У самого-то вечно настроение паршивое. А холоп все не унывает и песни поет. Все ему нипочем. Пока по совету колдуна не дал барин холопу горсть серебряных рублей. И песни как отрезало. Сидит холоп дома, все деньги считает, прикидывает, как и на что такие деньжищи потратить, да во что вложить с прибытком, да как сохранить их от лихих людей…

Вот и я так. Привел вечером Микал ко мне в дом викария бискайскую старши́ну из хунты Генеральной. И озадачили те депутаты меня по самое не могу. А я без легиста. И посоветоваться мне совсем не с кем. Не Саншо же привлекать… Он вообще инфант стороннего государства, даже не вассал. Не комильфо мне себя так ронять перед подданными.

Не всей кодлой хунта ко мне притащилась, а всего лишь троицей перцев, зато из самых авторитетных кренделей. Но вот с вопросом – хоть стой, хоть падай… такое на пленарное заседание выносить – только здоровье портить, враз депутаты хунты все утопят в словоблудии, а решать-то все равно сеньору, потому как его это регалия. Таково фуэро.

Вот и пришли с таким вопросом самые заинтересованные лица, можно сказать, хозяева самых крупных портов – Бильбао, Ируна и Сан-Себастьяна. Вопрос вечный на все времена – нехватка денег в обороте. Конкретно – серебра. Даже не серебра как такового, а мелкой монеты. Разменной.

Нет, клянчить денег они у меня не стали, а попросили разрешения дозволить им чеканку медной монеты. Они давно этот вопрос поднимали, но кастильская корона всегда была категорически против таких мер, чего они от меня не скрывали.

– Сир, мы прекрасно понимаем, что медь полноценно не заменит серебро, но что-то делать надо. Нехватка именно мелкой монеты на корню подрубает мелкую торговлю горожан и обогащает только менял, которые уже подняли свою лихву до десятой доли от суммы обмена. А у нас порты транзитные, основные сделки крупные, в обороте подавляющее большинство монет крупного номинала. Мы понимаем, что медь также имеет свою стоимость как металл, так что тут никакого обмана с нашей стороны не будет, – вещал докладчик из Ируна, бородатый, лысый, кряжистый городской идальго с толстой золотой цепью на плечах. – Но так как монетная стопа есть прерогатива сеньора страны, то без вас мы этот вопрос решить не можем. И так уже серебряный мараведи нашей чеканки на добрую треть состоит из медно-оловянной примеси. Портить монету дальше можно, у франков обол вообще наполовину только серебряный, но… кто его брать тогда будет? Или навезут купцы турских оболов, как уже бывало, цены вздуются, что совсем не есть хорошо. Только запрет на торговлю чужой монетой и останавливает таких жуликов. Менялы наши не дураки, и эти оболы не берут.

Эту информацию я тут же вкурил, потому как не знаю еще, в какой монете мне заплатит за нобилитацию Вельзер. Хоть все монеты здесь и из драгоценных металлов, а вот поди же ты, каких всяких тонкостей навалом… А я и не в курсах.

– В то же время мараведи нашей чеканки, – продолжил свой доклад хунтеро, – франкские купцы не обменивают снова на свои деньги, а увозят к себе. А это временами приводит к нехватке серебряной монеты вообще. Меняют-то они на наши деньги в основном золото. А медь они по-всякому вывозить от нас не будут.

Пока он все это проговаривал, а остальные местные бугры согласно кивали пегими бородами, я с дикой скоростью копался в памяти, но, кроме Медного бунта в Москве, ничего пока там не находил. Успокаивало лишь то обстоятельство, что медная монета в следующем веке начнет свое триумфальное шествие по Европе, потому как серебро будет вымываться колониальными товарами, а денежный оборот повсеместно возрастет в разы. Так что тренд налицо, и не важно, кто его начнет первым. А вот когда мелкая медная монета появилась на Пиренеях? Кажись, еще при Колумбе. Точно не помню.

– А не боитесь? – прервал я докладчика, когда он пошел по второму кругу приводить свои доводы.

– Простите, сир?

– Не боитесь, что серебро припрячут, и в обращении останется только медь? Люди же не дураки.

– Сир. Монетная стопа. Мы будем чеканить столько монет из фунта меди, сколько этот фунт стоит в серебре.

Подумав, я понял, что соглашаться с нежданным предложением мне все же придется, разве что обусловив это разрешение такими поправками, чтобы медных бунтов, как на Руси или в Англии, тут не было. Как и фальшивых пятаков Российской империи, но там сама императрица всероссийская виновата, потому как чеканила больше пятаков, чем положено по монетной стопе с пуда меди. Таким образом, сумма пятаков, чеканенных с пуда меди, стоила дороже этого самого пуда. Причем маржа была такой, что делала любой риск оправданным. Вот и подделывали эти здоровенные пятаки и поляки, и шведы, и свои доморощенные умельцы – «блинопёки» из старообрядцев. Так что монетная стопа тут не панацея. Не стоит номинал медных монет привязывать к ней. Пусть медь в обороте будет символической, на авторитете эмиссионера, что накладывает на последнего массу ограничений.

– Тогда, мон сьеры, откуда вы возьмете мой сеньораж с этой медной чеканки? Если вы всю стопу пустите в обращение. С серебром же все не так обстоит, а медь я от вас в налог не возьму. Некуда мне ее тратить.

– Мы надеялись, что ваше величество сеньораж с медных денег брать не будет, – с апломбом заявил хунтерос от Бильбао, важно оглаживая свою шикарную бороду.

И замолкли. Все трое.

Депутат от Бильбао – последним, глядя на то, как изменились морды у остальных переговорщиков. А те просто с лица сбледнули, услышав такое…

Видали кренделя? Сейчас я его обломаю, как березку.

– Что, нашли маленького и глупенького? – вперил я в них свои гляделки. – Обрадовались. Сеньора без денег решили оставить? На пороге войны?

И даже головой с сочувствием покачал, как добрый учитель, который вымачивает розги перед поркой.

– Сир… – прокашлялся депутат от Сан-Себастьяна. – Вы нас не так поняли.

И смутился. Видно, так нагло врать ему все же непривычно.

– А как еще можно понимать эти ваши слова? – откинулся я на спинку кресла так, чтобы видеть сразу всех троих хунтерос.

– Сир. Бискайя не отказывается дать вам безвозвратную ссуду на войну. Согласно традиции и фуэрос, хунта соберет сумму, за которую не придется краснеть.

Я посмотрел на него и вопросительно поднял бровь. Какая такая безвозвратная ссуда? Почему не знаю?

– Именно так, сир. Мы уже обсуждали этот вопрос, – поддакнул депутат от Бильбао в стремлении реабилитировать себя в моих глазах.

И посмотрел на своих товарищей, ища у них поддержки, но те, видимо, это слышали в первый раз и не могли так быстро «переобуться».

– Слишком расплывчатая характеристика, – хмыкнул я и с трудом заставил себя не рассмеяться, представив, что не покраснеет он даже с горсти медных мараведи.

– Скажите, сир, сколько бы вы хотели получить, а мы посовещаемся и доложим вам, сколько мы вам сможем денег выделить, – депутат от Бильбао все же продолжал считать меня маленьким и глупеньким.

– Мне ничего не нужно сверхординарного, мон сьеры, – заявил я в ответ. В то же время мучительно соображая, сколько я смогу с них запросить, чтобы и в накладе не остаться и не выглядеть совсем уже оборзевшим щенком. Да и лохом педальным выглядеть совсем не хотелось.

– Я поклялся не только соблюдать, но и охранять ваши фуэрос, и это слово сдержу, так как под дубом сказано. Меня вполне устроит такая же сумма, которую вы собирали Фердинанду на войну с Сицилией, плюс один мараведи, – брякнул я наугад и внезапно понял, что ненароком попал в яблочко.

Морды у бискайских хунтерос вытянулись, а их выражение вполне соответствовало бы тому случаю, если бы я их угостил уксусом, а не великолепным анжуйским вином. Думаю, они меня и в случае с разменной медью хотели конкретно обсчитать, не говоря уже о тех деньгах, которые с них выбил в прошлый раз неистовый арагонский король. Это если не считать самой попытки совсем замотать мои коронационные деньги, пользуясь моим незнанием в этом вопросе. Они, конечно, не налог, даже не обязательны к выплате мне, но эти деньги – тот жест доброй воли, который давно вошел в традицию, как показатель лояльности короне. Надо же… Я про Фердинанда брякнул, потому что сам не знал, сколько они ему в прошлый раз в мешки серебра насыпали. Просто впросак попадать не хотелось, а оказалось – точно в цель! Это они неплохо ко мне зашли. Каждый раз бы так заходили.

– Микал, плохой из тебя Ганимед. Видишь, кубки моих гостей пустые. Непорядок, – высказал я валету свое неудовольствие.

Пока Микал выполнял мой приказ, я нахваливал вино:

– Это лоза из шато Боже, что в Анжу. Сорт каберне-фран с небольшой добавкой винограда сорта мерло. Срок выдержки вина в бочках – шесть лет. Напиток богов, как его назвал барон де Меридор, взрастивший эту лозу специально для покойного неаполитанского рея.

Понты типа «знай наших»! И проникнитесь… не только тем обстоятельством, С КЕМ вино пьете, но и ЧТО пьете. Я уже из беседы с епископом понял, что все в Европе пьют только местное вино. Разве что перепадет какой-либо транзит в Англию, но на этот остров никакого изыска пока не возят – британские алконавты выхлещут все, что им ни завези, они в тонких винах не разбираются. Лишь бы тисовая палка была в придачу к каждой бочке.

– Это все у вас про мои приготовления к войне?

– Нет, сир, не все… Действительно прекрасное вино, – подхалимски похвалил напиток хунтеро из Ируна. – Наши корабли – в вашем распоряжении для перевозки войск и припасов. Надо будет – мы вооружим корабли для боевых действий, но не подпустим врага к нашим портам.

– Но это вы и так обязаны будете сделать. По фуэро. Это ведь в ваших же интересах, – кинул я им неоспоримый аргумент. – Так что где флот и где медные деньги? Вещи несовместимые. Флот не занимается торговлей бакалеей и зеленью.

– Рыбаки страдают, сир. Была бы мелкая монета, то они могли бы после того как оптом расторгуются с хозяевами харчевен и коптилен, продать и остаток улова беднякам в розницу. А чеканить монету меньше мараведи не получается просто физически. Мы пробовали.

Рыбаки – это серьезно. Это почти четверть экономики тут. Мокрое серебро, как тут рыбу кличут.

– Пусть сушат и коптят остатки улова. И в Кастилию с Наваррой продают. Копченая треска – это вкусно. Как и селедка, соленная в бочках. Особенно если ее подать с луком, нарезанным кольцами да сбрызнуть оливковым маслом и уксусом.

Я аж причмокнул в щепоть, показывая, как это может быть вкусно. Даже для королевского стола. Эх, картошки бы еще к селедочке…

– И сушат, и коптят они рыбу, сир. И увозят купцы из Кастилии и Леона от нас сушеную рыбу к себе возами, только это не решает проблемы мелких расчетов в самих наших городах. Мы бы не поднимали так настойчиво этот вопрос, сир, если бы сами рыбаки не изобрели глиняные тессеры для расчетов с постоянными покупателями. А за ними и остальные торговцы потянулись. Если не ввести сейчас медную монету, ее вытеснит глиняная. И не наша, и не ваша, а их.

– Они что же, общегородскую тессеру у вас выпускают?

– Нет, сир, каждый – свою. Со своей эмблемой. И принимают в расчет опять-таки каждый только свою.

– Тогда никакого вытеснения монеты не произойдет, – успокоился я, – это всего лишь взаимные расчеты продавца и постоянного покупателя. Можно под запись продавать в кредит, а можно заранее тессер продать, обязательных к приему.

– Все равно это не дело, сир, когда начинают ходить денежные суррогаты по городу. Мелкая медная или оловянная монета нас бы выручила.

– Оловянная… – задумался я. – Оловянная… нет. Олово, во-первых, дешевле меди и легче ее. Во-вторых, оно привозное из-за моря, его придется покупать за то же серебро. В-третьих, этот металл мне нужен в больших количествах, ни к чему его тратить на что-либо стороннее. Олово не пойдет. Чистая медь – также, потому как она плохо чеканится, а литые монеты слишком просто подделывать. Обернуться не успеете, как город ваш будет наводнен подделками. Господь наш Живой призывал нас не искушать малых сих. Наверное, надо пойти по пути древних римских императоров, которые чеканили монеты из латуни – сплава меди и цинка. Этот металл великолепно держит штамп, так что фальшивомонетчикам нелегко будет найти в свою банду хорошего гравера, который обеспечит им качественную подделку штампа.

– Значат ли эти ваши слова, сир, что вы согласны дать нашим городам свое разрешение на чеканку медной монеты? – спросили они чуть ли не хором.

– Вы хотите, чтобы эта медная монета имела хождение по всей стране басков?

– Нет, сир, так далеко наши претензии не распространяются. Каждый город будет ее чеканить сам для себя, если на то будут ваше позволение и решение городской хунты.

– Два условия. Город этими монетами также принимает с населения городские налоги. И вы обеспечиваете свободный размен этой меди на серебро любому желающему.

Опять мордами скисли. Так и знал, что собирались крутануть именно ту аферу, что на поверхности же лежит. Впрочем, откуда им знать, что происходило в будущем? Пока такого еще не было, вот и понадеялись.

– Опасаюсь, сир, что в таком случае городу жители будут платить налоги только медью.

– А в противном случае, если вы начнете наводнять городской рынок медью, а собирать в налоги только серебро, то рано или поздно получите бунт, – возразил я. – Скорее рано, чем поздно. Иные монархи это уже проходили… Мало им не показалось. Вам это надо? К тому же если город выпускает медные деньги и принимает их по номиналу, то доверие к таким деньгам будет у населения полное. В Китае деньги вообще делают из оленьей кожи и даже из бумаги – и ничего.

– Как из бумаги? – ахнули они хором.

Да что-то сегодня для них день откровений. Слишком я увлекся аналогиями. Не припомню, писал ли что-либо Марко Поло о бумажных деньгах или нет. Впрочем, у меня могут быть и свои источники, им не доступные. Секретная служба короля, к примеру. Но свои слова требуется подкреплять конкретными примерами.

– Очень просто, мон сьеры. Лист бумаги определенного размера, с определенным штампом, печатью и подписями. Главное, что такую бумагу везде принимают к размену на серебро. И обратно. У них даже пословица такая есть: «Не важно, что бумажно, было бы денежно».

Прости, великая императрица Екатерина, обокрал я тебя на фразу, но уж больно она хлесткая и правильная. И к месту пришлась.

Посмотрел на ошарашенных отцов портовых городов бискайских и добил их:

– Ваши же горожане не гнушаются брать глиняные деньги. А почему? Потому что их не обманывают те, кто эти квазиденьги выпускает.

– А может, сразу делать деньги из бумаги? – мечтательно протянул хунтерос из Бильбао.

– Можно, – ответил я, – только вам это не поможет.

И, взглянув в их насторожившиеся лица, добавил:

– Бумажные деньги суть долговая расписка. Вексель без конкретного адресата, но с обязательством погашения его тем, кто этот вексель выпустил. И выгоден он только тогда, когда надо перемещать большие суммы, большие в первую очередь по весу. Внутри города это не имеет никакого смысла.

Это они поняли сразу. Все же деловые люди где-то. У каждого из них наверняка собственный бизнес, и к тому же успешный, раз в хунту выбрали не только города, но и страны.

Вроде договорились, осталось только поставить точку в шкурном вопросе.

– Сеньораж с медных денег будет иметь такой же размер, как и с серебра. – И тут же выставил ладонь в жесте, отметающем любые возражения. – Но я обязуюсь вам на эти деньги учить сирот из ваших городов картографии, судовождению и морской навигации в моей орденской школе в Сибуре. Думаю, вы сами не будете против того, чтобы заиметь грамотных штурманов и капитанов. Происхождение этих сирот меня не волнует. Признала же кастильская рения всех басков благородными. Главное, чтобы они были достаточно умны для обучения серьезным наукам. Если вас это устраивает, то готовьте документы, на обратном пути я их подпишу. И сразу можете отбирать сирот лет семи-восьми. Первый набор воспитанников я проведу авансом уже в этом году.

На этом мой приемный день перед отъездом, слава богу, закончился, и я смог пойти проконтролировать, как собирается в путь мой временный лагерь у кладбища. Самое смешное, что из моих людей никто покойников не испугался.

Вот теперь ворочаюсь и мучительно думаю: где меня эти хунтерос обули, в чем я прогадал, а в чем выиграл? Все. Больше никаких таких сомнительных сделок без консультаций с юристом. А то так и без последних порток можно остаться. Легко.

А коронационный заем – заем, который даже отдавать мне не надо, оказался в двести пятьдесят тысяч мараведи. Плюс еще один. Почти тысяча золотых флоринов. Будет на что нанять бордосских кинологов с их броненосными боевыми собаками. С этой мыслью я и заснул.

Однако снилось мне, что мы вместе с учителем, приняв на грудь плепорцию водовки, пытаемся в музейном подвале собрать пластинчатый доспех боевой собаки, гадая, какая деталь куда и как подходит и чем крепится. Вроде как в экспозицию готовим. И ругаемся мы друг с другом на чем свет стоит, но культурно и интеллигентно, то есть материмся, конечно, как водопроводчики, но без перехода на личности.

А под самое утро приснился мне Мамай, который, ухмыляясь, сказал, что он доволен, потому что умер, как и положено казаку, с саблей в руке, и теперь обитает в Ирии и всем доволен. Чего и мне желает.

Глава 4

Лойоколла

Горы с каждым днем становились все выше и застили на юге все большее пространство неба, несмотря на то что дорога также поднималась по предгорьям. И утром третьего дня мы увидели на взгорке небольшой замок Лопесов – Лойолу. Даже не замок в нашем представлении, а так – башню типа ингушской, только потолще и побольше. И просторный двор каменной стеной огорожен. С плоской башенкой над воротами.

Но до него еще надо добираться часа полтора-два. Так что торопиться уже не стали. Ехали шагом, жалея животных.

Встречного пожилого крестьянина, навьючившего на ослика две больших вязанки хвороста, мы спросили:

– Это ли дом Лопесов? – указав на замок.

– Он самый, ваши милости, – ощерился тот щербатым ртом, – Лойоколла.

– Не понял? – опешил я. – А где тогда Лойола?

– Это одно и то же название, – просветил меня кантабрийский инфант, – Лойола по-кастильски это же самое, что Лойоколла на эускара.

Дон Саншо весь этот поход находился рядом со мной как пришитый и постоянно, как только выдавалась удобная минутка, порывался развернуть меня на дорогу в По, но я отрезал, что без свидания со своим эскудеро Иниго ничего вообще делать не буду, потому как для меня это дело чести. И инфант от меня временно отстал со своими матримониальными потугами. Зато у него прорезался другой интерес.

– Я что все хотел спросить… – терся инфант своим жеребцом бок о бок с моей кобылкой. – Это правда, Феб, что ты вытряхнул бискайскую хунту на четверть миллиона суэльдо?

– Правда, – ответил я, – только, к моему сожалению, не суэльдо, а мараведи.

– Тоже неплохо, – хмыкнул Саншо. – Это столько же, сколько с них получил Фердинанд в прошлый раз?

– Больше, – усмехнулся я довольно.

– Больше? – удивился инфант. – Насколько больше?

– На целый мараведи больше, – заржал я.

– Даже так… – почесал Саншо затылок. – Как бы Фердинанд не обиделся.

– Если обидится – значит, дурак, – заключил я. – Значит, он не политик, не король, а тупой рубака. Я ему нужен. Он с Францией воюет уже сколько лет? То-то… Я ему сейчас естественный союзник, как и он мне. Вот увидишь, он мне еще сам денег даст, лишь бы я с Пауком воевал. Правда, только после моей коронации. До нее – вряд ли. Я бы на его месте так и поступил. А ты это к чему спросил про деньги?

Саншо сделал значительное лицо и просветил меня, неразумного:

– Я это к тому, что здесь, в предгорьях Гипускоа, ты можешь недорого нанять приличное количество прекрасных хинетов. Их даже вооружать не нужно. Они наймутся со всем своим оружием и конями. В искусстве конных маршей по горам и ущельям, разведке и преследовании врага им нет равных на всех Пиренеях. Сейчас как раз они возвращаются домой отдыхать и проматывать заработанное у Изабеллы после летней кампании в Севилье. Не все, но многие соблазнятся наняться к тебе до следующего военного сезона на юге.

– Ты рекомендуешь?

– Рекомендую, – кивнул в подтверждение своим словам инфант. – Тем более что в Наварре, в твоей меснаде легкой конницы нет.

– А как у них с дисциплиной? – спросил я о главном.

– Так себе, – честно ответил Саншо. – Но можешь пообещать командиру, что повесишь именно его в случае проступков его подчиненных. Главари у них в авторитете.

И я припомнил, что первый римский император Цезарь Август Октавиан, «сын бога», постоянно утверждал, что пользуется не прямой властью – «потестас», а косвенной – «ауторитас», однако умалчивая при этом о своей военной власти – «империи».

И минут двадцать мы с Саншо обсуждали этот вопрос. Является ли монаршая власть совмещением всех трех этих терминов или все-таки она что-то другое.

– Не всегда у монарха есть авторитет, – прервал наш диспут мой новый капеллан. – Авторитет – не приложение к родословной, каждый его заслуживает лично. Или не заслуживает. Однако, сир, пришла пора молитвы.

Даже не молитвы, а исполнения мною епитимьи. Отец Жозеф, наверняка по собственной вредности, оттого что сдернул я его с теплого места, задействовав непробиваемый административный ресурс епископа, с ходу взял дело окормления моей души в свои могучие руки и не отпускал уже. Его не волновало, пешком я, верхом ли, на привале или только из кустиков явился, оправившись. Время пришло – тверди латинские молитвы. И те, которыми меня нагрузил монсеньор за грех гордыни, и те, что достались мне в наказание за прелюбодеяние от падре из Эрбура. Да и не как пономарь торопливо пробубнить, а читать их с чувством, с толком, с расстановкой. От сердца. Иначе ждет меня персональная проповедь, во время которой весь отряд двигается шагом. А времени у меня не так чтобы много, можно сказать – вообще в обрез, вот и приходится стараться, чтобы не вылететь из графика. Король – это вам не лобио кушать, король – это обязанности, обязанности и еще раз обязанности. Не всегда приятные.

Зря я, что ли, этот рок-н-ролл кручу по землям басков? Представьте себе только на секунду, что я сразу с корабля ломанулся бы в По. Сам, только с Микалом, Саншо, горсткой ближников и тремя сотнями золотых в кармане. Ну и… что меня там ждет? Кому подчинится гвардия – мне или маман, которая пока в Беарне официальная регина? Вот то-то же. А так я уже вполне оброс людьми с оружием, которые его применят против тех, на кого Я укажу. Даже против маман. И хинетов, этих местных казаков с фронтира, обязательно найму не меньше сотни. Хотя бы для психической атаки на собственных придворных. У хинетов репутация еще тех отморозков. А эти еще и баски.

Напрасно историки утверждали, что в Средневековье жизнь текла медленно. Да я тут за две недели столько виражей намотал, столько дел сотворил, что иным и на годы хватит. А куда деваться? Жить-то хочется. По хроникам меня отравили. Но я сколько дел наворотить успел, что, боюсь, с этими хрониками мне уже никак не состыковываться. Впрочем, хроники гасконские весьма скупы на подробности. Так что вполне можно ожидать, что и до отравления могут всадить в мой организм четверть метра хорошо заточенной стали. Что ни разу не радует. Главное, не угадаешь, с какой стороны прилетит.

Кто меня встретит в По?

Неясно.

Кто будет мне верен из тех, кто охраняет двор?

Не знаю.

Так что хожу и стелю солому, даже не там, где планирую упасть, а тупо везде ровным слоем. А это совсем нерационально. Ресурсы нужно концентрировать на острие главного удара. По крайней мере, так учил отец стратегии фон Клаузевиц, которого тут не знают.

Никколо Макиавелли только еще первые черновики марает к своему знаменитому «Государю». Скандал готовит. Напишет откровенно то, что все политики делают, но в чем никогда не сознаются аж до двадцатого века. Аморально, видите ли.

Морально соблюдать Божий мир, как повелел римский папа. С понедельника по четверг воюем, друг друга зверски режем, а с пятницы по воскресенье вместе вино пьем и по маркитанткам млядовать ходим после воскресной мессы. Только в Реформацию в войнах с протестантами забудут про Божий мир, как забыли давно его в войнах с мусульманами. Морально государю соблюдать христианские заповеди и ценности, которые не совместимы с политикой изначально, поэтому тут реальная политика делается втихаря.

И вообще сейчас время революционное. Переход от феодализма к абсолютизму. К концентрации государственных ресурсов. Иначе невозможны ни постоянная армия, ни регулярный флот, ни нормальная разведка с контрразведкой. В этой тенденции, что Луи Паук в Турени, что Иван Великий в Москве, что Фердинанд Католик в Барселоне – все одним миром мазаны – объединители, земель собиратели. И никто из них не гнушается ничем для достижения своих целей. И они, и дети их, и внуки будут давить оппозицию и ее «феодальные свободы» как смогут и чем смогут. И чем сильнее фронда, тем кровавее будет ее принуждение к миру.

И ведь у всех земли объединены в перспективе в многонациональные государства. Соответственно после феодального вопроса будет решаться национальный вопрос. В России и Испании его решили религиозным объединением, во Франции подошли с точки зрения шовинизма – запретили в следующем веке на всей территории Франции все языки, кроме лангедойля – того, на котором говорил сам король Франциск Первый и его двор. Им так было удобнее.

А якобинцы конца восемнадцатого века шовинизма только добавили. И так добавили, что «коренные языки» и говорящие на них народности Франция со скрипом признала только в 1982 году. Так что французы – известные шовинисты. Впрочем, в нацизм, как те же немцы, они умудрились не скатиться. Может, просто потому, что немцы сильно опоздали с объединением.

Мне же достаточно только не отдать франкам народ, говорящий на васконских диалектах, а объединить его, хоть реальных предпосылок – экономических в первую очередь, для такого объединения еще нет. Как и самого единого языка нет. В наличии девять диалектов языка басков и гасконский язык – тот же эускара, слегка подпорченный окситаном. Суржик по сути. А письменный язык только еще предстоит создать. Чувствую себя просто свидомым укром на распутье. Но те просто по жизни опоздуны. То, что нормально в веке пятнадцатом, совершенно неприемлемо в двадцать первом.

Но это моя стратегия и цель, а вот тактика пока в тумане войны. Такая мешанина в моих мозгах порой образуется, что руки опускаются.

Куда бечь?

Кого хватать?

Брожу как в потемках там, где моей тушке все должно быть ясно и понятно. Просто на рефлексах. Потому и изображаю из себя черт его знает кого, но пока мой многозначительный вид и двусмысленные ответы прокатывают. Надолго ли?

Слава богу, что отец Жозеф в душу ко мне не лезет с принуждением меня к исповеди, памятуя, что у меня свой духовник есть. Есть, наверное… где-нибудь. Не может не быть. Только я его не знаю пока. Надо у Микала поинтересоваться, где этот крендель обитает и с чем его едят. Сразу его увольнять или чуток погодя удавить по-тихому.

Нынешний мой окормилец, отец Жозеф – вообще колоритная фигура, а в походе он меня так просто впечатлил до глубины души. Хоть и знал я, что в молодости монах воевал, но… одно дело ожидать, совсем другое – воочию видеть, как он привычно себя чувствует в походной обстановке. Как может парой соленых слов поднять настроение бойцам и заставить их с радостью делать тяжелую работу. Настоящий комиссар. Повезло мне.

Падре пришел к отправке отряда полностью собранный в дорогу, с двумя крупными пегими мулами – я таких еще не видел. Конечно, они не рыцарские дестриеры по размеру, но очень большие животные. Все правильно. Даже моему боевому андалузцу такой корпусный и тяжелый всадник, как отец Жозеф, был бы не под силу. Да и вроде как не по уставу монаху-францисканцу на лошадях кататься.

Второй мул был у него вьючный и нес как походный скарб самого священника, так и поклажу его помощника – молодого монашка, что прислуживал святому отцу при богослужениях в поле. Я не говорил о нем, нет? Тоненький такой хухусик пятнадцати лет с цыплячьей грудкой. Соплёй перешибить можно. Ряса на нем как парус хлопала при ходьбе. А выбритая тонзура на светлых волосах в придачу к конопушкам на скулах выглядела просто смешно. Наивный еще. Нетрудно догадаться, что этот монашек быстро стал в нашей банде объектом для незлобивых шуток и розыгрышей, которые он сносил со стоическим смирением. Звали монашка фра Иероним, потому как обеты малой схимы он уже поторопился принять.

Этот монашек передвигался на черном ослике с белой мордой. И, как оруженосец за рыцарем, таскал за падре большой деревянный крест, который они устанавливали там, где вся наша банда должна была молиться Богу. И несмотря на то что до этого я особого религиозного рвения за своими богохульниками и скабрезниками не наблюдал, эти импровизированные моления под открытым небом не вызывали у бойцов никакого недовольства. Наоборот, многие радовались, что не остались без духовного окормления в походе и воздавали за это хвалу почему-то не отцу Жозефу, а мне, своему сюзерену, который озаботился не только об их желудках, но и их душах.

Они и исповедоваться к капеллану добровольно ходили по вечерам в сторону от лагеря. Приходили потом к кострам с сияющими просветленными лицами, с искрой в глазах. Меня аж зависть пробирала. Черная.

Прохладный ветер нес по дороге палые листья, крутя из них небольшие смерчики. Кони фыркали, всхрапывая, и все норовили прибавить шагу, чуя постой и полные ясли зерна. В лесу летали между деревьев паутинки. Еще день-два, и начнется активный листопад.

Несмотря на осень, трава ярко зеленела. На лысых пригорках паслись овцы. Отар пять по видимой округе, сопровождаемые крупными лохматыми собаками и пастухами, неспешно гуляющими за неторопливыми животными. Пастораль.

Вицеконде де Базан в сопровождении трубача из свиты дона Саншо резво ускакал вперед требовать от благородных Лопесов приюта для меня и инфанта, как то и полагается по рыцарским понятиям.

Когда мы с Саншо подъехали к замку, то посередине настежь распахнутого воротного проема стоял невысокий господин. Одет он был в бежевый колет оленьей кожи, из-под которого выпростались наружу широкие рукава и большой воротник белой батистовой рубахи, умеренные по размеру черные пуфы и черные же шоссы. Башмаков на нем не было – шоссы были подшиты рыжей кожаной подошвой. На боку болталась длинная рапира со сферической чашкой гарды. На груди висела золотая цепь из искусно соединенных S-образных звеньев. Коротко стриженные волосы прикрывал свисающий на уши берет черного бархата. Борода и усы его были аккуратно подстрижены. А взгляд… Взгляд такой не стыдно было иметь и кастильскому гранду, который обладал правом не снимать перед королем шляпу. На вид было ему лет двадцать пять, и был он похож на актера Михаила Казакова, если тому бороду приклеить.

– Ваше величество, я сеньор этих земель Мартин Лопес де Рекальдо де Оньяс-и-Лойоколла, – представился он с легким поклоном. – Прошу вас оказать мне честь быть моим гостем.

Произнеся эти слова, сеньор Лопес твердо взял под уздцы мою кобылу и ввел ее вместе со мной, по-прежнему восседающим в седле, во двор своего замка. А головной убор так и не снял.

Оглянувшись в воротной арке, я увидел, что все остальные спешились, не проходя ворот, и, отдав коней слугам, вошли во двор пешими. Даже дон Саншо и отец Жозеф. Немного подумав, я понял, что мне в этом доме оказывают нехилые почести.

Знакомые валлийские стрелки, которых я услал сюда с деньгами для Иниго, подбежав, приняли повод Флейты из рук дона Мартина, одновременно поздравляя меня с прибытием. Морды у них были шалые, и они, услуживая мне, нетерпеливо стреляли глазами в сторону своих соплеменников, толпившихся у ворот.

Я спешился.

Оказавшись со мной лицом к лицу, хозяин замка еще раз мне поклонился и, выпрямившись, сказал:

– Хочу поблагодарить ваше величество за то серебро, что вы прислали на лечение моего брата. Мы хоть и одна из самых знатных семей в Гипускоа, но, увы, не самая состоятельная. Прошу вас пройти дом. Вам с дороги будет предложено молодое вино этого урожая.

И показал рукой на вход в башню.

Но прежде чем пройти туда, я позаботился о ближниках:

– Дон Мартин, прикажите распорядиться, где встать на постой моим людям. Мы так спешили, что весь обоз оставили в Гернике.

– О них позаботятся, ваше величество, – снова поклонился старший Лопес.

Осталось только войти в башню, куда вели стрельчатые двери с выбитым в камне гербом Лопесов над ними. Резной столб, который подпирают с двух сторон странные зверушки: не то медведи, не то волки, не то собаки – я не разобрал толком. Да и щит странный для геральдики – с длинным выступом вверх посередине верхнего среза.

Я не оглядывался, но и не сомневался, что дон Саншо увязался за мной.

Комната моего оруженосца находилась на втором этаже башни. Она была темной и прохладной. Единственное узкое окно-бойница давало достаточно света, чтобы все рассмотреть, но недостаточно для нормальной жизни. Обставлено помещение скудно. Главным предметом мебели являлась большая потемневшая кровать с резными столбиками для балдахина, но без самого балдахина. Когда-то лет так двести назад такая кровать, скорее всего, являлась предметом роскоши. Но не сейчас.

Раненый эскудеро валялся на ней, покрытый пестрым лоскутным одеялом и… играл на мандолине. Надо сказать, весьма мелодично терзал этот щипковый инструмент зажатым между пальцами костяным медиатором. Глаза его при этом были закрыты, а лицо одухотворенно, как у Гарика Сукачева на джем-сейшене.

У меня случился разрыв шаблона. Или как там по-научному… когнитивный диссонанс. Ну не вязался у меня образ этого юного рыцаря из Лойолы с мандолиной, хоть тресни.

Я поднял руку, чтобы остановить хозяина этого дома, который решительно направился прервать музицирование моего эскудеро, и жестом призвал всех к молчанию. После чего с удовольствием дослушал композицию, которая мне очень понравилась. До этого момента я не считал мандолину инструментом, способным на сольные партии. Талантливый парень этот Иниго.

С последней нотой эскудеро открыл глаза и увидел меня.

– Сир? Я так рад видеть вас, – заявил без улыбки юноша, откладывая мандолину в сторону. – И счастлив, что вы почтили мои раны своим присутствием. И одновременно я в безмерном горе оттого, что не могу больше служить вам на военном поприще.

Похоже, это действительно сильно огорчало Иниго, потому как из уголка его глаза побежала предательская слеза.

– Иниго, ты по-прежнему на моей службе, – заверил я юношу, – просто временно находишься на излечении от ран. Когда ты выздоровеешь, я найду твоим способностям достойное применение, поскольку твоя служба у меня в качестве эскудеро закончилась.

Юноша огорчился, но ничего не сказал. Видимо, он уже успел смириться с тем, что будущность его – удел инвалида. А кому нужен оруженосец-инвалид…

Я с шелестом обнажил эспаду из ножен и, подойдя вплотную к кровати, опустил плашмя конец клинка на плечо юноши.

– За проявленную тобой храбрость и героизм, за выполнение опасного поручения в тылу врага и за спасение моего корабля в морском бою жалую тебя, Иниго Лопес из Лойолы, званием кабальеро. Носи с честью.

После чего убрал шпагу и положил на его грудь заранее приготовленные золотые шпоры.

– Увы мне… – потряс Иниго этими шпорами, как младенец погремушками.

Шпоры в его руках мелодично звякнули.

– Я так об этих шпорах мечтал, сир, а теперь, когда моя мечта сбылась, мне их даже надеть некуда. Нет ли у вас с собой, сир, романов о великих кабальеро, чтобы я мог утешиться хотя бы их подвигами, если не могу больше свершить свои. Лежать пластом – это так скучно.

– Нет, Иниго. Я как-то не подумал о том, что тебе сейчас больше нужна духовная пища. Но я тебе пришлю книги с первой же оказией, – пообещал я.

– Только не присылайте мне, сир, романа про Амадиса Галльского, я его, еще служа при вашем дворе, наизусть выучил. И дома читал… – с кривой улыбкой уточнил свою просьбу Иниго. – Но можно и его… если ничего другого не подвернется.

Подошедший к нам дон Саншо, блеснув единственным глазом, заявил:

– Я никогда не сомневался в тебе, Иниго. Гордись. Ты, наверное, самый юный кабальеро на Пиренеях, если не брать особ королевской крови.

И инфант положил ему на грудь золотую печатку без гравировки. Интересно, он ее специально заказывал и с собой все это время носил?

– Печать кабальеро на этот перстень, надеюсь, закажешь граверу сам, – пояснил свой подарок инфант.

Ну да, у меня самого такая же печатка на мизинце, только вот беарнские быки на ней гравированы на плоском рубине. Ну так это печать принца, а не бедного кабальеро.

Оставив по просьбе отца Жозефа его наедине со скорбящим ранбольным, мы вышли в трапезную, где суетились несколько женщин откровенно крестьянского вида, накрывая на стол что бог послал. А бог послал нынче бедному идальго из Лойоколлы стол, за который не стыдно посадить и короля. Ну да, хозяйство-то натуральное. Оброк крестьяне приносят натурой. Если и есть у Лопесов какой-нибудь дефицит, то это только живые деньги.

Помолясь под руководством брата Иеронима, приступили к трапезе. Из моих людей за этим столом только ближний круг сотрапезничал с нами.

Я поинтересовался у хозяина, где остальные мои соратники.

– Слуги ваши на конюшне, ваше величество, – ответствовал мне дон Мартин. – Спать будут на сеновале под крышей, рядом с вашими лошадьми. Стрелков расположили на лугу перед воротами. Им мы шатры выдали. И баранов живьем пригнали для пропитания. Вино, чеснок и хлеб им отсюда принесут. С ними все в порядке. Попробуйте лучше это седло барашка, приготовленное с чесноком, черносливом и горными травами. Моя повариха в этом искусница – скажу не хвалясь, а только констатируя факт.

– Что с лекарями для Иниго? – задал я интересующий меня вопрос. – Они осматривали его? Я хоть и не видел его ноги, но уверен: без врачебного вмешательства он так и останется лежать пластом.

Одновременно я подвинул к себе блюдо с этим седлом барашка и отрезал от него приличный шмат мяса в коричневой корочке жаркого, приготовленного на живом огне.

– Да его осматривала местная знахарка, но раны Иниго слишком сложны для ее искусства. Завтра прибудут вызванные мною из Виттории знаменитые на всю Страну басков костоправы. Они известили меня письмом, – заверил меня дон Мартин. – Как только ваши лучники привезли серебро, так я сразу и послал к ним гонца. Еще раз примите мою благодарность, ваше величество. В ином случае у меня бы просто не хватило средств на их услуги.

– Не стоит меня постоянно благодарить, дон Мартин. Это была моя обязанность сеньора перед моим вассалом. – Я даже несколько засмущался, чего со мной давно не бывало.

– Как прикажете, ваше величество, – слегка склонил голову благородный идальго, изображая поклон.

В это время нам налили вино. Мне наливал Микал, дону Мартину – молоденький мальчик лет десяти. Видимо, его паж, я не стал уточнять. Обсуждались вопросы важнее.

– Я слышал от Иниго, что ваша семья была правителями всей этой земли? – поменял я тему разговора, потому как, право слово, мне стало неудобно, что меня постоянно благодарят за ту малость, которую я только и мог оказать раненному на моей службе оруженосцу.

– Да, ваше величество, когда-то наши предки были конде всей Гипускоа, – дон Мартин невольно приосанился, гордясь предками, – но с тех пор много воды утекло и многое изменилось. Но и сейчас мы – Лопесы, входим в состав четырнадцати семей, что составляют Генеральную хунту Гипускоа.

– Я вас не видел в Гернике под дубом.

– Мне пришлось пропустить эту сессию хунты из-за ранения брата. Я даже не знаю, что там решили с моим голосом, который я отдал большинству на совете.

Пришлось просветить.

– Я избран сеньором Бискайи, а вот хунта Гипускоа решила, что я ей не подхожу в качестве сеньора. Молод слишком. Но и Изабелле постановили, что должна являться лично под Отчее дерево, как заповедано издревле, если желает снова быть избранной вашей сеньорой. Так что ваша бегетерия на сегодняшний день от всех самая независимая и живет без сеньора, как сама хочет.

– Ни для кого не секрет, ваше величество, что и с сеньором мы живем, как сами того хотим, – нахально улыбнулся дон Мартин.

– Дон Мартин, а ваши хинеты уже вернулись с юга? – встрял в наш разговор дон Саншо, уводя нас от скользкой политической темы.

– Да, уже подтягиваются, – подтвердил дон Мартин. – По вильям гулянки сплошняком. – И добавил с осуждением: – Деньгами сорят.

– Будут ли среди них желающие наняться на межсезонье? Дон Франциск бы нанял их.

Да, Саншо, когда захочет, бывает убедителен.

– Надо спросить, – ответил хозяин замка. – Сколько вам нужно всадников, ваше величество? – повернул он ко мне голову.

– Центурии, думаю, будет достаточно. Максимум – полторы, – ответил я.

– Вряд ли в моих землях их столько наберется. Придется кидать клич по соседям. Я распоряжусь.

Дон Мартин что-то шепнул пажу, и тот проворно выскочил из трапезной, едва не столкнувшись с отцом Жозефом, который в помещение как раз входил.

Священник огляделся, взглядом спросил у хозяина разрешения сесть за стол и в молчании принялся за трапезу, прошептав перед этим краткую застольную молитву персонально для себя.

Утолив первый голод, он ответил на немой вопрос дона Мартина:

– Ваш брат исповедовался, причастился Святых Даров и соборовался. Теперь он готов не только к операции, но и предстать перед Господом нашим. Когда приедут лекари?

– Должны завтра, – ответил дон Мартин неуверенно.

– Это хорошо, – удовлетворился капеллан. – Правильный настрой у Иниго за это время не ослабнет. Страдания, выпавшие на его долю, ввергли юношу в некоторое уныние в связи с невозможностью продолжить военную стезю. Он понимает, что есть и другие достойные поприща, но… он так стремился стать кабальеро, что просто не думал о них. Хотя с его образованием он вполне может занять достойное место в гражданской администрации короны. Но не желает этого. Так что в душе у юноши кризис, не находящий катарсиса.

– У меня и одноногие алькальдами служат, – вмешался я.

– Это так, – подтвердил Саншо, – все верно. Но есть одно «но»… Молодые кабальеро такую службу рассматривают не как службу, а как синекуру. Молодым подавай подвиги и славу. А какая слава в том, чтобы сидеть в глуши охранником фортеции с гарнизоном в дюжину престарелых инвалидов? Там же никаких развлечений. Вот люди в возрасте, обремененные семьей, такую службу ценят. А Иниго для такого дела слишком юн и слишком романтичен.

Дон Саншо с высоты своих двадцати лет убежденно считал себя уже умудренным жизнью опытным ветераном.

– Это верно, – подтвердил дон Мартин последнюю фразу инфанта. – Когда встал вопрос, куда определять Иниго в пажи, у меня была возможность пристроить его к двоюродному дяде, который служит короне Арагона казначеем. Но юноша выбрал двор принца Вианского. Он посчитал, что с молодым сюзереном, с вами, славы ему добиться будет проще. Иниго очень честолюбив.

– Дон Мартин, – снова вмешался в разговор наш капеллан, – слуги мне сказали, что у вас в доме есть духовные книги. Это так?

– Есть, – подтвердил хозяин. – «Жизнь Иисуса Христа» картезианского монаха Лудольфа Скасонского в кастильском переводе и один том из «Жития святых» Симеона Метафраста на латыни. Остались от нашего среднего брата Перо́, когда тот готовил себя к духовной стезе. Сейчас он возглавляет приход святого Себастьяна в Астении. И это все. Никаких рыцарских романов, которые требует себе Иниго, у нас нет.

Хозяин замка разочарованно развел руками.

– Я бы посоветовал вам все же дать ему эти книги, – наставительно посоветовал отец Жозеф. – Может, их чтение если и не утешит молодого кабальеро, то хотя бы развлечет и отвратит от скорбных мыслей. Не говоря уже о том, что это будет душеспасительное чтение. Все лучшее занятие, чем днями смотреть в потолок и играть на мандолине тоскливые мелодии.

После обеда я прошелся до хозяйской конюшни проведать своих лошадей. Там было пусто. Все слуги, и мои, и Лопесов, во дворе под навесом стучали ложками.

С конями надо дружить, если хочешь, чтобы и они к тебе отнеслись по-доброму в трудную минуту. Поэтому я прихватил с собой две хлебных горбушки, круто посыпанные солью: для Флейты и для моего боевого андалузца, который почему-то имел английскую кличку Драм.

Флейта встретила меня приветливым ржанием, а Драм обратил внимание, только когда началась раздача вкусняшек.

– Сначала девочке, – примирительно произнес я, отводя в сторону его черную морду, и, дождавшись, когда камарга все сжует с моей ладони, повернулся к боевому жеребцу.

– Теперь тебе, привереда, – охлопал я андалузцу могучую шею, одновременно подставляя ладонь с горбушкой под его губы.

Кони были ухожены, накормлены и вычищены. Аж блестели. Даже копыта были подрезаны от лишних наростов, и все разболтавшиеся подковы поставлены на место. И не только мои, а все лошади нашей банды были обихожены. Надо дону Мартину похвалить его конюхов.

По конюшне раздавался приятный для уха вкусный хрум лошадиных челюстей, перемалывающих овес. Прекрасная по приятственности музыка, любимая мной с юности. Когда я учился в МГУ, то подрабатывал ночным конюхом на Олимпийском конноспортивном комплексе в Зюзине. Помню, когда мне, тогда еще зеленому первокурснику, предложили эту подработку, я поначалу даже носом покрутил, потому как желал устроиться дворником – тем служебную жилплощадь давали, даже в таких домах, как сталинские высотки. Естественно, в большой коммуналке, но как-никак свой закуток, куда можно в любой момент девушку привести на ночь. А с этим тогда при социализме были большие проблемы. Не с девушками, а с местом их имения. Не в общаге же? Хотя и в общаге…

А когда все же я попал на конюшню, больше из любопытства, то… пропал. Лошади, это такие волшебные животные – с ними можно даже дружить, как с людьми. Впрочем, лошади лучше людей. И чем старше я становился, тем сильнее любил лошадей и собак.

По вечерам в обязанности конюха входила кормежка лошадей овсом. Большая алюминиевая тележка-короб, полная овса. Катишь ее вдоль денников и отсыпаешь в каждую кормушку совком по утвержденному рациону. А кони терпеливо ждут раздачи, разве что нетерпеливо пофыркивая. Но стоит тележку хоть на пять сантиметров провезти за пределы денника, как моментом раздается возмущенное ржание, типа: «Куда, а мне?!» Так вот раздашь всей конюшне овес и наслаждаешься «вечерним хрумом». Медитация!

А с девушками получилось даже лучше, чем в коммуналке. По крайней мере, в конюшне никто не оспаривал душ именно тогда, когда тот был нужен. Один раз принимали даже конский душ вдвоем с девочкой. Такая комната, в которой с потолка вода льется струями по большой площади. Как под дождем. Там и повторно слюбились под струями же. Потом она еще долго набивалась на повторный сеанс «конского душа». А у меня уже другая пассия была – постоянная. Из соседней конюшни девочка-конюх. И сторонних баб таскать по ночам на конюшню стало стремно.

Да и в коммуналку на ночной поход еще надо суметь незнакомую девушку соблазнить. Там все предельно ясно. На ночь приглашают – трахать будут. Не все так сразу готовы. А на ночные покатушки на лошадке – легко. Это вроде как культурное мероприятие. Потом уже в мозгу у приматной самки срабатывали психологические пороговые значения. САМА пришла ко мне на конюшню. НОЧЬЮ. Ну а после того как полчаса-час на манеже она активно клитор потрет о седло с высокой передней лукой… Иной раз до дивана в дежурке не добредали, осаживаясь совокупляться на сеновале прямо в конюшне, после того как коняшку с манежа обратно в денник поставили и расседлали. А что, для мегаполиса сеновал – большая экзотика. Захочешь, не враз найдешь…

Вот такие вот воспоминания от первой молодости. Пора к Ленке возвращаться, однако.

Сеанс ностальгии оборвал шум со двора. Выглянув из конюшни, увидел, как в распахнутых воротах дон Мартин снимал с седла довольно упитанную матрону. Седло на рыжей мулице было интересное: по трем сторонам оградка на балясинах – обе ноги на одну сторону. И никаких крюков подколенных, как на седлах-амазонках. Как бабы на таких сооружениях катаются, ума не приложу.

Вместе с матроной прибыло еще четверо человек. Вооруженных. Все на мулах.

Глава 5

Партизаны и костоправы

Узнать, что за дама пожаловала в местную обитель скорби, мне так и не удалось, со всей округи повалили к замку хинеты устраиваться ко мне на службу. Пришлось кликнуть конюхов (самому мне седлать теперь вроде как невместно), взобраться в седло и выскочить за ворота. И уже в лагере орденских стрелков на лугу посвятить остатний вечер переговорам. Не напрягать же хозяев такими беспокойными гостями…

Оглядел претендентов в наемники. Морды наглые, бестии продувные – пробу ставить негде. Тут еще сто раз подумаешь: для кого они представляют большую опасность, для врагов или для собственного населения?

Сразу расставил точки над «ё».

Принимаю только отрядами не менее десяти человек.

Подчиняться тому командиру, которого я сам над ними поставлю.

Железная дисциплина. Никаких грабежей и насилий, поелику будем действовать в стране, населенной МОИМ народом. За грабежи и насилия – виселица на ближайшем суку. Командира – вместе с виновными. За то, что не уследил за теми, за чье поведение поручился.

Оплата обычная. Межсезонная. За день в бою – двойная. Когда можно брать добычу – скажу отдельно перед битвой, если таковая случится. В остальное время не дай вам бог даже покуситься…

– Может статься, просто так прокатаетесь за моей свитой весь срок найма, – закруглился я с постановкой условий, – но быть готовыми ко всему.

После оглашения сего краткого списка основных требований желающих существенно поубавилось. А те, кто остался желающим, взяли тайм-аут до утра, пообщаться с народом. Как выяснилось, вся эта толпа в три десятка рыл представляла собой исключительно местных Чапаевых, а их Петьки, вино пьянствующие по касерио и вильям, наверное, и знать не должны о реальных условиях оплаты их ратного труда. «Вассал моего вассала не мой вассал» – даже в глухой баскской деревне. Или я чего недопонимаю?

Однако кони, на которых эти «чапаевы» прибыли, хоть и казались легкими с виду, были вполне справны и ухоженны. Некоторые из командиров даже на дорогущих арабских меринах катаются. Доспехи – легкие мавританские кольчуги да вываренная в соли толстая кожа. Шлемов не признают.

После отбытия васконских партизан фронтира, или как их тут называют – альмоговаров, я собрал дона Саншо и амхарцев – как специалистов по легкой кавалерии, и спросил их мнения о претендентах. В целом претенденты произвели положительное впечатление. Что такое метательный дротик, или по-русски – сулица, эфиопским рыцарям было известно. Умелый боец с десяти шагов пробивает ею обе стенки рыцарской кирасы вместе с всадником внутри нее. Обучить такому взрослого человека невозможно, надо с детства тренировать особые группы мышц. Мне как-то в такую фантастику не особо поверилось. Но это они в этом спецы, а не я. Я с этих сулиц только пыль стирал в запасниках музея.

– Только вот где они тут финики возьмут кормить своих арабских скакунов? – пожал плечами Гырма.

– А кто лошадей финиками кормит? – округлил я глаза от удивления.

– Арабы и кормят, – просветил он меня. – И финиками, и сушеной рыбой. А как бы они иначе на них пустыни пересекали?

Вот век живи, век учись, защищай диссертации, а реальная жизнь такого подбросит – хоть стой, хоть падай. Впрочем, это всегда так, если заниматься историей, а не мифотворчеством. Достаточно проверить информацию средневековых хроник о великих армиях этого времени, ну… хотя бы реальными интендантскими выкладками порционов и рационов восемнадцатого века, рассчитать нагрузку на пути следования по тем же уставам, сопоставить со скоростью движения и сбора, и выходит совсем другая картина… Огромные армии в десятки и сотни тысяч человек усыхают в скромные боевые формирования, не превышающие по численности наполеоновскую дивизию.

А ведь известно, что обозы в Средневековье были всяко побольше, чем у Бонапартия. У тех же стрельцов Ивана Грозного – по одной телеге на десять человек. И это еще прогрессивно. У европейской пехоты – ландскнехтов, так вообще по возу на человека бывало. У поместной конницы – еще больше.

Но пусть их, рыцарей… Там каждый выделывается самостоятельно по богатству своему. Посчитаем по стрельцам. Только под личные вещи бойцов стрелецкий полк тянет за собой сотню телег с сотней же лошадей, а то и двумя. И этих небоевых коняшек тоже кормить нужно и на чем-то овес им за собой возить. И на каждую телегу ездового посадить. Тоже ведь нонкомбатант.

И у каждого сотника одна телега.

И на двоих пятидесятников одна напополам.

Итого уже сто тридцать телег.

Да штаб.

Да полковой командир.

И полковой батюшка.

Считай, все полторы сотни телег. И это только для личного состава.

А ведь есть еще и полковое имущество. Палатки те же… пардон, шатры. Запасы пороха и свинца для пуль. Продовольствие – порционы для людей и рационы для коней. Полковая кузница, шорник со своим имуществом и снастью, да мало ли еще… Вряд ли я все учел.

И это притом, что русские стрельцы еще обозы из бочек вина за собой не таскали, квасом обходились. Но этот квас тоже на такую ораву в бочках надо было ставить, чтоб дозрел.

Минимум две сотни телег на полк. Две-четыре сотни логистических лошадей. А каждая телега с лошадью – шесть метров длиной. Вот уже и вырисовывается обоз «кишкой» в два километра, если еще и промежутки между каждым транспортным средством учитывать.

Это еще без приданного «полевого наряда» – артиллерии то бишь. И без разобранного на детали «конструктора» гуляй-города.

Не зря, видно, в русской Императорской академии Генерального штаба был такой предмет, как «Техника вождения войск». Непростое это дело. Гладко оно только на бумаге. По карте стрелки рисовать.

А сам я? Полумесяца на своей земле не прошло, как уже обозом солидно оброс. То ли еще будет…

Нужна срочная реформа обозов. И в первую очередь реформа самого транспорта. Не первые попавшиеся под руку телеги хватать, а специальные фуры иметь заранее. До этого тоже только в девятнадцатом веке додумались.

– А зерно, сено? – спросил я черных рыцарей. – Не только же рыбой с финиками они коней кормят?

– Само собой, – подтвердили амхарцы мою догадку, что финики и рыба для арабских скакунов суть дополнительный паек, а не основное блюдо. – Содержать арабского коня – дорогое удовольствие.

– Какой у них обоз будет?

– Нет у хинетов обозов, – удручил меня Саншо. – Они считают, что война сама должна себя кормить.

– Но мы не по вражеской территории пойдем! – возмутился я.

– Или ты их кормишь, или они грабят твоих пейзан, – пожал плечами инфант.

– Это значит, что обоз будет все равно только мой.

– Ты сам сказал, – ухмыльнулся мой друг по-доброму так… – С собой они возьмут столько продовольствия, сколько влезет в переметные сумы, не больше.

– Спасибо, что предупредил заранее. – Я отвесил ему ернический реверанс.

– На земле басков они безобразничать не будут, – успокоил меня дон Саншо, – но вот за Гасконь не поручусь.

Вернувшись в замок, я вспомнил о так и не отданных мною необходимых поручениях кузнецу и плотнику, за которыми я и вышел тогда к конюшне. Все мысли хинеты перебили. А также о других приготовлениях к завтрашнему приезду костоправов. Я же не просто так сюда мчался, мне не терпелось применить свое послезнание в лечении переломов на бедном Иниго. Я сам пару раз ломал ноги и нахватался кое-чего в травматологии. Да и каждый археолог проходит курс оказания первой помощи. Экспедиции часто бывают в таких глухих местах, что даже санитарного вертолета не дождаться…

При пособничестве дона Мартина мои заказы были взяты его людьми в немедленную работу как приоритетные. В кузне тут же застучала кувалда, а в плотницкой мастерской зашуршал рубанок.

Служанка под моим приглядом перебрала все имеющиеся ветхие рубахи, и, отобрав пару штук повытертей, я велел их постирать и распустить на бинты за неимением в этом времени такого полезного материала, как марля. Дон Мартин пытался всучить мне штуку нового голландского полотна, но оно было толстым и плотным. Гипс бы не удержало.

Толченый гипс я привез с собой из Герники, случайно увидев его у строителей, которые прямо на улице отливали герб владельца дома для установки над воротами. Простой гипс, порошковый, такой же, как и в моем времени. Тут у многих над воротами расписанные яркими красками гербовые отливки из него. Только у самых богатых – вытесанные из камня.

Как я и предполагал, намотали на Иниго тряпок поверх палок, изображающих собой шины, и думают, что так и надо.

Гипс навел меня на правильный образ мыслей, и с помощью монсеньера перед отъездом я добыл еще у городского аптекаря водяную настойку опия и спирт. Дорого, млядь, даже для короля. Особенно спирт. «Аква вита» он тут называется. Привозят от мавров. Употребляют по нескольку капель на стакан воды как оздоравливающее средство… Биологически активную добавку… От повбывав бы гадов! Это ж какая норма прибыли у мусульманских самогонщиков тут? То-то сами не пьют, потому что жаба им такой расход не подписывает.

Когда я скупил у аптекаря всю наличную «аква виту», какая только у него была, тот очень удивился. Особенно моему огорчению, так как у него даже поллитры спирта не набралось. Так, грамм триста пятьдесят – триста восемьдесят на беглый взгляд. Какая уж тут пьянка, на антисептику бы хватило. А провизор, оказывается, и за год столько спирта не продавал, сколько я за один раз с него вытряс.

Ладно, пока обойдемся тем, что есть. Но самогонный аппарат пора конструировать. И то… Арманьяк тут вроде уже как делают – знать, перегонный куб уже есть. Все Столетняя война виновата. Отрезали Арманьяк от моря мелкобриты, некуда стало вино девать, вот и перегнали, чтобы не скисло в уксус. И долго еще не понимали, как это пойло надо правильно употреблять.

А плотнику и кузнецу заказал я примитивный операционный стол. А то тут все на той же койке, на которой сами спят, норовят и хирургические операции делать, и роды принимать.

За ужином мне представили новую гостью. Ею оказалась старшая сестра Лопесов, все бросившая и примчавшаяся, как только узнала о ранении своего любимчика Иниго.

Сеньора Магдалена де Оньяс-и-Лойоколла была мила крепенькой пухлостью зрелой рожавшей женщины, улыбчива и добра, но при этом хозяйство умела держать твердой рукой. Братьям повезло с такой сестрой. Служанки мигом зашуршали по всему замку как наскипидаренные, хотя до приезда сеньоры расхаживали себе вполне даже томно – хозяевам не грубили, все делали, что нужно, но и не подрывались исполнять поручения со всех ног. Но у сеньоры Магдалены такое поведение слуг не прокатывало. Как она смогла добиваться такого результата без ругани и наказаний, для меня было загадкой. Однако ж результат я видел собственными глазами. Замок в одночасье преобразился и зажил весьма бурной жизнью. У всех сразу нашлось дело, которое надо было сделать немедленно и желательно в отдалении от сеньоры, у которой не заржавеет любого праздношатающегося припахать, а дело она найдет быстро. Давно известно, что всех дел по хозяйству не переделать.

До ужина она гоняла слуг, умудряясь одновременно квохтать около раненого кабальеро. Так что основное действо с переформатированием замкового хозяйства я пропустил, так как с хинетами базары тер на лугу. Увидел только результат. А саму ее мне представили только перед самой трапезой.

Отвесив мне церемониальный, почти придворный низкий поклон с приседом в широкие юбки, сеньора Магдалена, выразив мне свое почтение и искреннюю радость от знакомства со мной, приступила к обязанностям хозяйки. Как сами понимаете, свелись они в усиленном закармливании меня, «такого худенького», который никогда, наверное, не ест по-человечески в дороге; при этом хозяйка периодически перескакивала на критику брата с домочадцами по поводу ухода за Иниго.

– Вы только представьте себе, ваше величество, – жаловалась она мне, – эти олухи не догадались мальчику даже миндального молока натолочь для поддержания сил. И кормят всем подряд, а у него уже запор… – и осеклась, закрыв губы ладонью. – Ой… простите, ваше величество. Это у меня от волнения. Я не хотела портить вам трапезу.

И дробно закивала своим полотняным головным убором, напомнившим мне плывущего белого лебедя. Из этого нагромождения белого полотна оставалось видно только ее круглое лицо с острым носом.

Мне стало жаль эту добрую женщину и захотелось ее чем-то ободрить.

– Вот вы и возьмите дело правильного питания раненого кабальеро в свои умелые руки. Как вы правильно заметили, для лежачего больного диета должна быть особой, иной, чем для ходячих.

– Простите, ваше величество, мою необразованность. Я всего лишь провинциальная помещица. Что это такое – «диета»?

Ну вот опять палюсь на пустом месте… Надо выкручиваться.

– Так, донна, врачи франков называют особое питание для больных. Короткий термин всегда удобнее употреблять, чем громоздкие словесные конструкции.

Марк сидел в коридоре на пороге отведенной для меня комнаты, нянча на коленях свой огромный топор и тихо мурлыча что-то себе под нос.

Увидев меня, негр подорвался в вертикальную позицию и предупредительно открыл мне дверь. Так же и закрыл ее, не входя за мной.

Что-то новенькое в его поведении. Но в том, что комната им на безопасность проверена, я не сомневался.

Помещение было такое же, как и у Иниго, только этажом выше. Освещалась толстой свечой в массивном серебряном шандале, которая своим восковым запахом напомнила мне церковь.

Стол, два венецианских стула, еще столик с кувшином в медном тазу, под ним ночная ваза, также медная, оттертая до золотого блеска. И большая кровать со столбиками, на которых все же сохранился балдахин. Интересное сооружение для таких замков – и от сквозняков спасает, и от падающих с потолка клопов. Ну там, где они есть.

А в кровати кто-то уже лежал.

– Ты кто? – поднял я свечу над головой.

Из-под мехового одеяла показалось юное симпатичное личико в обрамлении распущенных каштановых волос.

– Сеньора приказала мне согреть вашу постель, – пискнуло это юное создание и смутилось.

Утром, когда я во дворе перед завтраком разминался с амхарцами фехтованием эспадой и дагой, прибыли долгожданные костоправы на большой арбе, запряженной маленьким осликом, почти ишаком среднеазиатским.

Здоровенные кряжистые мужики, заросшие кудрявыми бородами до глазниц. И сразу замковый двор стал маленьким, потому как этих двоих для него было слишком много. Неторопливые, основательные, физически сильные, одеты они были по-простонародному. Единственной нарядной деталью их костюма были красный кушак из атласа и красный же вязаный берет.

С достоинством поздоровавшись с хозяином замка, они стали следить, как слуги перетаскивают из арбы их багаж, выпрягают ишачка и укатывают вручную арбу куда-то в угол двора, ближе к кузне.

Дон Мигель попросил у меня разрешения их представить, но я, в свою очередь, попросил его сохранить мое инкогнито, чтобы они не чувствовали себя скованно – им работать.

И мы вслед за лекарями поднялись в комнату к Иниго.

Старший костоправ по-хозяйски сдернул с Иниго лоскутное одеяло и, оглядев ноги юноши, присвистнул.

– Где это вас так, юноша? И главное, чем?

– На корабле. В бою. Каменным ядром из бомбарды, – кратко ответил Иниго, выговаривая эти слова с особой гордостью.

Проследив, чтобы служанки поставили кувшин с горячей водой, таз и мыло на столик около кровати, я сам сунул нос к ранам своего оруженосца. Эти раны второй костоправ как раз освобождал от тряпок с засохшей на них кровью.

Картина была удручающей. С момента ранения прошло больше трех недель, и кости у юноши уже практически срослись. Но как! Если на правой ноге они уложились хоть и криво, но все-таки по изначальному проекту Господа Бога, то голень левой ноги выбилась наружу к колену и срослась боковыми стенками обломков кости. Кость так и торчала, белея, сантиметров на пять-шесть из поджившей плоти.

Запах от ран шел тяжелый, но это был запах подсохших мазей и давно не мытого тела, а не гноя или некроза. Что уже радовало и дарило надежду.

Костоправ крепко схватил Иниго за правую пятку.

– Что вы делаете, дьявол вас побери! – заорал юноша. – Больно!

– Это хорошо, что больно, – авторитетно заявил костоправ. – Значит, нога живая. Значит, еще есть надежда, что будешь сам ножками ходить, а не понукать слуг с носилок.

И так же крепко хватил своими крепкими волосатыми пальцами юношу за левую пятку, с подвывертом.

– Больно?

– Больно… – сознался Иниго, закусив губу и промаргивая невольно выступившие слезы.

Новых подлянок от бесцеремонных лекарей юноша уже ожидал и старался себя вести как мужественный кабальеро. Не кричал, не стонал, терпел все это издевательство стоически. Думаю, не будь тут меня, обматерил бы Иниго костоправов самыми поносными словами. Но, судя по ним, они к такому обращению привычные.

– Очень хорошо. Будем ломать, – выдал заключение второй костоправ.

– Зачем еще ломать? – удивился юноша.

– Чтобы потом сложить кости так, как нужно, и они тогда срастутся правильно, – ответил я за костоправов. – Твои ноги плохо зафиксировали на корабле, вот кости и срослись криво.

Старший костолом бросил на меня быстрый внимательный взгляд из-под бровей и выдал комплимент:

– А вы неплохо маракуете в нашем ремесле, ваша милость.

– Не настолько, насколько бы мне сейчас хотелось, – с сожалением ответил я ему. – Давайте на некоторое время оставим этого юношу в покое и устроим консилиум. Прежде чем вам позволить что-либо делать, я бы хотел узнать, что вы действительно собираетесь творить с его костями. И как.

И мы из башни вышли во двор. Я их повел к плотнику показывать операционный стол, который тот ваял по моим эскизам. Ну, как стол… гладко оструганная и ошкуренная двухметровая узкая столешница, поставленная на козлы, по высоте выше обеденного стола немного, чтобы было сподручно действовать человеку стоя, в удобной рабочей позе. Да кованые кольца, вкрученные по сторонам столешницы – фиксировать пациента. Чтоб не сбег… Давно известно, что хорошо зафиксированный пациент в анестезии не нуждается.

Костоправы согласились со мной, что хоть это им и непривычно, но так работать удобнее, чем на койке с балдахином. Разве что попросили сделать козлы на полтора дюйма выше.

– После того, как вылечите Иниго Лопеса, можете забрать этот стол с собой, – разрешил я.

– Благодарствуем, ваша милость, – слегка поклонился старший этой парочки, – это хорошее подспорье в нашем деле.

Потом они мне поведали, что именно они собираются делать с бедным Иниго, а я, не найдя в их методах особых расхождений с моим временем, их просветил по поводу гипсовых повязок после составления костей. И ролью таковых в процессе сращивания костей.

Потом отдали кузнецу заточить их хирургическую пилу, совершенно зловещего вида, больше смахивающую на орудие палача, чем врача. Заодно и долота также отдали в заточку. И пока точили их инструмент, я прочел им краткую лекцию о пользе антисептики с помощью «аква вита». Надеюсь, вняли.

Потом, помолясь, действительно коллективно воздав молитву Богу об укреплении духа и мышц врачующего и о даровании излечения отроку Иниго, поднялись к нему в комнату, где я заставил их тщательно вымыть руки, прежде чем допустил их к пациенту.

Руки они вымыли, но, боюсь, только выполняя причуду барина, который оплачивает их работу.

Потом костоправы надели холщовые фартуки. Они и мне такой же выделили, чтобы одежд не пачкать.

– Так, благородный кабальеро, – старший костоправ бросил быстрый взгляд на стену, на которой висели на гвоздике золотые шпоры, – ты как насчет боли, сдюжишь? Предупреждаю: боль будет сильная. Или тебя оглушить из милосердия?

Костоправ показал Иниго зажатую в кулаке большую деревянную киянку на короткой ручке.

– Выдержу. Ломайте так.

Мне показалось, что вида этой киянки Иниго испугался больше, чем боли в ногах.

– Тогда зажми это зубами.

Второй костоправ протянул юноше вычурно выточенную деревяшку.

– Зачем? – После киянки юноша продолжал опасаться любого подвоха.

– Чтобы язык не прокусить или еще там чего… да и боль так сдерживать легче.

Пока Иниго соображал, ввалился в комнату замковый кузнец, держа в охапку заточенные инструменты. С грохотом он сбросил все на пол около кровати.

– Дал бы тебе крепкий подзатыльник, да руки чистые, орясина. Марш отсюда, bestoloch! – крикнул я на него в сердцах. – Стойте! – Это уже я костоправам крикнул, которые потянулись поднимать инструмент. – У вас руки чистые. А инструмент надо промыть, в том числе и «аква витой». Я лучше сам это сделаю.

Кузнец благоразумно слинял с глаз долой.

Тут два плотника внесли в комнату козлы и столешницы, оглядываясь, куда бы все это бросить и на всякий случай быстрее смыться с глаз молодого хозяина, чтобы он свои страдания не спроецировал на них и не мстил потом.

Пришлось вмешиваться, тормозить слуг и показывать, куда что ставить и как собирать.

Уф… Вроде всё.

Иниго только ошалело вращал глазами от этих приготовлений.

– Хочешь своими ногами ходить? – спросил я его.

– Да, сир, – ответил юноша с готовностью.

– Тогда жди и терпи. Как настоящий кабальеро.

Операционный стол поставили под окном и застелили чистой простыней. По моему приказу принесли еще пару шандалов со свечами, потому как света из окошка было недостаточно. Все эти действия были вполне благосклонно приняты костоправами.

Потом мы переложили Иниго на это сооружение. Дольше всего пришлось убеждать отважного эскудеро дать нам привязать его руки к столу. Иниго клялся и божился, что ничем нам не помешает и ни разу не дернется. Пришлось ему втолковывать, что это может случиться непроизвольно и если он хочет ходить, то пусть подчиняется.

– И еще выпей это, – поднес я к его рту склянку с настойкой опия.

– А это еще зачем? – подозрительно принюхался к незнакомой жидкости юноша.

– Чтобы спать и не чувствовать боли, – постарался я улыбнуться по-доброму.

– Сир, я все выдержу сам, – твердо ответил юноша и недоверчиво отвернулся от пузырька.

– Сам так сам. В конце концов, это твоя боль. – Я закрыл склянку пробкой.

И еще раз проверив, насколько надежно зафиксировали пациента, сказал костоправам:

– Начали.

И ту же поправил их:

– С правой ноги. С ней быстрее и легче.

На самом деле я боялся, что, если начать с левой ноги, с ее жутко торчащей обнаженной костью, Иниго не выдержит болевого шока.

Костоправы, перекрестившись и прочитав молитву святому Пантелеймону, взялись за дезинфицированные мной жуткие средневековые инструменты из простого железа. Как ни крепился Иниго, но, когда ему стали ломать неправильно сросшиеся кости голени, он дико закричал от боли. Хорошо, что мы его привязали, а то бы точно соскочил со стола.

– Сир, продолжайте! – хрипло выкрикнул юноша, выплюнув деревяшку. – Я выдержу, я все выдержу!

По лицу его обильно катились крупные капли пота. Губы скривились от боли. Но в глазах была недетская решимость пройти это испытание воли.

Кто я такой, чтобы мешать такому человеку?

Костоправы, не обращая на нас внимания, делали свое дело, составляя осколки костей юноши так, как это предназначил тем Господь.

Я же намазывал на мокрые бинты гипсовую кашицу.

На правой ноге Иниго был закрытый перелом, но множественный. Втроем мы справились с гипсовой повязкой, которая вышла несколько кривоватой. Местные костоправы видели ее в первый раз, а из меня тот еще травматолог. Просто я таких повязок в свое время богато видел. Да наблюдать пришлось, как на мне ее делают.

Иниго стоически выдержал все издевательства объединенной прошло-будущей медицины над его тушкой: изгрыз стиснутую зубами деревяшку, сопел прерывисто, потел обильно, но больше не кричал и не стонал даже. Хотя пару раз был на грани выпадения из сознания. Воистину: гвозди бы делать из этих людей…

Когда голень Иниго покрылась толстым гипсовым панцирем, свечи в шандалах оплыли. И я объявил перерыв и замену свечей.

Ранбольного напоили и предоставили его сестре накормить болезного бульончиком с ложки.

Сами же вышли во двор: проветриться и выпить сидра.

– Ваша милость, вы на нас не серчайте, но левая нога у юноши останется намного короче правой, – уверенно заявил мне старший костоправ. – Придется часть голени ему выпилить, потому, как на ней уже мозоль есть.

– А вытянуть ее с грузом? – предложил я наглядное для нашего времени решение.

– Вытянем, – пожал плечами баск и посетовал: – Но насколько вытянется – это уже в руках Божьих. Но это я о том говорю, что военной службы больше этому кабальеро не видать. И вам, как его сеньору, это надо знать заранее.

– Пошли, мастера, – ответил я им на это. – Сделаем то, что в наших руках, и только потом будем уповать на Божью волю. Я в вас верю.

У-у-у-у, как глазенки-то у них заблестели… Доброе слово не только кошке приятно, но и профессионала окрыляет.

На этот раз я отмел все возражения Иниго и не дал ему проявить никому не нужный героизм – заставил выпить опия. Все же операция на второй ноге представлялась намного более сложной, чем та, которую уже совершили. Тут не только ломать, но и пилить придется. И мои послезнания в этом, наверное, больше вредны, чем полезны опытным средневековым костоправам.

На луг к назначенному мною же времени я безнадежно опоздал, но хинеты дожидались меня терпеливо. Деньги лишними не бывают.

Только и спросили:

– Сир, как там молодой кабальеро?

– На первый взгляд все прошло удачно, – ответил я им и перекрестился. – Но окончательное его исцеление – в руках Божьих.

Все присутствующие дружно в ответ осенили себя крестным знамением и нестройно пропели «Pater noster» и еще что-то, уже в адрес Богоматери, об исцелении страждущих.

Потом я повторил им условия найма. Я их и их лошадей кормлю, пою, плачу им оговоренное жалованье раз в три месяца, а они не безобразничают на моих землях. Командир отвечает за каждого бойца в своем отряде головой. В самом прямом смысле этого слова. Вешать буду двоих – виноватого и его командира, как поручившегося за него.

– Потому, милиты, набирайте себе отряды тщательно. Берите в них только тех, за кого вы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО можете поручиться, как за себя. Это МОЯ земля, – добавил я напоследок патетики к этой исторической речи. – Кто не согласен, не уверен в себе и в своих людях, тот может возвращаться домой. Лучше расстанемся, пока мы еще хорошие друг для друга. Когда пойду на врага, которого можно грабить, тогда возьму с собой и таких. Но не сейчас…

Хинетские атаманы отъехали в сторону, сначала посовещались сами, потом со своими людьми. Вся эта процедура заняла около часа.

– Думаешь, согласятся на такое? – спросил меня Саншо, который в сам процесс найма принципиально не влезал.

– Не знаю… – ответил я ему откровенно. – Но вот только мне в теперешнем положении лишь бандитов и грабителей в моем окружении не хватало для полного счастья.

– Ну раз ты уже шутишь, то еще не все потеряно, – усмехнулся кантабрийский инфант.

– Сьер Вото, – подозвал я ближника Саншо, – вы человек опытный и мне интересно ваше мнение об этих хинетах. Что вы можете сказать о них оригинального?

– Оригинального ничего, ваше величество, только тривиальное. Те, кто согласится на ваши условия, – сдержат свое слово. Но дай-то святой Яго, чтобы хоть половина была на такое согласна. Слишком они привыкли кормиться за счет войны. Но… – Старый вояка немного замялся.

– Говорите смелее, сьер Вото, мне нужна правда, какой бы она ни была.

– Я не смею вам советовать, ваше величество.

Я оглянулся на Саншо, но тот только плечами пожал. Дурацкое положение. Совет у него для меня есть, но он его давать не смеет. Потом до меня дошло, что право совета – это право и обязанность вассала, каковым он мне не является. Вот засада на ровном месте…

– Сьер Вото, если ваш сюзерен не возражает, то я наделяю вас правом советовать мне в военных вопросах. Саншо, ты не возражаешь? – повернулся я к инфанту.

Инфант ответил мне несколько выспренно, отчего я заключил, что в данном случае говорил он это мне, но не для меня.

– Если это не войдет в противоречие с вассальной присягой сьера Вото, то почему бы и нет. Ты же мой друг, Феб.

– Вот видите, сьер Вото, ваш сюзерен не возражает против того, чтобы вы были моим военным советником, если это не будет противоречить вашей вассальной клятве.

Рыцарь дернул головой, еще раз внимательно посмотрел на дона Саншо и выдавил из себя:

– Я бы в текст их присяги вам включил на всякий случай слова о том, что их жизнь в ваших руках. Что они сами принимают ваше право жизни и смерти над ними, пока они на вашей службе. Но… ваше величество, при таких условиях, какие вы им поставили, я бы не советовал вам задерживать им оплату и особенно порционы с рационами. Как только будет малейшая задержка с жалованьем, они сочтут себя свободными от службы со всеми вытекающими последствиями. Они служат, пока им платят.

И добавил, как будто бы это слово мне все объясняло:

– Баски.

– Спасибо, кабальеро, – не стал я углубляться дальше в эту тему, чтобы не обнаружить незнания того, что должен был принц Вианский впитать с молоком матери, – вы мне очень помогли определиться в отношении этих вояк.

Согласные на столь строгие условия атаманы все же нашлись. Числом семь. С ними подчиненных сто двадцать восемь душ. Большая часть из тех, кто выразил первоначальное желание мне послужить. Все конные и оружные.

Остальные, не прощаясь, повернули коней и разъехались по домам.

Прежде чем приступить к присяге, атаманы стали со мной активно торговаться не только по поводу денежного оклада жалованья, желая выбить из меня еще хоть монетку сверх того, что я уже посулил, но и по поводу ежедневной выдачи вина, мяса, чеснока и прочей снеди… А также за размер порциона для их лошадей. Причем отдельно для них – фактически десятников, с привилегиями некоторыми. Отдельно для их бойцов, тоже градуировано по опыту. С собой по обычаю они брали провизии на неделю. И еще… в случае их действий в отрыве от баз снабжения я обязан им восполнить недоданное продовольствие деньгами.

Блин, купцы какие-то, а не воины. Но, судя по реакции моего окружения, особо они не борзели, а только хотели обговорить спорные в будущем моменты «на этом берегу».

Сьер Вото шепнул, чтобы я пообещал самим атаманам двойное жалованье, а в выдаче рационов и порционов уравнял бы их с бойцами. К моему удивлению, на том все и сладились.

Микал написал кондоту, где были прописаны все выше оговоренные условия. Четыре атамана поставили под ней свои подписи, а трое – крестик. Но каждый с полной серьезностью прикрепил к ней свою свинцовую печать на висюльке типа вагонной пломбы, только диаметром больше – с полтинник российский размером.

Подписал оба этих пергамента и я. Правда, печать я приложил восковую с перстня, но тоже по-хитрому – на прошитые сквозь кожу суровые нитки, завязанные в узелок.

А потом началась церемония присяги. Долгая. Потому как принимал я ее лично от каждого из этих ста двадцати восьми оружных басков.

«Вот твой богоспасаемый народ, – сказал я про себя, когда очередной боец целовал мою руку. – Интересы у них совсем не те, которые ты им приписываешь».

Глава 6

Право сеньора и лево сеньора

На ужин я безнадежно опоздал, но остался в обеденном зале, в котором еще не прогорел камин. Все же вечера стали прохладными – осень неотвратимо вступает в свои права. Чтобы я не скучал, служанка принесла мне из кухни белое вино, сливочное масло и сыр трех сортов. Оказалось, все то, что не съедят за столом господа, в этом доме потом съедалось слугами. И ничего другого предложить она мне не может, разве что еще хлеб. Или приготовить что-то особое лично для меня, но это требует времени – плиту повара уже загасили. Я решил, что «на ночь есть – не велика честь» и удовлетворился средневековым чизбургером.

Иниго я посетил мельком, как только вернулся, но он все еще пребывал в наркотическом сне и к общению был непригоден. Около него дежурила, читая толстенный том при свете свечи, его старшая сестра.

– Ваше величество. – Донна Магдалена тут же встала, отложив книгу на кровать, и присела в реверансе.

– Сидите, донна, не беспокойтесь, – даже рукой ей показал, – я всего лишь интересуюсь, нет ли у Иниго жара.

– Хвала Господу – нет, ваше величество, – ответила женщина и поинтересовалась: – Вы этим вечером что-нибудь ели?

– Не успел, – развел я руками. – А что за книгу вы читали?

– Жития святых, ваше величество. Я принесла эту книгу для Иниго вместо требуемых им кавалерских романов. Некогда ему думать о преходящих подвигах, когда требуется заботиться о собственной бессмертной душе. Вы идите в столовую, ваше величество, вам все принесут туда.

Вот так вот: второй день целый король в гостях, а его уже принимают как родного. В смысле, никто с ног не падает, чтобы услужить. Баски…

Вместе с хлебом служанка принесла еще корзинку апельсинов. И, поужинав, я смотрел на огонь в камине и давил пальцами шкурки цитрусовых, наслаждаясь тем, как вспыхивают зелеными огнями брызжущие капли сока. Как в детстве, в первом своем детстве, только тогда вместо камина была обычная газовая плита.

За этим занятием и застал меня дон Мартин.

– Вы не возражаете против моего присутствия, ваше величество? – спросил кабальеро на окситане.

– Садитесь рядом, дон Мартин, будем вместе смотреть на огонь. Это завораживающее зрелище, – ответил я ему на эускара.

Старший брат Иниго сам подтащил кресло поближе к огню. Налил себе вина и отпил глоток.

– Я все как-то не нашел времени спросить у вас, ваше величество, как там дела в Гернике. Вы были заняты… – Мой собеседник также непринужденно перешел на баскский язык.

«Ага… скажи это кому-нибудь другому, – подумал я, – наверняка уже всех допросили с пристрастием не по одному разу. Однако не врет – у меня не спрашивал. Значит, хочет слышать именно МОЮ интерпретацию произошедших событий. Хотя я вроде бы уже про это рассказывал? М-да… может, он просто не может найти темы для затравки разговора? Ладно, повторюсь, не обломаюсь».

– Да ничего особенного там не произошло, дон Мартин. Бискайя признала меня своим сеньором, а вот Гипускоа и Алава прокатили на выборах, – выдал я краткую версию произошедших событий. – Кстати, вы же входите в Генеральную хунту Гипускоа, но вас я что-то не видел в Гернике возле Отчего дерева.

– Все верно, ваше величество. Я не мог бросить раненого брата до приезда сестры. Брат мне важнее, чем выборы сеньора. Тот сеньор или другой – для нас по большому счету никакой разницы не имеет, вы уж извините меня за прямоту. От этого в нашей жизни ничего не меняется.

– Пока… – задумчиво произнес я.

– Простите?

– Пока не объединились Кастилия с Арагоном.

– Но, ваше величество, это невозможно. И по договору и по брачному контракту каждый из царственных супругов наших южных соседей владеет своими коронными землями отдельно, – привел свои убедительные доводы дон Мартин.

– Это справедливое замечание, дон Мартин, но… тот из их общих детей, кто унаследует высшую власть, взойдет на оба трона. И тогда вот начнутся изменения, которые затронут всех. Нас от этого отделяет только падение Кордовы.

– Но Кордова пока независима и еще сильна, – возразил мне дон Мартин.

– Пока… – Я опять сделал многозначительную паузу. – Пока… Я ее самостоятельному существованию не дам и десяти лет, максимум пятнадцать. Слишком нобилитет в Кастилии разобщен, склонен к восстаниям и братоубийственной войне, что вы сами наблюдали еще не так давно. Поэтому требуется для спокойствия трона ее на кого-нибудь время от времени натравливать. Пока есть только один вектор применения силы, который устраивает всех – сарацинская Кордова. Освященная традицией и папой римским Реконкиста. А вот когда Кордова падет, то куда тогда, по вашему мнению, будет направлен захватнический порыв кастильских грандов? Куда Изабелла и Фердинанд денут тот переизбыток безземельных кабальеро, которых накопили за время противостояния с маврами? Тут только два пути: либо на запад – в Португалию, либо на север – к нам. Потому как захватывать Магриб этих сил, что есть у них, мало, а для нас – так их даже много.

– Есть еще Италия. Одной Сицилией Фердинанд не удовлетворится. Он любит собирать короны. Майорку вон подобрал.

– Вот вы и сами нашли причину, дон Мартин, – ответил я.

– Вы именно поэтому баллотировались в наши сеньоры, ваше величество? – осторожно спросил дон Мартин, ожидая, по-видимому, услышать мои откровения.

Ага… Щас! Только шнурки поглажу.

– И поэтому тоже. – Я стал чистить новый апельсин, удивляясь тому, какие они тут мелкие, как мандарины в Абхазии. – Сейчас сложился такой исторический момент, когда можно объединить в одном государстве всех васконов. Потом будет поздно – растащат наш народ по разным странам. И объединение обойдется большой кровью. У нас и так гражданские войны между своими длятся десятилетиями. А уж если вассальные клятвы даны разным государям…

– Но вы же сами, ваше величество, не баск, простите мне мое нахальство. Зачем это вам? Монархам все равно, каким народом управлять, – убежденно высказал глава дома Оньес – Лопес – Лойола свою позицию.

Смотрит смело. Не боится сильных мира сего. Хотя… на этой земле он сам сильный мира сего. А насколько я сильный мира сего? Вопрос…

– Вы не правы, дон Мартин. Хоть по матери я и Валуа, но по отцу я – беарнец из рода Грайя и вырос в предгорьях Пиренеев, глядя на их заснеженные вершины. Когда меня крестили, то отец дал мне выпить каплю красного вина и обмазал мне губы чесноком. Где еще так делают? Так что я – гаск. Гасконец, если хотите. Но вот скажите мне, дон Мартин: чем баск отличается от гаска? Или наваррца?

Задал я риторические вопросы и, видя, что мой собеседник задумался, сам же на эти вопросы и ответил:

– Говорим мы на одном языке, а то, что у каждой долины свой диалект, – это не существенно, пока жители этой долины не потеряют настолько разум, что будут считать свои отличия от других за самостоятельный язык. То, что нас соседи называют по-разному, еще не значит, что мы на самом деле разные. Мы один народ. И должны жить в едином государстве, с монархом нашей же крови, назло недружественным соседям. Мы первые дали по рукам и маврам, и Карлу Великому, покусившимся на наши земли. Мы начали Реконкисту против сарацин, когда они чувствовали себя хозяевами даже на берегах Эбро, и вели ее самые трудные первые годы, положили на полях сражений массу своих людей, а плоды нашей победы пожинают другие – Кастилия, Арагон и Португалия. Нам же от подвигов Реконкисты земель не прибавилось. Только слава. Как была наша граница по реке Эбро, так и осталась. А в Риохе наша территория даже скукожилась. А тут еще «три сестры» под Мадридом ходят.

– В этом я с вами согласен, ваше величество, – дон Мартин почесал лоб, – но я не представляю, как это сделать практически, не нарушая наших древних фуэрос? Они нас разделяют сильнее, чем могут объединить.

– Над этим сейчас у меня работает целая коллегия легистов, – слегка приврал я о положении вещей, – сверяют все фуэрос. На первом этапе главное – найти, что у нас в них общего. И вообще… – Я погонял в пересохшем рту глоток вина. – Мы – баски, древний народ. Наверное, самый древний в Европе. Мы жили тут всегда, а все остальные – пришлые. Нас окружают молодые нации с амбициями, свойственными молодежи, не боясь нового. А у нас все так держатся за старину и ее обычаи, будто от этого зависит вход в Царствие Небесное. К примеру, васконские пастухи привыкли пасти свои стада исключительно на своей земле. И если каким-либо образом земля поменяла хозяина, он просто уйдет с нее. А ведь хорошим пастухом надо родиться. Стать им труднее. Да и желающих мало. На берегах Пиренеев нет лучше мореходов и кораблестроителей, чем баски и кантабры. Но где они? Я вам отвечу – в Португалии, потому что там растет флот, строится много кораблей и их рей радушно принимает всех, кто умеет хорошо водить и строить корабли. И так уже почти сто лет. Внуки тех басков, которые переселились туда и создали мощь португальского флота, давно носят португальские имена, не помнят родной язык и считают себя португальцами. Все потому, что, начиная с принца Энрике Мореплавателя, флот в Португалии – государственная политика, на которую они не жалеют денег. Если оставить Страну басков в Кастилии, будет то же самое, только уже у себя дома. Баски создадут кастильский флот и будут в нем адмиралами и капитанами, не считая простых матросов. А у нас захиреют рыбный и китобойный промыслы от нехватки моряков. И наши рыбные места в океане захватят те же голландцы, к примеру, или бретонцы, или даже англы.

– Англы? – откровенно удивился дон Мартин. – У них же нет нормального флота…

– Пока нет… Но будет, если наш флот ослабнет.

– Пока самый большой флот, насколько я знаю, ваше величество, у бретонцев. У нас уже меньше.

– Нижние земли Германии на подходе: Фландрия, Барабант, Зееландия. Пока они только рыбу ловят. Но стоит франкам прижать Бретань, они займут ее место в морской торговле.

– Наших торговых кораблей пока больше, чем у них, – возразил мне дон Мартин.

– Вот именно: пока… – ухватился я за любимую в этот вечер присказку.

Как мне его убедить? Не могу же я вот так взять и вывалить на него убийственное послезнание, что капитаны и лоцманы каравелл Колумба все были басками. Что первый капитан, который осуществит кругосветное плавание, будет баск Элькано. Но на кастильском корабле, во славу кастильской короны. И почему в учебники истории вошел кастилец Магеллан, который в этой экспедиции помер, не пройдя и половины шарика, мне до сих пор непонятно. Что две трети капитанов и большая часть адмиралов у Испании в будущем придется на басков.

Не могу я ему раскрывать секрета Ньюфаундлендской банки и рассказывать о том, что первых французских моряков в Канаде индейцы приветствовали на васконском языке.

Я не могу выглядеть в глазах этого серьезного политика и умного человека малолетним вралем. Или хуже того – фантазером. Королю это невместно.

– Поэтому на новых орденских землях вы, ваше величество, строите Картографическую школу, куда готовы принимать наших сирот и обучать их бесплатно? – спросил гостеприимный хозяин.

Вот-вот: прикидывается замшелым пеньком из глубинки, а сам все новости знает лучше меня.

– Надо же с чего-то начинать, дон Мартин, – ответил я. – А сироты… что их ждет в жизни?

Дон Мартин пожал плечами.

– По-разному бывает, ваше величество. Как кому повезет…

– Так почему бы мне не соединить благотворительность и государственный интерес? Немного поработать этим самым везением и через несколько лет получить в свое распоряжение пару десятков грамотных капитанов для нашего, васконского флота. Тем более что учить их там будут на родном языке, что сильно сократит время обучения.

– На родном языке? Откуда такие фантазии? – удивился дон Мартин. – Пока везде обучение идет на латыни. И чтобы учиться, надо для начала освоить ее.

Тут я как заправский партийный пропагандист выдал ему всю свою программу поголовной ликвидации безграмотности басков и создания письменности на родном языке. И эту тему мы обсуждали долго. Расстались только глубоко за полночь, так все это увлекло дона Мартина. Ну а я мог скакать на своем любимом коньке хоть до утра. Были бы доброжелательные уши. А дон Мартин был очень внимательным слушателем. Утаил я от него только, что Азбука и Букварь на эускара уже готовятся. Просто не знал, как он воспримет, что руководителем этой эпохальной программы стала женщина, а рисковать не захотел.

Утром, после фехтования, за завтраком я не увидел нашего радушного хозяина. На мой вопрос, не заболел ли дон Мартин, мне ответили, что он уехал из замка в близлежащий город Аспейю еще до рассвета. Сказал, что по неотложным делам.

– Надеюсь, он не в одиночку ездит? – обеспокоился я за него. – Мне сказали, что ваши места не свободны от разбойников.

– Это так, ваше величество, – ответила мне донья Магдалена, – «война банд», хвала Богородице, уже в прошлом, но есть отдельные сеньоры, которые все никак не хотят успокоиться, а управы на них нет. По фуэро они государи в своих землях. Кастильская же корона всегда отговаривается тем, что она не вправе вмешиваться в наши внутренние дела. Такой вот заколдованный круг. А начинать новую «войну банд» никто не желает. Устали от прежней.

– И как часто у вас происходят эти «войны банд»? – Мне стало ужасно интересно.

– У каждого поколения басков была своя такая война, ваше величество. И не только у нас, но и в Наварре такое же положение дел. Но прошлая война у нас была особенной. Страна раскололась на несколько союзов семей. И длилась война целых пятнадцать лет. Пока не выбили всех предводителей – не успокоились. А во всем виноваты эти проклятые Гамбоа, ваше величество.

Интересная информация. Последняя гражданская война в Наварре тоже длилась почти столько же – двенадцать лет. Кто с кем и за кого воевал – темный лес для меня. Баски…

– И серьезные были боевые действия?

– Да какое там, ваше величество, – махнула она рукой, – у каждого сеньора своя банда. Дружина, если говорить на языке франков. Или меснада, как говорят у вас в Наварре. Вот они и лупили друг друга, кто кого где встретит. Все выясняли, кто из «старших родственников» самый старший. Под кого все должны нагибаться. В итоге остались только Оньясы и Гамбоа. В последнем бою участвовали двадцать четыре банды со стороны Оньясов и семь со стороны Гамбоа. Правда, стоит отметить, что у Гамбоа банды были большие – по сто и более латников, но это им не помогло.

– Все «три сестры» участвовали в этой войне? – поинтересовался я.

Дона немного задумалась, а потом продолжила мне скармливать несколько подредактированную версию. А я вдруг вспомнил что она сама – Оньяс.

– Поначалу да. А потом все замкнулось на том, кто будет главным в Гипускоа. В остальных землях они как-то между собой уже определились. Кастильские же монархи были по уши заняты своей междоусобицей, чтобы лезть еще и в нашу.

– И кто же стал главным в Гипускоа?

– Никто, ваше величество. Практически все вернулось к тому состоянию, которое было у нас до «войны банд». Всё определили города, когда перестали пускать товары мятежных «старших родственников» в порты. Так их и замирили. Пока все решает Генеральная хунта, если сумеет договориться с городами. Надолго ли – не скажу, ваше величество, умишком я скорбна для того, чтобы такие пророчества выдавать… Да что же вы совсем ничего не едите, ваше величество? Плохо приготовлено?

– Спасибо, донья Магдалена, я уже насытился. Должен сказать, что все было очень вкусно, так что есть желание украсть у вас вашего повара.

– Скажете тоже, ваше величество… – отозвалась польщенная дама.

И я поспешил ретироваться из столовой под благовидным предлогом заинтересованности в здоровье Иниго, против чего его сестра не нашла возражений. Иначе бы меня стали насильно закармливать, как гуся на фуа-гра. Знаю я таких женщин…

Иниго пребывал в сознании, недоуменно смотря на свою левую ногу в гипсе, подвешенную на шнурке с грузом. Плотник под руководством костоправов все же соорудил подобающую для этого треугольную стойку.

– Вы пришли со мной попрощаться, сир? – слабым голосом произнес Иниго, увидев меня.

– Ты как всегда догадлив, мой верный вассал, – улыбнулся я ему. – Дела ждать не будут. Я и так еле выкроил пару дней, тебя навестить. А за это время в По франки пожаловали. Надо ехать разбираться с ними.

– Какая жалость, сир, что я не могу умереть за вас! – восторженно воскликнул юноша.

– Для меня лучше будет, чтобы ты жил, Иниго. И жил не столько для меня, сколько для своего народа. Подвиг бывает не только на поле брани, но и к вящей славе Господней.

– Но, сир, не принимать же мне постриг в монастыре? Я не хочу быть обузой для своего брата, который отнюдь не так богат, чтобы содержать всю жизнь бесполезного калеку. И не вижу выхода из этого тупика.

– И не будешь ты для дона Мартина обузой. Как выздоровеешь, тебя будут ждать в командарии ордена Горностая, в замке Дьюртубие, что между Сибуром и Уруньей. На первое время поможешь шевальер Аиноа д’Эрбур. Ей не хватает грамотных помощников, а она делает великое дело – составляет Азбуку и Букварь васконского языка.

– К чему это, сир? – разочарованно прошелестел голос юного кабальеро.

– К тому, что кто владеет умами подрастающего поколения – тот владеет миром. Кому, как не признанному герою морских сражений, заниматься воспитанием юношей. К вящей славе Господней, нашего народа и нашей земли.

– Сколько их, этого подрастающего поколения, сир? – спросил Иниго ломающимся голосом «ветерана».

– Несколько десятков будет. Пока…

– Всего-то… – протянул он разочарованно.

– Лиха беда начало, – возразил я. – Ты, пока валяешься пластом, подумай, как это сделать лучше. Как вырастить людей грамотных, но которые будут честно служить своему королю, своей стране и своему народу. Нашей церкви, в конце концов. Которые не побегут тут же продавать свои услуги тому, кто больше платит. Подумай, чему их учить и как учить. Я верю в тебя, Иниго. Верю в твой сильный характер и железную волю.

И положил на его стол заранее приготовленный кошель с серебром.

– Здесь, Иниго, три сотни суэльдо. Должно тебе хватить на все – и на излечение, и на восстановление сил, и на новый гардероб, а также чтобы не чувствовать себя нахлебником на шее у брата. Коня тебе оставят. Считай себя в отпуске по излечению от ран. Со службы я тебя не отпускаю. Так и знай.

– Сир, последняя просьба: прежде чем уехать, позовите ко мне отца Жозефа.

Обратный путь показался короче, хотя наша колонна и пополнилась сотней с лишком всадников. Зато в передовом дозоре теперь мчались не амхарцы, а полтора десятка хинетов. Амхарцы же заняли свое законное место моих телохранителей и скакали позади моего коня.

Нетерпение, которое от Саншо и меня перекинулось на наше воинство, заставляло не снижать темпа. Потому весь день мы шли волчьим изгоном. Любоваться начавшейся золотой осенью было некогда, хотя и подмывало в некоторых особо живописных местах остановиться и насладиться зрелищем, напоминавшим мне осень в горах Крыма. Что уж говорить о неторопливых беседах… даже свою епитимью читал на ходу.

Сложнее стало становиться на обеденную дневку – все же почти два эскадрона одновременно дорогу топчут, хоть и без обоза. И я снова подумал о том, что полевые кухни – это все же более насущная необходимость, чем даже пушки. Войной рулит интендантство. Хотя и пушки нужны – все же «последний довод королей» лишним не бывает.

В середине второго дня пути нас остановила пара всадников нашего дозора, заявив, что впереди что-то неладное делается и командир их передал нам, чтобы мы слегка сократились в скорости, а то ему там необходимо прочитать какие-то странные следы. Возможна засада.

Разведке надо верить. Я отдал приказ по два десятка хинетов отправить в боковой дозор справа и слева от дороги. И идти всем дальше шагом – дать и коням роздых, раз такая оказия. Хотя я и был немного раздражен задержкой. Все же мне давно пора быть в Беарне, а не просторы Гипускоа рассекать конным туристом.

Через полчаса нас встречал на дороге командир передового дозора – Алехандро Ибаррури.

– Сир, тут было совершено преступление, – доложил он. – Дорожный разбой. Не спонтанный, а с засадой. Тут недалеко в овражке разломанная пустая телега и два раздетых догола трупа – мужчина и женщина. Но, судя по следам, повозок было три. А людей – много больше, чем убитых. На дороге попытались замести следы, но не настолько тщательно, чтобы мы их не нашли.

– Что вы предприняли до нашего подхода? – спросил я его.

– Я разослал по сторонам свои десятки – найти разбойников, но себя не проявлять. Окончательно решать вам – вы сеньор.

– Мы уже вошли в Бискайю?

– Лиги три по дороге – и будет Бискайя, сир.

– Тогда я тут не сеньор, – ответил я.

Но, посмотрев в лицо этому человеку, который, став опытным воякой, не порвал окончательно со своей крестьянской средой, рассматривая войну только как отхожий промысел, понял, что от меня ждут совсем другого решения. Крестьянский атаман хотел мести.

– Кто убитые? – спросил я, оттягивая время принятия решения.

– Крестьяне, сир. Это видно по их рукам.

– Женщина, говоришь?

– Да, сир. Старая женщина.

Немного подумав, я решился:

– Не как сеньор, но как кабальеро, во время посвящения поклявшийся защищать слабых, вдов и сирот… и наказывать явное зло, а дорожный разбой в ненаселенном месте – зло абсолютное, приказываю: найти и покарать разбойников.

– Мы приведем их на ваш суд, сир, но нам нужно подкрепление, – с готовностью откликнулся Ибаррури.

– Бери. Сколько тебе нужно человек?

– Пяти десятков хинетов, сир, будет достаточно, чтобы прочесать всю округу. А сами ждите нас на месте преступления. – И поскакал вдоль колонны отбирать нужных ему людей.

– Дневка, – приказал я оставшимся, – всем отойти на двести шагов назад. Следов преступления не топтать. Готовим обед. Война войной, а обед по расписанию.

И как заправский криминалист двадцать первого века выставил оцепление места преступления.

Когда закончили обедать и сменилось оцепление, вернулись посланцы от Ибаррури. Числом три.

– Сир, банду проследили до ее логова. Но… – замявшись, доложил мне старший в этой тройке.

– Что «но»? – нетерпеливо перебил его я.

– Это замок местного сеньора, – немного поник хинет.

– И что из этого следует? Он вправе разбойничать на большой дороге? – И, не дожидаясь его ответа, потребовал: – Докладывай все подробно. Что выяснила разведка?

Вокруг нас собралась уже нехилая толпа, активно греющая уши. Ни минуты в одиночестве, блин. Монаршая доля, кобыле ее в щель. Изволь оправдывать ожидания.

Разведчики из хинетов оказались классные, мне понравились. Информация о замке была донесена ими достоверная, четкая, с полной разблюдовкой, где кто находится. Все слабые и сильные места укрепления. Но я провел дополнительную рекогносцировку сам. Даже маршал Рокоссовский не брезговал перед наступлением сам облазить на пузе передний край, изучая местность в направлении главного удара. И убедился, что хинеты не допустили никакой отсебятины. Это радовало.

После короткого военного совета с доном Саншо, Гырмой и сьером Вото решено было штурмовать эту «цитадель» внезапно, без предупреждений и объявления войны. Все же тут разбойники против нас, а не благородный рыцарственный противник.

Лишние жертвы среди обитателей замка нам были не нужны, поэтому лучников оставили в резерве верховного командования, рассредоточив их по кромке леса. Заодно послужат заградотрядом для возможных беглецов из замка.

По моему приказу нужные жерди вырубили вдалеке от замка, чтобы его обитатели не слышали стука топоров. Я, Марк, Микал и все амхарцы, вооруженные только баклерами и мечами, взялись, пропустив под мышкой, за конец длинной жердины – длиннее высоты стены, и, подталкиваемые каждый шестью хинетами с другого конца этой жерди, разбежались, ударили стопой в стену и вылетели наверх, оседлав ограждение замка.

Ну как замка… где-нибудь во Франции или Кастилии это даже за замок бы не посчитали – так… четырехэтажная башня за трехметровым каменным забором.

Не успели мы разбежаться по деревянной галерее вдоль стены, как за нами запрыгнула следующая семерка. Через минуту по замку уже гуляло не меньше трех десятков моих воинов, которые брали под контроль все стратегические места этого укрепления в горах. А через две минуты открыли ворота, в которые хлынула основная масса заранее скомплектованных штурмовых групп во главе с доном Саншо.

Амхарцы с ходу захватили вход в башню, а остальные находники, надавав оплеух всем подряд, кто находился во дворе, заперли их в строениях хозяйственных служб. Вооружен был только один часовой, совершенно обалдевший от нашей тактики и даже сопротивления не оказавший.

А вот в самой башне слышались лязг железа и львиный рык моего Марка.

– Марк, назад! – крикнул я в дверной зев башни. – А вы там все сдавайтесь, иначе башню подпалим!

В окно третьего этажа выглянула смуглая всклокоченная рожа.

– А за выкуп отпустишь? – поинтересовались сверху.

Я поднял голову и сказал:

– Те, кто не виновен в дорожном разбое, будут отпущены безо всякого выкупа, но после суда.

Вооруженная толпа за моей спиной загудела, причем часть восторженно, а часть разочарованно, ибо надеялась активно пограбить это местечко, в надежде, что у разбойников точно клад припрятан. И немаленький.

– Чьего суда? – крикнул сверху высокий женский голос. – Кто посмел творить суд на моей земле?

– Рея Наваррского дона Франциска, первого этого имени! – крикнул ей Микал в ответ.

– Боже мой, святая Мадонна, нас захватила Наварра! – заблажила баба наверху, но быстро затихла или ее заткнули.

Недовольный Марк вышел из башни и сел на поленницу дров, которыми хинеты споро обкладывали башню, прислонив к ней свой большой топор. Он недовольно зыркал на меня исподлобья яркими белками глаз. Понятно, обломал я мужику весь кайф. Это как с бабы снять, даже хуже.

Высунулась в бойницу еще одна голова.

– Рей Наваррский не имеет права судить кабальеро на этой земле, будь он хоть трижды сеньор Бискайский. Здесь Гипускоа.

– Хорошо, кабальеро, – подал голос дон Саншо. – Будет тебе суд равных. Кавалерственный суд чести. Только тех, кто носит золотые шпоры. Это я тебе гарантирую – дон Саншо Лоссо дела Вега, инфант Кантабрийский, как кавалер чести ордена Горностая. Остальные кабальеро поклянутся тебе, что будет именно так, без малейших отступлений от Кодекса кабальеро.

И, дав переварить нашему противнику эту информацию, добавил:

– А теперь выходи. Дон Франциск молод и горяч, от нетерпения может и действительно сжечь твою уродливую башню. Вместе с вами.

Терпеливо подождав, пока отец Жозеф вместе со своим монашком примут от всех обвиняемых исповедь и проведут обряд соборования, начали судилище. Суд был долгим. Почти до самого вечера продолжались допросы всех, кого захватили в замке. И их слуг. И их пленных.

Председателем суда был сьер Вото, как самый старший по посвящению в рыцари, заседателями – дон Саншо и баннерет д’Айю.

Я исполнял функции прокурора и дознавателя. А также вел следствие как умел.

Из полона выручили бискайского купца, небольшой табор цыган и крестьянскую семью, захваченную сегодняшним утром. Они все сидели в подвале каменного сарая, в котором и хранили разбойнички весь захваченный у них скарб.

По моему настоянию провели даже следственный эксперимент, где разбойники из рядовых, «вставшие на путь исправления и сотрудничества с администрацией», просто и незатейливо показали на месте, как они захватывали, как убивали и пленяли и как увозили в замок награбленное, кто отдавал приказы и кто их исполнял. И сколько вообще было таких случаев.

Надо отметить, что не все слуги предали своих хозяев. Большая их половина просто отказалась отвечать на наши вопросы, хотя видели, что толстые нижние сучья большого дуба, под которым шло судилище, валлийские стрелки привычно превращали в виселицу захваченными в их же замке веревками.

Главарем в этой разбойничьей шайке неожиданно оказалась дама. Весьма симпатичная особа лет под сорок, одетая в новый бархатный роб и шелковый платок. Властная, но довольно истеричная. Двое других благородных пленников были ее сыновьями. Оба – кабальеро. Оба из рода Гамбоа. Отец их погиб в «войне банд», и руководила всем мамаша. В том числе и разбоем, хотя сама на дело из замка не выезжала.

Проезжавшие путники, которых оставленный нами заслон стопорнул во время нашего захвата замка, усиленно возмущавшиеся учиненным произволом, после нашего приезда активно втянулись в роль судебной публики, создавая не только соответствующий эмоциональный настрой во время судоговорения, но и будущую пиар-акцию справедливого меня в окружающих землях. Для чего я и отдал такой приказ, уезжая в предгорья. А что следы затопчут, то это была отмазка для местных.

Сегодняшние убийства крестьян были вызваны активным сопротивлением главы семьи и громкими криками его матери, которая никак не хотела успокаиваться и молча идти в плен.

Жена убитого крестьянина, на коленях рыдая на телом убитого мужа, именем Богородицы и Сантьяго требовала от суда справедливости и возмездия. Две ее дочурки – близняшки лет тринадцати – просто плакали за ее спиной, разрывая нам сердце своим горем.

После короткого совещания сьер Вото выдал вердикт:

– Кавалерственный суд постановил: лишить обоих молодых Гамбоа золотых шпор и соответственно звания кабальеро за поведение, неприличествующее этому высокому званию. Убитая крестьянка была вдовой, а каждый из них в свое время клялся быть «защитником слабых, вдов и сирот».

Хинеты натаскали от лошадей и мулов кучу навоза.

На эту кучу положили щит одного из молодых кабальеро гербом вверх.

Поочередно поставили их на этот щит, и Марк своим топором срубил с их сапог «репьи» золотых шпор.

Публика ахнула.

После чего Марк по приказу сьера Вото порубил этот щит на щепки и воткнул эти остатки в навоз.

– Кавалерственный суд закончен, – провозгласил сьер Вото. – Что дальше делать с этими представителями подлого сословия, пусть решает самый высокий сеньор из нас.

Все обернулись на меня. Точнее, на корону моего шлема.

– Нераскаявшихся разбойников повесить, – приговорил я. – Раскаявшихся отправить отрабатывать свои грехи на десять лет в каменоломню. В орденские земли. Содержать в кандалах.

И перекрестился.

– Прости, Господь, мне этот грех, но суд и расправа – моя обязанность перед этими людьми.

Микал, заранее затесавшийся в толпу зрителей, визгливо заорал:

– Да здравствует справедливый сеньор!

Ему радостно завторили находившиеся в толпе женщины. А потом и мужчины, глядя на них, подтянулись в славословиях мне.

Очень захотелось сделать театральный комплимент. Но вовремя себя одернул. Не в театре, ёпрыть. Все не понарошку, а взаправду.

– А как же выкуп?! – отчаянно заорал старший из братьев Гамбоа, надеясь еще выторговать свою жизнь.

Младший только ошалело таращил глаза, не веря во все происходящее.

– Выкуп берется с благородных кабальеро захваченных на честном поле боя, а не на дорожном разбое, – отрезал я. – К тому же я не вижу тут благородных кабальеро, с кого было бы уместно мне брать выкуп.

Повернулся к Марку с валлийцами:

– Вешайте этих МУЖИКОВ.

Первыми повесили бывших кабальеро, под визгливый аккомпанемент их матери, призывавшей на наши головы все возможные кары, какие только подсказывало ей воображение. Марк устанавливал колоду, вырубленную им же из старого пня, валлийцы ставили на нее приговоренного с завязанными за спиной руками, накидывали на его шею смазанную жиром петлю. После чего Марк пинал ногой колоду и подкатывал ее под следующую петлю.

Когда тела бывших рыцарей перестали дергаться на веревках, на ствол дуба приколотили их второй щит в перевернутом виде. Сдвинули к корням кучу навоза с остатками первого щита и бросили туда же обломки золотых шпор. На что толпа зрителей эмоционально ахнула.

Потом рядом с ними повесили и их мать. Как главаря разбойничьей шайки, преступно отринувшей пред Господом образ женщины и продавшей душу дьяволу, убивавшей невинных людей за злато-серебро.

Затем валлийцы развесили гирляндой полтора десятка нераскаявшихся «работников ножа и топора, романтиков с большой дороги». Вот такой получился украшенный дуб. Всем проезжающим напоминание о том, что шалить на дорогах нельзя.

Тех, кто раскаялся и сотрудничал со следствием, повязали и загрузили в телегу. Этих была ровно дюжина. Должен же кто-то у Аиноа уголек рубать? Не своих же сервов ей на эту тяжелую работу отрывать вместо положенной барщины…

Потом, распустив по домам всю проезжую публику, велел валлийцам и половине хинетов разрушить разбойничий замок и догонять нас в Гернике.

Никого из рыцарей с ними не отправил.

Глава 7

Плоды Отчего дерева

Герника встретила нас кучами мусора на окружающих полях и относительным малолюдьем. Фестиваль аристократической демократии кончился.

Первым делом я отправился в церковь. Причем не для показухи, а реально помолиться за души людей, которых я приказал повесить. Тяготило это меня. Все понимаю: вор должен сидеть в тюрьме, а разбойник – висеть в петле, но… Может, потом, когда-нибудь, и привыкну к королевской работе, а сейчас муторно.

Поднялся по двенадцати ступеням в храм Святой Марии и, гулко «шлепая» под потолком своими шагами, прямиком направился в исповедальню. Только здесь я могу побыть один, и то недолго.

– Что тебя привело сюда, сын мой… – заскрипел через решетку старческий голос монсеньора.

– Mea maxima culpa, святой отец…

После обеда в обществе монсеньора и отца Жозефа, прошедшего, как пишут в газетах, в дружественной и сердечной обстановке, ко мне на аудиенцию запросилась делегация от Генеральной хунты Гипускоа в составе трех кабальеро. Возглавлял ее дон Мартин Лопес де Лойола, что было для меня неожиданностью. Вроде он в другой город уезжал по делам…

Встав передо мной, они после поклона и приветствия выпалили разом:

– Сир.

Что? Я, часом, не ослышался?

– Сир, собравшись и повторно рассмотрев вашу кандидатуру, Генеральная хунта Гипускоа большинством голосов согласилась с тем, чтобы вы были нашим сеньором. При условии, что вы будете неукоснительно соблюдать наши древние права и привилегии, а если нет, то нет.

Я встал. Отдал неглубокий поклон этим людям и сказал:

– Благодарю вас, кабальеро, за высокое доверие. Когда мне выйти под Отчее дерево для воздания подобающих клятв?

– Завтра, сир. После мессы. Нечего тянуть с этим. Дома у всех накопились дела. Да и вы, как мы смотрим, спешите, – ответил дон Мартин.

– Завтра так завтра. Только я должен сознаться вам…

– Простите, сир, что перебиваем, но мы уже знаем, что вы повесили двоих Гамбоа за дорожный разбой, и одобряем это.

И все трое снова поклонились мне.

Вот как… тем лучше.

– Я не то хотел сказать вам, кабальеро, – добился внимания к себе и продолжил: – Я не смогу быть всегда вовремя в том месте, где творится разбой на ваших дорогах. Тем более что дела призывают меня как можно скорее отбыть в Беарн, а оттуда в Наварру. Я считаю, что все здоровые силы Гипускоа должны объединиться в священную эрмандаду под покровительством святого Фурминта для борьбы с феодальным разбоем. Для этого я, как ваш сеньор, наделяю такую эрмандаду правом содержать вооруженную силу не только в городах, но и для борьбы с разбоем в ненаселенных местах. И дозволяю этим отрядам эрмандады казнить дорожных разбойников, взятых с поличным прямо на месте преступления.

Делегаты многозначительно переглянулись. Но, судя по выражению их лиц, остались довольны моими словами.

– Сколько мы будем иметь право набрать таких милитов? – спросил дон Мартин.

– Столько, сколько вам потребуется. Вы тут лучше владеете обстановкой, чем я.

Действительно, чего это я буду влезать в столь мелочные вопросы? Не царское это дело. Все равно я тут только формальный сеньор по большому счету.

– Для решительных действий потребуется нанять сотни четыре-пять милитов. Не меньше. Но, сир, весь вопрос в том, что делать с этой силой дальше, когда с разбоем будет покончено. Не получим ли мы при этом новых разбойников вместо старых? Особенно если по истреблении угрозы разбоя они останутся тут у нас без дела и дохода, – спросил высокий кабальеро с роскошной шевелюрой цвета «соль с перцем».

– Дон?.. – протянул я, не зная как назвать своего собеседника.

– Фернандо Оньяс, сир. К вашим услугам…

Ага… теперь мне все стало ясно. Оньясы снова вышли на тропу войны, чтобы добить ненавистных Гамбоа. А для придания себе легитимности решили опереться на меня. Точнее, на мое имя. И решили это явно в последний момент, только потому, что я повесил двух Гамбоа. Посему и признали меня вдруг своим сеньором. Вряд ли на это решение повлияли мои душещипательные беседы у камина с доном Мартином. Как я уже понял, мне достался хоть и пылкий, но очень прагматичный народ.

– Дон Фернандо, я с удовольствием приму этих милитов к себе на постоянную службу, после того как у вас отпадет в них надобность. Дорожный разбой – беда не только ваших мест, так что опытные в этом ремесле люди всегда пригодятся. Особенно если они умеют обращаться с огнестрельным оружием.

Вот так вот, господа хунтерос, вооружите их для меня еще пистолетами или аркебузами за свой счет. И обучите стрельбе. А кто сказал, что будет легко? Должен же и я поиметь хоть какой-то бонус с вашей феодальной войны.

Делегаты снова поклонились, показывая свое удовлетворение моим решением.

– И еще, кабальеро, – заострил я тему, – я считаю, что разбойничьи гнезда в горах и предгорьях должны быть разрушены, чтобы впредь они не создавали новой угрозы. Я бы даже предложил вывезти оттуда весь камень от разрушенных замков в ближайшие города и продать на стройки. Чтобы труднее было эти разбойничьи гнезда восстановить. А вырученные деньги пустить на содержание этих милитов.

На этот раз доблестные рыцари не смогли сдержать радостных улыбок и одобрительных взглядов на дона Мартина. Ну точно, это он заварил всю бодягу с выборами меня по новой. И добавил в эту бочку меда ложку дегтя.

– Но и вы, господа, помогите мне в будущей войне с руа франков, – кинул я пробный шар.

Четверть миллиона мараведи с Бискайи я уже слупил, надо, чтобы и эти перцы раскошелились за разрешение закончить их феодальную войну в свою пользу.

– Сто тысяч мараведи мы готовы передать вам сразу после ваших клятв под Отчим деревом, – торжественно произнес дон Фернандо обволакивающим баритоном, словно осыпа́л меня золотыми монетами.

Видимо, я зримо скривился от такого «щедрого» предложения, потому что третий делегат поспешно добавил:

– Это только единовременно, сир. А до Рождества мы обязуемся вам дослать еще четыреста тысяч мараведи серебром. Мы более богатая страна, чем Бискайя, – добавил он не без гордости.

А я прикинул, что эти четыреста тысяч они за это время отберут у Гамбоа. Но не все ли мне равно? Деньги не пахнут, а для войны, как сказал двести лет тому вперед граф Раймондо Монтекукколи, нужны всего три вещи: деньги, деньги и… деньги.

– Таможня в портах? – спросил я, припоминая свои бодания с хунтерос Бискайи.

– Это, сир, как всегда по обычаю. Ваша доля будет вам отправляться раз в три месяца, – подтвердил дон Мартин. – И еще, сир. Мы подобрали вам два десятка толковых сирот в возрасте от семи до десяти лет в вашу Картографическую школу. Вы их примете?

– Это действительно сироты? Не детки хитрых родителей, решивших получить для своих чад бесплатное образование?

– Право, сир, это необоснованные подозрения, – возмущенно заявил дон Оньяс.

– Ну если так, то я предупрежу в Дьюртубие – их там будут ждать. – И добавил, широко улыбнувшись: – Я считаю, что за это стоит выпить вина, кабальеро.

Торжественное богослужение в соборе, принесение мною клятв под дубом и поцелуйный обряд обмусоливания моих рук прошли в штатном режиме без задержек и накладок. Несколько чопорно. Но все такие церемонии везде обладают чопорным характером. Где больше, где меньше. Такова натура людей.

Как только вельможный народ начал рассасываться с площади, с песнями ввалились в Гернику нанятые мною хинеты. Через полтора суток после нас и без валлийских стрелков.

– А где мои валлийцы? – спросил я Алехандро Ибаррури, встретив свое войско на площади.

– Ушли с обозом в орденский замок, сир, – хитро улыбнулся баск.

– Все же вы разграбили это разбойничье логово? – скорее констатировал я, чем спросил.

– Сир, не бросать же бесхозное добро посреди леса… – хозяйственным тоном пояснил Алехандро, – тем более вы же сами приказали нам разрушить башню и стену… А там такие интересные захоронки обнаружились… – приподнял он брови в удовольствии. – Опять же жены каторжников напросились уйти вместе с мужьями – мы не нашли сил им отказать. Ну и остальную челядь, которая оставалась там, мы тоже забрали – не пропадать же им с голоду. Скот, повозки… там теперь только груда камней осталась. Пришлось постараться…

– А?.. – хотел я спросить.

Но Ибаррури меня перебил:

– Все люди с этого разбойного гнезда следуют в Дьюртубие вместе с обозом.

– Сколько с тобой хинетов?

– Все здесь, сир. С валлийцами только один десяток отправил для разведки дороги.

– Располагайтесь неподалеку, но пусть кто-то из твоих людей постоянно дежурит при мне, чтобы вас быстро собрать, если понадобитесь. Я остановился в доме викария.

Но на этом неожиданности не кончились. К вечеру в город прибыла большая толпа рыцарей – копий пять. Мы их увидели на площади, когда выходили из церкви Санта-Мария ла Антигу с вечерней службы. Точнее, носителей золотых шпор было всего пятеро, но при каждом состояло по паре сержантов, вооруженных как самые настоящие рыцари – доспехи миланские, даже кони в броне. Только вместо гербов на них значки сеньора. И у каждого по два-три коня. Пажи, оруженосцы, кутильеры и слуги. Обоз еще. Площадь они основательно запрудили.

Я посмотрел на Микала, но тот только пожал плечами – не знает таких.

Неожиданно дон Саншо выступил вперед и спустился с церковной паперти. Все пять рыцарей спешились и стали перед ним на одно колено. Буквально на секунду. И передали ему письмо.

– Саншо, я жду тебя на ужине! – крикнул я ему с паперти и, не ожидая ответа, пошел в дом викария.

Моя свита проводила меня до ворот и пошла дальше к кладбищу, где уже по традиции рядом с погостом был разбит наш лагерь. Со мной остались только мои оруженосцы, паж, Микал и Марк.

Двое амхарцев встали на часы у дверей. Со стороны улицы. Вызывая у прохожих любопытство своими маренговыми лицами.

А мне не давали покоя эти новоявленные рыцари, что привезли Саншо письмо. Когда я переодевался к торжественному ужину, то припомнил нечаянный разговор по дороге, утром, после последней ночевки в лесу. Я тогда подумал, что столько времени прошло в этом мире, а я все еще так мало знаю о Саншо, хотя он каждый день со мной рядом. И спросил, подгадав, когда кони в очередной раз перешли на шаг:

– Саншо, а когда ты решил жениться на моей сестре?

Саншо сверкнул своим единственным глазом, но ответил вполне добродушно:

– Знаешь, Феб, это у меня очень старая любовь. Можно сказать, с детства. Я понял, что Каталина станет моей женой, еще когда был пажом у твоей матушки в Фуа. Это случилось в год гибели твоего отца на турнире в Руссильоне. Меня тогда, как самого младшего из пажей, оставили возиться с вами – тобой и Каталиной. Она была такое прелестное дитя и такая смешная… А потом все приехали из Руссильона в великом горе, и был траур по принцу Гастону. Я так и остался состоять при ваших «мамках» и няньках, и игрался с вами. Потом, примерно через год, меня взяла к себе пажом дама Мадлен, вдовствующая принцесса Вианская, Беарнская и Андоррская…

Саншо замолк, что-то вспоминая. Потом продолжил:

– Прошло совсем немного времени и меня просветили, что я равного вам рода по знатности, и вот тогда я понял, что именно Каталина и станет моей избранницей и будущей дюкесой Кантабрии. А до того я на нее смотрел, как паж на даму своего сердца и старался ей служить, как госпоже. Потом меня отец забрал из вашей семьи и отправил воевать с маврами для стяжания воинской славы и сана кабальеро.

– А глаз где потерял?

– Я ведь уже тебе рассказывал… – попробовал отвертеться инфант.

Не помню такого. Наверное, рассказывал во дворце в По или по дороге во Францию. И не мне, а настоящему Франциску Фебу. Но памяти об этом в доставшейся мне тушке не обнаружилось. Как вообще какой-либо памяти.

– Расскажи еще, я запамятовал.

– Сильно тебя все же приложило по голове, – хмыкнул инфант, но чиниться не стал, рассказал: – Глаз я потерял под Санлукаро, когда подавляли восстание мавров. Огромный мавр пробился ко мне сквозь первые два ряда баталии и прорубил мне шлем клевцом… И все… дальше помню только, как сам каудильо Гусман принес золотые шпоры мне прямо в кровать в том доме, который иоанниты превратили в госпиталь, и положил их мне на грудь. Ну, как ты возложил точно такие же на Иниго.

– Надо же… – удивился я тому, как это одинаково я думаю с хроноаборигенами на предмет произвести впечатление.

– А в этот год, когда окончательно выздоровел, я приехал в По и увидел, как Каталина похорошела – совсем женщина стала, я снова влюбился в нее, только уже по-взрослому. Но так и не решился поговорить с твоей маменькой о нашей свадьбе. А там мы уехали с тобой в Плесси-ле-Тур в гости к Луи. Дама Мадлен попросила меня сопровождать тебя, на что я с радостью согласился. А Каталине о своих чувствах я так и не признался – постеснялся своего уродства. Меня и так дома за глаза Циклопом дразнят.

Переодевался я и, вспоминая этот разговор, размышлял, могу ли теперь доверять Саншо в своей будущей борьбе с маман. Все же он был ее пажом, как оказалось… А теперь у него еще есть и сила – пятнадцать прекрасно обученных тяжеловооруженных бойцов, не считая кнехтов. И куда эта сила в будущем приложится… один Господь ведает. И ведь ни слова мне – своему «другу», Саншо не сказал о том, что выписал для себя из Кантабрии войско.

В общем, в очередной раз я сел на измену, перебирая, кому из своего окружения я могу полностью доверять, а кому не очень. Четки пора заводить, с ними думать легче.

Отпустил оруженосцев и вызвал Микала, которому приказал составить мне список всех, кто когда-либо состоял при моей маман в пажах. А также сделать мне поименную роспись двора в По. Кто на какой придворной должности состоит при моем дворе. Точнее… еще при дворе моей маман – дамы Мадлен из рода Валуа, Дочери Франции и родной сестры Всемирного паука Луи. И отдельно обозначить в списке: кто из них франки.

Торжественный пир для Генеральной хунты и лучших людей города был устроен ближе к ночи на той же площади у Отчего дерева. При факелах. Не нашлось такого помещения, чтобы вместило всех приглашенных – не в церкви же пьянку устраивать… Столы и лавки сколотить – дело немудреное и быстрое, при должном умении. Покрыли льняными скатертями доски – вот и все. Необходимая посуда нашлась у именитых горожан, допущенных к чести сидеть за одним столом с сеньором.

Столы на площади поставили «покоем». По центру сели я, дон Саншо, дон Мартин, отец Жозеф и монсеньор. Епископ к тому времени уже отбыл в Бильбао. По крайним столам – все остальные по чинам. Внутри «покоя» никто не сидел – это пространство отдали слугам, которые меняли нам блюда и кувшины с напитками.

Хинеты на охране мероприятия стояли по периметру площади, ограждая веселье нобилитета от простолюдинов, которые также участвовали в этом мероприятии, но «вприглядку», из-за их спин. Амхарцы и Марк за моей спиной маячили в некотором отдалении. За амхарцев я был спокоен – в них дисциплину орден вбил изначально, а вот то, что хинеты на службе при таком разгуле не выпили даже тайком, меня откровенно обрадовало и обнадежило. Если так и дальше пойдет – оставлю их у себя на постоянной службе.

Вино и сидр текли ручьями, как и велеречивые славословия именитых горожан и блистательных сеньоров Гипускоа в мою честь. Почувствовал себя просто «дорогим товарищем Леонидом Ильичом Брежневым». До «лучшего друга физкультурников», слава богу, эти славословия не докатились.

Да… главное… все расходы на этот пир горой были отнесены за мой счет. Я, как оказалось, по традиции – принимающая сторона. Странно, но Бискайская хунта с меня «поляны» за выборы в сеньоры не потребовала.

Я – а куда деваться? – распоряжение на организацию номенклатурной пьянки отдал, но Микалу наказал, чтобы он мне никогда не показывал счета за этот банкет.

– Что это за кабальеро к тебе прискакали? – спросил я дона Саншо после третьего тоста.

– Ты не поверишь, Феб, отец мне жену нашел. В Португалии. Требует, чтобы я немедленно выехал домой на переговоры с послами оттуда.

– Кто такая? Инфанта или целая принцесса?

– Всего лишь кондеза де Сетубал. Причем мавританского рода. Но законная наследница короны Алграви.

– Это где такое?

– Забыл? На самом юге Португалии. У Геркулесовых столбов.

– Так что, тебе целое королевство в приданое за ней дают?

– Если бы… Реем Алграви как был в инфантах, так и остался нынешний рей Португалии. В приданое за ней дают город Сетубал с морским портом и окрестными землями. И еще земли на севере страны, не считая мелких поместий. Ну и деньги. Само собой – ковры, ткани, кубки… все как положено.

– М-да… понимаю… Я столько за Каталиной дать не смогу. Ее виконтства разве что… Они хоть размерами и побольше любого португальского кондадо будут, но не настолько богаты. Да и морского порта нет. Так что удачи тебе в семейной жизни. Я все понимаю, Саншо – воля отца и все такое… «Я женюсь, я женюсь, Луи сказал…» – Я криво усмехнулся.

Говорил, а сам не спускал с «друга» глаз, ловя малейшую мимику лица Саншо.

Инфант всея Кантабрии на цитату из знакомой песни вдруг потемнел лицом.

– Я считал, что ты мне друг, Феб… – сказал он огорченно. – Думал, поможешь мне разрешить эту ситуацию. Мне Каталина нужна, а не эта чернявая мавританская кошка.

– Откуда ты знаешь, что она чернявая? – хмыкнул я.

– Портрет ее тоже привезли. Видел уже.

– И как?

– Красивая. Если художник не польстил сверх меры.

Тут нас прервали очередным тостом, на который мне пришлось уже отвечать, как я ценю своих новых подданных. И эта моя речь утонула в радостных криках. Угодил я тостом своим новым подданным.

Отставив кубок, повернулся к Саншо.

– Я не знаю, как могу разрешить эту твою ситуацию, Саншо. Но сделаю все, что в моих силах. Я Каталине тоже счастья хочу, а не старого козла д’Альбре. Подскажи, что я могу сделать прямо сейчас.

И тут дон Саншо выдал мне, скорее всего, продуманную домашнюю заготовку:

– Прими меня к себе на службу вместе с моими кабальеро. Тогда ты будешь моим сеньором, а не отец. Готов служить из чести, без оплаты. – Дон Саншо с надеждой посмотрел мне в глаза.

– А если я тебе прикажу арестовать мою мать, как ты поступишь? Ты – обласканный ею паж?

– Ты думаешь, что это она устроила нападение на нас в Плесси-ле-Туре?

– Ты не ответил на мой вопрос, Саншо.

Утром я понял, что надо меньше пить. Все же организм у меня хоть и молодой, но еще не совсем сформировавшийся. Вредно подростку столько алкоголя потреблять, хоть и слабоградусного, хотя здесь это в порядке вещей. Так что за завтраком я потребовал для себя колодезной воды и щедро разбавил ею вино под удивленные взгляды отца Жозефа и дона Саншо, но одобрительный взор монсеньора.

Потом я на площади у Отчего дерева принимал фуа от дона Саншо, который поклялся мне служить ровно год и один месяц «из чести» и на этот срок признавал меня своим сеньором, а себя – моим временным вассалом, готовым воевать под моими знаменами против всех, кроме своего отца.

Лица его кантабрийских рыцарей после такого обещания инфанта сильно поскучнели. Подозреваю, что они надеялись по-быстрому вернуть домой загулявшего герцогского наследника и оставшиеся от обязательной вассальной службы дни халасы гонять в столице. А их инфант втягивает в какую-то не слишком прибыльную авантюру…

– Дон Саншо, вы не будете против того, если я и ваших вассалов найму к себе на службу, также на год? – спросил я его.

– Не имею ничего против этого, сир, при условии, что они будут подчиняться мне целым отрядом, – гордо заявил инфант, однако впервые назвав меня «сир».

Его единственный глаз при этом задорно блестел.

– Хорошо, – ответил я, – они будут подчиняться только мне и тебе, как их капитану. Называться бы будете моей кавалерской гвардией. Сокращенно – кавалергардами.

Дон Саншо в согласии склонил голову и затем надел на нее с поднятым забралом шлем-армет, на котором ветер колыхал синие и белые страусовые перья султана, «растущие» из небольшой позолоченной короны инфанта.

Я сразу отметил, что Саншо щеголяет в новеньких миланских доспехах, которые привезли ему из дома. И нового коня ему подогнали в полном доспехе. Мощного солового дестриера, как бы даже не больше того жеребца, что мы подарили Иоланте де Меридор в Анжу после моей схватки со скоттским бароном.

Первым из кантабрийских рыцарей подошел ко мне сьер Вото, опустился на колено и произнес слова клятвы верности и обязанности службы лично мне сроком на год и один месяц на обычных условиях рыцарского найма, чем сразу отбил у остальных кабальеро желание торговаться за размер вознаграждения. Не по чести выходило такое занятие, после того как самый старший из них согласился на стандартный наем.

Принимая клятвы от кабальеро, я подумал, что сьера Вото надо как-нибудь отблагодарить за это по-другому. Все же он солидную сумму мне сэкономил. Миллионы миллионами, но и они имеют свойство быстро заканчиваться, а я еще не знаю, какие у меня расклады с финансами «дома». Но на год хватит, а там мы будем посмотреть.

Предстоящий год – самый решающий. В отличие от реальной истории, я уже раздавил свою «бабочку Брэдбери», став сеньором Бискайи и Гипускоа. Обеспечив этим Наварре несколько важных морских портов. Так что не придется мне, как Петру Первому, за выход к морю двадцать лет кровь проливать.

Вслед за рыцарями клятву мне принесли их сержанты, стрелки и кутильеры. Все шесть кантабрийских копий.

На сьера Вото вновь возложили обязанности походного маршала, и он со своими бойцами отбыл сворачивать лагерь и готовить обоз к дороге.

Трех стрелков дон Саншо тут же отослал в Сантандер с поручением препроводить португальских послов к нему в По. Для чего собственноручно написал своему отцу письмо с этой просьбой. Вот так вот: ни да ни нет, понимай как хочешь. А поймут, скорее всего, как согласие. Но это уже проблемы тех, кто так подумал. Я твердо решил женить кантабрийского инфанта на своей сестре. Да и у Саншо женилка конкретно на Каталину чешется. И с другой стороны, если меня все же отравят Аграмоны или Боамонды, как это было в «моей» истории, то королем Наварры станет дон Саншо, а не франкофил и педофил д’Альбре, умеющий думать только указаниями из Плесси-ле-Тура.

Утром, еще до завтрака, дон Саншо первым делом мне показал портрет этой чернявой португальской графини – девчонки лет двенадцати. И она мне понравилась. Хотя портрет был совсем небольшой – тополиная доска чуть больше стандартной для двадцать первого века книги. Но даже если бы она была и уродиной, все перевешивало приданое – большой удобный порт на побережье Атлантического океана и возможность безнаказанно поднимать португальский флаг на пути в Африку.

И была одна задумка, что еще мне необходимо выбить в приданое – Азорские острова, но… надо подождать послов. А оммаж за Сетубал я португальскому королю принесу, не переломаюсь. И даже щитовые деньги буду честно выплачивать. Будет с чего. Надо только информацию обо всем этом поподробней собрать еще до переговоров с послами. Что до графини… баба она и есть баба. Ее дело – наследников наваррской короне рожать. Главное, род у нее хоть и сарацинский, но царский.

Сидел на Флейте, взбиравшейся на пригорок, и смотрел, как выползает из Герники мое воинство с обозом. Длинная «змея» получилась, растягиваясь по дороге. И это еще чуть меньше двух сотен человек. И валлийцев пока нет.

Зато есть освобожденные мной из разбойничьего плена цыгане, что влеклись за нами на небольшом расстоянии. Гонять я их запретил – в Дьюртубие мой шут еще возьмет их в оборот. Бродячие цыгане – не самый плохой людской материал для агентурной разведки в это время.

Глянешь на дорогу, и кажется, что людей на ней много. А для реального боя их ой как мало. Но будем надеяться, что в По не так уж много будет у меня противников зараз. Все же, как писал Генрих Манн – двор наваррского короля был более семейный, нежели блистательный. Правда, можно ли в таких деликатных вещах верить писателю? Тем более писавшему о том, что случилось тут сто лет вперед. Да еще творившему через четыре века от случившихся событий.

Рядом вальяжно топтался под доном Саншо его новый жеребец. Саншо был явно доволен открывшейся картиной. Он теперь капитан моей гвардии, вот и красуется гордо перед подчиненными в новых полированных доспехах, на которых играют солнечные зайчики.

В вианскую гвардию кроме кантабрийских кавалергардов были зачислены и хинеты. Над ними лейтенантом я поставил Ибаррури, которого в случае моего отсутствия подчинил дону Саншо.

Чуть ниже по склону бодигардили амхарцы с Марком.

Марк еще держал мое знамя, которое красиво полоскало утренним ветром с гор. И еще мой верный негр щеголял красной бархатной бригантиной, которую ему подарил Саншо из своего нового обоза. А наваррский герб на груди я ему устроил из натуральной золотой цепочки, которую вчера вечером пришила к доспеху служанка монсеньора. Вышло красиво и очень богато. Цепочку же я взял из подарков хунтерос Гипускоа, которые они мне преподнесли вместе с коронационным взносом в сто тысяч мараведи.

А за нашими спинами в ельнике укрывался целый десяток хинетов, бдительно следя, чтобы никто к нам незамеченным не подкрался.

Игрушки кончились, начались игры на самую высокую ставку – жизнь, поэтому вопросами безопасности я озаботился по самое не могу. На грани обвинений в трусости. Но лучше перебдеть, чем недобдеть, как говорили в далеком будущем. В дворцовых интригах выживают только параноики.

Так что шли мы до самого орденского замка по боевому расписанию, не только с авангардом и арьергардом, но еще и с боковыми дозорами в охранении. Хинеты в этом деле оказались очень хороши.

Разбойников по пути больше не встретилось. Видно, слухи про участь незадачливых Гамбоа расчищали нам путь не хуже сильного войска. По той же причине простой народ устраивал мне овацию в каждом селе, которое мы проезжали. Все уже знали про повешенных рыцарей-разбойников, и мои действия горячо одобряли.

Впрочем, для того, чтобы такую ораву в Дьюртубие встретили нормально, вперед выслали копье баннерета д’Айю в качестве квартирьеров. Все же осень берет свои права у природы, и ночевать на голой земле стало некомфортно даже закаленным кабальеро. Человек такая скотина, что к хорошему привыкает быстро. И я не исключение. После хорошей кухни в Лойоле и Гернике приготовленная на костре неквалифицированными поварами пища быстро надоедает. Но вот не устаю удивляться неприхотливости хроноаборигенов. Хоть бы одна жалоба на этот счет. Воистину горячее сырым не бывает.

По дороге усиленно пытал Саншо про его «невесту» и отца Жозефа по поводу Алграви. Узнал для себя много чего интересного. Оказывается, Алграви и Португалия – разные королевства, несмотря на то что после завоевания крайне западного юга Пиренейского полуострова храбрыми фидалгу из Порту прошло лет триста. Никакого соединенного королевства, как это было в Британии, не наблюдается. Исключительно личная уния.

Корону рея Алграви – бывшего независимого сарацинского эмирата, носит инфант португальской правящей династии. Но… большое такое «но»… очень важное в обществе победившего феодализма. Вторыми в очереди на эту корону стоят прямые потомки последнего эмира Алграви – как раз род португальских графов де Сетубал. Давно крещенные сарацины. Настолько давно, что если бы не их царское происхождение, то про их сарацинскую кровь давно бы уже забыли. Все же в Португалии намного либеральнее относятся к происхождению человека, чем в Кастилии. И не заморачиваются сильно вопросами о чистоте крови. Во время Реконкисты короли Порту из бургундского дома Капетингов набирали воинов со всего света, лишь бы рука твердо держала меч. Сарацин и мавров в том числе. А многие знатные кабальеро из фидалгу ведут свой род от простых воинов, добывших коня и доспехи в бою.

И что самое для меня важное, кондеза Мария Изабелла Пилар Лючита Долорес Женевьева де Сетубал – последняя в этом роду. И все ее привилегии и претензии перейдут к ее мужу, согласно брачному контракту. В том числе и очередь на корону Алграви, если – не дай бог – что-то случится с нынешней правящей династией в Португалии.

Ну и как приятное дополнение ко всему остальному вкусному – в личной собственности Марии Изабеллы аж шестнадцать кораблей, которые регулярно плавают в Африку.

– Вот и все, что я знаю об Алграви, сын мой, – закончил мой ликбез добродушный отец Жозеф.

И, посмотрев на солнце, строго заявил:

– Однако пришло время тебе отправлять епитимью.

И я в который раз послушно забубнил латинский вариант «Богородице Дево, радуйся…». И так семь раз подряд. Сачкануть еще ни разу не удалось.

Глава 8

Перед решительным броском

Глянув на показавшиеся из-за пригорка тускло отблескивающие свинцовые крыши небольшой орденской обители, я поморщился от мысли, где же я тут всех размещать-то буду, в Дьюртубие. И как кормить? Но, въехав во двор замка, первое, что увидел, это до боли знакомые силуэты двух полевых кухонь, блиставших у стен еще не окисленной бронзой боков котлов и труб. Ай молодцы кузнецы, ай молодцы. И про крышку на петлях не забыли. Все по моему рисунку сделали. Единственное отличие только в том, что это не двуколка, а короткая четырехколесная телега. Но это уже не существенно. Даже к пользе – можно запас дров с собой возить. Главное в том, что полтораста рыл с нее можно прокормить за один присест и готовить еду в дороге. Прямо на ходу. Как там у Твардовского: «Дельный, что и говорить, был старик тот самый, что придумал суп варить на колесах прямо».

Настроение поднялось просто на недосягаемую высоту. Это любители упорно изучают тактику и стратегию, а профессионалы – интендантство и логистику. Полевая кухня на каждую роту резко не только увеличивает ее марш, но и повышает моральное состояние бойца – его боевой дух. А то пока тут всё как в древнем Риме: питается воинский народ по контубериям – артелями по восемь-десять человек. Больше вокруг костра разом не помещается. Или вообще по отдельным шатрам, как богатые кабальеро. И готовят себе сами. Неразумно и расточительно.

И как заключительный аккорд к этой «оде радости» зазвонил колокол орденской капеллы. Чистым ярким божественным звуком. Штриттматер тоже это время не бездельничал – слышу. Мастер. Вот если он еще и пушки успел сделать… но об этом можно только мечтать.

– Сьер Вото, командуйте сами, кого куда размещать, – приказал я, отдавая повод набежавшим конюхам, – вам тут все знакомо.

И прямиком двинулся к себе в кабинет.

Твою мать! Королевская работа – это слушать нудные доклады и подписывать массу бумаг. Ленку и ту видел пока только в окне. Ограничился воздушным поцелуем, хотя желание было взлететь соколом, схватить и затискать до смерти. Охудеть. Всем я нужен, и без меня никак. Хорошо пока бумаги только орденские. Сойдет за тренировку. Если бы не аккуратист Бхутто, то хоть вешайся. А у него все по порядку и с разбором – уважаю. Ну и накручу я хвост даме д’Эрбур – это же ее работа здесь. Не моя. Кто тут команданте?

О! Легка на помине. Вошла павой. Присела в реверансе, звякнув орденской цепью.

– Сир.

– И я раз вас видеть, шевальер, – постарался как мог радушнее улыбнуться.

Аиноа слегка повела очаровательной головкой, и Бхутто испарился аки восточный джинн. Вот только что был в кабинете – и нет его. М-дя… Что-то новенькое в отношениях моих придворных. Сколько еще тут для меня сюрпризов приготовлено? Приезжает король из командировки, а там…

– Сир, я заслужила благодарственный поцелуй, – заявила Аиноа.

Ничего себе заявочки. Тут что – полный дворцовый переворот и Ленка моя уже не у дел? Поднял вопросительно левую бровь и на всякий случай куртуазно выразился:

– Целовать ваши прекрасные губы, шевальер, я готов в любое время без всяких поводов и заслуг.

Аиноа подошла ко мне вплотную, взяла мою ладонь и приложила к своему плоскому животу:

– Вот здесь ваш бастард, сир.

– Ты уверена? – спросил я через некоторое время, нехотя отрываясь от ее губ.

– Уже неделя как должны были прийти регулы. Но их нет.

– Бывают и просто задержки, – поделился я своими знаниями, но моментально понял, что сморозил явную глупость, и поспешил исправиться: – Но в любом случае я рад нашему бастарду, Аиноа. Чем еще обрадуешь?

– Только тем, что ваши мастера полностью испохабили мое ущелье. Там теперь не продохнуть от гари и грязи. Знала бы заранее, ни за что не согласилась на такое. А тут третьего дня наши валлийцы еще рабов пригнали. Мастер Крупп доволен. Ему рабочих рук как раз не хватало. А вчера еще стрелять принялись из бомбард. Даже в Эрбуре слышно. Пришлось успокаивать сервов.

Пушки! Пушки – это хорошо. Пушки – это всегда хорошо. А сейчас особенно. Какой я король без «последнего довода»?

– А что на мысу, кроме затрат, которые я сегодня подписал? Кстати, могла бы и сама распорядиться такими небольшими суммами, – все же укорил я ее.

– Казначея вы забрали с собой, сир. Я же не вправе открывать вашу сокровищницу, а оставленные мне деньги быстро кончились. Даже свои пришлось доложить. Обоз за обозом. Сера, свинец, олово, медь, древесный уголь, железо, конопля, дубовые брусья… Корабелы из Сибура еще пристают, но я твердо им сказала, чтобы они обождали вас лично. И все это не считая того серебра, которое мне пришлось расплавить в колоколах, за что святые отцы и здесь, и в Эрбуре усердно молятся о вашей душе, сир. И от меня вам также благодарность за такие прекрасные колокола. Когда их слышишь – душа ликует.

– Это такая малость для меня, шевальер: сделать подарок вашему Эрбуру. Так что с башней на мысу?

– Нагнали народу. Много. Первая походная кухня туда ушла даже без крышки – рабочих кормить. Расчистили весь мыс от камня, из которого каготы по приказу мастера Круппа вытесывают одинаковые шарики. Пока для них еще работы на стройке нет, а отпускать их восвояси, когда эта работа скоро понадобится, я не сочла разумным. Разобрали гнилое дерево внутри башни. Поставили леса и заново перекрывают кровлю. А то скоро пойдут дожди. Сделали разметку и копают ямы под фундаменты. Пока всё.

А что я хотел? Чтобы дон Оуэн мне как джинн из сказки в один день построил город? Главное, что работа идет, и обязательно будет у меня приличное место, куда я смогу приглашать Колумбов с Каботами со всей Европы.

– Сир? – Аиноа отвлекла меня от увлекательного занятия – упиваться грядущими бедствиями.

– Простите, шевальер. Задумался о Картографической школе. Кстати, о ней… из Гипускоа скоро прибудут два десятка сирот в качестве первых учеников. Надо найти им учителя на первых порах, пока самой школы нет. Родной язык, четыре действия арифметики, Закон Божий, зачатки латыни… Справитесь?

– У нас, сир, для этого есть капеллан. Он справится, – улыбнулась девушка.

– Да… совсем забыл спросить о главном: как продвигается Азбука эускара?

– О ней мы ссоримся с вашим шутом по три раза на дню. Капеллан нас мирит. Пойдемте, сир, я вас покормлю с дороги, а после обязательно покажу, что мы успели сделать.

– С Оуэном ладите? – спросил я, уже выходя в коридор.

– У меня нет возможности с ним ругаться, сир, – ответила девушка, – я здесь или в Эрбуре, а он на мысу днюет и ночует.

Баню в замке устроили знатную. По секрету шепнули, что это шут так расстарался и всех подгонял, чтобы мыльня была готова к нашему приезду. И я очень удивился этому, зная нелюбовь Вийона к водным процедурам. Однако все было на уровне. Не сказать, что Сандуны, но вполне себе приличная помывочная. Парилки, конечно, не хватало, а так – обычная европейская баня… при этом похожая на японскую. Большая широкая круглая ванна, выстеленная куском конопляной ткани. Скорее всего, эту ванну из старой винной бочки изготовили, обрезав ее на две трети. Пол перестелили новым камнем и сток для воды устроили. Стены – в ребристой керамической плитке, похожей на марсельскую черепицу.

Какой же это кайф – после нескольких ночевок в лесу и вынужденного закаливания в осенних ручьях расслабиться в горячей воде! Горячая вода в каждой квартире – это, наверное, самое большое достижение цивилизации. И ведь широкое распространение такая услуга получила только со второй половины двадцатого века.

Кто-то стукнул дверью. В густом пару при тусклой лампе не разобрать было.

– Кто там? – спросил я, нащупывая воткнутую в дно бочки дагу.

А куда деваться от паранойи?

– Это я, милый, – раздался нежный голос Элен. – Не удержалась и прибежала сама. Я устала тебя ждать.

– Тогда закрывай дверь на засов, раздевайся и прыгай ко мне, пока вода еще теплая.

Однако неудержимость бретонки была такая… основательная, что ли.

По приказу Элен слуги принесли еще два ведра кипятка.

Потом она поставила у дверей бани часового с наказом никого к двери не подпускать. И не дай господь – впустить внутрь.

Закрыла дверь на засов, сбросила с себя одежды, долила в бочку горячей воды, и в чем мать родила с радостным визгом плюхнулась ко мне в бочку. Только брызги пошли по стенам. И свет от лампы задрожал на стенах.

– Ой, что это? – Радостный клич девушки перешел в озадаченный.

– Дага, – ответил я, доставая оружие из-под ее попки.

Хорошо еще на гарду села, не на лезвие…

– Милый, зачем тебе в ванне кинжал? – возмутилась моя любовница.

– Paranoia у меня.

– Я не поняла…

– Это на тот случай, если кто-то захочет меня убить, пока я тут голый и беззащитный валяюсь в горячей воде. Когда родной дядя приказывает кидать в твою голову свинцовым шаром, то не веришь уже никому. А моя жизнь еще нужна моему народу. Да и мне самому как-то не хочется покидать эту юдоль скорби преждевременно…

Тут я сделал театральную паузу и после нее плотоядно добавил:

– …не насладившись тобою всласть!

Как мало женщине надо для счастья. Всего лишь чувствовать себя желанной и иметь возможность дарить наслаждение своему любимому мужчине. Все же подготовленный самим и для себя контингент сильно отличается от случайных подружек в качественную сторону. Донья Магдалена подсунула мне в постель, наверное, самую красивую девчонку из своего окружения в Лойоле, но с той это было… как с резиновой куклой. Другое дело – Ленка, которая заранее знает, как мне нравиться и от чего я прихожу в неописуемый восторг.

Вечером давал пир для ближников. Обязанность сеньора кормить своих вассалов на службе еще никто не отменял. Да и общий стол сближает компанию, в которой опьяневшие вассалы развязывают языки, и случайно можно узнать много интересного.

Аиноа на правах хозяйки замка сидела на противоположном от меня конце стола и дирижировала «концертом» слуг, которых в замке зримо прибавилось.

Шут был в ударе и, звеня бубенчиками на шапке, прошелся своими остротами по всем гостям, никого не оставив обиженным. А если такие и были, то вида не показали. Не комильфо это – обижаться на шута. До мелочного придворного этикета, регламентирующего все и вся, было еще далеко. Это свойство абсолютизма, а пока только-только Ренессанс к нашим землям подбирается. Все еще у нас несколько по-домашнему.

Кстати, перед ужином Аиноа и шут показали мне не только готовую к печати рукопись составленной ими «Азбуки эускара», но еще и гранки с пробных ее оттисков – станок печатный был уже полностью готов к ее тиражированию, и приличную бумагу где-то достали. Своей бумаги еще не было. Мне все понравилось. Особенно гравюры на дереве. Было в этой азбуке что-то неуловимо схожее с букварем Льва Толстого. Только вот предисловие, где стояло, что: «Данный труд создан в одна тысяча четыреста восемьдесят первом году от Воплощения Господа нашего Иисуса Христа в замке Дьюртубие по высочайшему повелению рея Франциска I Феба для своего народа», – я посчитал неполным. Взяв перо и обмакнув его в чернильницу, собственноручно добавил: «…стараниями шевальер Аиноа, дамы д’Эрбур, эскудеро Франциска дю Валлон де Монкорбье и капеллана провинции Пиренеи ордена Горностая фра Урбана».

– Вот так вот. Народ должен знать своих культурных героев, – сказал я, поставив точку.

Присутствующий при этом отец Жозеф, восхищенный простотой задумки, дающей максимум эффективности в обучении, рассыпался в комплиментах уму нашей шевальер. О как… Я и не подозревал, что он может быть таким галантным.

– Не стоит только на этом останавливаться, дама Аиноа, – заявил я ей, когда священник закончил усиленно хвалить ее труды. – Шута я заберу с собой. Мне без него в По будет скучно. А вам предстоит трудная работа по составлению общих правил нашего письменного языка, единого для всех его диалектов. Нужен полноценный учебник для второго этапа обучения. То, что дети будут учить после Азбуки, с примерами и разъяснениями трудных мест. Мне кажется, что фра Урбан и дальше не откажет вам в помощи.

Капеллан с готовностью кивнул свежевыбритой тонзурой.

– А что с Азбукой дальше делать? – спросила меня зардевшаяся от похвал девушка.

– Азбуку – в печать. Для начала ее раздать по приходам на территории Ордена и обязать приходских священников заниматься ею с детьми по воскресеньям. Начните со своего Эрбура. Затем среди мурма́нов. Все за счет Ордена. Два десятка экземпляров отослать епископу Бильбао для семинарии. Как распределять ее дальше, в первую очередь среди городского населения, и за какие средства – подумаем позже. Это работа не на один год даже. Набор Азбуки сохранить, чтобы не делать его каждый раз, когда потребуется допечатать какое-то количество экземпляров.

Отец Жозеф дождался, пока я закончу свои славословия, и внес неплохое предложение. Именно то, о чем я запамятовал:

– Сир, а что будут читать люди, которых вы обучите читать и писать на эускара? Мне кажется, что только Азбуки с учебником будет недостаточно. В комплект для изучения необходимы еще другие книги, которые нужно будет читать. А их нет.

– Да… – сокрушенно согласился я с ним. – Но где мне взять писателей-басков? Их и не появится, пока у нашего народа не будет письменного языка.

– На первых порах можно обойтись переводами, – вставил свое мнение шут.

– Жития святых прекрасно подойдут для этого, – высказался капеллан. – Это же не богослужебные книги, для которых существуют только три утвержденных Святым престолом языка – еврейский, греческий и латынь. Я не прав, святой отец?

– Правы, – отозвался отец Жозеф. – Я даже знаю, с чего начать. С жития святого Фурминта, епископа Помплоны. Справитесь с этим?

– Ужас, – чуть не всхлипнула Аиноа, – это же еще столько работы впереди… Одно цепляет за собой другое, и так конца-края не видно.

– Я справлюсь, – заявил брат Урбан, – и надеюсь, что в этом буду не одинок. Найдутся в нашем народе последователи. Не могут не найтись. Особенно если на то будет благословение кардинала – примаса нашей церкви. К тому же без его воли мы не сможем на эускара издать Катехизис.

– Кардинала я беру на себя, – заверил я творческий коллектив. – Он гаск. И вряд ли ваше подвижничество встретит с его стороны сопротивление. Надеюсь, что к моему отъезду вы подготовите мне несколько экземпляров Азбуки. Так сказать, в представительских целях. Тогда можно будет предметно поговорить с ним и о Катехизисе. Думаю, что к Рождеству я этот вопрос решу. А вы тоже не сидите без дела – готовьте перевод Катехизиса.

Короткая толстая мортира глухо ухнула и, присев станком, немного отъехала назад на своих маленьких катках. Из дула вырвался сноп огня, и каменное ядро со свистящим гулом улетело. Но увидеть, куда оно делось, помешал медленно расходящийся густой и едкий пороховой дым от выстрела. С ветрами в ущелье не везло – то очень сильный, то совсем никакого.

– И сколько шагов дистанции выстрела? – спросил я, откашлявшись.

– Где-то шесть сотен, – ответил мастер Уве…

Простите, мастер Оливер, конечно. Никак не привыкну, хотя сам же его и переименовал.

– А если опустить угол возвышения? – внес я предложение.

– Тогда еще меньше будет, сир, как и в том случае, если угол еще поднять. В этом положении самая большая дальность – проверено еще вчера, – заверили меня.

Ну да… примерно сорок пять градусов. Но примерно. Надо будет транспортир на станок приладить. Или по транспортиру точнее выставить отверстия в станке.

– Бомбами стреляли?

– Стреляли, сир, но толку мало. Разрывает ее на две половинки ровно по сварке. А отливать их по скульптурной технологии… так они дороже золотых вам выйдут. Сегодня отольем новые из переоловяненной бронзы. Она более хрупкая. Посмотрим… есть еще задумки, но надо пробовать.

– А чугунные бомбы?

– К плавке свинского железа мы еще не приступали, сир. Не успели. Времени было мало. Да и по правде я старался хотя бы два рабочих образца вам вовремя представить. «Огненную жабу» вы в действии видели. «Дельфина» испытывать будем?

– Давай посмотрим. А где те половинные макеты, о которых ты говорил, что будешь на них сначала пробовать?

– Они рабочие, сир, все с ними хорошо прошло. Только их дама Аиноа забрала на стены Дьюртубие. Для обороны. Ну, раз вам такие маленькие орудия не нужны…

– Хозяйственная она у нас девушка, – усмехнулся я.

– А то… – вернул мне усмешку мастер Оливер.

– И на сколько шагов бьет маленькая мортира?

– «Лягушка» – то? Почти на пять сотен шагов, сир. Если со стены. С земли – на четыреста тридцать.

Вот не могут тут пока работать в простоте. «Огненная жаба» таки действительно была жабой. Дуло мортиры располагалось в раззявленной пасти этого бронзового земноводного, вполне себе пупырчатого и очень похожего на природный оригинал, разве что немного вытянутый. Это же сколько лишнего металла пошло на такое украшательство? Да и веса добавило к орудию нехило. Ладно, по этому поводу я вставлю пистон мастерам при «разборе полетов». Потом… Сейчас их хвалить надо.

Пока мы беседовали с мастером, многочисленный расчет мортиры, переждав разрежение порохового дыма, немного неуклюже суетясь, прочистил канал ствола и затравочное отверстие. Засыпали порох, запыжили орудие, подсыпали в затравочное отверстие порох из роговой пороховницы и на крючках стали вставлять в дуло, опутанное канатами, каменное ядро.

– Что это, мастер?

– Брандкугель, сир. Не совсем такой, какой нужен, но кроме оливкового масла, под рукой никакого другого горючего не было. Ядро меньшего диаметра, чем обычно, как раз на размер пропитанного маслом каната. Смола, конечно, была бы лучше.

– Ядро отдельно поджигаете?

– Ни в коем случае, сир. Масло само загорится в огненном факеле, который вырывается из дула. Сейчас сами увидите.

Сын мастера, командовавший расчетом, заорал:

– На позицию!

Шесть человек, взявшись за станок, подкатили его обратно туда, где мортира стояла перед выстрелом.

– От орудия!

И весь расчет, кроме человека, который держал в руке запальник, брызнул в стороны.

– Огонь!

Артиллерист вынул раскаленный добела запальник из небольшого костерка, горящего на железной треноге.

– Пали!

Запальник поднесли к затравочному отверстию, и все повторилось.

Выстрел.

Отскок мортиры.

Дым.

Но на этот раз повезло с ветром, который быстро отнес в сторону сизую пороховую гарь, и я увидел, как горящий фаербол пролетел по крутой высокой траектории, упал примерно за полкилометра от позиции и продолжал гореть на каменной осыпи, раскидывая в стороны яркие искры.

– Брандкугель, сир, конечно, летит немного ближе, но зато может вызвать сильный пожар за высокой стеной у обороняющихся, – прокомментировал выстрел гордый литейщик.

– Добро… – озадачился я, прикидывая: а стоит ли мне вообще сжигать города, которые должны стать моими? – Мастер, можно такой снаряд поставить на дальний настильный выстрел? Чтобы жечь им корабли, к примеру.

– Нет, сир, – покачал головой мастер. – В длинную бомбарду нужен будет совсем другой зажигательный снаряд. Я пока не вижу его конструкции. Особенно если это будет орудие типа вашего «Дельфина», заряжаемого с дула.

– А что можно сделать, чтобы увеличить дистанцию выстрела из такой мортиры, хотя бы в два – два с половиной раза?

Я имел в виду конкретные проливы между материковыми берегами и островом в бухте Сен-Жан де Люз, где в настоящий момент заканчивают разравнивать площадку под форт береговой батареи.

– Разве что только удлинить ее ствол на два калибра как минимум. Но тогда мортира выйдет очень тяжелой, и вшестером ее особо не потягаешь. Да, сир. Именно так. Переставлять с места на место такую большую мортиру придется с помощью быков.

– Не потребуется переставлять. Большая мортира будет стрелять с одного места. Но должна будет полностью перекрыть пролив у мыса Сокоа. И жечь там вражеские корабли.

– У меня есть время, сир?

– Да, есть. Примерно до Рождества. Сделать такое орудие и испытать его в проливе. Если все получится, тогда сделаешь мне четыре таких монстра, по два на каждый пролив. И соответственно к ним подбери четыре расчета.

Мастер Крупп почесал пятерней в затылке, сдвинув берет на лоб.

– Сына вы заберете с готовыми орудиями? – спросил он в надежде, что я этого не сделаю.

– Конечно. Он так лихо командует. Мне его некем пока заменить.

– Сир?

– Слушаю тебя.

– Мне сказали, что в Наварре, в городе Туделе, что стоит на берегах реки Эбро, есть как мастера, способные изготовить бомбарды, так и люди, умеющие из них стрелять. Мне бы хотелось, чтобы сын как можно скорее вернулся сюда, к работе в литейке. Мне одному будет трудно. Пройдемте к «Дельфину» – это, кстати, его первая самостоятельная работа, сир. Я был занят мортирами и колоколами, а он полностью сделал орудие по вашему проекту. Так что выгоднее его использовать на производстве, чем в походе или осаде.

Мы прошли на вторую позицию, куда уже по отмашке мастера переместился его сын, поднявший на ноги второй расчет.

Сама пушка была обычным для меня четырехфунтовым шуваловским «единорогом» на аракчеевском лафете и представляла собой короткую пушку-гаубицу с углом возвышения ствола от минус пяти до плюс двадцати двух градусов. То есть могла еще использоваться и как горная пушка, что вблизи Пиренейского хребта немаловажно. Одно плохо – наведение осуществлялось с помощью плоского деревянного клина. Винтовой механизм наведения еще предстояло «изобрести».

Отличия от взятого мной из памяти донорского образца были чисто декоративными: ручки изображали выпрыгивающих из воды дельфинов, а не единорогов. И вместо вингарда – дельфиний хвост. Длина ствола в шесть калибров меня порадовала: раньше казалось мне, что получится у Круппов ствол короче. Все же его отливали, а не растачивали. А это намного сложнее – отлить ровный канал ствола. Шуваловский «единорог» был в семь с половиной калибров длиной. Это позже их стали удлинять. Особенно для флота.

Облазил всю пушку, нашел дефект – ось, соединяющая облегченные спицованные колеса, была деревянной.

Подозвал к себе младшего Круппа и сказал:

– Хочешь быть мастером?

Выглядел парень браво. Отвечал смело и четко. Видно, что дело огненное ему нравится.

– А кто не хочет, сир. Для того и стараемся в подмастерьях.

– После показа, если меня все устроит, замени ось в лафете на железную. И еще одну сделай в запас, на случай поломки. Запасные колеса есть?

– Запасные колеса есть, сир, – смотрит подмастерье на меня прямо, глаз не прячет, – но с железом нужда большая. Не хватает.

– Наизнанку всех кузнецов в округе выверни, а достань и сделай к нашему отъезду. И приготовь к походу расчеты обоих орудий. И все нужные припасы из расчета на два сражения.

Поглядел на погрустневшего парня и подсластил пилюлю:

– Действовать можешь моим именем. Нет у нас времени на раскачку. А теперь показывай, что у тебя получилось. На сколько шагов эта твоя пушка бьет?

– Каменным ядром – на восемь сотен шагов, галечным дробом – на триста. При прямой атаке латной кавалерии сможем перезарядиться один раз, – выдал он подробное объяснение и закончил весьма пессимистически: – А там как бог даст.

– А если поставишь полдюжины таких пушек в ряд? – спросил я его.

Подмастерье широко улыбнулся:

– Тогда, сир, как им бог даст.

А я подумал, что озаботиться нужно не только самой артиллерией, но и полевым инженерным обеспечением ее позиций. Хотя бы простейшими редутами из забитых грунтом туров, сплетенных из лозы. Их еще в Севастополе в Восточную войну применяли в середине девятнадцатого века. Так что вполне себе вундервафля будет. Везти с собой эти плетеные конусы легко и компактно, вставив один в другой, а грунт есть везде. Надо только озаботиться заранее шанцевым инструментом и саперами. И опять все утыкается в грамотного инженера, которого еще только предстояло мне найти. Еще рогатки простейшие из дерева можно и на месте сколотить. «Чеснок» не помешало бы рассыпать на вероятном направлении удара кавалерии по артиллерийской позиции. Вот все здесь так: куда ни кинь, одно тащит за собой другое.

Испытание пушки меня откровенно порадовало, даже больше чем проба мортиры. Для нормального мортирного боя нет сейчас реальных баллистических вычислений. Все на интуиции наводчика пока.

Ладно, математиков можно соединить с астрономами в Картографической школе, а потом и навьючить этой «чисто теоретической» проблемой. Но улита едет – когда будет? А отравить меня хотят прямо сейчас. И не враги, а свои. И против них пушки бесполезны. Ну вот… опять я начал упиваться грядущими бедствиями.

Потребовал немного уменьшить угол возвышения ствола «Дельфина», а то первые два ядра, пролетев по красивой дуге, смачно врезались в шар земной и в нем застряли. Третий выстрел дал ожидаемый мною эффект – каменное ядро, пролетев шагов семьсот, отскочило от земли и пролетело еще на три сотни, где, столкнувшись с валуном, раскололось на части.

– Вот так и тренируйтесь, – выдал указивку. – Добейся двух рикошетов от земли с одного выстрела. И тогда нам никакие кабальеро на «железных» конях не указ. Попробуй поиграть с разницей в насыпке пороха в заряд. И еще: щетину на баннике постриги спереди на конус, чтобы с поворотом можно было надежно очистить зарядную камору от несгоревших частиц пороха. Не дай господь, останется там что-то тлеющее, а вы заряд свежий насыплете… Хоронить нечего будет. А так я вами доволен, мастера Круппы.

Про излишне толстый ствол гаубицы пока ничего не стал говорить. Не столь я учен в металлургии. Так, на уровне музейщика и историка оружия. Не больше. Может, тоньше отлить у них и не получится, а время, такое дефицитное время, я у них отберу на пустые эксперименты.

Приказав Микалу раздать премию по серебряному мараведи каждому артиллеристу и по золотому Круппам, вместе со свитой я покинул полигон.

Да… права Аиноа: ущелье действительно не узнать. Основательно мастера за такое короткое время загадили райский уголок, в котором я некогда охотился на горного козла. Вот, блин, уже и «некогда»… всего-то почти три недели назад. А считалось, что все в Средневековье делалось медленно. Смотря как стимулировать.

В Сокоа сержант-майор меня не порадовал. Пехоты он не набрал. Так, полтора десятка ронделеро, вооруженных короткими мечами и круглыми щитами. Из защиты – только шлем без забрала и бригантина. И пяток случайно прибившихся аркебузиров без контракта. Все со своим вооружением.

– Насчет конных арбалетчиков, сир, я послал по окрестным деревням, но пока желающих немного. Хинеты есть, но они не арбалетчики. А у арбалетчиков со здешних гор нет коней, да и люди они дикие какие-то. Не внушают… Если вы позволите, сир, то я арбалетчиков наберу вам в Бигорре и Беарне. А вот кто приходил в пехоту наниматься, то все или у мастера Круппа, или на стройке трудятся. Учебы еще никакой с ними не было. Нет у них ничего из оружия. Максимум – примитивный тесак.

Смотрит виновато. Неприятно ему оправдываться. Хотя я его не ругал – что можно сделать за пару недель? Артиллеристами меня обеспечил – и то слава богу.

А из тех, кто без оружия на стройке вкалывают, но хотят быть солдатами нужно саперный отряд создавать. А для этого опять-таки требуется заказать кузнецам кирки-мотыги, штыковые и совковые лопаты из железа, а то пользуются тут пока лопатами деревянными, только по кромке металлом оббитыми. А про большую совковую лопату даже представления не имеют. Опять всё требуется, требуется, требуется…

Когда же это закончится?

Всласть пострелял из аркебузы, предоставленной мне кандидатом в мои солдаты.

Ужаснах. Тяжелое это ружжо как смертный грех. Мушки нет, целика нет, стрелять можно только с упора – рогатой сошки. Приклада нормального и того нет, аркебузу под мышку берут: наверное, чтобы ключицу отдачей не сломать, а то калибр у этого ружжа слоновый, как бы не десятый – пуля грамм сорок весит. Хорошо хоть замок есть, хоть и фитильный, но со спуском. Кнопочным. Нажимаешь сбоку на кнопочку, сверху на затравочную полку падает тлеющий фитиль и зажигает порох. А сам выстрел если случится секунд через пятнадцать, то это еще хорошо. Впрочем, вполне достаточно времени, чтобы цель убежала с прицела.

Сам стрелял из этого агрегата три раза и все три по цели промазал на ста шагах. Зря, что ли, генералиссимус Суворов про более совершенную фузею сказал, что «пуля – дура, штык – молодец». В общем, мне хватило для понимания процесса.

Вывод? Залповую стрельбу плутонгами не дураки придумали. С такой техникой это пока самый эффективный прием использования ручного огнестрела. Только вот не по двадцать в ряд надо аркебузиров ставить, а по сто. Будем думать о структуре и тактике. Отказываться от самого современного оружия из-за его несовершенства я не собираюсь, потому что точно знаю, что за ним будущее.

Посмотрел, как стреляют сами аркебузиры, удивился, что они все же умудряются через раз попадать в ту же цель, по которой я промазал. Впечатлился и сказал, что их всех беру к себе на службу.

Мужики довольно заулыбались: голод этой зимой и разбой, как преодоление голода, им уже не грозили.

Постоял на расчищенном мысу, полюбовался бухтой, прикинул, где тут поставить мортиры – бить брандкугелями по кораблям в проливе, – и понял, что лишние они тут. Прав шут, трижды прав: навесной огонь и привычный местным людям требушет обеспечит, в том числе и огненными ядрами. А из артиллерии нужно ставить сюда длинные пушки крупного калибра. Опять обознатушки-перепрятушки… хорошо, что вовремя я это заметил, пока мастер Оливер очередных гигантских «жаб» не наваял.

А с башней? С башней все было в порядке, если порядком считать стройку – дело по определению бардачное. Копошатся на ней несколько десятков людей, и все при деле. Никто не сачкует.

Каготов рыл двадцать устроились отдельно ото всех у куч собранных камней и стучат молотками по долотам – ядра ваяют. Проверяют диаметр примитивным кружалом и дальше стучат.

Присмотрелся я к ним внимательно и не нашел у них никаких расовых отличий от окружающего народа, разве что уши у них были без мочек. Ну, такое не редкость даже в России. Когда я еще в школе учился, шутка ходила такая: у кого мочки уха нет – тот уродился не в отца, а в проезжего молодца. И не еретики они какие, не иноверцы, в церковь хотят католическую и усердны в этой вере. Но все равно… все равно… И дверь в церковь для них отдельная – низенькая такая, чтобы без поклона войти было невозможно. И села у них свои, и источники вод отдельные от остальных людей, и даже касаться их обычным людям западло. Вот как.

Мало того – босиком по земле каготам ходить нельзя, чтобы землю собой не осквернять. Прямо индийская каста неприкасаемых какая-то. Вот женщины у них славятся как самые лучшие акушерки – тут прикасаться к ним не брезгуют. Жить-то хочется. А мужики их работают с камнем, землей и деревом. Еще могильщиками. Остальные ремесла им запрещены. Что же их так дискриминируют-то почище иноверцев – евреев и мавров? Вопрос.

Все эти сведения вывалил на меня дон Оуэн де Левеллин в предупреждении, чтобы я не «опарафинился» ненароком, не «законтачил» случайно с местной «обиженкой». Но больше дон напирал на то, что он сделать успел и что дальше планирует. Естественно, с показом отрытых уже ям и куч земли и камней.

Слушал я валлийца вполуха, а сам вдруг пришел к парадоксальному выводу в своих размышлениях о том, что франкмасоны вполне могли произойти от каготов. Много их не только в землях под моими коронами, но и по всей Франции, разве что кроме совсем уж севера. И все они строят по городам большие кафедральные соборы по нескольку веков, поколениями. Сарай для хранения инструмента называется у них ложей, а сами они – масонами, каменщиками. Вот она, самая натуральная масонская ложа – у меня перед глазами. Кособокая халупа на краю мыса, выложенная на сухую из дикого камня и крытая тесом. Рядом несколько палаток, в которых эти самые масоны-каготы живут.

Франкмасонство основным символом имеет усеченную пирамиду. В невидимой части пирамиды – там, где «всевидящее око», расположены адепты выше тридцать третьего градуса посвящения – невидимое правительство. А все президенты, короли и аристократы выше тридцать третьего градуса не поднимаются никогда – они власть видимая, подчиненная невидимой. А подчинение у франкмасонов беспрекословное – основной стержень этой тайной организации. Там простить тебе могут все, кроме непослушания, которое карается смертью.

А франкмасонский лозунг «свобода, равенство, братство» можно толковать и специфически. Свобода и равенство – каготам, а братство – исключительно франкмасонское. Они же друг другу братья, даже официально. Но профанам вешали лапшу на уши совсем о другом… Об архитекторе Вселенной, филантропии и прочей бла-бла-бла. Впрочем, профанам всегда и везде развешивают по ушам лапшу. На то они и профаны – пушечное мясо революций.

И еще одно подозрение – так, штришок в общую картину: после победы франкмасонской революции во Франции в конце восемнадцатого века все документы о каготах, как и их списки, которые обязательно велись в мэриях Французского королевства, были уничтожены, и каготы, поменяв фамилии, слились с остальным населением как простые граждане республики. То же самое произошло и в Испании во время оккупации ее войсками Бонапарта. Возможно, вся испанская война новоявленного императора Французской республики именно для того и была задумана.

Однако до того, как это случится, еще целых триста лет пройдет. Из которых сто придется на религиозные войны католиков с протестантами. А политика – это только то, что «здесь и теперь». Можно пока мне этот фактор окружающего пространства и не учитывать. Или учитывать в своей переселенческой политике в Новый Свет. Сманить туда каготов Франции, к примеру, пообещав свободу и полное отсутствие дискриминации… Мне – население в колонии, а Пауку – ослабление экономики…

– Сир, вы слушаете меня?

– Простите, дон Оуэн, немного задумался. Но вы тут неплохо развернулись, как я посмотрю, за столь короткое время.

Обнадежил я дона Оуэна, что все идет по плану и так как надо. А сам он – молодец.

И оставил его дальше тут хозяйствовать. Только предупредил, что конному стрелку, который лечится в замке от раны, полученной в морском сражении, я разрешил жениться и остаться на службе в Ордене, даже если ему суждено быть навек увечным. Куда его употребить – пусть валлиец сам думает. А то как же? Слово принца тверже стали.

Пора, пора мне выдвигаться в По. А то я стал замечать, что придумываю себе все новые и новые дела и отговорки, чтобы только отсрочить свое свидание с маман, Дочерью Франции, мать ее, принцессой Мадлен. Боюсь я этой встречи. Материнское сердце – вещун и может узреть то, чего не поняли другие. Что сын ее стал не тот уже… Подмененный. И в существующем политическом раскладе ей это может показаться даже выгодным. Если она заодно с Пауком против меня, пока еще в ее мыслях родного сына.

Да. Осталось осмотреть только верфь в Сибуре, где строят мне шхуну… и в путь.

Откладывать больше нельзя. Аргументы в пользу задержки броска на По у меня кончились даже для своих ближников. Дальше мое поведение будет рассматриваться как нерешительность и даже трусость. Что не есть хорошо для правителя в это время.

Однако все не зря. Теперь за мной стоит какая-никакая, а все же сила. Даже «последний довод короля» есть. А что у меня было в день высадки в Биаррице? То-то же.

Глава 9

Те же и фон Врунгель

В Сибуре дотошно облазил всю верфь, принадлежащую близнецам. Самолично обмерял веревкой уже установленные на киль шпангоуты набора будущей шхуны и… спустил на корабелов всех собак, которых только знал и видел. Первый раз за все попаданство я сорвался на крик. Припомнил всю возможную ругань всех времен и народов двух миров. И это мне показалось еще мало. От повбывав бы гадов…

Марк, безмятежно улыбаясь, уже многозначительно поигрывал своим скоттским топором, добивая своим видом и так уже мной устрашенных до предела близнецов.

– В общем, так, мастера, – закончил я разнос. – Ваяйте для начала мне маленькую модель. Игрушечную. С локоть длиной. Один набор без обшивки. А там будем посмотреть. Может, хоть так вы научитесь делать набор симметричным. Заодно обводы проверим.

– Сир. Мы так никогда еще не делали, – оправдываются мастера по третьему кругу. – Обычно сначала строится обшивка, а только потом ее распирают внутренним набором.

Захотелось снова наорать на них, обозвать обидно по-всякому, но, видно, запал я пережег. Сказал уже спокойно, но ехидно:

– Оставьте это для корыт, которые в Англию вино и шерсть возят вдоль берега. Мне нужна ОКЕАНСКАЯ шхуна. Я разве плохо вам объяснил, что я от вас хочу?

– Все верно… Но так не делается, сир. Никто так не делает, – опять тупо завел шарманку один из близнецов, навскидку я и не угадаю, кто из них кто.

– А мне начхать с высоты мачты, кто как не делает. Вы будете делать, как я сказал, и никак иначе. Что это за круглый нос вы мне тут напроектировали? Шхуна должна резать волну, а не давить ее, зарываясь в воду.

– Для того, сир, и делается вогнутая палуба, чтобы волна, захлестнувшая корабль, быстрее с него ушла.

Хоть кол на голове теши… Упрямые болваны. Уперлись рогами в стапель и только оправдываются. И что удивительно, они абсолютно уверены в своей правоте. А вроде как недавно совсем такие надежды подавали. Да, тут без авторского надзора, боюсь, ничего не получится. А на надзор-то у меня времени нет. От слова «совсем».

– Это уродство разобрать к бебеням. Кроме киля. Его вы вроде нормальным сделали, заглубленным к корме. И не возражать мне! Дальше… сначала делаете модель и чертежи. В масштабе. И только потом будем говорить о реальном строительстве судна, когда поймете, ЧТО ИМЕННО надо вам строить.

И добил коварно:

– Все переделки – за ваш счет.

Остановился передохнуть… Мля… как тут все запущено. И эти близнецы вроде как молодые, не зашоренные еще. Что же с другими мастерами будет? Которые давно привыкли ваять все только по отчине и дедине? Не строят пока тут по чертежам. Все на глазок. Даже океанские каракки, на которых ходят в Африку португальцы, строят так же. Видел одну уже. Без слез не взглянешь. Разве что большая. Как на таком корыте Колумб до Америки смог добраться? Сие тайна для меня великая есть.

Вот и тут правая часть шпангоута у изделия близнецов на десять дюймов шире левой… а должны быть строго симметричными. Привыкли, понимаешь, строить круглые кокки. Берут груз и обшивают его деревом – вот вам морской торговый корапь. В случае бури можно и на берег выкинуться. Благо далеко от него не плавает пока никто.

А мне нужна надежная коробочка, способная переплыть океан.

Сам виноват. Надо мне было сразу от них модель и чертежи потребовать. На бумаге-то оно проще исправлять. Хоть и дорогая тут бумага, но всяко дешевле корабельного леса обходится.

Отвернул я свой взор от корабелов, на бухту посмотрел. Пустая бухта – рыбаки на вечерний промысел трески вышли. На море, что ласковой волной набегало на песчаный пляж, и на силуэт башни на мысу Сокоа посмотрел, чтобы успокоить сердце тем, что хоть где-то все идет у меня нормально и по плану.

В бухту лихо заходил корабль. Интересный такой. Фок-мачта вся в прямых парусах в четыре яруса, а грот и бизань как со шхуны сняли. И два кливера есть. Я даже название такому парусному вооружению припомнил – баркентина. Надо же – я считал, что они позже появились, где-то на рубеже шестнадцатого и семнадцатого веков. А тут, оказывается, на них уже плавают. На сто лет раньше. Чудны дела твои, Господи. Может, я не те книжки читал? Или прав Фоменко, что мы себе в истории несколько веков приписали просто?

На рейде парусник бросил якорь и убрал паруса. Красиво убрал. Разом. Спорая там команда: видно, слаженная не одним походом. И боцман наверняка тот еще цербер.

Обернулся опять к своим корабелам. Напомнил еще раз:

– И все нагели медные ставить. Деревянные нагели океанская волна сразу расшатает. Вам хоть это понятно?

Близнецы активно закивали головами, подтверждая собственную понятливость и сообразительность.

– Да, сир. Сначала делаем чертежи и модель. Все как вы хотите.

Чувствовалось, что мастера давно уже раскаялись в том, что согласились работать на царственного заказчика. Но куда деваться-то им теперь с подводной лодки?

– Привезете их мне в По. А это безобразие, – показал я на недостроенный скелет корабля, – разобрать, чтобы я его не видел.

А вот дальше опять пришлось выступать в качестве учителя. Только уже черчения. Схематически изобразил близнецам палубные срезы, продольную и поперечные проекции шхуны со всей требуемой начинкой. И объяснил, что я понимаю под понятиями масштаб и шаблон. Вроде вняли. Хотя еще сомневаются. Весь их предыдущий успешный опыт совсем о другом твердит. На глазок все привыкли… как русский Левша аглицкую механическую блоху подковывал.

– Молодой человек, – послышалось с ближнего пирса обращение с сильным гасконским акцентом. – Да, дамуазо, я к вам обращаюсь. – И через паузу: – О, простите, молодой кабальеро, не чаял увидеть золотые шпоры на столь юном и прелестном создании.

На пирсе стояли два человека, странно одетых для этого времени и этих мест.

Невысокий, худой, но жилистый кабальеро с торчащими вразлет усами и бородкой-эспаньолкой, пристальным взором серых глаз из-под широкополой черной шляпы, украшенной длинными страусовыми перьями: красным и белым. Перья красиво трепало легким ветром, но золотая пряжка, которой они прикреплены к тулье, не давала им улететь. Надето на нем было нечто скорее подходящее к веку семнадцатому, чем к пятнадцатому. Темно-синий, почти ультрамариновый распахнутый кафтан с золотыми галунами и без воротника длиной до середины бедер. С карманами! Камзол под ним тонкой оленьей замши с тиснением. Цвета светлый беж. А ворот белоснежной рубахи подвязан красным шейным платком, причем на пионерский узел. Как я когда-то красный галстук в школе подвязывал. Узкие черные штаны заправлены в высокие кавалерийские ботфорты мягкой серой кожи. Высокие голенища завернуты вниз широкими раструбами, как у киношных мушкетеров. На красных каблуках маленькие золотые шпоры с коротеньким «репьем» и гладким колесиком. Не привязные, а прибитые высоко к каблуку, чтобы по палубе ходить не мешали. Чисто символические, как показатель статуса, а не орудие управления конем. За золотой парчовый шарф, опоясывающий камзол, заткнут длинный колесцовый пистолет, как бы по контрасту с пальцами, унизанными многочисленными дорогими, но безвкусными перстнями – совсем без украшений и сильно потертый. На шикарной перевязи – эспада в дорогих ножнах. Национальность его определить было затруднительно. Лет ему было около тридцати.

Его спутник был одет примерно так же, только застегнут наглухо. На пуговицы! Перья на шляпе – черное и красное. А галуны на камзоле серебряные. На шее – стальной горжет с позолоченными изображениями якоря, наложенного на перекрещенные стволы пушек. Красовался широкой рыжей бородой и носом картошкой. Ростом он повыше первого, и в плечах существенно шире. Виднеющийся из-под шляпы лоб представлял собой один рваный шрам. С виду похож на кельта. Золотые шпоры присутствовали и у этого. Вооружен он был морским кортиком.

Нобили.

За их плечами, в некотором отдалении, тиская в руках короткие глефы, топчутся четверо здоровенных негров. Одеты как попугаи с претензией гаремных евнухов. Охрана, козе понятно. Из рабов. Португальцы в последние годы стали ввозить в Европу «черное дерево», можно сказать, массово.

Еще двое таких же негрил остались сидеть в шлюпке, привязав ее к пирсу.

– С кем имею честь? – поинтересовался я, испытывая некоторый когнитивный диссонанс, а если по-простому, то полный разрыв шаблона.

Стоящий передо мной крендель больше смахивал на киношного капитана Блада, чем на моряка пятнадцатого века. Он своим видом также выламывался из окружающей действительности, как, к примеру, был бы неуместен и в двадцать первом веке на московской улице.

– Сердечно простите, молодой кабальеро, мое невежество, – очень вежливым тоном ответил мне старший собеседник, но с некоторой ноткой издевки, как я почуял, – я не представился. Нет мне прощения. Разве только принять во внимание, что болтаемся в море мы уже больше месяца и несколько одичали в походе…

Тут его спутник, не удержавшись, фыркнул, стушевался и опустил глаза. А худощавый продолжил и наконец-то представился:

– Я капитан Ян фон Врунгель, а это мой лейтенант корабельной артиллерии юнкер Уильям фон Лом. Мы сошли с того парусника, что одиноко сейчас торчит на вашем рейде. Нам бы хотелось сделать в вашем порту некоторые запасы и кое-какую починку нашего корабля. Заодно проветрить команду. Не будете ли вы так любезны подсказать нам, к кому за этим обратиться, а то мы тут впервые.

Не хамят. Уже хорошо. Можно и ответить, тем более я пока для них инкогнито.

– На противоположном берегу реки, видите, да, вон там… есть таверна без названия. Она тут работает за справочное бюро. Кабатчик знает тут всех, все и вся. Только с условием, что вы закажете у него обед. Рекомендую кальмара в собственных чернилах – это у них фирменное блюдо. Девочек ваша команда найдет у него же.

– Благодарю вас, молодой кабальеро, за участие в наших нуждах. Позволите мне еще один вопрос?

– Задавайте.

– Где мне найти принца Вианского? У меня для него почта из Нантского Отеля от его тетушки. И груз.

– В Дьюртубие, – неожиданно выпалил я, хотя скрываться от них отнюдь не собирался, – это отсюда половина лиги будет по римской дороге на запад. Не заблудитесь. Но советую прибыть туда под вечер. Днем принц мотается по округе как метеор.

– Я вижу, кабальеро, вы в курсе дел принца. Служите при его дворе? – поинтересовался капитан.

– Некоторым образом, – усмехнулся я. – Дам вам один совет… Чтобы быстрее попасть на аудиенцию к принцу, обаяйте его цербера – даму д’Эрбур. Вы понимаете… – подмигнул я правым глазом.

– А как мне вас там найти? Чтобы отблагодарить, если все пройдет как надо.

– Спросите барона де Батца, сеньора де Кастельмор. Дама д’Эрбур вам покажет.

– Барон… – поклонился мне капитан.

– Капитан… – вернул я ему учтивый поклон.

Фу-у-у… Ушли. Сели в шлюпку и погребли к таверне.

– Кабальеро, а как называется ваша шебека? – крикнул им вдогонку один из близнецов, удостоверившись, что я потерял к ним видимое внимание.

– «Виктория», – донеслось со шлюпки.

А я в это время крутил в голове новый пасьянс. На наемных убийц эти моряки вроде не похожи. Но кто его знает? Мошенники на доверии никогда на мошенников не похожи, но на том люди и ловятся. Тем более что упоминание моей бретонской тети должно было априори меня к ним расположить. Так что я правильно назвался им бароном. Эти местечки – также мои владения. Имею право называться по любой принадлежащей мне земле. Никто не запрещал. Ну, и… какая-никакая страховка, раз эти кабальеро не знают меня в лицо. Но зато я получил временной люфт, которым непременно желаю воспользоваться.

– Как ты назвал их корабль? – спросил я корабела.

Тот ответил:

– По корпусу это медитерранская шебека, сир, а вот мачты на нем совсем другие. И паруса.

– Кстати, обрати внимание на их грот и бизань. Наши паруса должны быть такими же. Только на фоке сверху будет один прямой марсель.

– А треугольные паруса на бушприте у них такие же, как вы нам тогда рисовали?

– Да. Это кливера. Но надо будет сделать их три, а не два. Тогда блинд становится лишним.

Вышел с верфи.

Молодой де Базан службу знал и не мешкая одновременно подвел под уздцы мне Флейту, а Марку – его высокого мула.

Сев в седло, я маякнул рукой ожидающим меня амхарцам, добавив голосом:

– Атос, Портос, Арамис и Гырма Касайя – за мной.

И погнал в замок Дьюртубие. Готовится и к вечерним нежданным гостям и возможному покушению на столь полюбившуюся мне тушку юного принца Вианского. Будем бдеть по ситуации. Но ситуацию надо подготовить заранее. Мы на своем поле, и ход за ними.

Отослал Сезара на мыс Сокоа за Левеллином и его валлийскими лучниками.

В замке, не успев спешиться, отдал многочисленные распоряжения на вечернюю диспозицию: кто, куда, где и зачем. Особо проинструктировал Аиноа, которой отводилась роль, ей несвойственная, и я опасался, что она ее провалит.

Напившись воды, поскакал дальше – в Эрбур. Точнее, в ущелье рядом с Эрбуром.

Младший Крупп уже закончил свою серию испытаний «Дельфина» и, сидя на хоботе лафета, с аппетитом уплетал хлеб с сыром, запивая еду сидром. Вид его закопченной рожи был чертовски уставшим. Орудийный расчет в некотором отдалении что-то себе кашеварил на костре.

Показав рукой, чтобы они не вставали и не прерывали своего занятия, проехал мимо в дальний отрог ущелья – туда, где был обнаружен выход каменного угля на поверхность.

Там махало кирками десятка два рабочих. Половина – в цепях, бывшие разбойнички шайки Гамбоа, а ныне каторжники.

Еще десяток мужиков споро таскали на рогожах уголь к небольшой домне в полукилометре ниже по склону, держась за углы этих импровизированных носилок. Налицо явное нерациональное использование рабочей силы. Придется опять самому включаться с мелким прогрессорством. Я в историки в свое время пошел только потому, что не хотел на заводе работать, а теперь у меня этих заводов… только успевай поворачиваться – менеджерить и главноинженерить.

Нашел мастера Оливера около уже построенной небольшой домны, возле которой он распоряжался загрузкой каменного угля в нее. Не стал его отвлекать от производственного процесса, только попросил дать мне толкового понятливого плотника.

Когда таковой нашелся, отвел того в сторону и на песчаном пятачке у основательно уже загаженного ручья начертил примитивные носилки и не менее примитивную одноколесную тачку. Пояснил, что к чему.

– То, что сейчас на рогоже тащат четверо, на носилках будут таскать двое, а на тачке вообще катать один человек. Как это сколотить – тебе лучше знать.

– Сир, – вдруг заявил плотник, – это известные приспособления.

– Так чего тогда не используете?

Плотник пожал плечами:

– Я тут не распоряжаюсь.

– Зато я распоряжаюсь. Только постарайся сделать так, чтобы эти орудия труда не были слишком тяжелыми. Надо носить груз, а не сами носилки.

– Сир, кузов такой тачки можно сплести из лозы, как виноградную корзину. Тогда он будет легким. Или из речного камыша, если лозы в достатке не будет. Только одним днем тут не управиться. Надо будет вымачивать, плести по мокрому, а потом сушить в готовом виде. Только рама должна быть жесткой. А носилки можно сделать быстро из горбыля. Его много осталось.

– Вот и дерзай, – похлопал я его по плечу.

Напоследок Оливеру Круппу отменил заказ на большие мортиры. Дальнейшая программа-минимум теперь включала еще пять четырехфунтовых «Дельфинов». И парочку «Огненных жаб». А дальше ему пытаться делать орудия, аналогичные «Дельфину», только длиннее и больше калибром. Остановились на кратности четырем фунтам по весу ядра. Калибры в четыре фунта, восемь фунтов, двенадцать фунтов и двадцать четыре фунта. И конечно же по возможности получить чугунные ядра и картечь двух размеров. Не забывая про бомбы для мортир. Желательно тоже чугунные.

– И не бойтесь, мастер Оливер, экспериментировать с длиной ствола. Если что не сгодится в поле – пойдет в переплавку или на стены замков, – напутствовал я его напоследок. – И поставьте кого-нибудь зернить порох. Лишним не будет.

Возвращался в замок в сопровождении расчета «Дельфина». Лафет орудия был зацеплен за шкворень передка с зарядным ящиком, запряженного шестеркой мулов.

В зарядном ящике нашлось место для двадцати усиленных зарядов пороха, десятка ядер и десятка мешочков с отобранной по единому размеру и весу речной галькой в качестве картечи. На сегодня хватит, а там еще подвезут.

Для разнообразия проехался вместе с младшим Круппом на передке орудия. Ну и для того, чтобы не терять времени, а спокойно поговорить с подмастерьем по дороге о делах наших грешных на ниве улучшения смертоубийства с помощью пороха.

Испытания, которые прошли без меня, показали, что заявленные тысячи метров нормальной дальности выстрела для трехфунтового «единорога» мастера с «Дельфином» не добились, несмотря на увеличение калибра. Максимум восемь с половиной сотен. И то свинцовым ядром, которое мнется и ни в какую не желает давать рикошет. Понятно, что пять калибров длины – это не семь с половиной, как у русской гаубицы восемнадцатого века.

– Зато, сир, рикошет дает каменное ядро. Но только один. Если приноровиться, то на полторы тысячи больших шагов можно будет стрелять уверенно. Только пороха много потребуется для обучения.

– Потребуется, – согласился я с ним. – Но от этого никуда не деться. По-другому учить еще не придумали. И не придумают.

– И порох дрянь, сир, полностью не сгорает.

– И что придумал? По глазам же вижу, что придумал.

– Зернить его, как вы говорили, времени нет. Я приказал подмочить часть, и влажным скатать его в горошины. Сейчас на солнце сохнет. Думаю, так увеличится поверхность его одновременного сгорания, о которой мне говорил отец.

– Ты – гений, – мне осталось только восхититься смекалке подмастерья, да какого там подмастерья – мастера. – Считай, что патент мастера дель рей у тебя уже в кармане. Как и звание сержанта артиллерии.

Парнишка счастливо улыбнулся.

– Рад служить вам, сир. Я оправдаю ваше доверие.

На повороте проселка к римской дороге нас встречал озабоченный сержант-майор с полным копьем своих стрелков. Переполошил я своих ближников знатно.

Морячки прибыли в Дьюртубие к закату. На двух повозках, которые наняли в Сибуре.

Я с Саншо наблюдал из окна, как гостей встречает во дворе Аиноа. На все эти церемонные бабуиньи танцы с поклонами. Как вдруг кантабрийский инфант воскликнул, когда фон Врунгель снял шляпу и с поклоном обмахнул ею перед шевальер свои ботфорты.

– Не может быть! – и перекрестился.

– Чего не может быть? – не понял я его.

– Его не может быть. Он же сгинул лет восемь назад в горах. С тех пор о нем ни слуху ни духу не было.

– Ты про кого это?

– Про Бастарда.

– Какого бастарда?

– Есть, Феб, только один Бастард с большой буквы. Арманьяк.

– И кто он?

– Твой Врунгель.

– С чего он мой?

– К тебе же приехал…

– Что еще я про него не знаю?

– Он был любовником твоей матери.

– Это уже серьезно, – задумался я и немедленно сел на измену. – Но так тому и быть. Действуем по плану.

Шевальер Аиноа вошла в мой кабинет, не закрывая дверей, и произнесла с реверансом протокольным голосом, как заранее уговаривались, заученную наизусть фразу, обращаясь ко мне:

– Ваша милость, тут капитан баркентины «Виктория» Ян фон Врунгель просит аудиенции у принца Вианского. Какие будут распоряжения?

При этом хитро блеснула глазами и исподтишка показала мне средний палец… с новым перстнем, отсвечивающим зеленым светом большого изумруда.

Есть! Попался на взятке, голубчик.

– Проси, – ответил я ей, подмигнув.

По моему знаку вместе с Аиноа из кабинета вышел и Бхутто. В помещении остались только я и Саншо, который слегка нервничал.

Капитан смело ввалился в дверь, отмахал положенное количество раз перьями шляпы по ботфортам.

Инфант сразу подбоченился, сел в кресло около письменного стола и, слегка повертев в руках, надел на голову корону инфанта. Холодно осмотрев с головы до ног визитера, он произнес.

– Я – дон Саншо, принц Вианский, готов выслушать ваши просьбы, капитан.

Капитан немного оторопел, но быстро взял себя в руки.

– Простите меня, благородные доны, но, насколько я наслышан, принц Вианский – юноша пятнадцати лет и блондин.

При этом пристально посмотрел на меня.

– Дон Саншо носит титул принца Вианского согласно брачному контракту с сестрой рея Наваррского дона Франциска Первого Феба, – ответил я на невысказанный Врунгелем вопрос.

– Малышка Каталина вышла замуж? – удивился фон Врунгель. – Что ж… поздравляю ее со столь блестящей партией.

Протокольный поклон в сторону Саншо.

Тут в закрытое окно с видом на замковый двор просочились шум со двора и яростная ругань, переходящая в матерные крики на пяти-шести языках.

Все повернули голову к оконной слюде, волшебно окрашенной закатными лучами солнца.

– Что там такое? – спросил фон Врунгель.

– Это вашим людям предложили сложить оружие, – спокойно ответил Саншо.

– Я арестован? – поднял бровь капитан.

Волнения на его лице я не заметил. Хотя свой пистолет и эспаду он сдал амхарцам на входе. Иначе бы те его к нам не пропустили.

– Пока задержаны, – ответил ему я несколько неопределенно, – до выяснения всех обстоятельств.

Открыв ставню, я выглянул в окно. Черномордые матросы во главе с бледнолицым рыжим лейтенантом, ощетинившись глефами, выстроились у внутренней стены замка. И всерьез были намерены драться. Это было хорошо видно по их лицам и ухваткам.

Напротив них с другой стороны двора под прикрытием кантабрийских латников блестел новой бронзой наведенный на них «Дельфин». А младший Крупп держал в руке и показывал им стреляющий искрами тлеющий фитиль.

Стены замка занимали валлийские лучники и беарнские арбалетчики, готовые стрелять по первому приказу, да и без приказа, в случае внезапной атаки моряков.

Неожиданно подал голос фон Врунгель:

– Я ваш пленник, дон Франциск, сеньор д’Артаньян. Пощадите моих людей.

С этими словами капитан вытряхнул из рукава тонкий стилет без гарды и положил его на стол.

– Все. У меня нет больше оружия. Если позволите, то я сам успокою своих людей. Чье-либо кровопролитие не входит в мои планы, – предложил фон Врунгель.

Я без разговоров уступил капитану место у окна. У меня от имени великого мушкетера, вычисленного капитаном по баронии Батц и сеньории Кастельмор, которую руа Франции Луи Тринадцатый возвел в графство конкретно под капитана королевских мушкетеров Шарля Ожье д’Артаньяна сто лет тому вперед, дрожь пошла по позвоночнику. Знать, и прошлые оговорки капитана были неспроста и вовсе даже не совпадениями. А тут мне напрямую выдали порцию реального конкретного послезнания. Конкретнее некуда.

М-да… с такими думками бы переспать и обдумать их завтра, но события уже понеслись вскачь.

Капитан, высунувшись наполовину в узкое окно, закричал громким командным голосом:

– Логан, tvoiu mat, немедленно выполни приказ! Это ненадолго. Просто положите оружие на землю и отойдите от него на десять шагов. И ждите меня.

Повернувшись к Саншо, он спросил:

– Этого достаточно?

– Вполне, – заверил его Саншо. И в свою очередь выкрикнул в окно:

– Всем стоять по местам! Ни в кого не целиться. Ждать дальнейших распоряжений.

Вернувшись к столу, капитан сел за него без нашего разрешения, налил себе в кубок вина, махом выпил его, утер усы тыльной стороной ладони и сказал:

– Спрашивайте, благородные доны, все, что вам интересно.

Для проверки я выглянул в окно. Матросы сложили свои глефы и, безоружные, злобно, но боязливо зыркали на стоящую напротив них гаубицу. Точнее – на ее зловещее черное дуло.

Подошел к столу. Дал знак Саншо, что спрашивать буду я. И задал вопрос:

– Насколько я понимаю, имя Ян фон Врунгель вы носите только в море? Так?

– Вы правы, барон, – с готовностью ответил моряк.

– Тогда скажите нам ваше настоящее имя.

– Барон Жан ван Гуттен, кавалер ордена Золотого руна и ордена Дракона. Бывший кондюкто лейб-гвардии его светлости Карла Смелого Бургундского. Ныне, как говорят англы, – фри ланс.

– Зачем вам лгать, когда я вас узнал! – влез в допрос Саншо.

– Мне незачем лгать вам, благородные доны, потому как никого из вас мне бы не хотелось убивать на Божьем суде. Если вы пошлете кого-нибудь на мою баркентину с запиской, то вам принесут шкатулку с жалованной грамотой от бургундского герцога мне на баронию Гуттен в Барабанте за подвиги, совершенные моей компанией при осаде Нанси. Так что это такое же мое настоящее имя, как и ваше, дон Франциск, – барон де Батц. И как ваше, дон Саншо, – принц Вианский. Хоть вы и сильно изменились, потеряв глаз, но я вас узнал, Лоссо дела Вега. Вы были пажом матушки дона Франциска в Фуа восемь лет назад. Что еще вы хотите знать?

– Ваше настоящее имя, полученное вами при крещении, – ввернул я хитрый вопросец.

– Виконт Жан де Лавардан и Рокебрен. Бастард д’Арманьяк. В настоящее время Божьей милостью Жан Шестой конт д’Арманьяк в изгнании. Теперь вы довольны, сеньоры? – не стал запираться наш собеседник.

Мы согласно кивнули головами.

– Ну… если можно уже говорить всерьез, то для начала я представлю свои верительные грамоты. Вы оба кавалеры ордена Горностая?

– Да, оба, – ответил я. – Командор провинции буду я.

Бастард сунул два пальца за обшлаг своего кафтана и вынул плоскую золотую геральдическую фигурку горностая и передал ее мне в руки. Размером она была со среднюю монету. На одной ее плоскости был выгравирован вензель из букв F и M, а на другой – знакомый мне до боли советский «знак качества»: раскинувший в стороны руки безголовый человечек в пятиугольнике, прозванный острословами «лучше не могу», и буковки «СССР».

Точно такую же пластинку для связи с ней дала и мне тетя – дюшеса Бретонская, только без «знака качества». Человеку, показавшему мне такой знак, можно было смело верить, что он послан лично от тети. Даже если это будет последний цыган-конокрад.

Ну а «знак качества»… Твою маман… Охудеть не встать. Кто еще тут знает, что я – не я, а некий попаданец из будущего, играющий роль Франциска де Фуа по кличке Фебус?

Я пристально посмотрел в единственный глаз Саншо.

– Саншо, хоть ты и брат нам по Ордену, но тут не только моя тайна…

– Я понимаю, – склонил голову инфант. – Но, сир…

– Позови сюда амхарцев для моей защиты, чтобы твоя душа была спокойна. Все равно мы будем говорить на языке, который они не знают.

– Одна просьба к вам, дон Саншо, – обратился к нему бастард.

– Слушаю, ваша милость. – Дон Саншо отвесил шутливый поклон.

– Я не хочу, чтобы имя Арманьяка связывали с тем кораблем, что стоит в бухте.

– Что ж, резонно, – согласился инфант. – Можете не беспокоиться, виконт. Я ваше инкогнито никому не раскрою.

Пока Саншо выходил из кабинета, пропустив его в дверях, вошли амхарские рыцари и рассредоточились по углам помещения.

Я налил в два кубка вина и сказал по-русски:

– Ну, вздрогнули… С приехалом, как говорится. Не тормози, а то у меня глотка пересохла. Думаешь это легко – сидеть на измене?

И после того как мы ополовинили кубки, продолжил на том же языке:

– Итак, капитан фон Врунгель, он же барон ван Гуттен, он же виконт д’Арманьяк, может, поведаете мне, как вы дошли до жизни такой… и зачем появились на орденских землях?

– Ты не поверишь, – смеясь, ответил мне бастард по-русски, – каперский патент выправить у принца Вианского. А ты сам кто будешь? Не тут, а по жизни.

– Музейщик, хранитель коллекции оружия. Историк.

– Ну хоть в этом тебе повезло, а я – так простой фехтовальщик.

– Совсем простой? – притворно удивился я.

– Ну не совсем простой. Олимпийский чемпион по сабле. Трехкратный чемпион мира и четырехкратный Европы. Заслуженный мастер спорта СССР и заслуженный тренер УССР. По последней должности тренировал сборную страны. И все… больше никаких знаний и умений. Разве что полувнятные подсказки от той тушки, в которой я прописался.

– Повезло тебе, – позавидовал я, поднимая кубок и чокаясь с братом-попаданцем. – Мне же от памяти принца не досталось ничего. От слова «совсем».

– И как же ты внедрился?

– Моей тушке, – я подмигнул, – прилетело по затылку свинцовым шаром. Так что легко было изобразить ретроградную амнезию, сложнее ее было скрыть. А дальше короля играла свита. Слава богу, путешествие было довольно длительным, чтобы адаптироваться. Но вот, откровенно говоря, встречи с маман принца я боюсь. Матери – они такие…

– Не бойся, – ответил бастард, допив вино и показывая мне кубком, чтобы я налил ему еще. – Хороший у тебя тут подвал. Знал бы ты, какое дерьмо под видом вина к нам на север привозят…

– Ну хоть в этом ничего не поменялось в мире, – засмеялся я. – Так что ты хотел сказать мне про маман?

– Не бойся маман. Она не заметит подмены. Сыном она никогда сама не занималась. Продолжай играть в амнезию, тебе это будет несложно. Раз памяти Феба не осталось.

– Вот этого-то я и боюсь. Она сейчас в Беарне регина. Враз засадит в комнату, обитую войлоком. Раз я ничего не помню, то править не могу. А она остается региной на неопределенный срок.

– Как так? Регина? Тебе сколько лет?

– Пятьдесят пять.

– Черт… не тебе, а твоему телу?

– В декабре пятнадцать будет.

– И какого черта она тогда регина, когда по гасконским фуэрос совершеннолетие сеньора наступает в четырнадцать лет? Даже если есть совершеннолетние наследники мужского пола по боковым ветвям рода.

– Так решили депутаты Генеральных штатов Беарна, Бигорра и Фуа, когда мой отец погиб на турнире. Маман – регина до того, как мне исполнится шестнадцать.

– В Бобруйск эти Генеральные штаты. Пусть убьются об стену. У тебя есть толковый легист?

– Есть, но он сейчас в Даксе.

– Тогда, считай, дело сделано. Приезжаешь домой, сгоняешь маменьку с трона на основании древних законов. И устраиваешь дворцовый переворот. И все законно.

– Тебе-то с этого какой профит?

– Я помогу тебе, а ты поможешь мне вернуть Арманьяк.

– Могу я тебе верить? Бывшему любовнику моей маман?

Бастард немного замялся, усмехнулся и поведал:

– Только не говори никому… не надо, – подмигнул он мне. – Все к тому, конечно, и шло, но нас спугнули лучники Луи, ввалившись в замок Фуа. И пришлось мне, на ходу натягивая портки, бежать в горы в багажном ящике, так и не попробовав прелестей вдовствующей принцессы Вианской, Беарнской и Андоррской, графини Фуа и Бигорра, Дочери Франции. Это было, млядь… восемь лет назад. Тебя как раз сам Понс из Перпиньяна начинал учить держать эспаду и дагу.

И капитан поднял к потолку указательный палец, намекая на важность последней информации, которая мне ничего не говорила.

– Что, так знаменит был? – удивленно спросил я.

– Не то слово. Первый клинок по обе стороны Пиренеев, – и вдруг резко поменял тему: – Ты мне лучше другое скажи. Я вот специально «маяки» разбрасывал: Врунгель, Лом, Фукс, яхта «Виктория» – то есть «Победа»… в надежде, что отыщутся еще попаданцы. Раз я сюда попал, должны вроде бы и другие попасть. Неужели ты этот мультик не видел? Хотя бы по телику?

– Были подозрения, но… «мало ли в Бразилии Педров», а в германиях – баронов. Коли там есть Врангель, то почему бы не быть и Врунгелю? Я больше думал про подосланных киллеров.

– А… вот ты почему в осаду сел от моих негрил, – расхохотался бастард. – А я-то подумал…

– Что подумал?

– Что ты натуральный принц и по указке Паука действуешь, как его племяш. Меня ловишь. Хотя тоже мелькнуло подозрение, когда ты в васконскую мову вплел по-французски «справочное бюро». Хватит, принц, пьянствовать, там мои люди под расстрельной статьей стоят, переживают. Пора их освобождать.

– Пора. Но две минуты рояля не играют. Нам с тобой надо договориться об условиях нашего сотрудничества, Жан. Или предпочитаешь, чтобы я тебя звал русским именем?

– Зови Жаном, я привык за восемь лет.

– А ты зови меня Франциском. Я, чтобы выжить, приказал себе забыть мое старое имя. Итак, диспозиция такая. Я помогаю тебе вернуть графство, отвоевать Арманьяк у Паука при условии, что за него ты мне даешь тесный оммаж.

– Но я же «Божьей милостью»… – возмутился бастард.

– Это тушка твоя Божьей милостью, и ты в ней Божьей милостью, а так… Сам понимаешь… преодоление феодальной раздробленности и становление абсолютизма есть прогрессивная линия исторического развития. Учебник истории когда-нибудь читал?

– Вот именно… когда-нибудь. И давно все забыл. Это ты у нас историк, а я так – саблей помахать.

– Историк, – согласился я. – Целый кандидат исторических наук. Был. Поэтому я знаю, что именно в данный момент процесс централизации идет по всей Европе. Просто Луи Одиннадцатый Французский и Иван Третий Московский – самые яркие его репрезентанты. И самые успешные. Все остальные такие же, но где послабже короли – там гражданская война, как в Англии, Кастилии или Италии. А может все повернуться, как в Германии, где крупные феодалы нагнули императора, но сами курфюрсты в своих владениях – такие же упертые нагибаторы мелких феодалов. Чтобы стать графом Арманьяка, у тебя всего два пути: лечь или под Францию, или под Наварру. Я, по крайней мере, обеспечу тебе полную внутреннюю автономию, кроме федеральных функций: общая монета, общая налоговая политика, общая армия и флот.

– Так ты баскский террорист из ЭТА? – усмехнулся бастард. – А говорил, что русский…

– Я – король. Я обязан заботиться о том, чтобы мое королевство процветало, а не было растащено нашими соседями по кускам.

– А эти… испанские баски… они тоже с тобой?

– По крайней мере, в этом месяце меня выбрали своим сеньором Гипускоа и Бискайя. Алава пока думает. Но весь Баскский берег уже у меня.

– Когда ты сюда попал?

– В августе этого года.

– В августе… а сейчас октябрь, – задумался бастард. – Гут. Как будет называться это объединенное королевство?

– Наварра, конечно.

– Как далеко ты видишь свое королевство на севере?

– До Гаронны. Эта река будет границей с Францией.

– Значит ли это, что тогда мое второе графство Родез останется у Паука?

– Знал бы ты, сколько моих земель осталось в руках у Паука, не хныкал бы о каком-то Родезе, – возразил я.

– Хорошо. Но пока ты мне не вернул Арманьяк, в каком качестве я буду стоять в наваррской иерархии? Это не праздный вопрос, я тут уже повертелся.

– Чин полного адмирала наваррского флота тебя устроит? Он будет равен маршалу в поле. А должность коннетабля я ликвидирую как французское засилье. Останутся только два маршала и адмирал. Но до коронации ты будешь адмиралом орденского флота. Здесь, в Сибуре, из которого еще только требуется сделать полноценную военно-морскую базу.

– А деньги на корабельную программу у тебя есть?

– Будут.

– Америку тоже мне открывать? Мне не привыкать. Один раз я там уже был.

– Можешь и ты. Но мне хотелось бы оторвать Колумба от Кастилии, ибо он упертый перец, рано или поздно от Изабеллы своего добьется. Хотя чего он там понаоткрывал-то? Пару островов в Карибском море. А ты точно знаешь, куда надо плыть, что искать и кого нагибать. Кстати, а сам где ты там был?

– В Гренландии и Канаде.

– И как там?

– Дикость. Даже не варварство. Торговать с индейцами, чтобы отбить затраты на экспедицию, практически нечем. Надо постоянную факторию ставить, чтобы хотя бы на мехах затраты отбить. Но… Викинги там с голоду уже сдохли. Видел я развалины их поселков.

– А на Ньюфаундленд ходил?

– Нет. Не добрался. Да и что там делать? Никаких полезных ресурсов, чтобы их сразу взять там, насколько я помню, нет. Только рыба. Тут надо сразу в Мексику ломить раньше Кортеса.

– Возможно, ты и прав, – не стал я открывать свои карты по поводу колонизации Ньюфаундленда. – Наливай.

– За что пьем? За то, что Арманьяк – мой?

– Арманьяк – твой, – поднял я кубок. – Ну и на прокорм до того земельку подкину из тех, что от домена Паука отожмем, пока Арманьяк отвоевывать будем. Вот тогда хороший арманьяк поставлять к моему столу будет твоей вассальной обязанностью, – улыбнулся я.

– Только сразу говорю, как барон ван Гуттен я не смогу тебе принести оммаж, так как он за эту баронию уже принесен кайзеру.

– На твою фламандскую баронию я не претендую. Принесешь мне тесный оммаж и фуа сразу как граф д’Арманьяк. Сегодня. Во дворе этого орденского замка. При факелах. На ковре. В присутствии твоих и моих людей. И быть тебе по жизни одним из первых вельмож моего двора. А планы у меня, как у Петра Первого. Только, чур, не воровать, как Меншиков…

– По рукам, – протянул мне бастард свою ладонь с широким запястьем фехтовальщика.

– Ты кавалер Горностая? – спросил я, не отпуская его ладонь.

– Еще нет, – нагло ответил он.

– Значит, будешь.

Глава 10

Поход за властью

Никуда на следующий день мы так и не выдвинулись. Не до того было.

Собирали обоз и разгружали баркентину. Небыстрое это дело. Все руками и веревками. Из механизации – только примитивные тали.

Тетя прислала мне на ней селитру, свинец, олово и немного красной меди в счет моей доли в торговле специями.

И пару четырехсотлитровых бочек грушевого сидра – эти в подарок.

Денег же, вопреки моему ожиданию, пришло совсем мало – килограмма три различных серебряных монет. Но еще не все специи проданы. А селитра дорогая, зараза.

Писала дюшеса, что приняла у себя семейство барона Дьюртубие радушно и уже переправила его в Тур, к Пауку. Они с дюком часто потом смеялись, вспоминая, как возмущенный барон в лицах рассказывал им про мой рейдерский захват его замка. Мимоходом тетя попеняла мне за неразумную щедрость при этом обмене. Барония в Шампани оказалась очень доходной. Но мне не все ли равно?.. Я ее не видел. И вообще, там давно распоряжаются люди Луи. Что мне с той доходности?

«Морская лань» встала на ремонт, и сезон штормов проведет в Нанте. Это чтобы я ее не ждал. И посылает все мной запрашиваемое с первой оказией.

Дюк Анжуйский, он же граф Мэнский очень плох, и все ждут, что он вот-вот откинет копыта. Это очень огорчает тетю, потому как тогда пропадет буферное государство между ее герцогством и доменом Паука, что в будущем чревато конфликтами; возможно, даже войной. Дюк Франциск по этому поводу также весьма нервничает.

Малышка маркиза Анна шлет мне сердечный привет и спрашивает, когда я еще приеду к ним в гости.

Сам дюк Франциск в отдельном письме был немногословен. Хвалил меня за обретение орденских земель в Басконии и рекомендовал мне фон Врунгеля как дельного человека, у которого слова не расходятся с делом. И всё.

Читал я эти послания, сидя в кресле на полуюте баркентины во время ее разгрузки. Раньше было некогда.

Вечером, когда улеглись страсти с вооруженным противостоянием, то ураганом прокатилась по Дьюртубие грандиозная совместная пьянка. Негрилы бастарда с моими стрелками квасили во дворе. Рыцари и оруженосцы – со мной в трапезной. Но нализались все одинаково. Винные подвалы от бывшего барона тут остались большие. А тут еще и отходняк у всех.

Даже шут что-то на половине вечера стал клевать носом и забил на работу. Стареет Франсуа.

Караул несли малопьющие амхарцы.

Но до того мы повторили торжество с факелами, которое устраивали для шевальер Аиноа. Бастард д’Арманьяк под собственным «крестильным» именем на коленях вручил мне это обширное графство и получил его же из моих рук обратно. Принес мне тесный оммаж, что не будет у него другого сеньора, нежели король Наварры. И клятва верности после этого также была произнесена честь по чести, но уже лично мне. Все как положено. Теперь у меня есть все юридические права забрать Арманьяк у Паука. Я законный сюзерен, а руа франков – подлый захватчик, распоряжающийся на этой земле долгие восемь лет.

Бастард, будто он действительно местный житель, рожденный в Лектуре, просиял, услышав из моих уст:

– Встань, Жан, конде д’Арманьяк шестой этого имени.

И каперский патент я выдал, как без него? Даже два. Первый – лейтенанту фон Лому, который оказался шотландцем Вильямом Логаном. А второй – штурману, или, как баски говорят, – пилоту баркентины фламандцу Веренвену. Мне пергамента не жалко. Лишь бы Пауку от этого было кисло.

Разошлись все далеко за полночь, но поговорить наедине с бастардом больше не получилось.

Утром выбивали похмелье фехтованием. Бастард устроил мне мастер-класс. И в конце сказал по-тихому, чтобы другие не слышали:

– Я думал, что ты лучше фехтуешь. С таким-то учителем? Самим Понсом де Перпиньяном…

Пришлось рассказывать про бой со скоттским бароном и совсем разные проявляющиеся умения у меня в драке при сознании и в драке при состоянии берсерка, когда действует только тело, отключая мозги. На что бастард заметил, что это тяжелый случай. Но главное, что его порадовало, – умения, вбитые в меня Понсом, у тела сохранились, и он предложил в будущем потягаться с ним именно в этом безбашенном состоянии.

– Впрочем, в реальном бою это, должно быть, и неплохо, – заключил он. – Тело реагирует на все гораздо быстрее, чем мозги. Не зря же в боевой подготовке вбивают рефлексы в солдат до автоматизма. Чтобы охреневшие от страха мозги в бою не тормозили.

Потом собирали по Уррюни и Сибуру весь гужевой транспорт, до какого только могли дотянуться.

Подводили баркентину к пирсу.

Разгружали всё и отвозили в замок.

Последними на пирс спустили с корабля три длинных бронзовых веглера, и к ним лафеты в разобранном виде. Кучу бочонков с порохом, пыжи, ядра и картузы с вязаной картечью на деревянных поддонах. Чугунной. Ай-ай-ай. Я-то думал, что буду первым. Но бастард здесь уже восемь лет. Обжился.

Бастардовы мосарабы прямо на пирсе собирали лафеты, в которых узнавались такие родные черты артиллерии Отечественной войны 1812 года. И устанавливали на них тела веглеров. Зарядные ящики для них также имелись свои, узкие и длинные такие, на четырех колесах – крышка домиком. Когда подогнали мулов из Эрбура, то мосарабы просто сели леткой-енькой верхом на эту «колбасу», прицепили к ней пушку за хобот и поехали. Оригинальное решение.

Огорчением для меня стало то, что калибр этих веглеров отличался от «Дельфина», и никакой взаимозаменяемости снарядов в объединенной батарее не получилось. Придется мне из своего «единорога» стрелять камнями. Зря, что ли, каготов нанимали шарики ваять?

Да, еще… выглядели эти веглеры весьма забавно – этакие смешные китайские дракончики с усами, глазами и ушами, целиком в позеленевшей чешуе.

– А что тут такого удивительного? – прокомментировал бастард. – Отливал мне пушки итальянец, а вот декор на них лепил настоящий китаёза. Ты лучше этих моих красавцев посмотри, – показал он на палубу шебеки, где по обоим бортам стояли большие пушки на морских лафетах, которые напоминали картины обороны Севастополя в Восточной войне, и похвалился: – Двухпудовый «единорог». Бомбический. Собственного производства. Могу парочку для тебя снять, пока корабль тут чиниться будет.

– Спасибо, я пешком постою, – улыбнулся я. – На твои полевые пушки и то еле-еле мулов наскребли, а эти орудия только быками и таскать со скоростью полкилометра в три часа. Бомбы для них из чего делаешь?

– Хрупкий чугун со своих домен в Гуттене. С китайским ноу-хау.

– Маоистским, что ли? – ухмыльнулся я.

– Что, думаешь, до Мао в Китае и металлургии не было?

– Понял, не дурак. Вот что… инженер итальянский твой здесь?

– Здесь. В таверне сидит, квасит.

– Дашь мне его на время к моему мастеру для обмена опытом? У меня классные литейщики, но колокольные. Из артиллерии раньше только мортиры лили. «Дельфин» – это их первая проба пера по моим чертежам.

– Однако неплохая у них вышла полковушка, сир, – заверил меня бастард. – Лафет бы ей еще облегчить, и хоть в конную артиллерию зачисляй. Передок позволяет.

– Знаешь, Жан, а это идея. Насчет конной артиллерии. Мне нравится ход твоих мыслей. По крайней мере, лет на пять вперед батарея внезапно выскочивших на поле боя четырехфунтовых «единорогов» сработает как вундервафля. Пока не переймут.

– Ага… Особенно если к тому времени успеешь сделать к ним разрывные гранаты. И пришел тогда за рыцарством толстый полярный лис. По всей Европе. Великий нагибатор Феб пришел, и твой дом труба шатал.

И засмеялся. Потом вдруг посерьезнел и пожаловался:

– Но это не так просто, как думается вначале. Знаешь, сколько мои мастера чугуна перепортили, пока не сообразили, как именно надо делать, чтобы не два-три крупных осколка разлеталось, а хотя бы двадцать средних? Бризантность черного пороха очень плохая. Да и с вязкостью чугуна постоянные проблемы.

– Так что насчет инженера? – повторил я свой вопрос.

– Конечно, дам. Пусть потрудится, пока мы в походе. А то закис он в море, куда я его взял, чтобы он свежим воздухом продышался. Знал бы ты, какой у них на заводе угар стоит…

– Сколько с тобой народа идет со мной в поход?

Граф в изгнании почесал подбородок.

– Два десятка мосарабов с модернизированными аркебузами. Плюс вся абордажная команда моих негрил – три десятка во главе с сержантом Гавриилом Зеенегро. И мэтр артиллерии Пелегрини с тремя десятками канониров – три расчета на три орудия. Парусную и трюмную команды я оставляю здесь для ремонта корабля.

– Мои корабелы им помогут. Заодно внимательно рассмотрят конструкцию твоих мачт. Кстати, откуда у тебя такое знание парусов?

Бастард мечтательно закатил глаза.

– Большой постер – с точно такой же баркентиной, три года висел у меня в кабинете над рабочим столом. Еще в школе олимпийского резерва в Киеве. Настроение создавал. Вот и запомнилось. Ну а как куда веревки вязать, то фламандцы это и без меня лучше знали. Шебека – трофей, я только мачты поменял. Одни латинские паруса в океане не шибко-то тянули при попутном ветре.

Вдруг замолк и через паузу бросил:

– Переходим на гасконскую мову, сир, а то сюда идет представительная делегация работников феодального труда. А мне так хотелось еще побазарить за то, что сейчас там происходит дома.

Я оглянулся на пирс. Делегация тащилась еще по берегу, вдоль стапеля корабелов. Человек десять. Если считать с охраной.

– Достаточно еще времени, – сказал я по-русски, – чтобы посмотреть твою шпагу. Давно подмывает. Я все-таки музейщик. А это диагноз.

– Нет проблем, сир, – улыбнулся бастард и положил обнаженный клинок на стол. – Так что там у нас дома? Москва стоит?

– Жан Жаныч, ты когда сюда попал? – Взял я в руки эспаду, полюбовался.

Прекрасный клинок, выполненный в технике фламберга – пламенеющего лезвия. Сразу видно – великий мастер делал. Волны «пламени» не были выточены из готового клинка, а одновременно с клинком выкованы и слегка разведены, как у пилы. Сталь клинка слегка звенела от щелчка ногтем. Клинок был крепкий, но при этом гибкий. У гарды нашел клеймо – три головы мавра, выбитые весьма глубоко в основании клинка.

– В две тысячи шестом, Франциск Гастоныч, – вернул мне бастард подколку.

Посмотрели друг на друга и расхохотались. А потом я выдал краткую историческую справку:

– В Америке президентом выбрали негра. Французы заколбасили Каддафи, потому как полковник набрался наглости и стал торговать «бутилированной минералкой» на их рынках. Путин снова президент России. А про Москву не знаю – давно там не был. Разве что Лужкова сняли как Берию – «не оправдал доверия». Мэрствует Собянин, если тебе это интересно. Батька в Белоруссии все так же у власти. В Киеве опять майдан.

– Майдан? И чем закончился? – Бастард посмурнел лицом.

– Не знаю, я сюда из марта две тысячи четырнадцатого загремел. Он еще там не закончился, хотя гудит громко и активно засирает центр Киева еще с ноября. В этот раз украинские нацисты даже не маскировались. Майданутые объявили «Наци-Анальную революцию». Шовинистическую. «Кто не скачет – тот москаль». Вряд ли это понравится другой половине страны. Но, судя по упертости майданутых, которым активно помогают Америка с Европой, весь этот нацистский карнавал может закончиться очень и очень плохо – гражданской войной.

– Давно там к тому шло. Только тлело… Людей жалко. Но хватит нам скорбеть о прошлом ТАМ. У нас с тобой, Франциск Гастоныч, будущее теперь здесь, и только ЗДЕСЬ. И оно пока не очень определенно. Хотя мне тут нравится гораздо больше, чем в прошлой моей жизни. Так что скажешь про клинок?

– Золинген. Мастер Клеменс Хорн, но у нас считалось, что он жил немного позже – в начале следующего века, – вынес я свой экспертный вердикт. – Начальная цена на аукционе Сотбис – от восьмисот тысяч евро. Так что лимон баксов на боку носишь. Гордись.

– Может, это и не Клеменс вовсе, а кто-то из его старшей родни? – предположил бастард. – Не всех же мастеров история запомнила.

– Может, ты и прав, – согласился я с ним. – Клеменсу Хорну еще клеймо с головой волка приписывают и единорога… В любом случае повезло тебе с клинком. И баланс у него идеальный.

– Главное – не клинок, а тот, кто его держит, – гордо заявил бастард и засмеялся. – Доверь дураку стеклянный член, так ведь его разобьет и руки порежет…

Когда сливки делегации, оставив на пирсе охрану, поднялись к нам на полуют, клинок был уже убран, и мы с Арманьяком мирно попивали сидр, закусывая его чищеными орехами.

Прибыли Саншо с парой своих рыцарей, Бхутто, баннерет д’Айю, сьер Вото и оба моих оруженосца.

– Сир, – изобразили они поклон.

– Проходите, сеньоры. Сидра? А то день сегодня жаркий, как будто и не осень совсем. Вы готовы?

Бхутто кивнул мне и передал через виконта де Базан кожаный тубус.

Раскрыв средневековую непромокаемую морскую упаковку для документов, я достал из него свернутый в трубочку пергамент и развернул на столе. Большая печать была уже приложена и прошнурована красной атласной лентой через сургуч. Забыл сказать: пока я мотался по Басконии, ювелир мне сваял большую золотую печать командора ордена Горностая. А канцлером-хранителем большой печати Командарии я назначил, естественно, валета Бхутто. В ранге официала Ордена.

– Жан, конде д’Арманьяк, – произнес я как можно торжественнее, – в присутствии канцлера ордена Горностая и кавалера чести дона Саншо Лосо дела Вега, при благородных свидетелях этим патентом вы возводитесь в звание адмирала орденского флота. Базироваться будете здесь, в Сибуре. Я понимаю, что флота у нас пока как такового нет, но он будет. Глядя на ваш прекрасный корабль, я в этом не сомневаюсь. Но… после коронации я на вас возложу также создание военного флота короны Наварры.

– Благодарю, сир. – Бастард опустился на одно колено и принял из моих рук вполне себе приличного размера «портянку» из пергамента.

Бхутто постарался, и патент вышел красивым. Хоть в музей под стекло.

– Йост! – крикнул адмирал вниз, на основную палубу, едва встал на ноги. – Вина для всех сюда и кубки. Быстро.

Повернувшись к благородной компании, он улыбнулся.

– Такое прекрасное событие необходимо отметить не менее прекрасным розовым бордоским. Не возражаете, благородные доны?

Возражений не последовало. Только я себе позволил брякнуть, хорошо еще, что на эускара:

– Благородные доны не будут возражать и против холодного ируканского. – И, весело переглянувшись с Жаном, сел обратно в кресло.

Оно на полуюте стояло всего одно. Исключительно для меня. Даже Саншо – целый инфант – стоял и не жужжал. Средневековье…

– А пока несут вино, мы послушаем походного маршала о диспозиции нашего обоза на марше, – внес я деловое предложение.

– Сир, – прокашлялся сьер Вото. – Разгрузка шебеки завершена. Идут последние приготовления по увязке грузов. Несмотря на то что весь привезенный металл и селитру мы оставляем в Дьюртубие, своих повозок и мулов нам не хватило, но выручила шевальер Аиноа, предоставив нам во временное пользование свои повозки, животных и возниц. Правда, в счет ее тележной повинности Ордену за будущий год. Микал перечитывает и увязывает казну, которую мы забираем с собой… Кто остается в замке?

– Шевальер Аиноа и дон Оуэн. Эрасуну я забираю с собой.

– Куда на марше ставим артиллерию?

– Сир, вы позволите? – вклинился бастард.

– Да, конде. Что вы хотели сказать?

– Мой опыт бургундских войн, сир, подсказывает, что артиллерию на марше надо ставить в середине колонны. Тогда в случае даже внезапного нападения ее успевают отцепить от упряжки и выкатить на прямой выстрел. В любую сторону.

– Принимается.

…Час с гаком это совещание у нас отняло. Непростое это дело – обозы водить. А без них тут никуда толком не доберешься большой компанией.

Когда расходились, бастард неожиданно спросил у баннерета, как поживает его отец.

– Спасибо, ваше сиятельство, неплохо, – ответил Анри. – После того как батюшка получил от вас эту ужасную рану на дуэли, он – благодарение Богу – выжил, но отошел от дел и полностью посвятил себя хозяйству в баронии. И у него это неплохо получается. Наши имения процветают, чего не было, когда он постоянно проживал при дворе. И моя мать счастлива.

Наконец-то сдвинулись с места. Население Сибура и Сен-Жан-де-Люза наше выдвижение восприняло как парад, с соответствующим воодушевлением и ликованием. И даже колокольным звоном с церкви Сан-Винсан.

Все окна и балконы на пути нашего следования были забиты любопытствующим народом. Особые восторги вызвали кантабрийские кавалергарды – у них кони в цветных попонах, да и сами они красовались шикарными налатниками, расшитыми золотом, серебром и цветным шелком. И, конечно, шлемы в перья.

А еще у каждого нашего отряда, каким бы маленьким он ни был, появилось знамя, как и положено в это время. Знамена также были цветными и красиво развевались на осеннем ветру.

Пешая полусотня мурманов ожидала нас за городом и потом отчаянно завидовала, что они сами проворонили ради удобства такую почесть и такое зрелище.

В обозе, сразу за пушками на трех фурах Ленка везла мое разросшееся добро, попутно обучая тому, что ей следует знать, новую чернокожую рабыню – подарок бастарда мне. Совсем юная девчушка. Для негритянки даже красивая, только худая.

Когда я об этом сказал Жану, то он только засмеялся.

– Все в твоих руках, сир. Откормишь ее до нужной кондиции. Вспомни, что сбрасывать вес намного труднее, чем его набрать, а Гербалайфа тут нет.

– Да ладно… хватит мне расхваливать свое бэу, – буркнул я.

– Обижаешь, сир, – набычился бастард, – плохо обо мне думаешь. На таком уровне здесь дарят только девственниц.

Обедали в поле, не заходя в Байонну, супом и кашей из полевых кухонь, которых теперь, благодаря нашей задержке, в орденском замке хватало на всех – успели наклепать. Однако магистрат города, верный договору со мной, компенсировал нам эти затраты продуктами, хотя первоначально планировали дать нам почетный обед. Патриции даже хотели обидеться на меня за то, что я не вошел в город, но быстро передумали на меня дуться.

Отдохнув с полчаса после обильной еды, мы поспешили выступить дальше на восток, в сторону Ортеза.

На полпути у поворота к Даксу встретили легиста Капулетти со свитой из полудюжины таких же легистов в черных мантиях, но верхом. Это не считая слуг. Они как раз двигались нам навстречу.

– Сир, я счастлив вас видеть в добром здравии, – стянул юрист с головы бархатную беретку и низко кланялся, однако не слезая с коня. – И с такой силой, – обвел он рукой войсковую колонну.

На его головном уборе появилось новшество – золотая пряжка и три совиных пера. Нобиль, ёпрыть. Что удивляться – я сам его возвышал. Но тезка выбрал птичку грамотно, как давно утвердившуюся в геральдике символом мудрости. Понимает…

– Как ваши успехи? – спросил я.

Легист начал сразу с главного.

– Дакс – ваш, сир, но только после вашей коронации. Они хотят идти только под рея. Виконт их не устраивает, – развел он руками. – У них уже был виконт.

– Или ждут еще чего-то… – предположил я.

– Возможно, сир. Д’Альбре сейчас гостит в По у вашей матушки. А они его опасаются. Все же он формально их сеньор.

– Сколько с ним войск?

– Только его гвардия, сир. Пять десятков конных.

– Это только кабальеро?

– Нет, сир, всех. Со слугами. Латников – не больше половины.

– Пятьдесят – это нам по силам, – подмигнул я легисту.

А сам подумал, что двадцать пять рыцарей – это много. Если схлестнуться серьезно, то исход непредсказуем. Но не стал заострять на этой мысли внимание шпака.

– Я вижу, ты себе набрал свиту.

– Вы же сами, сир, мне дали такое поручение… – немного оторопел Капулетти.

Я кивнул, подтверждая, что это действительно так.

– Все правильно, маэстро. Я давал вам такое задание. – И спросил: – Кто они?

– Все доктора римского права, сир, но разных университетов.

– Итальянцы?

Не то чтобы я был против такого землячества, но…

– Нет, сир, – обнадежил он меня. – Полный космос: савойец, флорентинец, сиенец, провансалец, сицилиец и даже корсиканец есть.

Не все итальянцы, только половина. И ни одного из родной Вероны. Видать, действительно по деловым качествам подбирал, а не родственников пристроил.

– Наши фуэрос они знают? – выдал я вопрос на засыпку.

– Пока не так чтобы очень, сир, но уверяю – скоро фуэрос будут у них от зубов отскакивать. Они еще те крючкотворы.

– Что ты им пообещал?

– Регулярное жалованье и через десять лет нобилитацию мантии… Вы мне так обещали, сир…

– Принимается, – согласился я. – Но чтобы от их оппонентов клочки летели. Справьтесь у сьера Вото о вашем месте в колонне. И еще, маэстро… До того, как мы подъедем к По, я должен знать все законные причины, по которым я мог принять верховную власть в Беарне еще в четырнадцать лет. И на каком основании можно дезавуировать эдикт Генеральных штатов о регентстве моей матери до исполнения моего шестнадцатилетия.

Здесь, в более сухой Гаскони, природа баловала хорошей погодой. Горы на горизонте стали выше и оделись в вечные снега на вершинах. Золотая осень радовала глаз буйной красотой увядания природы. В лесах начался робкий листопад. Хотелось посидеть спокойно, полюбоваться умиротворяющим зрелищем. Но… Проклятое «но»… Надо двигаться, по возможности восхищаясь пейзажами на ходу.

Все-таки красивая мне досталась страна. Это радует.

Пройдя Ортезским трактом мимо поворота на Дакс, я выслал вперед Ибаррури с разъездами хинетов с заданием отловить всех возможных соглядатаев. Наша задача – нагрянуть в По неожиданно, хотя там наверняка уже знают о нашем выдвижении. Но конкретного времени нашего нашествия врагам без шпионов не определить. Внезапность нам нужна тактическая, потому как стратегически все фигуры на доске давно расставлены. Просто я не все эти фигуры могу назвать по именам. Туман войны, осложненный потерей памяти принца.

Рассматривал я на ходу составленный Микалом перечень придворных должностей просто как китайскую грамоту – эти имена и должности мне ничего не говорили. Тем более я не знал, чего я от них можно ожидать.

На всякий случай выслал вперед Эрасуну с его копьем с задачей донести до гвардии в По все, что с нами случилось, и объяснить, кто в этом виноват. При этом не показываться на глаза ни посольству от Луи, ни маман. Также внимательно прошерстить среди сержантов: кто мне верен, а на кого вовсе нельзя положиться. Заодно прикинуть, где все наше воинство можно разместить на постой.

Потом, подозвав шута, поинтересовался у него:

– Куда ты дел цыганского барона? Того, которого мы у разбойников из плена освободили.

– Отпустил. Нагрузил задачей своза в Дьютурбие ветхого тряпья и отпустил. Тебе же нужна бумага?

– Что-то ты недоговариваешь, куманек. Я же вижу, как в твоих глазах врунчики бегают.

– Правда, что ли? – озадачился поэт.

– А то нет? – ухмыльнулся я, радуясь тому, как повелся шут на детсадовскую подколку.

– Да, кум. Да! – в некотором раздражении воскликнул шут. – Но зачем тебе знать про мои бывшие грязные дела?

– У тебя есть от меня секреты, куманек? Или ты вздумал мне врать? Ты – шут. Твоя первая обязанность – говорить монарху правду, и ничего, кроме правды.

Мессир дю Валлон от досады прикусил щеку, но врать не посмел.

– Шаро баро разнесет по всем таборам нужные нам сведения. А среди населения домена короны франков – нужные нам слухи. Я ему дал индульгенцию на убежище, что никому не выдам его за границу ваших владений, если он не будет воровать на наших землях. А он обязан оповещать нас о том, что делается за нашими границами. И не только он, но и остальные гитаны. На тех же условиях. Промышляют они вовне от нас, а отдыхают внутри.

– И все?

– Нет. Я дал ему еще несколько адресов и имен. И пароль.

– Это у тебя моя служба, понятно. А где тут твой гешефт, как говорят иудеи?

Шут замялся, потом сорвал с головы шапку с бубенчиками и тряхнул ею по седлу.

– Я обещал покупать у него краденых у франков коней оптом. Нам же нужны кони – в обоз, по крайней мере. Так они нам обойдутся дешевле. Мог бы, куманек, меня за это и похвалить.

– Еще чего… Похвалит тебя твой кошелек на разнице в цене. А вот за то, что из цыган лазутчиков делаешь, – хвалю. На них точно не подумают, что они наши соглядатаи – примелькались давно. Но впереди у тебя двор в По – главное место работы. Вспоминай, как работал у дюка Орлеанского. Чем быстрее я буду иметь полный расклад по придворным партиям и их интригам, тем будет лучше для нас всех.

Отпустив шута, выехал из колонны и стал на нее смотреть со стороны. Удивило, что пушки бастарда были укрыты кожаными чехлами, делающими их с первого взгляда мало отличимыми от прицепа-двуколки. Вызвал младшего Круппа и потребовал перенять опыт. Хоть рогожей, а укрыть блеск новой бронзы. Пусть для врага моя артиллерия будет «приятным сюрпризом».

Прежде чем въехать в Ортез, я поставил заслоны из хинетов на дороге в сторону По, заранее отделив их от основной колонны и запустив через город, который удерживал единственный в округе мост через Гав-де-По – речки, славившейся крутыми каменными берегами, совсем не приспособленными для переправы даже коней, не говоря уже о повозках.

Хинеты сделали вид, будто они не имеют ко мне никакого отношения, прошли Ортез насквозь раньше нас. И Ибаррури не подвел. Первая же ночь нашего пребывания в городе дала приличный улов из полутора десятков конных курьеров. Ничего особенного – просто ряд товарищей решили прогнуться перед маман, сообщив ей о моем появлении в городе со свитой. Но только один информатор отправил ей полную разблюдовку. Сколько у меня с собой сил и каких. Даже пушки в моем обозе углядел и пересчитал. Таких внимательных перцев надо в обязательном порядке переманивать к себе на службу.

Погода ласкала вёдром. В этот день еще сильно пожарело – больше двадцати пяти по Цельсию, хотя с утра было меньше десяти. И солнце пекло не по-осеннему, ослепительно сияя в ярко-голубом небе без единого облачка. В Басконии и Ландах было куда пасмурнее и прохладнее. И мокрее.

В Ортезе, в День Всех Святых, в столетнем соборе Святого Петра – благолепной провансальской готике, отслужили мессу о даровании всех благ народам, под моей короной укрываемым. Местные священники служили вместе с моим гвардейским капелланом. Городской патрициат почтил эту мессу в полном составе. Но с петициями ко мне не лез. Осторожничал.

Разве что капталь поинтересовался: нет ли у нас какой нужды и чем он мог бы мне быть полезен? Но день был ярмарочный, и закупить все необходимое там было дешевле, чем через городских чиновников. Предупредил, правда, чтобы он искал в городе место, где в ближайшем будущем можно разместить университет или хотя бы один из его факультетов. По выражению лица на все готового городского головы я так и не понял, рад он этому или огорчен. Допустил его к руке и отпустил с богом.

Но, главное, посетили монетный двор. Еще совсем недавно Ортез был столицей Беарна – хорошо укрепленный город на стратегически важном месте. И только маман, став вдовой, сначала своей резиденцией сделала Фуа, а затем По. Мал и неказист ей показался замок Монкад в Ортезе. А вот монетный двор с собой перетащить забыла. Так он и располагался в древней пятиугольной башне заброшенного замка, в котором коротали свой век полдюжины балестерос в качестве гарнизона.

Микал с Бхутто по моему приказу провели там блицревизию. Но особых нарушений не выявили ни по документам, которые перелопатил Бхутто, ни по наличности, которую пересчитывал Микал. Так… мелочи. Если тут и воровали, то очень и очень хитро, так что сразу не поймаешь. Однако дебет с кредитом по драгметаллам сошлись, а проверять истинное содержание серебра в монетах не было времени, да и желания. Сделал вид, что я всем доволен, и отпустил работать дальше перепуганных внезапной проверкой мастеров и контадоров.

Узнал еще, что на прошлой неделе в По было отправлено под охраной полпуда новой серебряной монеты в связи с приездом посольства франков. Но расписки казначея Беарна все были на месте.

Сам город мне понравился. Красивый. Будто игрушечный. И совсем небольшой. Вряд ли тут больше пяти тысяч жителей, это если посчитать и понаехавшую на ярмарку округу. В основном торговали кожами и изделиями из нее: седла, упряжь, сумки, непромокаемые плащи с капюшонами, сапоги, кошельки, перчатки… и прочая галантерея.

Отдельной отрадой для моего сердца стало известие о нескольких бумажных мануфактурах в городе. И бумагу здесь делали хорошего качества. Ткнул носом шута, чтобы узнал об этих ремесленниках побольше. Сколько вообще могут изготовлять листов и в какие сроки. И делают ли они картон?

Показал ему понравившийся мне лист гладкой белой бумаги и сказал:

– Твоя книга будет напечатана на этой бумаге. Нравится?

– Нравится, – согласился со мной дю Валлон.

– Но чтобы в будущем году твоя орденская мануфактура выпускала бумагу не хуже.

И как приложение к бумаге отдельно продавались керамические бутыли с чернилами и большие связки маховых гусиных перьев, еще не очиненных – для письма. Что ж, университету тут будет хорошо.

Много было местной шерсти, как в готовых изделиях, так и в пряже и даже вообще сырцом. Вот только краски были жухлые и тусклые. С надежными красителями проблему надо будет решать. Потому как есть основной покупатель – третье сословие.

Остальное место занимало разнообразное продовольствие в копченом виде, которым горожане затаривались на зиму. И твердые сыры, также лежкие длительный срок.

Вот так вот топал я подковами Драма по узким пыльным улочкам и приветствовал жавшихся к стенам домов своих подданных, среди которых было большое количество прелестных женских мордашек, восторженно взирающих на такого красивого меня.

А цветочницы на площади даже букетиками меня обсыпали. От восхищения после моих воздушных поцелуев. Все же повезло мне, что досталась такая привлекательная для женских глаз тушка. Совсем не лишнее это для правителя, когда ему женское население симпатизирует. Вот, к примеру, в США как дали женщинам избирательные права, так и нет у них с тех пор ни одного президента ростом ниже метра восьмидесяти. Так-то.

Ноябрь встретили совсем рядом с По. Чуть-чуть не доходя до города, в маленьком местечке под названием Бийер меня ожидал Эрасуна с избранными сержантами гвардии маман. То есть официально моей беарнской гвардии, но мы же знаем, кто реально держит пока власть во дворце в По…

Первым делом я у них принял новую присягу мне как полноправному совершеннолетнему принцу Беарна, самовластному монарху. Безо всяких там регин и регентских советов. А только потом выслушал их доклад о ситуации в городе.

Порадовало то, что гонцов последние два дня в город не прибывало. Хинеты работают. Еще на подступах всех принимают и «пакуют». Разбираться с ними будем после. Сейчас надо решать, как входить будем: громко или тихо.

– План города у вас с собой? – спросил я сержантов.

– Вот он, сир, – протянул мне тубус Эрасуна.

– А план дворца?

– Только схема, сир, черченная от руки… Не очень красивая… – замялся сержант-палатин.

– Сойдет, – протянул я руку. – Главное, чтобы она была понятная.

И пока все молчали, я рассматривал чертежи и думал.

Мне понравилось, и я подумал еще.

Затем приказал:

– Диспозиция такая. Делать будем вот что…

Глава 11

Залп «Авроры»

Красные каблуки гулко стучали по каменным плитам тронного зала, разбивая ровный гул перешептываний придворных «шлепающим» отзывом под сводчатым потолком. Слегка дребезжали золотые шпоры в такт моим шагам. Если сознаться, то я нарочно топал, для вящего драматического эффекта. Свита моя, входя, без лишнего шума рассредоточивалась вдоль стен зала в обе стороны от двери. Я уже перестал удивляться, как люди, обвешанные разнообразным железом, могут так тихо двигаться.

Только дон Саншо, амхарцы, бастард, Марк, Микал, легист и два приближенных к инфанту рыцаря следовали за мной.

На мне на всякий крайний случай был надет юшман, поверх него – красный бархатный налатник с гербом Наварры из нашитых золотых цепей, перехваченный в талии золотым парчовым поясом. На шее – командорская цепь ордена Горностая с ее большой короной на подвесе. Сбоку на перевязи шпага, за спиной дага. Спереди, за поясом, шикарно украшенный пистолет. В руке я держал шестопер – чисто потому что часто не знаю я, куда девать руки при публичном общении. Так и шел, постукивая в такт шагам шестопером по ладони левой руки.

Гул затих, и вся толпа в зале уперлись глазами в мою золотистую шевелюру, словно увидели привидение.

– Да, да, сеньоры, с того света иногда возвращаются, если Господь милостив, – сказал я, чтобы как-то разрядить обстановку.

Красивая женщина лет сорока сидела на троне с прямой высокой спинкой, поставленном на возвышении из трех ступеней, покрытых дорогими коврами, прихваченными для устойчивости позолоченными бронзовыми прутами. На ней было новомодное бургундское платье, открывающее для обзора плечи, но еще скрывающее полушария высокой груди. Рукава платья оказались не привязанными, а уже пришитыми – прогресс, однако. Ткани дорогие и тяжелые. На ее голове угнездился укороченный эннен со свисающей длинной кисеей из некрашеного муслина. И куча драгоценностей везде, где только можно. Диадема, удерживающая эннен. Тяжелые висюльки серег. Глухое жемчужное ожерелье на шее вместе с низким колье и грудь с большим кулоном. Браслеты, удерживающие рукава. Перстни на каждом пальце. Все это невообразимо блистало в ярких отсветах начинающего свой спуск светила, пробивающихся в окна.

М-да… И это моя маман? Впрочем, кто еще тут может сидеть на троне? Только регина. Однако я о ее вкусе лучше думал. Тем хуже для нее. У нас теперь кроме политических, еще и эстетические разногласия.

Так и захотелось отчаянно нахулиганить и заявить: «Которые тут временные – слазь! Кончилось ваше время». Но я сдержался. Встал напротив регины и, не говоря ни слова, стал пристально смотреть ей в глаза.

– Мой сын, мы все счастливы видеть вас в добром здравии, – наконец произнесла вдовствующая принцесса Вианская, Беарнская и Андоррская, не выдержав пытки молчанием и отведя взгляд. – Чего же вы ждете? Падите ко мне в объятия.

Ее взор вновь вспыхнул, и она с показным радушием развела руками.

– Я жду, маман, когда вы освободите мое законное место, – жестко заявил я.

И все присутствующие в зале неподдельно ахнули. Скандал, однако.

– Ты, наверное, забыл, МОЙ СЫН, что я тут законная регина?

Я этого только и ждал. Ну не совсем этого, но чего-то вроде. Власть по первому требованию не сдают. Улыбнулся мило этой женщине, полуобернулся и сказал:

– Маэстро, ваш выход.

И легист не подвел. Хорошо поставленным голосом он зачитал заранее составленное экспертное заключение семи докторов римского права (шло перечисление имен и университетов) о дезавуировании давнего решения Генеральных штатов Беарна и Фуа о регентстве маман до достижения мною шестнадцати лет, как противоречащего древним фуэрос страны (шло перечисление конкретных фуэро и их статей), согласно которым я и есть законный совершеннолетний государь с четырнадцати лет. В полном своем праве. То есть уже почти год. Если быть точнее – десять с половиной месяцев.

– И все подданные короны Беарна должны немедленно принести дону Франциску присягу, если не хотят быть объявлены мятежниками, – закончил рокотать красивый баритон Капулетти под сводами зала.

Регина встала и решительно заявила:

– Я об этом первый раз слышу.

– МАМАН, прогоните своего советника по юстиции, – съехидничал я, – как безграмотного. Государь должен в первую очередь соблюдать наши древние права и привилегии – как свои, так и чужие. Не так ли, сеньоры? – повернулся я к толпе придворных.

Возражений не последовало. Все склонили головы. То ли в согласии с моими словами, то ли в ожидании того, как дальше будет развиваться кризис власти в стране.

– Это хорошо, что вы встали, МАМАН, – сказал я ей с небольшим поклоном, и протянул ей руку. – Я помогу вам спуститься с небес на землю. Обопритесь на меня.

За трон в это время зашли все четверо амхарцев, как бы случайно оттолкнув от этого символа власти какого-то расфуфыренного перца. Они разом обнажили мечи и положили их на плечи. Вот такие у меня теперь рынды.

Опершись о мою ладонь, регина, уже бывшая, величаво сошла с тронного возвышения. И встала рядом со мной. Ростом она была почти с меня. Чтобы смотреть в ее карие глаза, мне не нужно было задирать или опускать свой взгляд.

– И я рад вас видеть в добром здравии, маман, – сказал я и поцеловал ей руку. – Всегда ваш любящий сын и ГОСУДАРЬ.

После чего поднялся по ступеням и сел на трон.

Что сказать?.. Трон – это всего лишь очень неудобный стул. И ничего больше.

– Итак, сеньоры, по какому поводу у нас сегодня столь представительное собрание? – спросил я.

– Мы выдаем твою сестру замуж, – ответила маман.

Причем сказала она это как о деле уже решенном, а не решаемом.

– Очень интересно… – заметил я. – Но к чему такая спешка? Не подождав меня?

На это маман не ответила.

– И, кстати, а кто этот счастливый жених? – продолжал я пытать слегка смущенное собрание.

Из толпы придворных вышел престарелый щеголь и, куртуазно поклонившись, сказал:

– Ваше высочество, позвольте представиться – сеньор Алан д’Альбре конт де Го, де Кастр и де Перигор, виконт де Лимож, де Тарта и д’Акс. Я и есть жених несравненной виконтессы Екатерины.

Дон Саншо если бы мог, то поразил бы меня молнией из своего единственного глаза.

Я ему сделал неприметный знак, и он понял, что ему еще не время выступать. Просто запастись терпением. Слово принца тверже стали.

– Вы? – удивился я наигранно. – Жених Каталины? Именно вы, а не ваш сын?

– Именно я, ваше высочество.

– Как интересно… – протянул я. – И как вам такое желание могло прийти в голову? Вам же сто лет в обед исполнится.

Я, конечно, сильно преувеличивал. Претенденту на руку сестры было где-то за сорок, но вид он имел сильно потасканный, так что выглядел старше.

– Это воля моего сюзерена, руа франков Луи. – И жених снова поклонился трону.

Вот-вот… именно трону, а не мне. Это же какой талант надо иметь – выразить все одним движением спины. При этом невозмутим как слон. Что ж, в таком случае поддадим перчику…

– То есть, как я понял, сами вы жениться не хотите, а только исполняете волю вашего монарха? Так? – И не удержавшись, я хохотнул. – Конечно, ну как я сам не догадался! С малышкой Каталиной вам бы пришлось кого-нибудь нанимать за деньги, чтобы в этом браке появились дети. Но если монарх приказал… Воля монарха всегда свята. Даже если у жениха женихалка не стоит…

– Да как ты смеешь, мальчишка… – вдруг вскричал наконец-то оскорбленный д’Альбре и вытащил из ножен шпагу. – Да я тебе уши обрежу!

Тут на подмостки выступил бастард, который с неуловимой грацией сделал два длинных приставных шага в его сторону. Как оказался фламберг в руке Арманьяка, никто не заметил, но… два звяка… кольцевое движение лезвием – и шпага сеньора д’Альбре улетела в камин. А сам он стоял, вытянувшись на цыпочках, потому как кончик волнистого клинка шпаги Арманьяка упирался ему под нижнюю челюсть.

Еще полдюжины придворных успели обнажить за это время шпаги и сделали шаг к бастарду.

– Стоять! – крикнул я как можно суровей. – Первый, кто сделает еще один шаг, окажется на плахе.

Стрелки у стены подняли заранее заряженные арбалеты, что моментально охладило у всех наступательный порыв.

А Марк в подтверждение моих слов показал свой страхолюдный топор и плотоядно улыбнулся, сверкнув крупными зубами.

Повернулся я к этим дворянам и понял уже, что это и есть посольство франков. Потому как остальные – свои, доморощенные – отступили от них на несколько шагов, и бретеры оказались в центре внимания. И как бы в пустоте.

– Вы арестованы, сеньоры. Сложите оружие добровольно. И тогда никто не пострадает от стрелы или болта. Иначе ваше поведение будет рассматриваться как нападение на священную особу монарха.

Некоторое время ощетинившаяся шпагами шестерка аристократов переглядывалась между собой. Потом самый старший из них – по возрасту, бросил шпагу на каменный пол. Со звоном. А вслед за ней – дагу. Поклонился мне и произнес:

– Жан-Анри, конт де Бриссак; я ваш пленник, сир, – и встал, сложив руки на груди, гордо вздернув голову.

Красавец. Гордец. Подлинный аристократ.

Остальные бузотеры последовали его примеру. Звенели шпаги о камень и каждый представлялся:

– Конт Гийом-Донасьен-Альфонс-Франсуа де Сад, ваше высочество. Ваш пленник.

– Конт Пьер де Монбазон. Подчиняюсь силе, но не праву. Ваш пленник, сир.

– Шевалье Пердика де Лесток. Ваш пленник, сир.

– Виконт де Келюс, Арман-Жак-Франсуа, сир. Ваш пленник.

– Конт Антуан де Клермон-Тоннер, лейтенант Дофинэ. Ваш пленник, сир.

Я кивнул каждому из них и сказал уже всем… вот не иначе как черт дернул меня хулиганить:

– Очень приятно было познакомиться с вами, сеньоры, столь оригинальным способом. Но лучше было сделать это мирно, за кувшином хорошего вина. Я – дон Франциск, рей Наварры, первый этого имени, Божьей милостью суверенный принц Беарна и Андорры, конт Фуа и Бигорра, сеньор Бискайи и Гипускоа.

Все кроме д’Альбре, все еще «висевшего» на кончике шпаги бастарда, поклонились мне, намного глубже, чем раньше.

– Ваше величество…

– Сеньоры… – вернул я им ритуальную фразу. – А теперь кто-нибудь проводите их в башню и смотрите там у меня, чтобы у них было в достатке еды и сидра. А также нашего великолепного гасконского вина. Пока мои люди гостят в башне у Паука, я не смею предоставлять его людям меньшее гостеприимство.

– Я догляжу, сир. – Бастард убрал шпагу от горла несостоявшегося жениха и поклонился мне.

Когда франков уводили, я задержал свой взгляд на стройной фигуре молодого графа де Сада. И понял, кто именно из франков поедет к Пауку выручать моих людей. Мало ли как дальше все сложится, но представить Францию без того, что она является родиной садизма, я никак не могу. Это все равно, что Украину оставить без приоритета в мазохизме[6]. Культурное преступление.

– Сир, кто эти люди, что стоят у вашего трона? – спросил импозантный мужчина средних лет, разве что небольшого росточка, где-то чуть больше полутора метров.

– Представьтесь, – потребовал я.

– Но, сир… – удивлению этого человека не было предела, – я капитан дворцовой стражи Жан-Арман дю Пейре, барон де Труавиль. Ваш покорный слуга.

Почтительный поклон в мою сторону.

– Теперь узнаю вас, барон, – нашел я выход из щекотливой ситуации. – Верных слуг я всегда узнаю. Достойная фамилия, достойный древний род из предгорий.

В это время в зал вошли отец Жозеф и фра Иероним.

– Посему вам, барон, первому и присягать нам. Вот и святые отцы как раз вовремя. Что же до вашего любопытства, то у моего трона стоят кавалеры ордена Святого Антония Великого, спасенные мной из сарацинского плена. Теперь они моя почетная стража как командора ордена Горностая.

И я положил обе ладони на плоские подлокотники трона. Ща… опять все руки обслюнявят… Но воленс-ноленс… и это… ноближ-оближ… Потом помою, тайком, чтобы не обиделись.

После того как Труавиль обслюнявил сначала крест в руках отца Жозефа, а потом мою правую длань, нестройно поначалу, а потом все настойчивей придворные вошли в движение: чуть не отталкивая друг друга, но все же соблюдая показное вежество, потянулись присягать. Верные вассалы принца Беарнского.

И вскоре без присяги в зале остались только бывшая регина и тот щеголь, которого амхарцы отпихнули от трона.

Воистину щеголь, потому как в отличие от экономных провинциальных гасконцев одет он был не только дорого, но и по последней бургундской моде. А Бургундский Отель в это время был для европейской аристократии тем же, что Париж и Милан в моем прошлом-будущем – объектом для подражания. К тому же если у моего тела волосы сами кудрявятся, то этот перец явно свои завивал. А морду гладко брил. И драгметаллов на нем с камушками навешано не меньше килограмма. Даже цепочки, от длинных носков туфель к коленям, отсверкивали золотом.

– А вы, мон сьер, чего ждете? – спросил я его прямо.

– Я не ваш вассал, – ответил он гордо. – И не имею намерения вам присягать. Мой сеньор – сам папа римский.

– Что ж… тогда отведите его… как его… – протянул я.

– Одар де Тараскон, шевалье, – тихо подсказал возникший у трона Микал. – Из папской области Авиньон. Фаворит вашей матери.

Я кивком поблагодарил своего номенклатора, который хоть и прокололся с Труавилем, но появился вовремя в сложной политической ситуации.

– Проводите шевалье де Тараскона в башню к остальным франкам, – обратился я к сержанту-палатину.

Сержант поклонился, пряча в усы довольную улыбку, махнул рукой двум стрелкам и направился к щеголю.

– Вашу шпагу, сьер, – протянул он к нему руку.

«Видать, тут фаворита не очень-то и любят, – подумалось мне. – И это очень хорошо. Появилась наконец хоть какая-то педалька для давления на маман. Все же она почти в два раза старше любовника. А это симптом…»

– Нет! – воскликнула маман. – Остановите это беззаконие, сын.

Я поднял руку, и все остановились.

– Кстати, матушка, – заметил я ровным голосом, – вы мне также еще не присягнули. Или вы тоже вассал другого государя?

Вдовствующая принцесса подошла к трону, встала коленями на его ступени, вложила свои руки в мои ладони и прошептала так, чтобы не слышали остальные придворные:

– Хотела бы я быть уверена, что ты знаешь, что делаешь, сын…

И затем вслух громко оттарабанила слова клятвы верности, как будто заранее их учила наизусть именно к этому моменту.

Я поднял ее с колен и сам встал. Поцеловал в губы мать моего тела, как то предписывал протокол.

Маман горестно шепнула мне после поцелуя:

– В монастыре ты остался бы жив, сын, и даже стал бы кардиналом, возможно – и римским папой, а так… Храни тебя Господь, ибо больше некому.

По ее щеке покатилась робкая слезинка. Но она твердо повернулась, отошла на прежнее место и встала около своего щеголя.

– Мы можем быть свободны вместе с шевалье? – спросила она напряженно.

– Да, маман. Я вас не задерживаю. Только позовите сюда Каталину. Виконтесса также должна дать мне присягу. Ей вскоре становиться наваррской инфантой. Она должна к этому подготовиться.

И тут глухо бухнула во дворе бомбарда.

Когда мы входили в По, то все у нас было организовано по ленинской науке революции: мосты, почта, телеграф… Сержанты подсказали, как все это сделать оперативнее и быстрее, какими маршрутами. И ключевые места указали, где лучше ставить пикеты. А с моим планом захвата города покровительственно согласились, что сойдет. Ведь никто в По ничего подобного не ожидал. Даже меня хоть и ждали, но не так скоро, ибо хинеты всех гонцов перехватывали еще по пути.

Посольство франков разместилось все в одном месте – в бывшем Тамплиерском отеле, хорошо укрепленном, вот только от него отходили всего две улицы, а с другой стороны был крутой обрыв к реке. Эти улицы мы и перекрыли двумя веглерами-«дракончиками» с десятком мосарабов при каждом. С прикрытием из пикинеров-негрил.

Одного залпа аркебуз мосарабов оказалось достаточно, чтобы франки крепко заперли ворота и не отсвечивали больше. Хотя потерь они не понесли.

«Дельфина» я взял с собой. А третьего «дракончика» поставили на угрожающем секторе у единственного моста через реку. Мост узкий – даже каменной картечью с него всех сметет на раз. А уж дальнобойной чугунной…

И по всему городу разослали патрули хинетов всадников по десять. Наши глаза и уши. Ну и за городом часть их оставалась с той же целью – всех перехватывать: и тех, кто сюда, и особенно тех, кто отсюда.

Всех основных сил у меня с собой теперь только полсотни мурманов. Да беарнские стрелки, что присягнули вслед за сержантами. Рыцари дона Саншо. Пять аркебузиров последнего призыва. Всё. Много это или мало… не знаю… Все равно больше нет.

Эрасуна со своими знакомцами-сержантами обеспечили нейтралитет палатинов охраны замка. А воро́тники – отдельное подразделение охраны воротной башни, не участвующие в нашем заговоре, просто пропустили меня как своего принца. Даже мост опустили сами, едва меня завидев. И приветствовали сердечно радостными криками. От души. Совсем не ожидая, что принц едет собственный замок штурмовать.

Мы неторопливо, со всем обозом, въехали во двор и там рассредоточились.

Прямо за воротами, на брусчатке, прикрученная к толстой дубовой колоде, лежала бомбарда дикого калибра, дюймов как бы не двадцать. Сваренная из толстых железных полос, она была покрашена почему-то в синий цвет.

Я показал на нее мэтру Пелегрини:

– Что это за чудо, мэтр? Прямо-таки царь-пушка.

– Это дробомет, сир, – пояснил лейтенант-артиллерист бастарда, оставленный при мне для руководства моим не шибко-то опытным пушечным расчетом.

– А почему он тут валяется? – удивился я. – Только дорогу загораживает.

– Бомбарда лежит на правильном месте, сир, – пояснил пушкарь. – Ее предназначение – ударить большим зарядом картечи, если противник уже вломился в ворота. Больше такие орудия ни на что не годны. Один выстрел – вот и вся ее задача. Судя по манере набивки обручей, ковали ее в наваррской Туделе.

При этом мэтр Пелегрини размахивал руками, указывая направления и директрисы. Ну не могут итальянцы разговаривать. Свяжи их – и они как немые.

Оглянулся и увидел, что в проходной башне воротников уже сменил десяток моих мурманов, впрочем обращаясь с пленными вежливо. Только оружие отобрали, а так даже пивом угостили.

Остальные четыре десятка судовой рати растеклись по замковым дворам и службам – берут все под контроль. Кивнул головой: пока все идет по плану. Гуд. И хорошо еще, что без крови.

– Мэтр, зарядите эту бомбарду на всякий случай, хоть камнями.

– Слушаюсь, сир, – поклонился итальянец.

– Да, кстати, а почему бомбарда такая синяя?

– Этой краской, сир, кавалеры и доспехи красят от ржавчины.

– Вона оно как… – удивился я. – Действуйте, мэтр.

Спешился и поднялся по лестнице на балюстраду, а оттуда – в тронный зал. Вроде так по чертежу. Предполагалось всех с дворца туда согнать для присяги, но они и так там все были на месте. И посольство Луи тоже. Удача пока летела впереди меня.

И вот эта бомбарда и жахнула, введя всех в тронном зале в ступор.

Сорвался с трона. Во дворе дым вонючий все застил. Ничего в окно не видно.

Арбалетчик отодвинул меня от оконной ниши:

– Сир, вам тут не место, ибо опасно.

– Благодарю, воин, – вежливо ответил ему, хотя и был раздражен такой бесцеремонностью.

Оглянулся на амхарцев и Марка, не отстающих от меня ни на шаг, и бросился во двор.

Когда ухнула эта царь-бомбарда, то в воротном туннеле моментально образовалась куча-мала из людей и лошадей, накрываемая белесым пороховым дымом.

С гулким стуком за нападавшими наконец-то опустились герсы, отрезая их от моста и вообще от города.

Стрелки этот завал взяли на прицел. А младший Крупп развернул в их сторону «Дельфина» и стоял с зажженным трутом в руках. Все ожидали только моей команды.

Когда развеялся вонючий пороховой дым, из кучи искалеченных людей и лошадей с трудом поднялся рыцарь в иссеченном синем налатнике и с обломанными перьями шлема. Ни герба, ни клейнодов не разобрать. Он поднял забрало армета и крикнул:

– Ваше высочество, мы все ваши пленники! Надеюсь, вы не останетесь недовольны выкупом. Но умоляю, окажите нам помощь незамедлительно. – И осел на мостовую.

Всего у дюжины нападавших конников погибли сразу три лошади первого ряда, и еще шесть пришлось потом добить, потому как им каменной картечью переломало ноги. Три коня остались невредимы – их закрыли собой передние ряды. Разве что по доспехам камнями попало.

Трое рыцарей были наповал убиты дробом с пробитием доспехов, но они закрыли собой от снопа картечи остальных. Только один оруженосец из задних рядов был убит в висок куском гравия, что рикошетом от стены попал ему точно под срез капелины.

Три бакалавра и пять эйкюэ остались живы только благодаря своим великолепным готическим доспехам. Но помяты они были изрядно, и каменной картечью, и последующей за выстрелом бомбарды свалкой тяжелых коней. У двоих поломаны ноги. У троих – руки. У еще одного – и рука, и нога одновременно. Остальные получили очень сильные ушибы и что-то вроде контузии. Глаза, по крайней мере, у всех были ошалелые. А один рыцарь стал к тому же плохо слышать.

Случилось то, что всегда случается, когда даже самый хороший план сталкивается с реальностью. Вмешался его величество Случай. Эти гасконские рыцари свиты д’Альбре в свободную от охраны посольства смену решили оторваться в городском публичном доме при бане. Откупили заведение, как говорится, на спецобслуживание, потому никто про них нам даже стукнуть не смог – не ведал.

Осажденная в отеле посольская свита умудрилась незаметно послать в баню пешего слугу, спустив его со стены над обрывом. И этот храбрец, ловко обойдя по дворам и крышам наши засады, протырившись в городе между патрулями хинетов, ворвался в бордель и призвал отрывающихся в гедонизме рыцарей Альбре к оружию и спасению самого посольства, которое находится во дворце. И самого их сеньора.

Зная свою службу, рыцари поехали в дом греха в доспехах и на боевых конях, чтобы, в случае чего, сразу быть во всеоружии. Вот им и пригодилось. Правда, не всем.

Разогнав проституток и немедля облачившись в доспехи, рыцари поспешили во дворец. Гасконцы не знают слова «трус». Увидев открытые ворота замка и опущенный мост, кавалеры с оруженосцами построились в колонну по три и, опустив забрала, галопом пошли в атаку, решив взять ворота наскоком «на копье».

Решетку мурманы опустить не успевали, и мэтр Пелегрини принял всю ответственность на себя, поднеся горящий трут к запальному отверстию бомбарды.

Как там было у Окуджавы: «Не раздобыть надежной славы, покуда кровь не пролилась…»

Вот кровь и окропила мой приход к власти в Беарне…

Случайная кровь… Но кто будет разбираться – случайно это произошло или намеренно… Теперь надо крепко думать о том, как этот инцидент вывернуть к вящей пользе.

Моей пользе.

Сиречь к пользе государственной, а не абы как.

Толпа придворных немного рассосалась в тронном зале. И то, сколько забот сразу навалилось: и организационных – как всех понаехавших прокормить и разместить, и медицинских, и тюремных… Остались, видно, только самые бездельники, которым нечем полезным заняться. Но и их приставим к делу – дайте только срок. А сейчас пусть поработают массовкой.

Около трона стояла тоненькая девчушка, сцепив ладони опущенных рук. За ней маячили две тетки монструозного вида. «Каталина», – догадался я. И тут же это имя мне шепнул и Микал. И дуэньи ее. Церберы девичьей невинности.

Снова сев на трон, я обернулся к сестре. Улыбнулся. Девочка того стоила. Просто прелесть какая скромница. Такая же золотовласая, как и я. Кареглазая. Лицо узкое, и нос лишь чуть-чуть длиннее, чем хотелось бы.

– Милая Каталина, ты знаешь, зачем тебя сюда позвали с женской половины?

– Да, братец, мама сказала, что я должна тебе принести присягу за свои виконтства, – с готовностью откликнулась она.

– Да, милая сестрица, ты все правильно поняла.

– А ты меня не отдашь замуж за старика? – с подозрением и надеждой спросила Каталина, пристально глядя в мои глаза.

– Нет, не бойся. Этот старик за свою дерзость уже сидит в башне, – поспешил я ее успокоить, – он не достоин тебя.

– Как чудесно! – Виконтесса от радости даже запрыгала на месте и захлопала в ладоши. – Я тебя люблю, Феб.

Какой она все же еще ребенок! Впрочем, ей только двенадцать лет… Ну, двенадцать с половиной. Действительно ребенок. Ей еще в куклы играть, секретики в саду закапывать, но… в эти времена таких девочек вовсю замуж отдают. Какие темпора – такие и морес.

Девочка подошла к трону, поднялась по ступенькам, встала на колени и вложила свои руки в мои ладони. Посмотрела мне в глаза и с улыбкой произнесла:

– Смотри… не обмани меня. Ты мне обещал молодого жениха и знатного.

– Молодой будет, обязательно. И знатный. Даже красивый, – широко улыбнулся я, – обещаю.

Придворные тоже заулыбались. Что за прелесть эта Каталина, одним своим видом поднимает настроение. И чувствуется, что во дворце ее любят.

– Тогда-а-а… – протянула девочка ноту и, видимо вспомнив, что надо говорить, затарахтела тоненьким голосочком: – Я – донна Екатерина де Фуа, виконтесса де Кастельброн, де Марсан, де Габардан и де Небузан, вручаю тебе, Франциск, принц Беарна, конде Бигорра и конт де Фуа, свои земли и самое себя под защиту и покровительство и обещаю быть тебе верной, не умышлять против тебя никаких козней, ни против людей твоих, ни против замков твоих. Быть тебе верным вассалом по всем нашим законам… И вообще быть верной, вот.

И смотрит на меня ожидающе карими глазищами.

– Я – дон Франциск де Фуа и Грайя, Божьей милостью суверенный принц Беарна, конде де Бигорр, принимаю твою клятву верности и обещаю во всем быть тебе защитой и покровителем, таким, каким бы был тебе наш отец. Нарекаю тебя, Екатерина де Фуа, моей прямой наследницей до того срока, пока у меня не появятся свои дети. Встань, сестра моя.

Каталина поцеловала мою руку и встала с колен, а я – с трона, и мы скрепили наши клятвы поцелуем. Целоваться сестра не умела.

После чего я взял ее за худенькие плечи и повернул лицом к залу.

– Вот твой жених, сестренка. Молодой, знатный, красивый и герой – дон Саншо Лоссо дела Вега, инфант Кантабрии. Первый сын и наследник дюке Сантандера. Все как я тебе обещал. Слово принца тверже стали.

Вечером был пир. Как положено. Помолвка все-таки владетельных особ, а не абы что. Тем более что все приготовления к такому пиру были сделаны заранее под д’Альбре. Не пропадать же добру… к тому же все затраты на празднество понес Беарн. Паук по своей жадности прислал маман только советы.

Каталина была если не счастлива, то рада. Это на ее лице читалось каждым. После старика… Ну это для нее, двенадцатилетней, старика – порушенному жениху было едва за сорок. Вполне нормальное возрастное сочетание для Средних веков… Так вот после старика даже одноглазый, но молодой, статный и более знатный дон Саншо пошел за первый сорт. Тем более она его хорошо знала с детства. И к тому же женщины, даже такие мелковозрастные, как Каталина, всегда чувствуют, кто их любит, а кто – так… интересуется. А Саншо Каталину любил.

Маман сидела за столом рядом со мной и периодически шипела на меня рассерженной кошкой. Все порывалась по привычке совместить пир с политикой.

– Мой брат никогда тебе этого не простит, Франсуа… – шипела она мне в ухо.

Ну да… мать в искренней заботе о своем сыне. Так и поверил… Три раза.

– Руки у него коротки, – ответил я. – Пусть он сначала с Анжу разберется. Да и здоровье у него в последний момент стало далеко не то. Анжу у него под боком, а Беарн далеко.

– Он еще и тебя переживет… – шикнула маман мне в ухо, чтобы не слышали другие, – все его болезни – только хитрость, и ничего более.

– Неужели даме Мадлен не хочется счастья собственной дочери? – сбил я слегка тему.

– Кто и когда интересовался личным счастьем принцесс? – парировала маман. – Меня также никто не спрашивал, хочу ли я замуж за Гастона. Слава Создателю, твой отец не был неотесанным деревенским мужланом, и я смогла его полюбить. Только он чересчур был кабальеро… от того и погиб на бессмысленном провинциальном турнире, ничего не дающем для политики страны.

– Маман, давайте праздновать. Для политики у нас еще будет достаточно времени. А вот когда мы еще сможем порадоваться за сестру? – осадил я ее порывы.

Встал, поднял кубок и провозгласил:

– Саншо, Каталина, вы хоть поцелуйтесь. Теперь вам это можно, так как вы официальные жених и невеста.

И прикусил язык, потому как сильно захотелось по привычке крикнуть «горько», а уместно ли это на католической помолвке, я не знал.

Молодые встали, робея перед многочисленным благородным собранием. Каждый как кол проглотил. Так же скованно повернулись и мимолетно клюнули друг друга в уста. И так же сели, не сгибая спин.

Но маман все не унималась:

– Некие кастильские партии при поддержке португальского двора сватают тебе в жены инфанту Хуану Бельтранеху. Все же у нее есть права на кастильский престол. Это немало.

– Даже не рассматривается, – парировал я. – Это же готовый конфликт с Изабеллой. НАМ оно надо? С Кастилией надо дружить. Я и так у Изабеллы две бегетерии в Басконии отжал по случаю. Так, мимо проходя. К тому же Бельтранехе за тридцать уже. Совсем старуха. Ей скоро родилку на кадилку в монастырь сдавать, а не о браке думать.

– Я тоже так считаю, – согласилась маман, – и уже отказала им, аргументируя твоим малолетством. Но еще есть Арагон, у которого также на тебя матримониальные планы.

– И кого же хочет подложить под меня дон Фернандо? – Стало уже интересно.

– Свою младшую дочь, тоже Хуану, – со значимостью сообщила дама Мадлен.

– Безумную, что ли? – неожиданно вырвалось у меня.

– Откуда ты взял, что она безумная? Ей всего два года… – удивилась маман.

Мля… вот так и прокалываются Штирлицы. Пришлось выгребать:

– А как еще назвать девочку в пеленках? Умной, что ли? С таким браком можно и подождать, пока младенец вырастет. И главное – выживет.

– Тут такая сложность, сын, что моей свекрови еле-еле удалось выцарапать Наварру из рук арагонского рея. Боюсь, что таким браком дон Фернандо желает вернуть наши земли под свою корону. Так что не лучше ли было бы тебе помириться с моим братом? Луи – хороший противовес Фернандо…

Опять двадцать пять… Вроде только что о невестах говорили. Так что я решил информацию о португальской графине попридержать. Не поймет маман неявных выгод, а главного секрета я раскрывать ей не стану. Ни за какие коврижки.

– Думаю, матушка, вам надо еще пройтись частой гребенкой по владетельным домам Европы. Брать в жены соседку мне пристало только в том случае, если она принесет мне солидное приращение земель, не иначе. Что нам отдаст Фердинанд?

– А ты вырос, сын, – удивилась маман. – Стал мудрым.

– Маман, вы из-за своих любовников не заметили не только, как я вырос, но даже как я рос, – укорил я ее.

– Не будем о грустном, сын. – Маман съехала со скользкой темы. – Все же сегодня у малышки Каталины самый значимый праздник, который только может быть у девочки.

«Ну не будем, так не будем», – подумал я и оглядел стол.

Из значимой публики за столом отсутствовали на празднике только легисты – у них особое задание: как можно быстрее выявить по гасконским фуэрос невозможность применения на наших землях салического права. А то еще у меня дядя есть – Жан де Фуа, виконт де Нарбонн, второй сын Гастона Четвертого и королевы Элеоноры, человек с большими амбициями и активными профранцузскими настроениями. Так что легистам пахать и пахать, а не праздновать. Дворянство мантии просто так не дается, его еще заслужить надо.

А во дворе замка пировали люди попроще – все те, на кого не выпал тяжкий жребий во главе с бастардом караулить в эту ночь посольство у Тамплиерского отеля. Остальной город был от возможных противников уже зачищен.

Так вот там уже до песен дошло. «Паук Луи уехал на войну…» громко пели несколько раз подряд, перемежая хоровое пение надрывным хохотом. А потом: «Я женюсь! Я женюсь, сказал Луи…» То-то я в зале шута не вижу… Ему с солдатами во дворе пьянствовать больше по кайфу. Но дело свое дю Валлон знает туго. Смешные песни про Луи Французского должны разойтись широко.

Ночью меня сильно удивила Ленка, которая не только обжила мои холостяцкие покои, создав в них некое подобие уюта, но и подготовила мне для пользования подарок бастарда.

Вот тебе и дура…

Впрочем, подарок хоть и оказался девственным, аки утренняя роса, но с дефектом. Кто-то над девочкой уже серьезно потрудился, сделав ей обрезание клитора. А так – красава, всем хороша, только фригидна. Бревно бревном. Так что поработал я дефлоратором, да и спать завалился – день был длинный и муторный.

Устал я.

А ведь все только еще начинается…

Глава 12

Первые шаги монарха

Кабинета как такового в этом дворце у меня не было. Видимо, раньше и не нужен был он моей тушке. Пришлось занять первые попавшиеся две проходные комнаты на втором этаже, где кроватей не стояло. Две комнаты, потому что должна быть хоть какая-то прокладка между монархом и наглыми типами, жаждущими лицезреть светлые очи его величества и уверять последнего в полнейшей своей преданности. Время у меня отнять… да и просто засветиться, что, мол, есть я такой весь из себя «Добчинский», красивый да знатный… Может, и выпросить у меня чего…

Но на этот случай у меня Бхутто бдел в «предбаннике», объясняя каждому, что сегодня просить что-либо у меня бесполезно – идет инвентаризация. А чтобы к нему прислушивались внимательно, там же сидит Марк со своим страхолюдным топором и два амхарца дежурят. К Марку придворные уже «прониклись» и быстро научились бояться его престрашного зраку. Еще оруженосцы с пажами. Эти на посылках.

Вот вбито у меня всей предыдущей жизнью намертво: берешь за что-либо материальную ответственность – в первый же день нахождения в должности проводишь инвентаризацию всего хозяйства до последнего гвоздя при свидетелях, иначе за любые пропажи с тебя же и будет спрос. Возможно, даже за все пропажи со времен царя Василия Шуйского. А так… отвечаю только за то, что принял по описи, и всё. В музее это особенно важно, потому как некоторые цацки могут столько стоить по балансу бухгалтерии, что за всю жизнь не расплатиться. Это если удастся не сесть в тюрьму.

Казначейство проверял Микал с комиссией из сержантов. Те просто скучали как понятые. Ну и чтобы проверяемый с проверяющим не снюхались наедине к обоюдной выгоде.

Хозяйство доверил ревизовать мурманским пиратам – от них ничего не спрячешь. Но поставил их под присмотр палатинов – с теми же целями, что и в казначействе. Контрольными. Чтобы чего-нибудь не сперли по дороге.

По вооружению и воинским припасам ревизионную комиссию возглавил мэтр Пелегрини, как самый опытный среди нас в военном деле.

Прямо спозаранку, как только нашел себе помещение под кабинет, так и создавал нужную комиссию. Вызывал подотчетное лицо. Проверяющих. Знакомил их, ставил задачу и отправлял работать.

К вечеру жду от них опись движимого и недвижимого имущества, ценностей и остатка денежных средств на сегодняшний день. Для начала – по дворцу. А пока скучаю. Прикидываю, как буду проводить всеобщую перепись монарших и феодальных владений в своих землях. Пора создавать свою «Книгу Судного дня» для правильной и справедливой раскладки щитовых денег и солдады. Без этого никак не перейти от феодального ополчения к постоянной армии. А без постоянной армии мне не справиться с Пауком.

В принципе я ожидал, что придворных эта суета будет несколько нервировать – любая проверка остро будирует народ, даже если проверяют соседа, а не тебя. Но что они от этого настолько охудеют, что впадут в полный ступор, я даже подозревать не мог. Настолько их оторопь взяла, что с жалобами они сразу ко мне не побежали. Хотя я к этому был морально готов.

Зато ввалился бастард с законным вопросом. По-русски.

– Саншо менять моих людей у посольского отеля собирается или нет?

– И тебе, доброго утра, Жан Жаныч, – ответил я ехидно на том же языке.

– Но все же, сир… – возмутился Арманьяк, – мои люди больше суток блокаду держат. По всем уставам и нормативам…

– Глянь в окошко – и все сам поймешь, – посоветовал я ему.

Окна выходили в маленький замковый садик, где, держась за руки, прогуливались по песчаным дорожкам среди причудливо постриженных кустов Каталина и Саншо. Дуэньи моей сестры держались от них на почтительном расстоянии, но строго бдели, чтобы жених не позволял себе никаких вольностей с их подопечной.

– Поня-а-атно… – разочарованно протянул бастард. – Вопрос снимается. Подозреваю, что парню сейчас совсем не до войны. Когда эта инфантерия свадьбу играть будет?

– Свадьбу? – задумался я. – Не скоро. Не девку же крестьянскую замуж отдаю. Пока послы приедут из Сантандера… пока брачный контракт распишем… Да и с местом самого торжества решить надо не просто так, а политически. Но в любом случае это случится уже после моей коронации.

– Так что с моими людьми? Так и будут стоять в засаде без смены? – А бастард-то о своих людях заботлив, как я посмотрю…

– Их покормили? – осведомился я.

– Да. Спасибо твоим полевым кухням. Вовремя, сытно и вкусно. Сам с ними завтракал.

– Тогда пусть еще немного потерпят. Совсем немного, – решил я и сменил тему: – А что посольские? Есть с их стороны активность?

– Никакой. Как вчера заперлись в отеле, так и сидят там, носа не показывая. Две пушки, Франсуа Гастоныч, это… две пушки. Особенно на узких улицах. Пример Бонапартия для меня заразителен. Я мог бы выбить их ворота ядрами и взять этот чертов Тамплиерский отель на шпагу, но считаю, что потери среди моих людей будут в этом случае неоправданными. Там же не горожане заперлись, а вполне себе псы войны, из которых половина – рыцари.

– Что у них там с едой?

– По опросу недобитых в воротах гасконцев, на неделю им там хватит всего. А вина – так и на месяц. Так что решать надо этот вопрос кардинально и быстро. Даже без колодца они продержатся – река рядом.

– Гонцов еще куда-нибудь посольские посылали?

– Пытались. Но я на реке с другого берега твой десяток валлийцев поставил. Со второго раза они своими длинными луками напрочь отучили франков от такой незрелой идеи. А вдоль берега там еще двадцатка хинетов шарится. На тот случай, если кто-то все же речку переплывет. Можно их там и постоянно держать… Но время, сир, время…

– Тогда, будь добр, Жан Жаныч, позови там кого-нибудь из «предбанника». Ты прав, решать этот вопрос надо быстро. Но как?..

Явившемуся на вызов дежурящему по моей приемной вицеконде Сезару де Базану я, перейдя на язык франков, приказал позвать ко мне сержант-майора и заодно привести ко мне из башни посольского графа де Сада. И не самому за ними бегать, а пажей послать.

– Что собрался делать, сир? – спросил бастард, когда за моим оруженосцем закрылась дверь.

– Послать к Пауку одного из его же посольских и предложить обмен всех на всех. Как мои люди, что томятся в башне Плесси-ле-Тура, приедут сюда, так его людей и отпустим обратно. Это, я думаю, будет справедливо. Он первый начал.

– Ага… – засмеялся бастард. – Как говорил Джон Рэмбо: «Не на мне первая кровь!»

– Не говори, подружка, у самой муж пьяница, – попытался я пошутить, как в двадцать первом веке.

Но не получилось, бастард не прореагировал никак.

– Нет, мля… ну почему я не попал в кого-нибудь попроще… – завел я слезницу. – Гулял бы сейчас по волнам, пиратствовал бы да флибустьерствовал, открывал новые земли… Вошел бы в историю, как тот же Колумб или Элькано, а не возился бы с этой бухгалтерией, – подкинул я со злостью стопку бумаг и пергаментов на столе.

Бастард посмотрел на меня как на маленького.

– Интеллигент ты, Франсуа Гастоныч, вот что я тебе скажу. Все бы тебе по щучьему велению да по твоему хотению. Я тебе как на духу: в море сыро, валко, тесно и вонюче. И это еще без шторма. Пища плохая, витаминов нет. Цинга у матросов – самое распространенное заболевание. Да и баб там нет, а пидорасов мы сами за борт в море выкидывали. Ну погуляешь ты год-два по волнам, зипуны собирая, а потом, как любил повторять незабвенный Остап Ибрагимович: «Ваши желтые кудри примелькаются, и вас просто начнут бить». Ты думаешь, я от хорошей жизни пиратствовать стал? Меня родины лишили изначально. Гоняли по всей Гаскони, как зверя лесного. Нового сюзерена – ко мне ласкового, угробили. А Паук на меня ни на день не прекращал охоту. Ему любой Арманьяк на свободе спать не дает. Так что… – Бастард пальцами забарабанил мотив по столешнице и напел, фальшивя: – «Когда воротимся мы в Портленд, клянусь, я сам взойду на плаху, вот только в Портленд воротиться, не дай нам, Боже, никогда». Вот и мотаюсь я по городам и весям: «…я менял имена, я менял адреса…» Я к тебе – даже не зная, кто ты, приперся за патентом приватира только потому, что мои люди стали потихоньку превращаться в самых обычных пошлых пиратов, а это чревато… скатыванием коллектива вассалов в примитивное урлатание, каковое присутствует в любой ОПГ.

– Но ты хоть повоевал… Поплавал… Вроде всем доволен был.

– Франсуа-а-а Гасто-о-оныч… – протянул бастард, как киношное «Семен Семеныч…». – А что мне было делать… изгнаннику… извергу… человеку в розыске и в бегах?

– Тогда зачем тебе Арманьяк? Там будет то же самое. Война… Возможно, даже гражданская.

– Понимаешь… если человек выглядит как Арманьяк, чувствует себя как Арманьяк и действует как Арманьяк, то это значит, что он этот Арманьяк и есть. Поэтому мне и нужна страна Арманьяк… Потому что у каждого человека должна быть родина. Вот так-то, Франсуа Гастоныч. За восемь лет здесь во мне ни черта русского не осталось. Гасконец я! Разве что не такой хвастун, как остальные. Ты вот тут всего три месяца, а себя уже баском ощутил. Песни на эускара поешь. Батасуну создаешь. К Ваньке номер три в Москву ты почему-то не побежал. Тут остался. Невозвращенец…

– Да… Кстати, о Ваньке, – бастард сам напросился с русской темой, – ты на тот год к нему великим послом поедешь с моими вассальными мурманами. От Наварры. Пора торговлю с Востоком налаживать с севера, раз с юга ее турки перекрыли.

Вот тут морду бастарда стоило сфотографировать. И потом рассматривать эту фотку, когда приступ сплина навалится, чтобы оттягивало.

– Так там же, сир, итальянцев – как собак нерезаных. В Москве, я имею в виду – сегодняшней, торговлю заморскую они всю держат, если я не ошибаюсь?

– Держали… До того как османы у генуэзцев все колонии на Черном море отобрали и проливы перекрыли пять лет назад. Так что остался у русских только один заморский партнер – Ганза. А что это за партнер – тебе рассказывать, думаю, не нужно. Сам насмотрелся.

Бастард согласно кивнул, выразительно зыркнув. Ну точно… не мог он там – на северах, с ганзейцами не схлестнуться.

– Франсуа Гастоныч, ты имеешь в виду плыть мне туда северным путем вокруг Скандинавии? Как англичане при Ваньке Грозном? – только и спросил он.

– Именно, – подтвердил я. – И не только плыть. И не только торговать. А установить нашу монополию на торговлю с Русским Севером. Вот поэтому поедешь послом к Ивану Великому и Зое Палеолог. На нее особое внимание – она в Италии долго жила и наши европейские порядки хорошо знает. И помни, что главное – не пустить туда «наглосаксов».

– Да сейчас им не до того, – возразил мне бастард.

– Это сейчас, а как кончится Война роз, то сразу они начнут искать новые рынки.

– Корабли нужны будут особые, – задумался бастард, – там же во льдах плавать…

– Ну скажешь тоже, Жан Жаныч… Я же тебя не на Грумант посылаю и не на Новую Землю. По пути только Белое море замерзает. А зиму ты в Москве проведешь. За это время тебе там холмогорцы корапь какой хошь построят. А мурманы, пока ты в Кремле прохлаждаться будешь, обратно вернутся и с новой партией товара следующей весной будут там, где потом будет стоять Архангельск. Если повезет, так две ходки успеют сделать. Твое первое дело – маркетинг. А компанию по торговле с Русью я тут сам за это время создам, – и усмехнулся: – Товарищество на вере.

– А что, кроме меня, туда так уж и послать некого? – Бастарду что-то не шибко хотелось уезжать из Гаскони далеко и надолго.

– Можно и кого другого послать… – согласился я, – но не нужно. Нет в тебе католической спеси к схизматикам. К тому же ты нынешний средневековый русский язык знаешь, хотя бы понимаешь его лучше, чем современный нам украинский. А они про то не знают. Приставят к тебе толмача из Посольской избы. А ты в два уха слушай… и на ус мотай. Московиты они такие… хитрые.

Тут в дверь постучали, дождались приглашения и ввели заарестованного графа де Сада. А что? Похож на своего знаменитого потомка, похож. По крайней мере, тяжелый подбородок и большой тонкий нос с горбинкой присутствуют на овальном лице. В профиль это особо заметно. В музее у нас рисунок времен Французской революции хранился – маркиз де Сад в профиль. Так что было у меня с чем сравнивать. Правда, этот образец моложе – лет двадцати пяти.

Бастард, видя, что ситуация перетекает в интимную, откланялся и ушел, забрав с собой конвой графа. В кабинете мы остались вдвоем.

– Итак, ваше сиятельство, – сообщил я ему без раскачек, – я решил вас освободить и отправить обратно с благородной миссией обмена пленными. Вы согласны?

– Почему именно я, ваше величество? – От графа шибануло сильным винным перегаром.

Видать, вчера пленникам вина не пожалели. А по поводу поручения – по глазам вижу, что он этому рад, собака, однако стремится сохранить лицо.

– Скажем так: вы мне понравились, – улыбнулся я. – Симпатия – достаточная причина?

– Да, ваше величество, вполне достаточная. Я согласен. Все равно кто-то должен будет исполнить эту миссию, так почему не я?

– У меня только один вопрос к вам, ваше сиятельство: сеньор д’Альбре входит в состав посольства руа франков?

– Нет, ваше величество, – ответил де Сад, – он жених, а не посол. Сеньор д’Альбре присоединился к нам только в Бордо. По предварительной договоренности его величества Луи с ним он не должен был вместе с нами приезжать в По. От его имени уполномочили подписать брачный контракт конта де Клермон, который должен был здесь оформить брак по его доверенности и отвезти виконтессу к мужу в шато Лабри. Но, видимо, сеньор д’Альбре пребывал в некотором нетерпении, вытекающем из свойств его характера. Иной причины я тут не наблюдаю.

– Хорошо. Вас проводят в Тамплиерский отель, где вы заберете свои вещи, своих коней и своих слуг. Вас проводят до границы с Арманьяком. Но никого из свиты д’Альбре вы с собой взять не вправе. Только своих людей. Это вам понятно?

– Ясно, ваше величество. Я и не полагал иначе.

– И еще я возложу на вас особую миссию, ваше сиятельство… Когда вы увидите его величество Луи – моего дядю, то передайте ему вот это. – Я взял кедровую шкатулку с кресла и положил ее на столешницу. – Поцелуйте ему при этом руку и скажите, что я больше не пэр Франции и не его вассал ни за одну свою землю ни в Шампани, ни где-нибудь еще. Так как он сам первым нарушил свою клятву сюзерена.

– Могу я узнать, что в этой шкатулке, ваше величество? – с опаской поинтересовался граф де Сад.

– Можете. Никакого секрета. – Я открыл шкатулку. – Здесь всего лишь знаки ордена Святого Михаила, которыми дядя меня удостаивал и которые я сейчас с себя слагаю.

– Спасибо за доверие, ваше величество. И еще одна просьба к вам.

– Излагайте, конт, не стесняйтесь.

– Будет ли на то ваша воля перевести слуг послов к ним же в башню, для того чтобы они могли исполнять свою должность при своих сеньорах?

– Если они добровольно выйдут из окруженного отеля, сложат оружие и отдадут своих коней, то я не вижу этому никаких препятствий. Ни то, ни другое в башне им не понадобится. Если вы этому поспособствуете, когда будете собираться в дорогу, то я буду только рад. Ваше сиятельство… – чуть склонил я голову, показывая, что аудиенция окончена.

– Ваше величество… – поклонился граф с разведением рук в стороны.

А я уже звонил в колокольчик.

Когда де Сада вывели, я открыл окно – захотелось солнечного света, который искажала слюда в рамах. Из этой комнаты открывался прелестный вид чрез городские крыши на глубокий дол поймы реки, там ласкали взор покрасневшими листьями убранные виноградники. Робко желтеющие в долинах леса по мере своих закарабкиваний в горы становились все красочней и сочней всеми оттенками прелестной золотой осени. А еще выше смачным мазком угнездились вечнозеленые хвойные породы. Меж лесами видны были ручьи, водопады и речные излучины. А дальше синели Пиренеи, переходя в ослепительно белый снег вершин. Горы тянулись друг за другом, как в сарабанде, и радовали глаз своей мощью и силой. Особенно глаз владельца.

И я всем своим естеством ощутил – это МОИ горы. И я их никому не отдам.

– Сир, – раздалось за спиной.

Обернулся. У двери стоял Эрасуна. Как всегда собран и подтянут. Как всегда в хауберке. И как всегда ударил кулаком по заднице верхнего быка на гербовой котте. Я даже пожалел бедное вышитое животное: сколько же ему достается, когда сержант бьет себя в грудь, – кулачище-то у вояки будь здоров…

– Какие будут приказания, сир?

– Проводить конта де Сада до Тамплиерского отеля и не препятствовать ему туда войти. Также не препятствовать ему со слугами оттуда выйти и отбыть в Арманьяк или в любую другую землю домена Луи на востоке. И ни в коем случае не пускать его на запад, чтобы он ненароком не заскочил в Альбре.

Сержант-майор кивнул, что ему все понятно.

– Дать ему достойное сопровождение до наших границ. Он теперь и мой посол к Луи. Его задача – освободить наших людей, что в Плесси-ле-Туре, в обмен на остальное посольство, которое сидит у нас в башне. Пусть сопровождение возглавит барон де Труавиль. Позовете его ко мне, я сам поставлю ему задачу.

Также отдал ему распоряжение о слугах пленников. Особо обратил внимание, чтобы все вещи и деньги пленников и их слуг, кроме оружия и доспехов, остались в неприкосновенности. Не хватало только, чтобы меня еще обвинили в крысятничестве… Коней их содержать, как положено в замковых конюшнях. Нормально кормить и вовремя выгуливать, чтобы не застоялись.

Эрасуну сменил отец Жозеф с привычным уже требованием отбывания мной епитимьи.

Оттарабанив положенные молитвы, я его спросил:

– Святой отец, есть ли в ближайшей округе хороший умный инквизитор?

– Выявились еретики, сир? – Священник встал в охотничью стойку.

– Пока нет, но… мне нужен опытный человек, умеющий устанавливать истину в допросах без применения палаческих пыток. Обвиняемые – нобили, и преступление – светское… пока. Но раскрыть его надо быстро и доказательно. Желательно с полным признанием обвиняемого. Или с достаточными уликами обвинения для суда равных.

Вот так вот… Хотели инквизитора из своего ордена – так постарайтесь для меня заранее, а то ведь, как говорили в двадцать первом веке – оказанная услуга уже ничего не стоит.

– В чем состоит это преступление, сир?

– В покушении на жизнь священной особы монарха.

Капеллан с полминуты думал, а я его не торопил. Наконец он ответил:

– Я найду вам такого инквизитора, но вы, сир, берете на свою душу тяжкий грех.

– Мой грех – мои молитвы, падре. На моих плечах вся наша земля и весь наш народ. Так что грехом больше, грехом меньше…

Потом приперся Труавиль за охранными грамотами для де Сада. Своих войск я ему не дал, но разрешил призвать свои вассальные копья для этой миссии в счет их обязательной бесплатной службы мне. А также тех молодых придворных, каких он сочтет годными. А я лишний раз посмотрю на тех, кто ему годен.

В конце он все же пожаловался:

– Сир, моя честь уязвлена. Все эти проверки… Неужели недостаточно моего честного слова кабальеро?

Ну на такой наезд у меня давно уже лежит домашняя заготовка.

– Если бы проверяли только вас, барон, то, возможно, ваши претензии и имели бы свои резоны. Но проверяют всё и всех. Я просто хочу знать, где у меня что лежит и сколько. Чтобы начать свое правление с чистого листа. К вам же у меня доверие полное, иначе я бы не стал возлагать на вас столь ответственную и почетную миссию – охрану посла, который должен добраться до земель руа Луи в целости и невредимости. Чтобы ни один волос не упал с его головы.

Затем заявилась маман. Как и ожидалось – с претензиями. Видно, инвентаризация добралась и до ее покоев.

– К чему все эти мелочные придирки, которые творят твои люди, сын? Весь двор в расстройстве, – обрушила она на меня поток обвинений. – Не с того надо начинать царствование, чтобы восстанавливать против себя придворных. У нас и так врагов хватает.

– Маман, присядьте. – Я самолично галантно придвинул ей кресло.

Потом позвонил в золотой колокольчик. Почти такой же, как у бретонского дюка.

Появившемуся Сезару приказал принести матери сидра, а мне кофе.

– Только пусть его сварят амхарцы! – крикнул оруженосцу вдогонку.

Вот так вот, без допинга уже и не жизнь…

– Зачем все это? – продолжила маман наезд. – К чему это крохоборство, недостойное кабальеро? Зачем переписывать в доме каждую безделушку?

– Хотя бы затем, маман, чтобы ты наконец-то узнала, во сколько НАМ обходится твой молодой любовник.

– Не смей так говорить. Тараскон искренне любит меня! – взвизгнула дама Мадлен.

Ах вот мы как… тяжелый случай. Но жалеть я эту женщину не буду. Она же меня не пожалела. До сих пор шрам на затылке от того свинцового шара.

– Фавориты, маман, делятся на два сорта. Первый – это те, кто сами воруют. Другой сорт – это те, которые деньги, драгоценности и прочие блага выклянчивают. Других не бывает. Вот и посмотрим на твоего Тараскона: к какой когорте фаворитов он принадлежит. Если к первой, то его ждет плаха. Если ко второй, то пусть и дальше живет, но только клянчить он будет у тебя только то, что тебе достается с французского апанажа. Про казну забудь. У меня вскоре предвидится слишком много трат, и твои любовники в бюджет не вписываются.

– Как ты стал жесток, сын… – простонала гордая дама Мадлен.

– А что вы хотели, маман, от ребенка, выросшего без материнской ласки, – кинул я ей обвинение своего тела.

Но дама Мадлен не зря Дочь Франции – к политике переходит с боевого разворота от попранных женских чувств мгновенно, как классный истребитель. При этом лихо проигнорировав детские обиды монарха.

– Зачем в твоей свите бастард Арманьяк?

– Хотя бы затем, что он опытный капитан. «Золотое руно» он выслужил не на паркете Бургундского Отеля, а на поле брани с кантонцами. А кайзер так впечатлился его боевыми действиями против него, что сделал его кавалером «Дракона». Покажи мне еще такого полководца, которого бы ценили не только друзья, но и враги.

Некоторое время мы молчали и пристально глядели в глаза друг друга. Потом дама Мадлен тихо сказала:

– Если бы я тебя не сама родила, то подумала, что тебя в Плесси-ле-Туре подменили. Дай мне левую руку.

Я с интересом протянул ей руку через стол. Мадлен задрала на ней рукав и внимательно осмотрела мое запястье, на котором оказались три маленькие родинки треугольником. Надо же, не обращал на это внимания раньше. Но хоть всего меня раздень и осмотри – тушка у меня Феба, самого натурального.

– Нет. Ты настоящий… – наконец-то сказала она немного озадаченно. – Только почему ты так изменился?

В ответ я просто выложил на стол мятый свинцовый шар:

– Вот от этого предмета, маман, я и изменился. От дядюшкиной ласки.

И ведь не соврал я ей ни в одной даже букве. Именно так все на самом деле и было. Феб изменился, когда ему прилетело по затылку этим шаром, и его сознание в тот момент было заменено моим.

– До сих пор я гадаю, как мне удалось после этого выжить, – пожаловался я, – мы спаслись тогда просто чудом, верностью моих людей, которые остались прикрывать мое бегство. А потом нас жандармы руа франков гоняли по лесам Турени, как диких зверей. Один скоттский барон – командир лучников тела Луи, целенаправленно искал меня с целью убить. Его доспехи ты можешь осмотреть, когда я распакую обоз. А ты все веришь в сказки Паука про монастырь…

– Не смей так называть моего брата и своего дядю! – строго сказала маман.

– Мама… – смягчил я свой тон до ласкового. – Тебе не кажется, что меня уже поздно воспитывать?

– И что нам теперь делать, сынок? – Маман подпустила слез. – В Наварре раздрай. Аграмоны и Боамонды готовы снова вцепиться друг в друга. Они даже не заметят, как нас сметут и стопчут. Я с таким трудом последние годы удерживала равновесие сил. А теперь боюсь…

Но я давно в женские слезы не верю. Слишком часто женщины употребляют их как психологическое оружие против мужчин, чтобы воспринимать их серьезно после прожитого мною более чем полувека.

– Что делать? – переспросил я и тут же ответил: – Определяться, мама, в главном. С кем ты? С братом или с сыном?

– Мне бы не хотелось, чтобы ты так ставил вопрос, сын.

– Не я его так ставлю… Ваш братец его так поставил. Ты уже знаешь, что он секвестрировал все мои земли в своем домене? Не только апанажные, но и аллодные?

– Нет. Доход с моего апанажа мне пришел вовремя. Как раз посольство от Луи его и доставило.

– Я рад за тебя, мама, – улыбнулся я. – Теперь у тебя есть на что содержать любовника.

– А что будет с Тарасконом? – взметнула она брови.

– Ну не зверь же я в самом деле… – постарался ее успокоить. – Оставляй себе своего «папаримского» Тараскона на здоровье. Только вот чтобы он свой нос в политику не совал. Отрежу. И не только нос.

На самом деле де Тараскон как вассал папы римского меня устраивал в качестве любовника маман намного больше, чем любой вассал Паука.

– И никаких доходов ты мне с Каталиной со своих земель совсем не оставляешь? – коснулась маман главного вопроса после власти.

– Каталина имеет достаточный доход со своих четырех виконтств. Вряд ли ей нужно что-то большее. А вскоре это будет забота ее мужа – на что ей жить. Тебе же с Беарна будет определен цивильный лист как вдовствующей принцессе, чтобы ты могла вести достойный своему положению образ жизни. Но в него не будут включены расходы на любовников. Это ты будешь оплачивать со своего французского апанажа. И вообще… я не понимаю… ты такая красивая женщина, что могла бы сама вытряхивать из мужчин деньги… а…

– Я уже старуха, сын. Не возражай! – подняла она руку и повысила голос. – Старуха. Раз у меня такой взрослый сын. Но я люблю молодых и красивых кабальеро. И чем дальше, тем они у меня моложе. Прости меня, Пресвятая Дева, и заступись за меня пред Сыном своим, – маман истово перекрестилась, – но я ничего с собой поделать не могу.

Тут принесли сидр и кофе.

Маман слегка пригубила кубок с сидром, поставила его обратно на стол и встала.

– Благодарю вас, сир, за угощение. – Дама Мадлен внезапно перешла на официальный тон, как будто и не было у нас до того «доверительной» беседы. – Но я пойду, с вашего позволения. После этой вашей «инвентаризации» все надо заново приводить в порядок. Ваше величество… – присела она в реверансе.

Затем развернулась и ушла, шурша шлейфом платья, не дождавшись моего разрешения ей меня оставить. А мне стало неловко качать права при пажах, которые притащили напитки. Все же дело семейное…

Я сидел в одиночестве, пил кофе мелкими глотками и размышлял о том, где же маман меня облапошила, пока до меня не дошло, что выбор между мной и братом она делать так и не стала. Ну что ж, прописана в истории Маргарита Наваррская, которой было запрещено покидать определенный замок; если надо, то будет и Мадлен Наваррская. А одинокий замок в горах я найду. И даже пропишу его в цивильный лист. И охрану поставлю из крепких, но престарелых перцев, чтобы она их соблазнить не смогла. Но это все потом, после коронации, на которой дама Мадлен должна присутствовать обязательно. И только после того как она даст мне к этому серьезный повод, чтобы не возбухало общественное мнение. Но замок такой нужно найти заранее…

Прервал мои размышления отец Жозеф. Пришла пора епитимьи, однако.

А кому сейчас легко?

Глава 13

Суета сует и всяческая суета

Три дня я не вылезал из кабинета, даже фехтование забросил, за что получил офигенный втык от бастарда Жан Жаныча. Но мне откровенно не до упражнений было. Бумаги, бумаги, бумаги… Бесконечные бумаги… Без Бхутто и легистов я бы один ни за что не справился. Хороший бюрократ для короля – благо. Главное, этому бюрократу власти чрезмерно не давать. Держать на подсобных…

Обрадовало меня то, что времена активного казнокрадства в мире еще не наступили и подавляющее большинство придворных и чиновников были честны. Остальные допускали просчеты больше по безалаберности и распиндяйству, нежели из корыстолюбия. Пришлось по окончании инвентаризации всех их собрать в тронном зале и торжественно поблагодарить за хорошую работу на благо, так сказать… меня. Всех оставил на своих местах, только вот список безалаберных перцев я убрал в особую папочку будущего перемещения кадров. Все они дворяне, все они в первую очередь военные. Вот пусть и воюют, раз хозяйственных талантов нет.

Удивительно, но среди толковых хозяйственников обнаружилась группа вообще неграмотных руководителей, однако отлично справляющихся с делом благодаря своей феноменальной памяти – шталмейстерская, фуражная, сушильная и прочие продуктовые службы. Все у них в порядке, на зиму все запасы сделаны даже с небольшим люфтом в сторону увеличения, ничего не гниет и не портится. Им приказал обзавестись грамотными секретарями, которые должны будут вести документацию в их отделах, каковую ежегодно положено будет сдавать в архив.

И что самое удивительное, неграмотным оказался и гербовый король Беарна – начальник всех моих герольдов, хотя надо отметить – очень и очень приличный рисовальщик. А уж в геральдике знаток каких мало. И всё по памяти. Благо у него грамотные персеваны в избытке.

Архива как такового у меня еще нет, но один легист с парой помощников уже наводит в документохранилище Беарна итальянский порядок. Не совсем айс, на мой взгляд, но так, по крайней мере, можно будет быстро найти нужный документ, не перелопачивая каждый раз кучи пергаментов и бумаги. Опытного архивариуса мне уже пообещали выписать из Сиены. А пока – так…

«На десерт» определился с мобилизационным ресурсом феодального ополчения Беарна – семь сотен сеньоров приносят принцу оммаж, выставляя больше пятнадцати сотен рыцарских копий. Очень даже нехило.

Интересно, а сколько их еще в Фуа и Бигорре пока не сосчитанных?

А кроме них есть еще приличная прослойка свободных крестьян, весьма состоятельных, воинской повинностью не охваченных, но под нее в случае войны попадающих. Непорядок. Солдаду платить надо, а не налаженное хозяйство разорять, забирая с фермы основного работника.

В страну Арманьяк, в которой франки завели жесткий майорат, отправили рекрутеров сманивать младших сыновей рыцарей, которым ничего, кроме церковной карьеры, не светило, вступать в мой новый постоянный кадетский полк. Точнее, в два полка – конных мушкетеров и пеших аркебузиров. У кого будет своя лошадь – в конный. У кого не будет – в пеший. Приказал брать даже бастардов, признанных своими отцами. По древней традиции народа васков все сыновья равны, что бы противное об этом ни вопили церковники. Мне в стране солдаты нужны, а не разбойники.

Кроме того, эта акция существенно ослабит мобилизационный ресурс Паука в Гаскони, а меня она усилит. И Бастарду поможет на будущее. Мне же срочно нужны в гвардию молодые голодные волчата, у которых ничего нет за душой, кроме чести и шпаги. Готовые рвать любого, на кого укажет монарх и благодетель, без оглядки на всякие феодальные связи и заморочки. А в качестве морковки перед носом можно пообещать им поместье в размере кабалерии через пятнадцать лет службы. Или через двадцать лет. Как раз где-то к сорока годам, когда им приспичит жениться и остепениться. А пока, господа, вас ждет служба за королевское жалованье. Учитесь тянуть лямку.

Отчего у меня возникло такое странное желание про мушкетеров? От замкового арсенала, в котором бесхозно валялось сто сорок невостребованных аркебуз. Ухоженных, стволы забиты салом, ржавчины нет. Правда, старых систем – совсем без замков. Но это как раз дело поправимое. В фитильном замке нет ничего такого уж механически сложного. А пятеро аркебузиров, нанятых сержантом, составят костяк инструкторов в этом полку. Думаю, и бастард не откажет мне в помощи своих мосарабов. Все же и ему молодые волчата из Арманьяка должны помочь отвоевать родину.

Порох в арсенале тоже был, но давно подмоченный небрежным хранением и к боевому применению непригодный. Не диверсия, а просто безалаберность от незнания.

С городскими цехами все было хуже. В По процветали ремесленники, обслуживающие дворец и придворных. Никакой особой промышленности даже не просматривалось. Порадовали квалификацией разве что обувщики, вышивальщики да портные. Полно и тех, кто делает товары из кости, рога и дерева. Еще кузнецы, в основном – оружейники, работающие на привозном металле из Бильбао. Остальные все разве что по мелочи представлены. И вообще цеховая организация в По слабая. Оно понятно – город феодальный, принадлежит принцу. Традиций самоуправления никаких.

Еще просветили меня по поводу массы контрабандистов в округе, которые через перевал Сомпорт таскают недостающие товары из Арагона в обход наваррских таможен. Да и ближе так. Никто их не ловит, потому как всем такое положение вещей выгодно. Не только купцам-перекупщикам.

По деньгам же в казне оказалось все намного лучше, чем я подозревал, но для моих «наполеоновских» планов явно маловато.

И где этого Вельзера носит со своей бочкой золота за нобилитацию? Я ему и новый герб придумал. Поле желтое, снизу три красных «горы». Внизу три бочки в ряд. На центральной горе сидит голубь. Сверху корона сеньора… Отвлекся немного от дел. Улыбнулся. Вызвал «гербового короля» и попросил подготовить все грамоты под этот герб, но не вписывая пока никаких имен. И нарисовать его красиво, а не как я – курицыной лапой. А также найти на моих землях бесхозный хутор. Можно даже в тех местах, где никто поселяться не желает. Все будет для Вельзера, как я обещал, пусть только деньги привезет.

Отдохнув и отобедав, создал еще одну комиссию – по переписи населения. Самые продвинутые налоговики в Европе – монголо-татары, именно с нее всегда и начинали. И мы последуем передовому мировому опыту.

Но для начала, первым же указом, я запретил на территории Беарна «дурные обычаи». Не все подряд, но наиболее одиозные и вызывающие у зависимых крестьян недюжинное озлобление. Хотя до такого активного противостояния, как в Каталонии, у нас из-за них еще не дошло. Но только мне совсем не улыбается у себя дома неожиданно увидеть бессмысленный и беспощадный крестьянский бунт, каковой у южного соседа был двадцать лет назад. Так что работаем на опережение.

Часть таких обычаев я совсем запретил – типа права первой ночи или имущественного штрафа, налагаемого сеньором на крестьянина за то, что ему изменила жена. Налагать же штрафы на погорельцев – совсем беспредел, им и так несладко. В праве «мертвой руки» я располовинил имущество умершего без наследников крестьянина в равных долях на сеньора и на крестьянскую общину – такой вот компромисс, подсказанный мне маэстро Капулетти.

Другую часть феодальных повинностей, даже из «хороших обычаев», постановил выкупить в рассрочку за пять лет. Если в такой невыплате виноват сеньор, то он через пять лет терял все права на крестьянина. Получилось что-то типа российской крестьянской временнообязанности, но не растянутой до бесконечности… упираться в революцию, а со строго ограниченным сроком. Кстати, и крестьянам я тоже поставил капкан на самых хитрых: тем, кто взносов за свой выкуп ежегодно не делал, грозила не свобода, а серваж. Вопрос рабства я решил пока придержать и разобраться в нем потом подробнее, а то в исследованиях истории Европы он как-то смазан был и подавался всегда весьма невразумительно, если не сказать стыдливо. А потом вообще не вписался в завиральную теорию Маркса об общественных формациях.

После откупа феодальных повинностей земля останется господской. Крестьяне на ней станут свободными арендаторами с полным правом в любой момент уйти с нее со всем своим движимым имуществом. И с приоритетным правом передать свой надел по наследству. Также на правах аренды. Почему так? Вспомните, что было в России, где, единственной в Европе, освободили крестьян с землей, но дали ее в четыре раза меньше, чем они владели в крепости? А ведь основной крестьянский девиз во время крепостничества был такой: «Мы – ваши, а земля – наша». Вот-вот… наступать на грабли русских либералов типа «две «Волги» за один ваучер» я не собираюсь. У меня задача не разграбить Беарн, а заложить в нем денежные отношения крестьян и землевладельцев до того, как эти землевладельцы сами до этого допрут, но в таком случае последствия для крестьян будут более тяжкие, а аппетиты у сеньоров – намного прожорливей.

Даже если сразу все перевести на монетизацию не получится, то хотя бы арендные выплаты номинировать в деньгах, чтобы привыкали. А там пусть платят оброки, как платили – натурой, лишь бы на деньги считали.

Вот обкатаем эти новшества на Беарне и, если все пройдет нормально, – распространим на остальные мои земли.

И еще… Чтобы гасконское дворянство не опустилось в убогость, как это произошло под французским владычеством, разрешил им ставить в поместьях мануфактуры, не связанные юридически с городскими цехами. Пусть коноплю растят, парусину да брезент ткут и канаты вяжут, смолу курят… Все равно вот-вот вся Европа допрет до идеи рассеянной мануфактуры. Так что лучше подкормить собственных дворян, а не залетных проходимцев. К тому же это подвигнет их к большему удовольствию платить мне щитовые деньги, а не служить задарма четверть года. Им отрываться от хозяйственных дел станет невыгодно, да и мне такая служба «ни два ни полтора – четвертинка на троих».

А для желающих повоевать создадим ордонансные роты по типу бургундских. Бастард в качестве военного консультанта по этому вопросу уже докладную записку строчит.

Шут ставит в По новую королевскую типографию. Конец года скоро. Я объяснил, что слово принца – тверже стали, но печатать эту книгу будем в его типографии. С авторским надзором.

И главное – дядя кардинал прислал мне пространное письмо. «Во первых строках письма» он поздравил меня с благополучным возращением домой, поспрошал о здоровье, одобрил составление васконской Азбуки…

Откуда только узнал? Я же ему это в сюрприз готовил… Надо подумать: кто из моего окружения туда стучит?

Кардинал неоднозначно воспринял присоединение под мою корону бегетерий Страны басков. В этом он со своей колокольни видел будущие проблемы для Наварры, но не раскрывал на бумаге, какие именно.

В главной части послания оповестил, что меня ждут на коронацию все три сословия страны в начале декабря в Помплоне. И что замок в Олите уже готов принять как меня, так и мою свиту.

Генеральная хунта Наварры, собравшись в Туделе… Впрочем, по ее многочисленности называть такое представительное собрание просто хунтой было бы невместно. Даже для кортесов такое собрание было слишком представительным. И его признали Ассамблеей Наварры. Дядя Педро похвастал, что его зажигательная и убедительная речь на этой Ассамблее произвела сильное впечатление на наваррскую знать, вызвав всеобщее воодушевление. И даже конде де Лерин, представляющий Боамондов, и руководители партии Аграмонов, хоть и пытались остановить этот всеобщий порыв нобилитета видеть меня своим королем, но ничего не смогли поделать даже со своими сторонниками, и пришлось им публично отречься от старых распрей и примириться. Хотя бы для вида…

Ассамблея заверила кардинала, что у наваррцев нет иного желания, кроме как встретить своего принца и увидеть его восходящим на трон, на который Бог меня призвал. Нобилитет королевства единодушно заверил, что я могу прийти без всякой опаски, потому как они мне обещают не только повиновение и верность, но и поддержку против всех, кто только посмеет мне помешать в этом. На их стороне также выступили церковь и все горожане.

В постскриптуме дядя написал, что имел письменное сношение с доном Фернандо, и арагонский рей обещал по-родственному всяческую помощь, в том числе и военную. Не дай бог, понадобится.

Вот и все…

Пора ехать.

Хоть тушкой, хоть чучелком.

Где только этого Вельзера носит?

Весь следующий день до обеда ушел на совещания с казначеями и контадорами. И хотя все расходы на коронацию гарантированно берет на себя Помплона, траты у меня предстоят нешуточные, и это учитывая, что по крайней мере половина ожидаемой свиты прокатится за свой счет. Даже не в счет феодальной службы – из чести.

Но есть и другие траты, проходящие по графе «обязательные». К примеру, устройство рыцарского турнира в Олите в честь коронации. Его должен устроить уже я в качестве «алаверды» наваррской знати. А это минимум два дня праздника. И каждый такой день заканчивается пиром, хозяином которого выступаю я сам, а все остальные – гости. В отличие от коронационного пира, где устроителем выступает наваррская хунта, а гости – я и моя свита.

И заранее предусмотреть количество «олимпийских дисциплин» и призы. Королевские призы, а не абы что.

Музыкантов и жонглеров, которые должны развлекать публику между схватками.

Единственное, на чем мы пока сошлись, так это в том, что бугурта на этом турнире не будет. А то как разойдутся кабальеро на сторонников Аграмонов и Боамондов – и станет такой турнир началом новой гражданской войны в Наварре. Кому это надо? Особенно сразу после моей коронации. По той же причине исключили бой на заточенном оружии.

Какое счастье, что еще балы в это время не в моде, а то бы…

С этими заботами я бы, наверное, и обед пропустил, но ворвался в кабинет Филипп и с порога закричал:

– Сир, посольские в отеле выбросили белый флаг!

– Сдались? – обрадовался я.

– Нет, сир… – замялся мой оруженосец.

– Ну?.. – поднял я бровь.

– Требуют, чтобы переговоры вели с ними лично вы, – выпалил он с решимостью «будь что будет».

– У них что там, вино кончилось? – пошутил я.

Герольды и контадоры дружно заржали.

Оруженосец только смущенно пожал плечами.

Я встал из-за стола, обратился к казначейским выжигам и «гербовому королю».

– Вы поняли, господа, в каком направлении работать? Тогда я жду от вас к вечеру расписанный бюджет этих празднеств.

– Простите, сир, но что именно нам требуется расписать? – задал вопрос контадор-майор, который тут главный по финансам.

Я подумал, как это лучше им дать понять, что именно я от них требую, и сказал:

– Полную постатейную роспись расходов на эти празднования. И не забудьте оставить часть суммы свободной на случай непредвиденных расходов. Теперь понятно я выразился?

– Да, сир, теперь понятно. Только мы такую роспись доходов и расходов называем пресупуэсто.

– Да как хотите, так и называйте, только сделайте вовремя, – ответил я и вышел из кабинета вслед за Филиппом.

А тот меня повел на первый этаж, в зал, в котором я еще не был – оружейный. Личный мой. Где меня ожидал уже вицеконде де Базан. А около него в середине зала стоял манекен с полным готическим доспехом, как в музее, ёпрыть. Весь гофрированный такой. Богатый – с чернением и золотой насечкой, но не сплошняком, а вполне так со вкусом скромными полосами, что делало их на вид даже более богатыми, нежели они бы были покрыты золотой насечкой целиком.

Дон Сезар с поклоном сказал:

– Сир, мы приготовили для вас самые надежные латы. И памятуя, что вы не любите опирающиеся на плечи шлемы, приготовили вам салад с забралом. Хотя он и не совсем сочетается с самим доспехом по стилю.

Оглядел я это сооружение весом, наверное, за тридцать кило… не меньше. И спросил с подозрением:

– Это турнирный доспех?

По смущенным лицам оруженосцев я понял, что попал в точку. Перестарались ребятки в погоне за моей безопасностью.

– Тогда несите юшман и шишак, который с короной. Если придется драться, то лучше это делать в привычном по весу одеянии.

И пока они бегали за моим походным доспехом, который куда-то сховали с глаз долой, я внимательно осмотрел стоящий прямо напротив двери полностью собранный и надетый на специальное вешало конный доспех убиенного мной скоттского барона. И его латы, на доспех посаженные верхом. Да, могучий был человечище. Тогда на Луаре мне просто повезло не по-детски. На волосок ведь был от смерти…

В дальнем углу неразобранной кучей лежали людские и конские латы гасконских кавалеров, так необдуманно подставившихся под выстрел бомбарды. «Непорядок, – подумал я, – Филиппу надо наказать, чтобы взял себе помощников и все разобрали по комплектам: что в починку, а что в переплавку. А то, что годно, – в подарочный фонд. Престимоний еще никто не отменял».

Кстати, у меня самого оказалось разнообразных доспехов комплектов пять, в том числе и такие, в которые я уже не влезу – вырос. Это не считая юшмана.

Быстро выехать из замка не получилось. Все тут делается основательно и неторопливо. Мое мнение о гасконцах, сформированное на текстах Дюма-отца и Эдмона Ростана, как о хвастливых торопыгах основательно пошатнулось.

Но нет худа без добра. За время ожидания сборов свиты я успел осмотреть несколько видов фитильных замков для аркебуз, представленных давно ожидающими меня кузнецами, и выбрал кнопочный. Не настолько уж он в работе сложнее остальных, зато для стрелка удобнее. Нет лишних усилий, сбивающих прицел. Хотя говорить о прицельной стрельбе с такими девайсами в руках… Это точно надо быть гасконцем из романов Дюма. Так что мушкой и целиком я даже не заморачивался и оружейников ими не напрягал. Залповая стрельба – это наше всё. Пока…

По амуниции приказал, чтобы бонделеро или, если хотите, по-русски – берендейку, нарастили с восьми до двенадцати зарядов. Газыри, конечно, удобнее будут, но их на кирасы не нашить. А берендейку поверх накинуть – пара пустяков.

Старый Тамплиерский отель представлял собой невысокую толстую башню в три этажа за каменной стеной с одними воротами. С появлением артиллерии такое укрепление стало ловушкой по большому счету. Но давно никто и не использовал этот отель как укрепление. Использовали его только как «отель» в современном понимании этого слова, для постоя таких вот гостей, как посольство франков. Чтобы своей свитой гости во дворце не отсвечивали и вообще находились подальше от придворной тусовки. А здесь и конюшни просторные в наличии имеются. Достаточно осталось рыцарских келий для слуг, и поприличней апартаменты найдутся для вельмож, не страдающих рыцарским аскетизмом храмовников. И кухня есть, и кладовые. Даже винный погреб. Живи – не хочу.

Вот гасконские кавалеры и не захотели, просидев там взаперти несколько суток.

На переговоры вышел чернявый парень лет двадцати трех, небритый дня три и немного опухший от пьянства. Его уже помятый и потрепанный красный налатник украшал золотой дракон, стоящий на хвосте.

Он смелой, но нетвердой походкой, держа на отлете палку с белой наволочкой, подошел к артиллерийской позиции. Поклонился мне и заявил, как мне показалось, совсем не то, что сначала собирался. Это заметно стало по внезапно вспыхнувшему озорному блеску в карих глазах.

– Ваше величество, позвольте мне представиться – башелье Эркюль-Савиньен-Сирано-Эдмон де Бержерак из Дордони, и от лица моих товарищей поблагодарить вас за щедрое гостеприимство. Мы готовы и дальше тут ожидать, пока не кончатся ваши переговоры с нашим сеньором. В принципе тут нам неплохо, только скучно. Единственное, чего бы мы у вас попросили, это овса для лошадок, а то на одном сене они загнутся. Жалко боевых коней. Мы даже заплатим за зерно. И еще за девочек. Хотелось бы городской бордель из бани переместить к нам в отель на все время осады. А в остальном все неплохо, претензий нет. И винный подвал у вас здесь, надо отметить, изысканный.

Вот что с таким нахалом прикажете делать? Обидеться на него? Так на обиженных воду возят, а после работы дрючат… Тут надо по-другому действовать. Пушки – все же «ПОСЛЕДНИЙ довод короля».

– Я рад, что вам понравилось мое гостеприимство, башелье, – вежливо ответил я этому нахалу из Дордони. – Только вот какое дело… Никого постарше вас титулом в парламентеры не нашлось?

– Нет, ваше величество, – ответил рыцарь на голубом глазу. – Остальные все пьяные.

– Даже так? – удивился я. – Тогда слушайте вы… Ваш сеньор арестован по обвинению в очень серьезном преступлении. Инквизиция уже работает. Если вы добровольно не сдадитесь, то тем самым подпишете сами себе приговор о соучастии в этом преступлении. И тогда инквизиция займется уже и вами…

– Сдаваться кавалерам невместно, – перебил меня гордый гасконец и вскинул голову.

– На все про все вам думать максимум до утра, – продолжил я, не обращая внимания на его эскападу. – После первого выстрела жалеть никого не будем. Сметем вас в реку вместе с отелем, к вящей славе Господней.

Повернул коня и уехал, на ходу бросив мосарабам:

– Не мешайте ему вернуться обратно.

М-да… тяжелый случай. Попугать инквизицией я их попугал, но где этот инквизитор шляется, когда он тут нужен уже вчера?.. Впрочем, пинать отца Жозефа для ускорения я не буду, время еще есть. Да и первый попавшийся инквизитор мне не нужен, а только умный и опытный. И еще сообразительный.

За углом меня уже ждал слезший с крыши соседнего здания бастард д’Арманьяк, убирающий в чехол подзорную трубу.

– Что там нового? – полюбопытствовал я.

– Да ничего особенного, сир, – ответил он, садясь в седло. – После того как все слуги посольства переместились в башню замка, кавалеры тут сами по хозяйству ползают… Но как-то вяло. Сегодня даже коней по двору не прогуливали.

– Тогда сделаем так. К вечеру, перед закатом, сменишь своими мосарабами мурманов с охраны башни. Но пред тем сгонишь в Тамплиерский отель все бордели города. Весь наличный состав, чтобы каждому хватило по шлюхе. И музыкантов каких попроще. Пусть кавалеры погуляют на всю катушку.

Бастард в ответ осклабился в плотоядной улыбке.

Потом навалились протокольные мероприятия. Пока я с похмельным гасконцем общался, прибыла солидная делегация сеньоров Фуа во главе с сенешалем графства Гаспаром де Виймюром. На коронацию собрались скататься. Не терпится им.

Их встретили сеньоры Беарна, ведомые Бернаром де Фуа, и город превратился в военный лагерь. Цены на съемное жилье подскочили сразу вдвое, а так как обижать обывателей я запретил, то многим кавалерам пришлось ставить свои шатры за пределами городских стен.

А ведь еще и из Бигорра вассалы припрутся. Коронация – это такое мероприятие, о котором всю жизнь рассказывать можно, чтобы внуки гордились, а соседи завидовали.

Пора выдвигаться в Помплону, иначе они всю округу объедят, как саранча. Однако так быстро никто не соберется, и я послал гонцов по окрестностям с объявлением о проведении внеочередной ярмарки в По. В честь моего восшествия на престол – без пошлин. Может, хоть так цены на продовольствие в городе немного пойдут вниз.

Остаток дня и весь вечер прошли у меня в приеме присяги от кавалеров и поцелуйном обряде моих рук. В тронном зале. Оммаж, хвала Господу, принимать от них не пришлось, так как его они мне уже принесли, когда я был еще совсем маленьким. Но клятву верности тогда они приносили маман – регине Мадлен Французской, как главе правительства из-за моего малолетства. Но теперь я им – полноценный сеньор.

Вечером вместо заслуженного отдыха меня терзали легисты. Как орлы – Прометея.

Хотя я сам подставился. Просто предложил:

– Представьте себе, мэтры, что я вообще ничего не знаю. Как бы вы могли кратко и емко охарактеризовать юридические нормы бытия монарха в Наварре?

И тут их прорвало. «Кратко и емко», со всей средневековой велеречивостью и страстью к цветистым выражениям.

Начал лекцию мэтр Капулетти: по старшинству, так сказать.

– Происхождение сакральной власти рея в римском праве подробно разработано в соответствии с учением апостола Павла. Что уже нашло свое отражение у наших соседей в декларациях кортесов в Ольмедо в тысяча четыреста сорок пятом году и кортесов в Оканье в тысяча четыреста шестьдесят девятом году от Воплощения. Однако надо учитывать, что основная борьба кастильских реев за абсолют монаршей власти и грандов кастильской короны за анархизм знати быть маленькими царьками у себя в сеньориях уже в прошлом. А в Наварре – в самом разгаре, учитывая полный интеррекс последние три года. Формально титулярный рей есть – это вы, сир. Но реально его не было, и страну рвали на части группировки рикос омбрес.

Кардинал Пьетро насколько мог, настолько держал ситуацию под контролем церкви, чтобы ваша корона не ушла куда-нибудь еще. Арагону, к примеру. Но многие города и замки, принадлежащие короне, фактически находятся в руках знати, и их еще придется отвоевывать.

– Многих мне придется повесить, маэстро? – обреченно спросил я.

– Забудьте это слово – «повесить», сир. Оно годно только для разбойников с большой дороги. Благородного кабальеро принято лишать жизни топором на плахе. А еще лучше – мечом с размаху. На специально построенном эшафоте, убранном коврами. Вам не придется казнить простецов и горожан – они и так все ваши. Вам придется рубить головы знати.

Ну так я и сам уже понял, что без тяжкой доли Ваньки Грозного мне не обойтись. Тот тоже начинал свое царствование как отвязанный либерал с программой «счастья для всех даром и пусть никто не уйдет обиженным», а когда знать спохватилась, охамела, стала его жен и детей травить, да и его самого не раз извести пыталась – стал рубить знати головы. Страну, по примеру Августа Цезаря Октавиана, разделил на две части. Худородных дворян к себе приблизил, чтобы преданны были аки псы цепные. Помогло мало. Свои ближники так изворовались, что пришлось и их на голову укорачивать. Друг детства князь Курбский польские шляхетные порядки продвигал, не ведая того, что государству русскому от того только развал и смерть. Сбежал к полякам, бросив семью и детей, а уже через год водил против родины польские рати как полководец. Первый Власов на Руси.

– Всем подряд нельзя головы рубить, – возразил я.

– Зачем всем, сир, – вылез щуплый корсиканец, – надо только определить тех, кто их за собой ведет, и обезглавить само движение… Без головы они сами передерутся между собой на предмет, кто будет у них новым главным. А тут уже большой простор для искусства интриги.

– Это я вам, мэтры, сразу скажу. Конде де Лерин от Боамондов и старший де Грамон. Первый желает у нас арагонских порядков, второй – французских. Я готов хоть завтра их укоротить в росте, и Марк у меня всегда готов опробовать свой топор правосудия.

При этих словах легисты понимающе улыбнулись, оценив мою шутку.

– Только как это сделать так, чтобы это деяние не выглядело в глазах народа и в первую очередь нобилитета прихотью тирана, а воспринималось бы как избавление населения страны от страданий?

– Сир, позвольте мне продолжить, – встрял маэстро Капулетти.

Я только рукой махнул, дерзай, мол.

– Согласно же древним фуэрос басков рею присущи функции защиты народа и осуществление полных прав юрисдикции. Само слово «рей» происходит от латинского слова «рекс», являющегося синонимом слова «региа» – правило. Потому как в правилах известны все исключения, ошибки и способы их исправления, так и монархам ведомы их заблуждения и пути устранения оных. Также современное римское право дает рею полную независимость от императора Запада, ибо хоть эта империя и считается Римской, но кайзеры сами назвали ее империей германской нации. А мы не германцы. Власть же кайзера как римского рея распространяется только на Италию, но и там ее многие оспаривают. Также у наваррского рея есть косвенная подчиненность в светских делах папе римскому, потому что тот имеет право разрешать его подданных от присяги монарху в случае его впадения в ересь или по иным мотивам, весомым для римской курии. Но у вас нет с папой ленных отношений, каковые имеют быть в случае с Португалией, Кастилией, Арагоном и Польшей. Так что вы от него в своих государственных делах независимы и платить ему дань, как они, не обязаны.

– С папой и императором все ясно. Ты про народ давай. Про тот народ, для которого я тружусь.

Маэстро откашлялся, глазами попросил выпить вина. Я разрешил.

– В понятие «народ» римское право включает всех подданных монарха, – продолжил легист, промочив горло. – Однако по фуэрос сам народ делится на старших, средних и младших, что есть пережиток древнего варварства. Но что есть, то есть. Монарх обязан быть справедливым ко всем слоям общества и каждому должен предоставить то место, на которое тот может претендовать по своему происхождению, моральным качествам и заслугам. Рей не может учинять несправедливых дел, ибо он сам олицетворяет справедливость. А как христианин, рей не может желать по отношению к другим того, чего бы он сам не желал видеть по отношению к себе. Монарх должен строго следить и не допускать, чтобы одни становились господами других силою или кривдою, не допускать, чтобы старшие превращались в надменных гордецов и захватывали, грабили, насильственно присваивали чужое достояние и чинили иной ущерб младшим.

– Вот с этого и надо было начинать, мэтры. Как приедем, вы должны будете мне собрать все прегрешения рикос омбрес за эти три года, чтобы мне иметь доказательную базу – применить милость или кару. Иными словами, нужен будет громкий процесс, как с Альбре. И все должно быть по закону. Никакого произвола.

– Надо создавать специальную апелляционную комиссию по злоупотреблению властью со стороны рикос обмрес. Но мы в там утонем в делах, сир, – возразил легист-савойец.

– Людей мало? – спросил я.

– Да, сир. Чтобы перелопатить такой объем дел в короткое время, нас мало.

– Так в чем дело? Наймите еще.

– Доктора права на улице не валяются, сир. Это штучный товар. Если только где-то к весне… А действовать надо быстро. Пока все будут праздновать, необходимо опечатать все бумаги и ограничить к ним доступ. Да и сбор сведений и слухов… тоже время.

– Наймите лиценциатов права. Чтобы работать под вашим руководством как помощникам, думаю, у них знаний хватит. Студентов-юристов, в конце концов. На подсобные работы. Только предупредите их, что, как только ваши подсобники высунут язык, хоть в таверне спьяну, – точно буду вешать. Как предателей. Язык за зубами – основа выживания на этой службе. Маэстро, завтра смету мне на стол. Подпишу. Деньги у Микала. Что у нас еще? А то спать уже хочется, мэтры. День сегодня был шебутной.

– Я уже закругляюсь, сир, – улыбнулся Капулетти, и хорошо поставленным голосом опытного лектора продолжил: – В свою очередь, сир, весь народ должен воздавать определенные почести и вам, как рею, и всей вашей фамилии. Народ обязан уважать монарха, повиноваться ему, быть законопослушным. А о преступлениях против монархов мы поговорим в следующий раз. Это слишком серьезная тема, чтобы ее слушать, засыпая, – моментально закруглился он, видя, что мне пора в глаза вставлять спички.

Юная негритянка – подарок бастарда, выходила из моих покоев с узлом грязного белья в стирку.

Выглянувшая Ленка знаком дала мне понять, что все в порядке – никто ничего не ворует. И утянулась обратно за дверь.

И тут я заметил, как Марк во все глаза смотрит на удаляющуюся рабыню, которая грациозно несла на голове большой узел белья, вышагивая по коридору как модель по «языку» подиума, слегка покачивая узкими бедрами.

– Нравится? – подтолкнул я его в локоть.

– Разве я смею, сира́? – склонился Марк в поклоне.

– Я задал вопрос не о том, смеешь ты или не смеешь. Я спросил, нравится ли тебе моя новая служанка. Отвечай.

Марк состроил виноватую рожу, упал на колени и целую речь закатил. Обычно он больше трех слов за один раз не произносит…

– Нравится, не казни Марка. Красивая – как не смотреть? Марк верный пес, сира́. Марк не глодать хозяйская кость. Марк знать хозяин его живота. Марк знать свой место. Марк только смотреть.

Вот так вот. Рабы тоже люди… и ничто человеческое им не чуждо.

– Ну, коли так, Марк… Забирай. Крести ее и женись. Я ей свободу дам.

Вид огромного негра, ползающего на коленях и с радостью целующего мои туфли, мне как-то удовольствия не доставил.

Глава 14

К вящей славе Господней

Подробности захвата Тамплиерского отеля я узнал только за обедом. А так с утра только порадовали, что взяли отель на шпагу. И все…

Это же никакого мата у меня не хватает на этот долбаный ноближ-оближ! Церемониймейстер довел меня до предынфарктного состояния. Стой там – иди сюда, да не той ножкой. Тут повернуться, а тут куртуазно помавать лапкой. Кому дать облобызать ручку, а кто простым кивком обойдется и будет счастлив. А кого вообще положено, встав с трона, обнять. Да не просто обнять – не мужланы же в деревенском кабаке собрались, – а красиво так изобразить объятия. Этого достаточно.

Потом еще длинный и нудный торжественный прием в тронном зале.

Маман стоит по одну сторону трона, сестра – по другую, каждая на своей ступеньке. И теперь место Каталины выше места маман. В первых рядах перед троном родные дядья – Жан де Фуа, виконт де Нарбонн и Жак де Фуа, граф де Монфор. И тетя Екатерина с мужем Жаном, капталем де Бюш, графом де Кандал и де Бенож. Дальше стоит родня кровью пожиже, потом придворные чины, а за ними уже просто вассалы.

В огромном зале как-то сразу стало душно.

А я… А что я… Прям как у Булгакова: король в восхищении…

И морды эти меняются, как в калейдоскопе. Микал сильно помог, спрятавшись за спинку трона и оттуда тихо подсказывая мне их имена и титулы.

Хорошо еще, что я монарх и практически всю эту процедуру просидел на троне. Хоть и неудобная мебель, но все же не на ногах часами стоять. А вот каково придворным?.. Ужаснах.

Млядь… Как все эти рожи мне успели опостылеть. А ведь это только начало. Что же в Помплоне будет? И точность – вежливость королей, потому как королю невместно извиняться за опоздания.

Хотели еще обед совместный провести, торжественный, но тут я уперся рогом. Мне отдых нужен. И уединение.

А вместо отдыха на обед – бастард. Впрочем, рассказ бастарда о его ночных приключениях, после всех этих китайских церемоний все же сойдет за отдых, будем справедливыми. Так и заказывал я обед дворцовому служителю: луковый суп и жареную рыбу, так как день был постный, овощи с оливковым маслом и уксусом, хлеб, сидр и… бастарда. Вы тоже смеетесь? Потом шут меня очень долго доставал тем, что я ем бастардов на обед. По постным дням. Шут надо мной вслух издевался, а остальные придворные наверняка втихомолочку это друг другу пересказывали как свежий смачный анекдот.

Дело с гасконскими кавалерами вышло даже легче, чем задумывалось нами. Мы-то все с Жаном расписали еще вчера как спецоперацию контртеррора. Ну на наш дилетантский взгляд… Потому как ни я, ни бастард в спецназе не служили ни разу. Он в спортроте, а я на морзаводе. Но разных триллеров в свое время насмотрелись богато – что наших, что голливудских. Вот и напрогрессорствовали.

Бастард заменил мурманов на мосарабов в охране пленников в башне дворца, чему те были только рады. Присоединил к мурманам три десятка негрил из своей абордажной команды. И когда число штурмующих вдвое превысило число осажденных, то Жан Жаныч решил, что этого достаточно, хотя по науке тактики требуется создать у нападения трехкратный перевес в живой силе. Но то, правда, в чистом поле, а не в узких коридорах и лестницах башни, где по многолюдству нападающие будут только мешать друг другу.

Мурманы оставили длинные мечи и вооружились кинжалами. На весь отряд взяли только несколько секир на тот случай, если придется где двери рубить. У каждого запасено по четыре аршинных веревки и по два кляпа, это чтобы время не терять в суматохе захвата. Еще деревянными киянками запаслись – чтобы быстро и надежно обездвижить жертву, но не убивать. Опыт людоловства у них выработан еще лет семьсот назад и только отточен поколениями.

У негрил – кинжалы, короткие абордажные сабли или дубинки.

Никто не брал железных доспехов, чтобы не звенеть ими, только гамбизоны и широкие пояса толстой кожи.

«Кошки» отковали в ближайшей кузне, по одной на десяток бойцов – преодолевать внешнюю стену. Но как это часто бывает, подготовка вышла избыточной.

Когда бастард передавал осажденным рыцарям первый транш затребованных проституток, то заметил, что ворота отеля запираются на очень такой симпатичный брус. Не тяжелый до неподъемности, как то обычно в замках бывает, а вполне себе посильный для одного человека. Тем более что требовалось его не снимать, а всего лишь сдвинуть в сторону и приоткрыть одну створку ворот. Большего и не надо.

Гасконские кавалеры его еще про овес спросили, на что Жан Жаныч задумчиво сказал, что овес будет только для ослов, и то завтра. Но принимающая сторона не восприняла издевку из-за солидной залитости своих глаз. Только потребовала, чтобы не только мулов, но и коней их не забыли накормить. Посчитали, что мы пошли на все их требования. Обрадовались.

А вот когда сопровождали третью партию работниц сферы сексуального обслуживания, которых приходилось периодически отбивать у жаждущих женской ласки понаехавших в город рыцарей, то Жан Жаныч обратил внимание на одну путану.

– Что тебе сказать, Франсуа Гастоныч… Валькирия. Высока, стройна, сильна и… красива. Тут я недолго думая отвел ее в сторонку и… – тут бастард, подмигнув, сделал многозначительную паузу, – и вербанул. Легко. Даже избыточно. Один золотой авансом, а второй после дела пообещал. Дальше оставалось только ждать, когда у этих рыцарей музыка с женскими визгами закончатся. Так вот они, представляешь себе… до рассвета почти гулеванили, нарушая общественный порядок громкими звуками в неположенное время. Впрочем, мы и так атаковать решили с рассветом, чтобы с факелами внутри зданий не заморачиваться. Мало того что факелы эти не столько светят, сколько самих слепят, так еще и руки занимают.

Набулькав себе сидра, бастард лихо опрокинул в глотку слабо шипучий напиток и крякнул от удовольствия.

– И что дальше?

Интересно же мне, а тут даже телевизора нет. Новизна окружения прошла, и стал несколько одолевать сенсорный голод.

– Дальше… дальше все было легко и просто. Нам даже не пришлось стену форсировать. Завербованная путана качественно затрахала единственного их часового до полного бессилия, между делом споив вусмерть, и оставила его отдыхать на сеновале. Потом, когда его негрилы пеленали, он «мама» выговорить был не в состоянии и даже плохо понимал, что с ним делают. Справившись с главным заданием, эта валькирия с первыми неясными еще проблесками рассвета приоткрыла нам ворота. Осталось только просочиться. А твоих мурманов тихому передвижению учить не нужно было. Двери все были не заперты, ломать ничего не пришлось. Так что тихо распределились по этажам, как то было запрограммировано, и мурманы по сигналу разом повязали всех гасконских кавалеров пьяненькими и тепленькими, только-только уснувшими.

– Как? – только спросил я, желая подробностей.

– Как, как… Каком кверху, Франсуа Гастоныч. Заходят на цыпочках два мурмана в келью. Один путане соску ладонью зажимает, второй клиента спросонья отоваривает киянкой по лбу. А уж изумленного клиента повязать – это как два пальца об асфальт. Сейчас кавалеры отсыпаются от этой пьянки, но уже в плену. Млядей распустили отдыхать по основному месту работы, вот только заплатил им за труды я, а не рыцари Альбре. Не шарить же мне у кавалеров по кошелькам… Но зато мои негрилы на халяву попользовали девок на конюшне перед их роспуском, разговелись.

В конце своего доклада Жан Жаныч предложил превратить Тамплиерский отель в замок тюремного содержания пленников. А что? Под рукой, но уединенно. Доступ ограничен. С одной стороны обрыв, с другой всего две улицы. Просто разворачиваем пушки дулом к городу, а хоботом к воротам…

– …и аля-улю, – закончил он свой патетический спич. – Хрен кто сунется, Франсуа Гастоныч, тебе все равно нужна нормальная тюрьма, при твоих-то реформаторских замашках. Вот тебе и готовая Бастилия. Ничего строить не надо. Так… мелкий «евроремонт». Засовы на двери поставить, замки навесить, а то тамплиеры баловались полной открытостью жизни перед братией. Кое-где и сами двери требуется поменять на более прочные. Решетки на окна. Впрочем, это даже не обязательно – там такие узкие бойницы, что даже пацан не пролезет. Локалки для прогулок во дворе выгородить и отделить от ворот и хозблока. Колючку на стены… Хотя колючка в эти времена слишком дорого выйдет при ручной работе, достаточно кучу битых бутылок по верху стены зацементировать. Вышки для охранников можно и деревянными сделать по первости.

– Какое битое стекло, Жан Жаныч? Окстись… – возразил я. – Стеклянная тара сейчас только в Венеции на секретном острове делается и продается чуть ли не на вес золота. Наладим у себя производство стекла – тогда и настанет для нас далекое светлое будущее, Жан Жаныч: построение ГУЛага в одной отдельной Гаскони. Вот так-то, – поднял я кубок с сидром. – В любом случае, если дело с Альбре доведем до конца, считай себя кавалером чести ордена Горностая. Ну, будьмо…

И мы чокнулись бокалами по-русски.

– Все равно мне носить можно только «Золотое руно», и ничего больше, – пожал плечами бастард, поставив опустевший кубок на стол. – Таков устав Ордена.

– Ой, Жан Жаныч, да кто этот устав соблюдать будет, без Карлуши-то Смелого? – засмеялся я. – Ты вспомни Атоса в «Двадцать лет спустя»… или в «Тридцать…». Точно не вспомню, из какой книги, но цитирую тебе Дюма почти дословно: «На нем красовались знаки орденов Золотого руна, Подвязки и Святого Духа, что одновременно в таком сочетании можно было встретить разве что у коронованных особ…» Так что не заморачивайся и носи все разом – пусть завидуют.

Бастард пожал плечами и затем радостно осклабился:

– А что? Я такой… весь из себя герой. Будешь отрицать? Тыры-пыры восемь дыры… помнишь?

В ответ я засмеялся намеку на старый анекдот, только замахал руками, показывая, что в его геройстве никто не сомневается ни на йоту.

– И это… – бастард вынул из-за пазухи сложенный лист и передал его мне, – вот список тех твоих придворных, кто посещал посольских в узилище за последние сутки. Мосарабы мои составили. Глядишь, и пригодится тебе такой компромат на них.

И я подумал: это мое упущение, что таковых записей ранее не вели мурманы. Но не трудно будет их опросить и постфактум, вроде провалами памяти они не страдают. А там разберемся, где просто визит вежливости, а где и сговор.

– Решено. Всех перевести из башни в отель. Не рассчитана башня на такое количество заключенных, – констатировал я.

– Но сначала нужен ремонт, сир, – заметил бастард. – Чтобы это была именно тюрьма, а не профилакторий.

– Сколько того ремонта? – спросил я, прикидывая, успеем ли с этим до коронации.

– Максимум неделя. Можно и быстрее, только мастеров подогнать побольше и правильно их мотивировать.

– Добро. Вот ты этим и займись. Смету, приблизительный расчет того, что делать немедленно, а что может и подождать. Деньги возьмешь у Микала.

– Ну, как всегда… – засмеялся бастард. – Инициатива имеет инициатора.

Вторая половина дня прошла в хлопотах и приготовлениях к завтрашней охоте на благородных оленей. Главный ловчий – барон дю Монт де Марсан, обещал мне выставить королевского оленя не менее чем с десятью отростками на рогах.

Желающих выехать со мной на охоту было чрезмерно много. Такой толпой можно было всю дичь в округе разогнать, что она больше в наши края и носа не сунет, и я объявил гендерную сегрегацию.

– Со мной на охоту едет только молодежь, претендующая стать пажами де корт. Хочу на них посмотреть в деле.

Возразить мне никто не посмел, но все равно набралось больше двадцати всадников. Не считая моего шута, телохранителя Марка, ловчего и его егерей.

Саншо звать с собой было бесполезно – он от Каталины не отходил ни на шаг.

Подготовка к охоте была веселой, как в любой компании подростков, которым предстоит оторваться в пампасах без взрослых, и остро переживающих это приключение заранее. И мне с ними – ровесниками моего тела, было хорошо и комфортно.

Но, видимо, я что-то делал не так, потому как, отозвав меня в сторонку, шут с серьезным выражением лица прочитал мне нотацию:

– Двор, куманек, это один большой гадюшник. Любой двор. Твой двор – не исключение. Любая твоя ошибка будет замечена, препарирована и высмеяна, обрастая самыми гнусными домыслами и сплетнями. Поэтому когда с кем-то из этих мальчишек будешь говорить, то просчитывай, кто у него отец, кто мать, кто дядя… К какой придворной партии они принадлежат, и всегда будь настороже. Доверяй только тем, в ком уверен как в себе самом. Не смотри, что они еще мальчишки… Самые прожженные придворные интриганы вырастают именно из таких мальчишек, начинающих обучаться при дворе интригам с младых ногтей, в пажах.

И кто он теперь вообще? Товарищ Кайфоломов его фамилие, а не дю Валлон.

– Эх, кум, я по своей глупости думал, что ты меня веселить должен, а не огорчать, – посетовал я.

– В первую очередь я желаю, чтобы ты остался жив, куманек, и не попал по незнанию в ловушку, – ответил мне шут и сорвал свою шапку с бубенчиками. – А повеселить – пожалуйста.

И принялся трясти шапкой. Бубенчики ритмично зазвенели. Шут приплясывал и громко пел срамные частушки, от которых покраснели уши не только у благородных мальчиков, но и у взрослых конюхов.

Вечером меня позвали к моему духовнику, который, пока я находился в По, не проявлял ко мне допреж никакого видимого интереса.

В его скромной келье, прилепленной к замковой капелле, я застал отца Жозефа и еще одного монаха – старичка-францисканца.

Духовник лежал на узкой деревянной койке, приподнятый на подушках. Болел. Запахи тяжелой болезни, пропитавшие помещение, ни с чем не спутаешь.

– Сын мой, – обратился он ко мне, едва я вошел в это скромное чистое жилище, неожиданно резко контрастирующее с теми потугами на роскошь, которые ощущались в остальных помещениях дворца. – Я не беспокоил тебя, надеясь, что эта телесная немочь, ниспосланная на меня по грехам моим, вскоре меня отпустит и я снова начну духовно окормлять тебя. Но… видимо, не судьба. Я благословляю тебя на коронацию. Будь добрым монархом своим подданным. И так как я не смогу сопровождать тебя, то передаю право быть твоим духовником отцу Жозефу, которого ты прекрасно знаешь. Мне горько расставаться с тобой, но… все в руках Господних. Мы можем только предполагать, а располагает всем Господь. Пусть хранит тебя Дева Мария и все святые наши.

И, подняв правую руку, он перекрестил меня.

Мне вдруг стало стыдно перед этим незнакомым мне человеком. Повинуясь внезапному порыву, я стал на колени перед одром больного, обнял его и сказал:

– Спасибо тебе, падре, за все. Я никогда не забуду доброту твою.

А когда поднялся, то увидел слезы, которые бежали из уголков глаз больного священника ручейками по щекам, и его счастливую умиротворенную улыбку. И ощутил, что этот старик, проживший всю жизнь в целибате, любил принца Феба, как сына.

– Что я могу для вас сделать, падре? – спросил я в раскаянии.

– Ничего, сын мой. Разве что дать мне спокойно умереть в этой келье. За мной хорошо ходят, и я ни в чем не испытываю нужды. Иди, сын мой, у тебя много дел и мало времени, чтобы растрачивать его на стариков. И вы, святые отцы, идите, не мешайте моей молитве.

Когда вышли во двор, отец Жозеф представил мне своего спутника:

– Сир, вы просили познакомить вас с опытным инквизитором. Это фра Фаддей из первого ордена францисканцев. Он тот, кто вам нужен. Опытнее его никого нет окрест. И если вы позволите, сир, то я пойду в Тамплиерский отель, там сейчас много душ нуждается если не в духовном наставлении, то в утешении точно.

И оставил меня в тени капеллы вдвоем со стариком, у которого тонзура была окружена даже не волосами, а белесым пухом.

– Я весь во внимании, сир, – обратился ко мне францисканец.

– Для начала благословите меня, святой отец, – попросил я его, – а потом я вам все расскажу о своих подозрениях. К вящей славе Господней.

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа. – Монах совершил надо мной традиционный ритуал. – Теперь можешь говорить, сын мой. Бог покровительствует тебе, так что ничего не бойся.

А глаза у дедушки такие добрые-добрые… Как у Железного Феликса.

– Понимаете, святой отец, может, я и ошибаюсь по своему малолетству и необразованности, но мне кажется, что покушение на жизнь того, кто поставлен над людьми Божьей милостью, над помазанником Божьим, не может обойтись без ереси. Вряд ли на такое способен истинный католик…

Я, отдыхая от физической встряски на конной охоте в предгорьях, сидел в темной нише, не видимый никем из зала. Наблюдал за тем, как два могутных брата-минорита привели слегка исхудавшего за время отсидки сеньора д’Альбре, довольно вежливо усадили его на треногий табурет без спинки перед столом, за которым сидел старик-инквизитор. И отошли в тень.

Свет четырех факелов скрестился на давно не бритом лице д’Альбре.

Фра Фаддей же сидел ко мне спиной, уперев локти в столешницу.

В углу помещения располагалась конторка, освещаемая двумя толстыми свечами. За конторкой стоял незаметный сухой мужичонка из терциариев и вел подробный протокол допроса, тихо поскрипывая перышком.

Так что в зале, кроме нескольких световых пятен, стоял сумрак, переходящий по углам во тьму.

Д’Альбре, вдруг вспомнив, что он могучий сеньор, с надменной гордостью вопрошал францисканца:

– Святой отец, почему меня держат здесь без суда, если я виноват, и не отпустят на свободу, если нет на мне вины? Почему мне не дают общаться со своими вассалами? Почему мне не дают написать письмо своей семье? У меня даже нет возможности обратиться к своему монарху, от которого я здесь посол.

– Этот не тот ли монарх, который смеет годами держать в железной клетке князей церкви? Если да, то тогда вы действительно великий человек, д’Альбре, большой сеньор в миру, где вы можете позволить себе быть надменным и гордым, хотя для христианина гордыня есть смертный грех, – ответил ему инквизитор ровным слабым голосом. – Но тут, в руках матери нашей католической церкви, вы простой прихожанин. И мы здесь собрались с единственной целью – в заботе о вашей бессмертной душе.

– Я не понимаю, при чем тут инквизиция? Да, я грозил Франциску де Фуа, что отрежу ему уши, но перед этим он публично оскорблял не только меня, но и моего монарха, и я, как благородный человек, не мог стерпеть подобного обращения. В конце концов, мы можем все решить с ним поединком.

– Еще раз повторюсь: нам не интересны ваши мирские распри, – все таким же ровным голосом вещал инквизитор. – Вас обвиняют в том, что вы еретик и создали еретическую секту, где учите несогласно с верованием и учением святой церкви.

– Святой отец, я невиновен! – вскричал магнат. – Это поклеп. Я никогда не исповедовал другой веры, кроме истинной христианской.

– Вы называете вашу веру истинной христианской только потому, что считаете нашу веру ложной? – Голос инквизитора не повысился ни на полтона. – Интересно. Но я спрашивал вас не о том. Мой вопрос: не воспринимали ли вы когда-либо других верований, кроме тех, которые считает истинными римская церковь?

– Я искренне верую в то, во что верует римская церковь и чему она публично поучает нас, – твердо ответил д’Альбре.

– Забавно вы отвечаете на простой прямой вопрос, сын мой. Но я готов признать, что в Риме есть группа лиц, принадлежащих к вашей секте, которых вы называете римской церковью.

– Я верую, искренне верую, во все то, во что должен веровать христианин, – взволнованно произнес влиятельный феодал, ни на секунду не забывающий о своем величии даже в узилище.

– О, эти хитрости я знаю, им, поди, уже лет четыреста, если не больше. Вы думаете, что христианин должен веровать в то, во что веруют члены вашей секты, ложно называющие себя христианами, так паче того – истинными христианами. Но мы теряем время в подобной казуистике, сын мой. Пока еще… сын мой. Скажите прямо: вы веруете в Святую Троицу?

– Верую, святой отец.

– Уже лучше. А веруете ли вы в Иисуса Христа, родившегося от Приснодевы Марии? Сына страдающего, воскресшего и телесно вознесшегося на небеса?

– Верую! – ответил д’Альбре несколько быстрее, чем для того требовалось бы.

– Веруете ли вы, что во время мессы, совершаемой священнослужителями, хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Христову?

– Да разве я не должен верить в это?

– Вы маран? – В голосе инквизитора прорезалась ирония.

– Никогда им не был, – возмутился д’Альбре.

– Почему тогда вы отвечаете вопросом на вопрос? Все же вы не на дружеской посиделке находитесь, а на допросе в трибунале инквизиции, и я прошу вас об этом не забывать. Хотя у нас пока еще не само следствие, а так… дознание, – все таким же ровным голосом сделал выговор инквизитор. – Так вот: я вас спрашиваю не о том, должны ли вы веровать, а о том, веруете ли вы.

– Я верую во все то, чему нам приказываете веровать вы и хорошие ученые люди. – Д’Альбре, удовлетворенный своим достойным ответом, гордо скрестил руки на груди.

– Эти хорошие ученые люди принадлежат к вашей секте? Получается, если я согласен с ними, то вы верите мне, а если же нет, то не верите, – все так же ровно вопрошал его францисканец.

– Святой отец, я охотно верую, как вы, если вы поучаете меня тому, что есть хорошо для меня, то я в это верую.

– Интересная трактовка. Получается, что в моем учении вы считаете для себя хорошим то, что в нем согласно с учением ваших хороших ученых людей. Вы же поставили между нами тождество.

– Святой отец, я простой воин, – заволновался д’Альбре. – Я не силен в казуистике и схоластике. Задавайте мне простые вопросы, и я искренне вам отвечу на них.

– Будь по-вашему, сын мой. Верите ли вы в то, что на престоле в алтаре храма находится тело господа нашего Иисуса Христа?

– Верую этому!!! – резко вскрикнул д’Альбре и истово перекрестился.

– Угу… – покачал головой инквизитор. – То есть вы знаете, что там – в алтаре, есть тело и что во всех церквях все тела́ – суть тела́ нашего Господа. Я спрашиваю: находящееся там тело есть истинное тело Господа, родившегося от Девы, распятого, воскресшего и взошедшего на небеса во времена римского императора Тиберия Цезаря и прокуратора Иудеи всадника Понтия Пилата?

– А вы сами-то верите этому? – с подозрением переспросил д’Альбре инквизитора.

– Вполне, – подтвердил францисканец.

– Я тоже верую этому, – с радостной улыбкой заявил д’Альбре.

– Иными словами, сын мой, вы хотите сказать, что вы верите тому, что я верю. И при этом утверждаете, что вы простой воин и вас никто не учил софистике?

– Если вы хотите перетолковать все мои слова по-своему, а не понимать их просто и ясно, то я не знаю, как вам еще говорить. Я человек простой и темный и убедительно прошу вас не придираться к моим словам.

– Если вы простой человек, то и отвечайте просто, а не виляйте из стороны в сторону.

– Я готов, святой отец, спрашивайте.

– Тогда не угодно ли вам поклясться на святом Евангелии, что вы никогда не учили ничему несогласному с верою, признаваемою нами истинной.

Как побледнел д’Альбре, стало видно даже под неверным светом наполовину прогоревших факелов.

– Если я должен дать присягу, то я… готов поклясться, – выдавил из себя он.

– Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы дать присягу, а о том, хотите ли вы ее дать? – уточнил инквизитор.

– Если вы приказываете мне дать присягу, то я присягну. Я благородный человек, и мое честное слово до сих пор не подлежало сомнению.

– Ну что вы за человек такой, всё у вас не слава богу… Ни слова у вас в прямоте. Я не принуждаю вас давать присягу, ибо вы, веря, что клясться запрещено, свалите этот грех на меня, который якобы принудил вас к нему. Но если вы сами искренне желаете присягнуть, то я приму вашу присягу.

– Для чего же я буду присягать, раз вы не приказываете мне этого? – упорствовал д’Альбре.

– Для того, чтобы снять с вас подозрения в ереси. Нет, вы точно если сам не конверсо, то потомок конверсос. Все может быть на этом свете, возможно, какая-либо дама из вашего рода и согрешила с иудеем… – Монах впервые позволил себе усмешку. – Еще раз напоминаю, что вам недопустимо задавать вопросы инквизитору. Следует только отвечать на вопросы, которые вам задает инквизитор. Здесь вы обвиняемый, а не мы.

– Без вашей помощи, святой отец, я не знаю, как приступить к этому, – понуро сказал д’Альбре, проглотив оскорбление от фра Фаддея, который его на что-то провоцировал.

– То есть вы утверждаете, что никогда не давали присяги и не знаете, как это делается?

– Не так, святой отец. – Д’Альбре с силой потер ладонью лицо, на котором выступила испарина. – Я этого не говорил. Я давал в свое время клятву верности моему сюзерену – руа франков Луи, одиннадцатому этого имени.

– Вот видите, а говорите, что не знаете… – спокойно произнес инквизитор без тени какой-либо эмоции. – Но если вы хотите услышать от меня, как вы должны поклясться, то извольте. Если бы мне пришлось приносить присягу, то я поднял бы правую руку, сложил бы пальцы как для крестного знамения и сказал: «Бог мне свидетель, что я никогда не следовал ереси, никогда не верил тому, что несогласно с истинной верой».

– Да будет мне свидетелем Бог, что я не отклонялся от истинной веры, – подняв правую руку, торжественно произнес д’Альбре.

– Поклялись ли вы, сын мой? – спросил его францисканец.

– Разве вы не слышали, святой отец? – удивленно округлил глаза д’Альбре.

– Нет, я не услышал присяги, текст которой я вам продиктовал по вашей же настоятельной просьбе. Вместо этого вы опять виляете, играя формулировками. Если вы собираетесь дать такую присягу, как сейчас, чтобы избежать костра, то такая ваша присяга меня не удовлетворит. Сколько бы вы ее ни твердили. Ни десять раз, ни тысячу. Ибо вы – еретики, взаимно разрешаете друг другу известное число клятв, данных в силу необходимости, а учитывая еще мое подозрение в том, что вы ложно принявший истинную веру маран, то… Кроме того, я имею против вас, как я думаю, свидетельства, расходящиеся с вашими словами. В таком случае ваши клятвы не спасут вас от костра. Вы только оскверните вашу совесть и не спасете свою бессмертную душу даже в очистительном огне. Но если вы просто сознаетесь в ваших заблуждениях, то к вам можно будет отнестись со снисхождением. Господь милосерден и церкви своей завещал быть такой же.

– Спрашивайте.

– Для начала поясните мне поведение ваших людей, которые перед лицом смертельной опасности и прямой возможности скорой встречи с Господом нашим не зовут к себе священника, чтобы исповедаться и причаститься Святых Даров, а требуют себе распутных дев и вина.

Склонив голову, д’Альбре удрученно молчал.

– Ну же… – подтолкнул его к откровению инквизитор. – Вам задали прямой и четкий вопрос. И вправе получить такой же прямой ответ.

Наконец обвиняемый, блеснув глазами, нашелся что сказать:

– Я об этом ничего не знаю. Меня держат в изоляции от моих людей. Я даже не знаю, правда ли это.

– Что ж, отдохните, сын мой, подумайте над нашей беседой. Она у нас не последняя, – пообещал инквизитор. – Уведите его.

Когда за миноритами, отконвоировавшими сеньора д’Альбре, захлопнулась дверь и секретарствующий при дознании терциарий сложил листы допроса на стол к инквизитору, поклонился ему и вышел, то и я вылез наконец-то из своей темной ниши.

– Как вам, сир, показались наши методы дознания? – спросил меня инквизитор, вставая.

– Впечатляют… – хрипло ответил я, так как во рту пересохло.

Я вдруг отчетливо осознал, что мои отточенные навыки социальной демагогии, выработанные жизнью в СССР, мне никак тут не помогут, окажись я на месте обвиняемого в этом самом трибунале. Мало каши ели начетчики и талмудисты от коммунизма, и грамотейки у них часто не хватало. Тремя цитатами из «классиков» можно было легко поставить их на место. А тут предо мной стоял матерый зубр, иллюзорно облаченный в тщедушное тело старика в серой рясе из грубой шерсти, подпоясанной простой пеньковой веревкой. А на деле – просто супербизон. И хотя я понимал, что мне сейчас продемонстрировали представительский мастер-класс, все равно впечатляло, внушало и продирало до пяток. По крайней мере, я не желал бы такого священника себе в духовники. Мне б кого-нибудь попроще. Не такого въедливого.

– Пойдемте, святой отец, промочим горло. Мне кажется, что сейчас это будет в самый раз, – предложил я.

– Вам не откажешь в проницательности, сир, – улыбнулся францисканец, вынимая из шкафчика в конторке кувшин и два кубка. – Присаживаться вам я не предлагаю, не взыщите, сир. Тут всего два сидячих места: одно для судьи, а другое – для подсудимого.

И разлил по кубкам легкое белое вино.

– Какие-нибудь предварительные выводы у вас уже имеются, святой отец? – спросил я, как только живительная влага оросила мою пересохшую гортань. – А то мне скоро уезжать на коронацию…

– Пускайтесь в путь спокойно, сир. Мы с утра занимаемся дознанием и уже установили, что свита д’Альбре впала в пелагианскую ересь, осужденную почти тысячу лет назад на Эфесском соборе. Не все из них, сир, не все… но многие. Остальные – заблудшие овцы, которые находились под их влиянием. А вот с самим их сеньором еще работать и работать. Он упорный, верткий, но что он еретик – я уже не сомневаюсь. Не может такого быть, чтобы свита была еретической, а ее сеньор – истинный католик. Судьба Раймонда Тулузского нам пример. Так что вы все верно сделали, сир, вызвав меня, а не стали с ходу рубить им головы по обоснованным светским обвинениям. Потому как ересь нужно вырывать с корнем по месту ее произрастания – в самой сеньории Альбре.

– У вас есть на то полномочия, фра Фаддей? А то пока я с кардиналом Педро решу вопрос о составе Святого трибунала на землях моей короны, и пока его состав утвердят на Ватиканском холме… Много воды утечет.

– Не беспокойтесь, сир, – улыбнулся старик, – у меня есть достаточные полномочия от инквизиционного трибунала Прованса служить здесь во славу Господнюю, пока Гасконь не имеет своей структуры Святого трибунала. Действовал же я на ваших землях, пока вы меня к себе не призвали, – развел он руками. – Неужели вы думали, что бывшие катарские провинции оставят без внимания и надзора?

– Я не слышал раньше о вашей деятельности.

– В том-то и разница в методах между нами и доминиканцами, что мы не стремимся поголовно запугивать население, облыжно обвиняя в ереси всех, кто просто запутался в своих мыслях по неграмотности или по чрезмерному умствованию. Часто достаточно только участливой беседы и последующего за ней покаяния, – улыбнулся старик – по-доброму так… – И мы не кричим на каждом углу о своих успехах, как доминиканцы. Не для славы земной трудимся, а для Господа нашего. Так что езжайте в Памплону и ни о чем не беспокойтесь, сир. Вы правильно выбрали себе капеллана гвардии. Обопритесь на него в трудную минуту, и отец Жозеф вас не подведет. И мы подставим посильное плечо.

Эпилог

Знамена, флаги, баннеры и вымпелы, красиво колыхаемые свежим ветром с гор, – зрелище величественное и незабываемое. Поневоле бодрящее. А еще попоны рыцарских коней – тоже цветные и гербовые. И налатники на всадниках также пестрые, как и перья на шлемах. Перья на султанах коней. И вся эта красочная разноцветная змея вползает узкой горной дорогой в серое Ронсевальское ущелье, на весь мир знаменитое тем, что здесь голоногие и простоволосые баски примитивным дубьем раскатали в тонкий блин закованную в сталь армию Шарлеманя. Мало того что поубивали горцы кучу славных паладинов во главе с воспетым пиитами идеалом рыцарства – Роландом Бретонским, так они и обоз умудрились разграбить со всей испанской добычей франков. Войсковую казну умыкнули и безнаказанно растворились в наступившей темноте.

А ведь ползет с нами и женский обоз во главе с дамой Мадлен, Дочерью Франции. Вдовствующей принцессой Вианской, Беарнской и Андоррской. И весь цветник ее фрейлин при ней. А уж слуг и служанок… Черные кареты расписаны розами с позолотой, а спицы колес выкрашены красным. На дверцах гербы. В этих каретах нет рессор и амортизаторов, зато в каждой печка стоит для комфорта дам и девиц, над каретами дым стелется, и кажется со стороны, что это паровозы ползут по горной дороге. Но кто тут паровозы видел?

Мой личный обоз по-прежнему занимает три фуры. Приучаю себя обходиться малым.

Все это многочисленное разноцветье среди унылого зимнего пейзажа на психику стороннего наблюдателя давит сильно, особенно если одних вымпелов рыцарских копий – полторы тысячи на фоне зимних гор. И большая часть их – баски. И все это мои вассалы.

Рыцари ордена Горностая.

Рыцари ордена Антония Великого.

Рыцари Фуа.

Рыцари Бигорра.

Рыцари Беарна.

Рыцари Марсана.

Рыцари Соль.

Рыцари Габардана.

Рыцари Кастельброна.

Рыцари Сердани.

Рыцари Грайи.

Рыцари Кастиойна.

Рыцари Гюрсона.

Рыцари Андорры.

Рыцари Нарбонна.

Рыцари Лотрека.

Рыцари Бискайи.

Рыцари Гипускоа.

И даже рыцари Арманьяка и Родеза, что фрондируют Луи Пауку и формально едут на турнир в Олите. А то, что вместе всеми с нами – так дорога всего одна.

Больше четырех тысяч человек. Двенадцать тысяч коней, не считая вьючных и упряжных мулов.

Три мортиры с двумя пушками и обученными расчетами к нам присоединились вместе с копьем шевальер Аиноа на повороте дороги в Памплону. Мы с дамой д’Эрбур успели только двумя словами перекинуться. Но главное было сказано – у меня к лету будет бастард. Аиноа в блестящих миланских доспехах по фигуре, в белом орденском плаще, подбитом черным мехом, в меховой шапке и золотых шпорах на пятках выглядела не просто импозантно – сногсшибательно. Я невольно залюбовался девушкой. Жаль, свидание продлилось столь кратко, и походный маршал требовательно увел ее копье показывать их место в колонне.

Итого со мной теперь шесть полевых пушек – три «единорога» типа «Дельфин», три веглера – «Дракончика» и три разнокалиберные мортиры типа «Жаба».

Сила!

Армия!

А вот и нет. Никакая это не армия, не войско. Даже не феодальное ополчение. Это всего лишь моя свита, из чести провожающая меня на коронацию в Памплону, где меня с нетерпением ждут рыцари и сословия Наварры, чтобы признать своим королем.

Но выглядело все это красиво и грозно, вселяя ощущение того, что за мной стоит немалая сила. И меня с этой мыслью посетила уверенность, что с будущими моими отравителями я как-нибудь справлюсь. Расправился же я с д’Альбре… Причем не своими руками, что характерно, а изящной интригой, которой поломал все планы Паука как в отношении устранения меня, так и его планы хитрого рейдерского захвата Наварры под скипетр Франции, а также планы окончательного поглощения Гаскони его королевским доменом.

Теперь Паук сам лежит пластом, чуть ли не на смертном одре, маясь от «несварения» после поглощения Анжу. И в нашем противостоянии получил я так желаемую мной передышку. Длинную передышку. От этой хвори Паук уже не оклемается до самой своей смерти в 1483 году. Вот пройдут эти полтора года, тогда я и начну бояться… принца Бурбона, сеньора де Божё, мужа принцессы Анны, Дочери Франции, моей кузины, чтоб черти эту умницу на вилах жарили.

Луи уже хромая утка. Воистину: если желаешь рассмешить Бога, то расскажи ему о своих планах…

Вот и я не буду.

Хуже другое. То, что послезнание мое с каждой такой победой, чем дальше, тем больше обесценивается. Точку бифуркации я уже прошел. Осталось только не дать себя отравить – и история Наварры будет другой.

Погода окончательно испортилась, горы обложило тяжелой темно-серой облачностью. Сухой снег больно бьет в лицо порывистым ветром. Все же через несколько дней – декабрь. Зима совсем. Не столько холодная – что такое пять градусов ниже нуля по Цельсию? – сколько злая и колючая. Но и мы тут все отнюдь не в тулупах. На Марка и амхарцев холодно даже смотреть.

Одно утешает – в горах у нас всего одна ночевка, а там и спуск в долину Памплоны.

Памплоны – новой столицы страны всех басков, васков и гасков.

Так будет.

Так должно быть.

Иначе зачем я живу вторую жизнь?

– Куманек, ты не застоялся на ветру? Не ко времени тебе сейчас простыть, – позаботился обо мне закутавшийся с головой в овчинный пастуший плащ дю Валлон – только красный засопливившийся нос наружу торчит.

– Нет, кум, я просто внимательно рассматривал свой Рубикон, – ответил я задумчиво.

– И как он тебе показался? – осклабился шут щербатым ртом.

Ручеек перед нами, зажатый крутыми каменными берегами, был узкий, но бурный и глубокий. Только у дороги он растекался в плоский перекат, вполне подходящий для брода.

– Да не хуже, чем был у Цезаря. Тот тоже, прежде чем переправиться через Рубикон, преодолел высокие горы.

– Тогда я об этом когда-нибудь сочиню поэму, – пообещал мне Франсуа Вийон.

Да-да… уже Вийон. Потому как… пока мы претерпеваем дорожные бедствия зимних Пиренеев, его первую книгу стихов под этим псевдонимом уже печатает новая типография в По, обеспечивая бессмертие не только самому поэту, но и мне. Где его ни помянут его потомки, там они обязательно уточнят, что на старости лет великий поэт служил шутом у короля Наварры Франциска, первого этого имени. Того самого, который носил прозвище Фебус.

Москва, 2014

Глоссарий

алькальд – глава муниципального совета из девяти человек – хунты. Исполнял судебные, таможенные и финансовые функции в провинциях. Как правило, избирались одновременно два алькальда

амхарцы – основная народность Эфиопии

аркебуз – арбалет, стреляющий круглыми пулями; известен еще с Древней Греции под названием гастофет

аркебуза – дульнозарядное гладкоствольное ружье с фитильным замком. Имело плоский изогнутый приклад, который брали при стрельбе под мышку. Изобретено в Германии в 1379 г. Калибр ок. 20 мм

аутодафе (порт. auto da fe от лат. actus fidei, букв. – акт веры) – религиозная церемония передачи инквизицией еретика светской власти для сожжения на костре

балестерос – стрелки из баллист. В Испании этот термин означал и арбалетчиков

баннерет – рыцарь (впрочем, не всегда: бывали оруженосцы-баннереты и даже горожане), имеющий право вести в бой других рыцарей и оруженосцев под квадратным знаменем с изображением собственных геральдических символов. Он также обладал правом на фигуры щитодержцев в своем гербе. Полное наименование – сеньор-баннерет, который в феодальной иерархии стоял выше рыцаря (бакалавра, башелье, башелора, найта, шевалье, кабальеро), но ниже барона. Но в отличие от барона баннерет – это пожизненное почетное рыцарское звание, а не наследуемый частный титул. Звание баннерета с правом демонстрации своего знамени даровалось монархом за отличие на поле боя ритуалом отрезания косиц от значка (вымпела на копье) рыцаря. На Руси баннерета называли стяговник, от староруск. «стяг» – знамя

Батасуна (баскск. Единство) – легальная сепаратистская националистическая партия социалистического толка в Испании и Франции. Основная цель – создание независимого баскского государства из Страны басков, Наварры и французской части Басконии

башелье – французское произношение лат. слова «бакалавр» – рыцарь, входящий в отряд баннерета

бегетерия – в пиренейских королевствах: право населенного пункта или области самим выбирать себе сеньора, произвольно или из определенного рода

берендейка – снаряжение аркебузиров, мушкетеров, пищальников и стрельцов. Ремень через левое плечо с подвешенными к нему принадлежностями для заряжания ружья: сумкой для пуль, пороховницей, фитилями, кремнями и пыжами. Самая яркая черта берендейки – это подвешенные к ней в ряд деревянные трубки (реже жестяные), в которых хранили строго отмеренное количество пороха на один выстрел. Они обтягивались кожей и снабжались крышкой. Считается, что берендейку изобрели в Саксонии в XVI в. Вышла из употребления окончательно в XVIII в., с повсеместным применением бумажных патронов

братья-минориты – от лат. minor – младший. Одно из подразделений католического монашеского ордена францисканцев

бугурт – конный бой отряда с отрядом на турнире

бэу (сокр.) – бывшее в употреблении

валет – низшая придворная должность, слуга

вилья – вид поселения в Басконии с автономным управлением

вицеконде – виконт (исп.)

гамбезон (англ. gambeson) – вид поддоспешника. Появился одновременно с широким распространением кольчужных рубах. Гамбезон, стёганка, акетон, пурпуэн, жак, жакет и проч. – все они имели одинаковые цели использования и технологию изготовления. Гамбезон активно применялся в Европе с начала XIV в. и как непосредственный элемент латного доспеха (поддоспешник), и как самостоятельный доспех длиной от середины бедра до колена. Они отлично зарекомендовали себя как средство защиты от стрел, застревавших в них. Пехотинец часто не имел даже кольчуги, используя вместо нее грубо выделанный и дешевый, крытый кожей, многократно усиленный тканью (от 18 до 30 слоев) гамбезон. В паре с шлемом стал основным средством защиты обычного солдата в течение всего Средневековья вплоть до появления огнестрельного оружия

Ганза – торговый союз германских и польских городов для монополизации торговли на Балтике. Имел собственный военный флот

Ганимед – в греческой мифологии виночерпий Зевса

гранды (исп. grandeza) – высшая знать в Кастильском королевстве с XIII в. Кроме родственников королевского дома объединял в себе всех рикос омбрес, в противоположность низшей знати – идальго и кабальеро. К грандам обращались «дон» (don), к низшей знати – «ваша милость» (usted mersed). Гранды считались почти равными монарху и имели право не снимать шляпу в его присутствии. Они разделялись на: 1) древнейшую знать по крови (de sangre); 2) по богатству (de estado); 3) по королевскому пожалованию (de dignidad). Символ власти гранда – знамя, под которым он имел право набирать войско от имени короля, и котелок – право содержать это войско, так как, обладая королевскими ленами, они должны были нести с них военную службу. Гранды не платили налогов и податей, без особого приказания короля их нельзя было привлекать к суду, в качестве советников гранды ограничивали власть короля. Достоинство гранда было наследственным. Только Карл V сумел превратить их в зависимую от короля придворную знать

Грумант – русское название архипелага Шпицберген

дага – кинжал для левой руки с развитой защитой кисти

драм (англ.) – барабан

дурные обычаи – право первой ночи сеньора на свадьбе крестьянина; экзоркия, или право «мертвой руки» на имущество крестьянина, умершего без наследников; ременса – выкуп, который крестьянин должен платить сеньору при переходе к другому сеньору; интенсия – передача сеньору лучшей головы скота наследниками умершего крестьянина; кугусия – право сеньора на часть имущества крестьянина, жена которого была уличена в прелюбодеянии; арсия – штраф за пожар в крестьянском доме; фирма де эсполи форсада – взнос, который крестьянин выплачивал сеньору за его согласие на брак

дюке́ (исп.) – герцог

идальго (исп. hidalgo от fijo de algo; букв. – сын имущества, наследник) – с XII в.: человек, происходящий из благородной семьи и передающий свой статус по наследству только по мужской линии. Низший слой дворянства, стоящий после инфансонов. Однако в XIII в. стали составлять с ними единый слой наследственного дворянства. «Фидальгия… это знатность, получаемая по происхождению». В конце XIV в. класс инфансонов перестает упоминаться, а идальгос подразделяется на кабальерос (рыцарей) и эскудерос (оруженосцев) и противопоставляется классу высшей знати – рикос омбрес, из которого стали выделяться герцоги, маркизы и графы, заимствованные из французской иерархии. В социальном отношении идальгос – очень пестрый слой населения. Среди них были вотчинники, имеющие аллоды, помещики на землях, полученных в престимоний от короля, церкви или магнатов. Были и совсем безземельные. Идальгос не платили налогов, кроме moneda forera. Отказавшись от военной службы, идальго теряет все, кроме своего аллодиального наследственного участка земли. Большинство идальгос – мелкие земельные собственники. Нередко, не имея возможности нести обязанностей кабальеро, они переходили в сословие вилланов. Идальго мог лишиться своей знатности только будучи уличенным в тяжких преступлениях (воровстве, бегстве с поля боя, отказе от оказания помощи сеньору) или если его застанут за занятием торговлей и физическим трудом ради денег

Изабелла Католичка – прозвище королевы Кастилии

интеррекс (лат.) – междуцарствие

инфант – частный титул законных детей королевских домов в пиренейских королевствах. С XIV в. Арагоне, Кастилии и Наварре только наследники престола именовались принцами, все остальные дети монархов – только инфантами

Ирий – языческий рай у славян и половцев

кабалерия (от лат. слова caballus – лошадь) – кастильская мера площади = 38,64 га, с которой можно было содержать боевого коня. Первоначально кабалерия обозначала в Южной Франции и Арагоне поземельную собственность, соединенную с кавальгадою (cabalgada) – обязательством вассала следовать за сеньором на войну; затем – вознаграждение, дававшееся рыцарю сеньором в виде участков земли; отсюда кавалер – рыцарь и слово кавалерия в нынешнем своем смысле конного войска

камарга – старейшая, еще кельтская, французская порода лошадей, облагороженная арабской кровью. Рост 135–148 см в холке, необыкновенно нарядная светло-серая масть

кантонцы – швейцарцы

капелина – европейский сферический шлем восточного происхождения с широкими, слегка отвислыми полями. Похож на пехотный шапель, но скован более качественно

килик – древнегреческая чаша на ножке с ручками. Как правило, расписная чернолаковая

«классики» – имеются в виду классики марксизма-ленинизма: Карл Маркс, Фридрих Энгельс и Владимир Ленин

конде – частный титул, равный графу, в пиренейских королевствах

контадор (исп.) – узко: казначей; широко: любой чиновник, работающий с деньгами. Главный казначей – контадор-майор

лавник – сидящий на лавке, присяжный. Термин русский, но васконского аналога автор не нашел

лангедойль (букв. – язык ойль) – старофранцузский язык. Лангедойль – территория к северу от р. Луары, где тамошние жители произносили слово «да» как «ойль», в отличие от юга (Лангедок), где слово «да» произносилось как «ок». Такое разделение было официально утверждено в 1290 г. Со временем «ойль» трансформировался в современное «уи»

лейтенант (от фр. lieu tenant – заместитель) – 1) имеется в виду «лейтенант короля» в прямом его значении – заместитель, управляющий конкретной провинцией королевского домена. В данном случае провинции Дофинэ, удела наследника короны Франции. С XVI в. их называли генерал-лейтенантами, а потом и губернаторами. Совмещали военную, гражданскую и судебную власть от имени короля; 2) субалтерн-офицер в роте, замещающий капитана в его отсутствие

лейтенант короны – см. лейтенант

лиценциат (лат. букв. – допущенный) – в Средние века: окончивший университет и допущенный вести занятия со студентами. Лиценциат права – выпускник юридического факультета. Аналог степени магистра на других факультетах

мараны – пиренейские евреи, ложно принявшие господствующую религию (сначала ислам, затем христианство), но втайне продолжавшие исполнять иудейские обряды, за что их преследовала инквизиция

Места (исп. Honrado Concejo de la Mesta) – с XIII в.: объединение скотоводов Кастилии и Леона, среди которых было много богатых дворян. Обладала королевской привилегией прогонять свои стада с зимних пастбищ на летние и обратно через территорию всей страны. Землевладельцам на пути миграции стад Месты было запрещено возводить изгороди и мешать многочисленным отарам овец изводить их посевы

монетная стопа – точное количество монет одного и того же номинала, которое отчеканивалось из расчетной весовой единицы металла

мориски – пиренейские мусульмане, принявшие христианство во время Реконкисты, и их потомки

нобилитет – совокупность знати страны

нотабли – высшее духовенство, придворные и мэры крупнейших городов. Во Франции составляли Совет нотаблей при короле и, в отличие от депутатов Генеральных штатов, не избирались населением, а приглашались королем для совета по занимаемым должностям. Эти собрания имели сугубо совещательный характер

окситан, окситанский язык, лангедок, он же провансальский язык, он же каталонский язык – язык коренного населения Окситании – юга Франции, Каталонии и Савойи, относится к группе романских языков. В 1539 г. король Франциск I сделал французский язык (лангедойль, язык Иль-де-Франса) официальным языком всего королевства. Лишь в 1982 г. в шовинистической Франции было официально признано существование «коренных этнических меньшинств» и их языков

ОПГ – организованная преступная группа

орден Калатравы – духовно-рыцарский орден, первым основанный в Пиренеях цистерианцами в 1157 г. Название получил по имени замка, который рыцари обороняли от мавров. Среди монашеских ограничений от рыцарей требовалось спать в доспехах. Отличительным знаком их был белый плащ с красным крестом, образованным из геральдических лилий. Орден Калатравы сыграл большую роль в Реконкисте

орден Сантьяго – «Великий военный орден Меча и святого Яго Компостельского». Католический духовно-рыцарский орден, основанный в Галисии в 1160 г. для защиты паломников в Компостелу к гробнице святого Яго (Иакова). Действовал под покровительством королей Кастилии, Леона и Португалии. Резиденция находилась в г. Куэнке. В 1290 г. португальский орден отделился от кастильского. Орден существовал по уставу монахов-августинцев, тем не менее существенная часть рыцарей ордена имела право на законный брак. Орден владел в Кастилии 83 командариями, двумя городами, двумя сотнями деревень и пятью монастырями. Выставлял на поле битвы 400 рыцарей и 1000 пехотинцев. Занимал особое место в Реконкисте. До XVIII в. кандидаты в рыцари ордена должны доказать три поколения благородных предков по мужской и женской линии и отслужить полгода гребцами на галерах. В 1499 г. магистром ордена стал король Фердинанд, который в 1522 г. объединил под своим руководством также ордена Калатравы и Алькантара

орден Святого Антония Великого – древнейший духовно-рыцарский орден в мире. Основан в 370 г. в православной Эфиопии. Центр – город Мероэ (совр. Судан). Основной деятельностью рыцарей-монахов была вооруженная борьба с мусульманами

паж де корт – придворная должность пажа, а отличие от личного пажа короля – паж дель рей

Паук Луи – Паук или Всемирный паук, оскорбительная кличка французского короля Луи (Людовика) XI

пелота – национальная баскская игра в мяч, напоминающая лаун-теннис. От нее произошел сквош

Писистрат – древнегреческий тиран. Также жаргонное название виноматериала с соседнего винзавода, который «тиранил» археологов на Тамани

премонстранты – Орден регулярных каноников-премонстрантов – католический монашеский орден, основанный в 1120 г. святым Нобертом Ксантенским в Премонтре, в Пикардии. По имени основателя именовались также нобертанцами или нобертианцами. К середине XIV в. орден имел 1300 монастырей

престимоний – в пиренейских королевствах: пожалование бенефициального типа от короля или магната. Он сравним с французским феодом, если жаловалась земля, однако в престимоний отдавались не только зависимые крестьяне, вильи и замки, но и право на взимание оброков в определенных владениях, что уже ближе к фьефу. Часто объектом пожалования в престимоний могли быть лошади, оружие и другое имущество. В некоторых фуэрос особо подчеркивалось положение, запрещавшее отдавать людей данного города или селения в престимоний. Престимоний часто жаловался на время, но обычно возобновлялся для сыновей прежнего владельца, что иногда даже оговаривалось в грамоте на такое владение. Военная служба (от 40 дней до трех месяцев в году), как первоначальное условие владения престимонием, могла быть заменена другими повинностями. Нарушение владельцем престимония своих обязанностей влекло за собой аннулирование престимония, который возвращался короне. Часто при смене монарха земли, пожалованные в престимоний церкви и магнатам, возвращались короне

«псы господни» – монахи-доминиканцы, латинская игра слов: «домини» – господин, «канис» – собаки, псы

пэр (от лат. par – равный) – общее звание представителей высшей аристократии Франции и Англии, имевших право суда равных себе. Во Франции круг пэров был намного уже, чем в Англии, где пэрское звание распространялось на всю титулованную знать, начиная с барона

пять сестер – Бискайя, Алава, Гипускоа, Наварра и Гасконь. Исторически упоминались четыре сестры, без Гаскони

рей (исп.) – король

рения (исп.) – королева

рехидор – член муниципального совета – хунты

рикос омбрес (исп. ricos hombres, букв. – богатые люди) – высший класс знати, занимающий особое место в пиренейских королевствах. До XII в. назывались magnates. Впервые термин ricos hombres встречается уже в «Песне о Сиде». Были освобождены от налогов, подсудны лишь королю и королевской курии. Их свидетельство на суде значило больше, чем показания простолюдина, их не подвергали телесным наказаниям и пыткам при следствии. В Патридах указывалось, что это сословие кроме богатства должно иметь еще и могущество, чтобы успешно выполнять функции по защите королевства; к примеру, дон Нуньо Гонсалес де Лара содержал за свой счет тысячу кабальеро. Они рассматривались как первое сословие страны. Это крупные землевладельцы, правящий и привилегированный слой нобилитета, «которые в других странах именуются графами и баронами». Занимали высшие должности, входили в королевскую курию, получали в управление обширные территории. Однако в официальном праве они были слабо разграничены с инфансонами и кабальеро, кроме что «права отъезда» к другому сюзерену, как у русских бояр. Лишь в случае, если рико омбре начинал военные действия против короля или его вассалов, король мог разгромить его вильи. Князья церкви приравнивались по рангу и знатности к рикос омбрес

Ронсевальское ущелье в Пиренеях на совр. франко-испанской границе между испанской деревней Ронсевальес и французским городом Сен-Жан-Пье-де-Пор, где в 778 г. разгромлена возвращавшаяся из Испании армия Карла Великого

руа (фр.) – король

салад – рыцарский шлем XIV–XVI вв. с плоским забралом и длинным затыльником, отстоящим от шеи под острым углом. Часто имел гребень или продольное ребро жесткости. Шлем без забрала с узкой горизонтальной прорезью для глаз назывался немецким саладом. Большинство саладов не имели защиты нижней части лица, и рыцарю требовалось использовать бугивер. Популярность этого шлема состояла в том, что он не препятствовал движению головы и нормальному поступлению воздуха под шлем. В середине XV в. салад оснастили двумя забралами, нижнее заменило бугивер. В XVI в. салад эволюционировал в шлем бургиньот

санбенито – позорное одеяние лиц, осужденных инквизицией. Из желтой дешевой ткани, украшенной на груди и спине красными Андреевскими крестами

свободные искусства, они же «семь свободных искусств» – учебные дисциплины на младшем факультете средневековых университетов – латинская грамматика, диалектика и логика, риторика, арифметика, геометрия, музыка и астрономия (точнее – астрология). Свободные искусства рассматривались как необходимая подготовка к занятиям богословием и философией, медициной и правом, которые преподавали на старших факультетах

сеньораж – налог, который забирал себе король или крупный феодал за чеканку монет. Например, в 1299 г. доходы от сеньоража составляли половину всех доходов короля Франции, В 1418 г. эти доходы составляли уже 76 % всех доходов, а в 1420-м – 91 %

«Символ веры» – система основополагающих догматов христианского учения, выраженных в одной молитве

солдада – то же, что и талья во Франции. Налог с крестьян, горожан и евреев на содержание постоянной армии. От названия этого налога произошел термин «солдат»

старший родственник – в средневековой Басконии: официальный титул главы клана, владевшего земельными угодьями на основе коллективной собственности. Также использовался как частный феодальный титул и владельцами сеньорий

суэльдо – в Средние века: испанская серебряная монета = 1 шиллингу = 1 су = 12 денье

схизматик (от греч. «схизма» – раскол, распря) – раскольник. Так католики называли христианских ортодоксов (православных)

сьер (фр. sieur, сокр. от сеньор) – первоначально употреблялось как обращение к человеку, владеющему феодом, но не имеющему титула. Отсюда происходит современное французское обращение мсье (monsieur), т. е. мой сеньор

терциарии, или братья-минориты в миру – у францисканцев первым орденом считался мужской, вторым – женский (клариссы), терциарии – члены третьего ордена, который предназначен для людей, взявших на себя обеты жить в соответствии с духовностью ордена, не покидая при этом мира

тессера – в древнем Риме входной билет, жетон или игральная фишка из обожженной глины с оттиснутым на них символом

«три сестры» – образное название совокупности баскских провинций – Алавы, Бискайи и Гипускоа

фанагорийская канава – хоздоговорный раскоп длиной насколько километров и шириной три метра, под коллектор винзавода пос. Сенной на Тамани, руководству которого вздумалось проложить его через археологический памятник. Раскапывалась около 10 лет

фри ланс (англ., букв. – свободное копье) – рыцарь по найму. От этого выражения произошел современный термин фрилансер

хинеты (исп. jinete, порт. ginete – конюх, от берберск. zeneta) – легкая кавалерия в пиренейских странах из неблагородного элемента, развившаяся под сильным арабским влиянием. Легкие доспехи. Низкое седло, короткие стремена и легкие подвижные лошади. Вооружение: два-три метательных дротика и легкое копье, которое тоже можно метать. Дротик хинета пробивал пластинчатый доспех рыцаря. В ходе Реконкисты хинеты использовались всеми сторонами конфликта

хунта (исп.) – совет. Генеральная хунта – объединенный совет провинции

центурия (лат.) – сотня

«чеснок» – небольшие кованые железные препятствия из четырех разнонаправленных заостренных стержней, которые как ни разбрасывай, всегда встанут одним острием вверх. Лошадь, наступившая на «чеснок», пробивает копыто и перестает быть боевой единицей

шапель, капелина – известный с 1011 г. простой дешевый шлем в виде каски с полями без забрал, бармиц, полумаски и прочих излишеств. Форм шапелей было великое множество – круглых, плоских, цилиндроконических, сфероконических или сферических. Объединяло их наличие полей разной ширины и формы, в которых спереди иногда делали прорези для глаз. Этот шлем использовался в основном пехотинцами. Не мешал движениям головы, давал хороший обзор и защиту. В конце XV– начале XVI в. эволюционировал в морион, который оставался на вооружении до конца XVIII в., но и сейчас еще используется швейцарской гвардией в Ватикане

Шарлемань – искаженное фр. от лат. Королус Магнум. Французский король Карл Великий

шишак – сфероконический шлем с острием на макушке – «шишкой»

щитовые деньги – феодальная повинность вместо обязательной личной службы вассала, выраженная в денежной форме. На щитовые деньги король набирал наемников

эйкюэ (фр.) – оруженосец, щитоносец. То же, что и пиренейское эскудеро или английское эсквайр

экзорцист – христианский священник или монах, специализирующийся на изгнании бесов из одержимого с помощью молитв и специальных обрядов

ЭТА – националистическая леворадикальная партия, выступающая за независимость Страны басков в Испании. В своей деятельности применяла террор по отношению к королевским чиновникам Испании

эускара (нескл.) – самоназвание языка басков

юшман (от перс. джавшан) – кольчато-пластинчатый доспех с кольчужными рукавами до локтя и полами до середины бедра или набедренниками кольчато-бахтерецовыми со стальными наколенниками. Пластины, вплетенные в кольчужное полотно, доходят почти до шеи. Застегивается спереди как кафтан на застежки, приклепанные к передним пластинам. Производился с XIV до XVII в., когда применение доспехов совсем прекратилось. Быстро стал доминирующим доспехом мусульманского Востока и Руси, которая этот доспех поначалу с того же Востока экспортировала, а потом делала сама

Сноски

1

Стихи Хоше-Мария Ипаррагирре (1765–1815), вольный перевод с эускара Юрия Борисова.

2

Земля баскского языка едина! (баскск.)

3

Моя вина (лат.). Начальная фраза в католической исповеди.

4

Судьба (турецк.).

5

Так проходит слава мирская (лат.).

6

Леопольд Захер-Мазох жил, творил и публиковал свои произведения во Львове. Термин «мазохизм» образован в 1886 г. психиатрами из его фамилии на основе его произведений. Так же как термин «садизм» был выведен из фамилии маркиза де Сада на основе его произведений.

Content

Дмитрий Старицкий
Фебус. Недоделанный король

Глава 1 Боевой разворот

Глава 2 Феодальные выборы

Глава 3 Рухнувший с дуба

Глава 4 Лойоколла

Глава 5 Партизаны и костоправы

Глава 6 Право сеньора и лево сеньора

Глава 7 Плоды Отчего дерева

Глава 8 Перед решительным броском

Глава 9 Те же и фон Врунгель

Глава 10 Поход за властью

Глава 11 Залп «Авроры»

Глава 12 Первые шаги монарха

Глава 13 Суета сует и всяческая суета

Глава 14 К вящей славе Господней

Эпилог

Глоссарий

Сноски