Клиффорд Саймак

Поющий колодец

Clifford D. Simak

The Whistling Well

© 1986 by Clifford D. Simak

© Корженевский А., Филонов А., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Открытый всем ветрам, начисто выметенный и вылизанный их дыханием гребень возносился к самому небу – словно и камни, и даже земля потянулись, приподнялись на цыпочки в тщетной попытке прикоснуться к недостижимому голубому своду. Отсюда открывались дальние горизонты, и даже ястребы, неустанно кружившие в поисках добычи над речной долиной, парили где-то внизу.

Но суть заключалась не в одной лишь высоте: над этой землей незримо витал дух древности, напоив воздух ароматом времени и ощущением родства с шагающим здесь человеком, будто этот грандиозный гребень обладал собственной личностью и мог поделиться ею с пришельцем. И ощущение этой личности пришлось человеку как раз впору, оно окутывало душу словно теплый плащ.

Но в то же самое время в глубине памяти идущего продолжало звучать поскрипывание кресла-качалки, в котором горбилась маленькая сморщенная старушка. Несмотря на возраст, энергия не покидала ее, хотя годы иссушили и согнули некогда стройный стан, превратив его обладательницу в крохотное изможденное существо, почти слившееся со своим креслом. Ноги старой дамы покачивались в воздухе, не доставая до пола, как у забравшегося в прадедушкину качалку ребенка, и тем не менее она ухитрялась качаться, не останавливаясь ни на секунду. «Черт побери, – удивлялся Томас Паркер, – как ей это удается?»

Гребень кончился; пошли известняковые скалы. Отвесным обрывом вздымаясь над рекой, они сворачивали к востоку, огибали крепостным валом речную долину и ограждали гребень от ее глубин.

Обернувшись, Томас поглядел вдоль гребня и примерно в миле позади увидел ажурные контуры ветряка, обратившего свои огромные крылья на восток – вслед человеку. Заходящее солнце превратило крутящиеся лопасти в серебряный вихрь.

Ветряк обязательно побрякивает и громыхает, но сюда его тараторка не доносилась из-за сильного западного ветра, заглушающего своим посвистом все остальные звуки. Ветер неустанно подталкивал человека в спину, трепал полы его незастегнутого пиджака и обшлага брюк.

И хотя слух Томаса был заполнен говором ветра, на дне его памяти по-прежнему поскрипывало кресло, раскачивающееся в комнате старого дома, где изящество прошлых времен неустанно ведет войну с бесцеремонным вторжением настоящего, где стоит камин из розового кирпича с выбеленными швами кладки, а на каминной полке – старинные статуэтки, пожелтевшие фотографии в деревянных рамках и приземистые вычурные часы, отбивающие каждую четверть; вдоль стен выстроилась кряжистая дубовая мебель, на полу – истоптанный ковер. Эркеры с широкими подоконниками задрапированы тяжелыми шторами, материал которых за многие годы выгорел до неузнаваемости. По стенам развешаны картины в массивных позолоченных рамах, а в комнате царит глубокий сумрак, и невозможно даже угадать, что же там изображено.

Работница на все руки – компаньонка, служанка, ключница, сиделка и кухарка – внесла поднос с чаем и двумя блюдами; на одном высилась горка бутербродов с маслом, на другом разложены небольшие пирожки. Поставив поднос на столик перед качалкой, служанка удалилась обратно в сумрак таинственных глубин древнего дома.

– Томас, – надтреснутым голосом сказала старая дама, – будь любезен, налей. Мне два кусочка, сливок не надо.

Он неуклюже встал с набитого конским волосом стула и впервые в жизни принялся неловко разливать чай. Ему казалось, что следует проделать это грациозно, с изяществом и этаким шармом галантности, – но чего нет, того нет. Он пришел из иного мира и не имеет ничего общего ни с этим домом, ни со старой дамой.

Его сюда вызвали, и притом весьма категорично, коротенькой запиской на похрустывающем листке, от которого исходил слабый аромат лаванды. Почерк оказался куда более уверенным, чем можно было предполагать, – каждая буква полна изящества и достоинства, привитых старой школой каллиграфии.

«Жду тебя, – значилось в записке, – 17-го после полудня. Необходимо кое-что обсудить».

В ответ на этот долетевший с расстояния в семьсот миль призыв прошлого Томас погнал свой громыхающий, потрепанный и облупившийся фургончик через полыхающие осенним пожаром красок холмы Старой Англии.

Ветер цеплялся за одежду и подталкивал в спину, крылья ветряка крутились вихрем, а внизу, над рекой, виднелся маленький темный силуэт парящего ястреба. «И снова осень, – подумалось Томасу, – как и тогда. И снова уменьшенные перспективой деревья в речной долине. Только это иная река и другие деревья».

На самом гребне не выросло ни единого деревца – если, конечно, не считать небольших садиков вокруг прежних усадеб. Самих усадеб уже нет: дома или сгорели, или рухнули под напором ветра и прошедших лет. Наверно, давным-давно здесь шумел лес, но если он и был, то больше века назад пал под ударами топора, чтобы уступить место пашне. Поля сохранились, однако уже десятки лет не знают плуга.

Стоя у края гребня, Томас глядел назад, на пройденный за день путь. Он прошагал многие мили, чтобы исследовать гребень, хотя и не понимал зачем; все это время его будто гнала какая-то нужда, до нынешнего момента даже не осознаваемая.

Его предки жили на этой земле, измеряли шагами каждый ее фут, находили здесь стол и кров, завещали ее своим потомкам и знали так, как не дано познать за несколько коротких дней. Знали – и все-таки покинули, гонимые некой неведомой напастью. Вот это как раз и странно. Что-то здесь явно не так. Сведения на сей счет, достигшие ушей Томаса, чрезмерного доверия не внушали. Да нечего тут опасаться, наоборот, этот край располагает к себе. Он привлекает и близостью к небесам, чистотой и свежестью ветра, и ощущением родства с землей, с камнями, с воздухом, с грозой… Да, пожалуй, с самим небом.

Здесь остались следы его предков – последних ходивших по этой земле до него. Многие миллионы лет по гребню бродили неведомые, а то и невообразимые твари. Этот край не менялся чуть ли не со времен сотворения мира; он стоял как часовой – оплот постоянства среди вечно меняющейся земли. Его не вздыбили перипетии горообразования, не утюжили ледники, не заливали моря – многие миллионы лет стоял он сам по себе, не меняясь ни на йоту, и лишь неизбежное выветривание едва уловимо коснулось его облика мягкой кистью.

Томас сидел в появившейся из прошлого комнате, а напротив покачивалась в скрипучем кресле старая дама. Даже прихлебывая чай и деликатно покусывая миниатюрный бутерброд с маслом, она не останавливала своего покачивания ни на миг.

– Томас, – старческим надтреснутым голосом сказала старушка, – для тебя есть работа. Ты обязан ее сделать, только тебе это по плечу. Результат чрезвычайно важен для меня.

Подумать только, чрезвычайно важен – и не для кого-нибудь, а именно для нее! И притом совершенно все равно, будет ли этот результат важен или не важен хотя бы для еще одного человека. Ей важно, а на остальное плевать.

Решительный настрой старой дамы в качалке оказался настолько забавным, что затмил старомодную неуместность этой комнаты, этого дома и этой женщины.

– Да, тетушка? Какая работа? Если я с ней справлюсь…

– Справишься, – отрубила она. – Нечего разыгрывать умника. Она вполне по силам тебе. Я хочу, чтобы ты написал историю нашей семьи, точнее, нашей ветви генеалогического древа Паркеров. Паркеров в мире много, но меня интересуют лишь прямые предки. На побочные линии внимания не обращай.

– Н-но, тетушка, – запинаясь от удивления, возразил Томас, – на это могут уйти годы.

– Твои занятия будут оплачены. Раз уж ты пишешь книги на другие темы – почему бы не написать историю семьи? Только-только вышла в свет книга по палеонтологии, над которой ты корпел не меньше трех лет. А до того были труды по археологии – о доисторических египтянах, о караванных путях древнего мира. Ты писал даже о древнем фольклоре и суевериях, и, если хочешь знать, более глупой книжонки я в жизни не читывала. Ты с оттенком пренебрежения называешь свои труды научно-популярными, но тратишь на них уйму времени и сил, беседуешь со множеством людей, роешься в пыльных архивах. Мог бы постараться и ради меня.

– Но такую книгу никто не издаст, это никому не интересно.

– Мне интересно, – резко проскрипела она. – К тому же речь об издании и не идет. Мне просто хочется знать, Томас, откуда мы вышли, что мы за люди, – словом, кто мы такие. Твою работу я оплачу, я настаиваю на этом условии. Я тебе заплачу… – И она назвала сумму, от которой Томас едва не охнул. Такие деньги ему и не снились. – И плюс накладные расходы. Ты обязан тщательно записывать все свои затраты.

– Но, тетушка, это можно сделать куда дешевле, – вкрадчиво возразил он. Ясное дело, старушка выжила из ума и перечить не стоит. – Например, нанять специалистов по генеалогии. Выяснение семейных историй – их хлеб.

– Я нанимала, – фыркнула дама, – и предоставлю результаты в твое распоряжение. Это облегчит задачу.

– Но раз ты уже…

– Их изыскания внушают мне подозрения. Там не все чисто, то есть мне так кажется. Они очень стараются угодить, отрабатывая свой гонорар, и польстить заказчику. Стремятся подсластить пилюлю, Томас. Взять хотя бы поместье в Шропшире, о котором они толкуют, – что-то я сомневаюсь в его существовании, очень уж это слащавое начало. Я хочу знать, имелось ли таковое на самом деле. Далее. В Лондоне жил купец – говорят, торговал скобяными изделиями. Мне этого мало, хочу знать о нем больше. Даже сведения, собранные здесь, в Новой Англии, кажутся не очень ясными. И еще одно, Томас: не упомянут ни один конокрад, ни один висельник. Если таковые имелись, я хочу знать о них.

– Но зачем, тетушка? К чему столько хлопот? Если эта книга и будет написана, ее никогда не издадут. О ней будем знать лишь ты да я. Я отдам тебе рукопись, и этим все закончится.

– Томас, – сказала она, – я старая слабоумная маразматичка, и в запасе у меня лишь несколько лет слабоумия и маразма. Не заставляй меня прибегать к мольбам.

– Меня не надо умолять. Мои руки, моя голова и моя пишущая машинка работают на того, кто платит. Просто мне непонятно, к чему это.

– Тебе незачем понимать. Я своевольничала всю жизнь – уж позволь мне и напоследок чудить по-своему.

И наконец дело доведено до конца. Долгая череда Паркеров привела Томаса на этот высокий, продуваемый всеми ветрами хребет с громыхающим ветряком и рощицами вокруг заброшенных усадеб, с давным-давно не паханными полями и чистым родничком, рядом с которым так уютно приткнулся фургончик.

Остановившись у скал, Томас поглядел вниз, на каменную осыпь склона, кое-где перемежавшуюся небольшими рощицами белостовольных берез. Некоторые валуны на осыпи были размером с добрый амбар.

Странное дело, если не считать садов на месте жилья, никакие деревья, кроме берез, здесь не растут; да и осыпь – единственная на весь гребень. Если бы ледники заходили сюда, появление валунов можно было бы списать на их счет, но дело в том, что в ледниковый период прошедшие весь Средний Запад грозные ледовые поля остановили свое продвижение севернее здешних мест. По каким-то неведомым доселе причинам льды щадили этот край, на много миль окрест сделавшийся оазисом покоя; они огибали его с двух сторон и снова смыкались на юге.

«Должно быть, – решил Томас, – раньше там был выход скальной породы, ныне превращенной выветриванием в каменную осыпь».

И он стал спускаться по склону к поросшей березами осыпи – просто так, без всякой цели.

Вблизи валуны выглядели ничуть не менее внушительно, чем с вершины. Среди нескольких крупных камней было разбросано множество мелких осколков, видно отколовшихся под действием морозов и вешних вод, не без помощи жарких лучей солнца.

«Грандиозная площадка для игр, – улыбнулся Томас, пробираясь среди валунов, перескакивая через трещины и осторожно преодолевая промежутки между ними. – Детская фантазия сразу же нарисует здесь замки, крепости, горы…»

Веками среди камней накапливались принесенная ветром пыль и опавшая листва, образуя почву, в которой пустили корни многочисленные растения, в том числе и стоявшие в цвету астры и золотарник.

Посреди осыпи виднелось подобие пещеры: два больших валуна смыкались своими верхушками в восьми футах от земли, образуя нечто вроде наклонных сводов тоннеля футов двенадцати длиной и шести шириной. Посреди тоннеля высилась груда камешков. Должно быть, какой-то малыш много лет назад собрал и спрятал их здесь как воображаемое сокровище.

Подойдя туда, Томас наклонился и зачерпнул горсть камешков, но, коснувшись их, понял, что камни-то не простые. На ощупь они казались скользкими, будто отполированными, и чуточку маслянистыми.

С год или чуть более назад в каком-то музее на Западе – кажется, в Колорадо, а может, и нет – ему впервые довелось увидеть и подержать в руках такие камешки.

– Гастролиты, – пояснил бородатый хранитель, – зобные камни. Мы полагаем, что они содержались в желудках травоядных динозавров, но не исключено, что и всех динозавров вообще. Точно не известно.

– Вроде тех, что находят в зобу у кур?

– Вот именно. Куры склевывают мелкие камешки, песок и кусочки ракушек, чтобы те помогли им в пищеварении, – ведь куры глотают корм, не разжевывая. Камушки в зобу берут на себя роль зубов. Есть вероятность, надо сказать – весьма высокая, что динозавры поступали подобным же образом, проглатывая камни. Эти камни они носили в себе, тем самым шлифуя их, всю жизнь и после смерти…

– Но откуда жир? Маслянистое ощущение?

– Неизвестно. – Хранитель покачал головой. – Может, это жир динозавров, впитанный камнями за годы пребывания в желудке?

– А никто не пытался его снять, чтобы выяснить, так ли это?

– По-моему, нет, – ответил тогда хранитель.

И вот теперь, здесь, в этом тоннеле или как его там, – груда зобных камешков.

Присев на корточки, Томас отобрал с полдюжины камешков покрупнее, размером с куриное яйцо, чувствуя, как в душу исподволь закрадывается древний атавистический страх, уходящий корнями в столь глубокое прошлое, что давно должен бы и вовсе позабыться.

Много миллионов лет назад – быть может, целых сто миллионов – сюда приполз умирать то ли больной, то ли раненый динозавр. С той поры плоть его исчезла, кости обратились в прах, и лишь груда камешков, таившихся в чреве доисторического чудовища, отметила место его последнего упокоения.

Зажав камни в кулаке, Томас присел на корточки и попытался мысленно воссоздать разыгравшуюся когда-то драму. Здесь, на этом самом месте, дрожащий зверь свернулся клубком, стремясь забиться от опасности как можно глубже в каменную нору, подвывая от боли, захлебываясь от слабости собственным дыханием. Здесь он и умер. А потом пришли мелкие млекопитающие, чтобы суетливо утолить свой голод плотью погибшего исполина…

«А вроде бы здешние края не назовешь страной динозавров, – подумал Томас. – Здесь не увидишь охотников до раскопок, приехавших в поисках любопытных окаменелостей». Разумеется, динозавры жили и тут, но не было геологических потрясений, которые могли бы похоронить их и сберечь останки для грядущих исследователей. Но если останки все-таки где-то захоронены, то они в полной сохранности – ведь сокрушающие все на своем пути ледники не могли ни разрушить, ни укрыть их толстым слоем земли, как это случилось со многими реликтами.

Зато здесь, среди валунов, уцелело место последнего приюта одного из ушедших навеки существ. Томас попытался представить, как это исчезнувшее существо выглядело при жизни, но не преуспел в этом. Динозавры очень разнообразны; окаменелые останки некоторых из них дошли до нас, но многие нам и не снились.

Он сунул камешки в карман пиджака, выполз из тоннеля и зашагал обратно. Солнце совсем опустилось, и зубчатый силуэт холмов далеко на западе рассекал сияющий диск почти пополам. Ветер перед сумерками совсем стих, и гребень затаился в настороженной тишине. Ветряк приглушил свое громыхание и лишь тихонько постукивал при каждом обороте лопастей.

Не дойдя до ветряка, Томас свернул вниз, к устью сбегавшего к реке глубокого оврага, где возле родника под сенью раскидистого осокоря белел в наступающих сумерках его фургончик. Лепет пробивающихся из склона струй был слышен уже издали. В лесу ниже по склону раздавалось попискивание устраивающихся на ночлег птиц.

Томас раздул почти угасший костер, приготовил ужин и сел у огня, думая о том, что настала пора уезжать. Работа сделана: он проследил долгий путь Паркеров до конца, до этого самого места, где вскоре после Гражданской войны Нэд Паркер решил основать ферму.

Поместье в Шропшире действительно существовало – заодно Томас выяснил, что лондонский купец торговал шерстью, а не скобяными изделиями. Конокрадов, висельников, предателей – вообще каких-либо мерзавцев – в роду не обнаружилось. Паркеры оказались простыми трудягами, не способными ни на возвышенные, ни на низкие поступки, потихоньку влачившими заурядное существование честных йоменов и честных торговцев, возделывавших свои небольшие участки и вступающих в мелкие сделки. В конце концов они все-таки преодолели океан и прибыли в Новую Англию – но не в числе пионеров, а среди поселенцев. Кое-кто из Паркеров принял участие в Войне за независимость, но ничем не отличился. Та же участь постигла и участников Гражданской войны.

Естественно, попадались и заметные, хоть и не выдающиеся, исключения, например Молли Паркер, позволявшая себе чересчур вольные высказывания в адрес кое-кого из соседей и приговоренная за свой длинный язык к позорному стулу. Или Джонатан, осужденный на ссылку в колонии за недомыслие и безнадежные долги. Имелся и некий Тедди Паркер, вроде бы церковнослужитель (тут сведения несколько расплывчаты), затеявший долгую и мучительную тяжбу со своим собственным прихожанином по поводу спорных прав церкви на пастбище.

Но все эти персонажи не стоили и упоминания, оказавшись едва заметными пятнышками на безупречно чистом знамени племени Паркеров.

Пора уезжать. Путь семьи Паркеров – по крайней мере, путь прямых предков Томаса и его престарелой тетушки – пройден и выверен вплоть до этого высокого гребня. Найдена прежняя усадьба: дом сгорел много лет назад, и местоположение жилища отмечено лишь погребом, успевшим за десятилетия заполниться различным хламом. Томас осмотрел ветряк и постоял у поющего колодца, хотя колодец так и не спел.

«Пора», – думал он без всякого энтузиазма, чувствуя странное нежелание уходить куда-то прочь от этих мест, словно должно произойти еще что-то, словно можно узнать нечто новое, – хотя, конечно, все это глупости.

Быть может, он просто влюбился в этот высокий, насквозь продуваемый холм, подпал под то же неуловимое очарование, что в свое время и прапрадед? Томасу вдруг показалось, что он наконец отыскал то единственное место на земле, куда всю жизнь звало его сердце, и ощутил привязанность к этой земле, видимо, восходившую к его корням и питаемую ими.

Но это же нелепость. Он ничем не связан с этим местом, а голос тела, подхлестываемого какими-то фокусами биохимии, всего лишь заблуждение. Можно задержаться еще на денек-другой, отдав тем самым должное чувству привязанности, а там оно и само пройдет, и здешние чары утратят всякое волшебство.

Он сдвинул угли в кучу и подбросил дров. Дерево дружно занялось, и вскоре костер весело полыхал. Откинувшись на спинку походного кресла, Томас уставился во тьму, за пределы освещенного огнем круга. Там затаились какие-то тени, выжидательно замершие силуэты – конечно, это всего лишь куст, сливовое деревце или заросли орешника. Восточный небосвод озарился, предвещая восход луны. Пришедший на смену вечернему затишью ветерок зашелестел листвой осеняющего бивак раскидистого осокоря.

Томас попытался сесть поудобнее. Лежащие в кармане пиджака зобные камни больно впились в бок.

Он сунул руку в карман, вытащил гладкие камешки и разложил на ладони, чтобы получше рассмотреть их в свете костра. Поблескивая в сполохах костра, камни на вид и на ощупь напоминали бархат. Речная галька никогда не бывает такой. Поворачивая камешки с боку на бок, Томас обнаружил, что все углубления и вмятинки отполированы ничуть не хуже, чем остальная поверхность.

Речная галька полируется под воздействием песка, когда вода омывает ее или катит по дну. Зобные же камни получили свой блеск благодаря трению друг о друга под напором крепких мускулов желудка динозавра. Должно быть, был там и песок – ведь неразборчивый динозавр выдергивал растения из песчаного грунта и заглатывал их вместе с налипшими комочками почвы и песчинками. И год за годом камни подвергались непрерывной полировке.

Заинтересованный Томас продолжал медленно поворачивать камни свободной рукой, и вдруг на одном из них вспыхнул яркий блик. Стоило повернуть его обратно, и блик вспыхнул снова – на поверхности была какая-то неровность.

Убрав два других камня в карман, Томас наклонился вперед и занялся пристальным изучением оставшегося камня, поднеся его к свету и повернув так, чтобы неровность была хорошо освещена. На поверку она походила на строку текста, вот только письмена оказались весьма диковинными, да и нелепо полагать, будто во времена глотавших камни динозавров могла существовать письменность. Разве что недавно, этак с век назад, кто-нибудь… Да нет, чепуха. Оба объяснения никуда не годятся.

Зажав камень в ладони, он отправился в фургончик, пошарил в ящике стола и отыскал небольшую лупу. Затем зажег керосиновую лампу, поставил ее на стол и в ярком свете поднес к письменам увеличительное стекло.

Пусть и не письмена, но что-то все-таки было выгравировано, и штрихи выглядели такими же заплывшими и гладкими, как и остальная поверхность. Так что люди тут ни при чем. Появиться естественным образом гравировка тоже не могла. Мерцание лампы мешало разглядеть письмена во всех подробностях: там было что-то наподобие двух треугольников – один вершиной кверху, другой вершиной книзу, – соединенных посередке кудреватой линией.

Разглядеть доскональнее оказалось просто невозможно. Гравировка (если это все-таки она) была настолько тонкой и мелкой, что детали оставались неразличимыми даже под лупой. Может, более мощная лупа открыла бы взору еще что-нибудь, но таковой в багаже Томаса не нашлось.

Оставив камень на столе, Томас вышел наружу и, уже спускаясь по лесенке, ощутил какую-то перемену. Он тут же замер. И прежде во мраке прорисовывались черные тени – заросли орешника и мелких деревьев, но теперь тени стали крупнее и пришли в движение. К сожалению, зрение было не в состоянии выявить определенные формы, хотя порой и улавливало какое-то движение.

«Это просто безумие, – твердил он себе, – нет там ничего. В крайнем случае корова или бычок». Ему говорили, что нынешние владельцы земли порой отпускают скотину на вольный выпас, а по осени сгоняют ее в загоны. Но за время прогулок по гребню Томас не встретил ни одного животного, а оно непременно дало бы о себе знать. Кроме того, прохаживаясь вокруг, оно стучало бы копытами и сопело, обнюхивая листья и траву.

Вернувшись к костру и усевшись в кресло, Томас поднял палку и поправил развалившиеся поленья, а затем устроился поудобнее, уверяя себя, что слишком давно живет кочевой жизнью, чтобы позволить тьме будить воображение, – но уверения цели не достигли.

Пусть за кругом света ничто не шевелилось – вопреки его самоуверениям и напускному спокойствию во тьме все равно ощущалось некое присутствие. Словно вдруг в мозгу проснулось какое-то новое, доселе неведомое и ни разу не проявлявшееся чувство. Удивительно, как много неожиданных способностей и возможностей еще скрывает человеческий мозг.

А огромные черные силуэты продолжали потихоньку передвигаться, вяло переползая на дюйм-другой и останавливаясь – постоянно на периферии зрения, у границы светлого круга, за пределами видимости.

Томас замер. Мышцы его одеревенели, натянутые нервы вибрировали как струны, напряженный слух пытался уловить хоть один выдающий их звук, но силуэты двигались беззвучно, да и само их движение можно было лишь ощутить, а не увидеть.

Новое, неведомое доселе чувство подсказывало, что в темноте кто-то есть, в то время как разум всеми силами протестовал против такого предположения. Все это бездоказательные выдумки, твердила рациональная часть сознания. Доказательства и не нужны, возражала другая часть, есть просто знание.

Тени все надвигались, сбиваясь в кучу, ибо прибывали во множестве, двигаясь без единого звука, с предельной осторожностью, и брошенная во тьму щепка легко попала бы в них.

Но Томас не стал ничего бросать, оцепенев в кресле. «Я их переупрямлю, – мысленно повторял он. – Я их переупрямлю. Ведь это мой костер, моя земля. Я имею полное право оставаться здесь сколько захочу».

Пытаясь разобраться в своих чувствах, он не обнаружил в себе паники, отнимающего разум и силу ужаса – хотя честно признал, что все-таки напуган. А заодно – вопреки собственным утверждениям – усомнился в своем праве находиться здесь. Развести костер ему никто не может запретить, ибо это чисто человеческая привилегия, огнем пользуется лишь человек. А вот земля – дело другое. Претендовать на нее вполне могут иные владельцы, обладавшие ею с древнейших времен по праву первенства.

Костер прогорел. Над горизонтом взошла почти полная луна, озарившая окрестности неярким, мертвенным сиянием, и в этом призрачном свете стало видно, что вокруг кострища никого нет. Однако, вглядевшись пристальнее, Томас сумел различить некое подобие подвижной массы в росшем внизу лесу.

Ветер усилился, издалека донеслась тараторка ветряка. Оглянувшись через плечо, Томас попытался разглядеть его, но света было слишком мало.

Напряжение понемногу отпускало, и Томас в недоумении принялся гадать: «Что же, черт возьми, произошло? Фантазию мою буйной не назовешь, духов я никогда не вызывал. Нет сомнений, произошло нечто непонятное – но как это истолковать?» В том-то и загвоздка – никаких толкований он давать не собирался, предпочитая, как и раньше, оставаться независимым наблюдателем.

Зайдя в фургончик, он взял там бутылку виски и вернулся к огню, не утруждая себя поисками стакана. Затем вытянулся на стуле и, взяв бутылку за горлышко, поставил ее на живот, кожей ощутив прохладное круглое донышко.

И тогда ему вспомнился разговор со старым негром, состоявшийся как-то раз в глуши Алабамы. Они сидели на покосившемся крылечке ветхого опрятного домика, под сенью ветвей падуба, защищавшего двор от жаркого послеполуденного солнца. Старик удобно расположился в кресле, покручивая палку между ладонями, так что ее крючкообразная рукоятка безостановочно вращалась.

– Ежели вы намерены написать свою книгу, как оно следует быть, – говорил чернокожий старик, – вам не следует останавливаться на нечистом. Напрасно я это говорю, да раз уж вы обещали не упоминать моего имени…

– Ни в коем случае, – подтвердил Томас.

– Я был проповедником долгие годы и за это время узнал о нечистом очень многое. Я сделал его козлом отпущения, я запугивал им людей. «Ежели будете скверно себя вести, – говаривал я, – то он, дух нечистый, поволочет вас за ноги по длинной-предлинной лестнице, а ваши головы будут биться о ступени, а вы будете вопить, рыдать и молить о пощаде. Но он, дух нечистый, не обратит на ваши мольбы никакого внимания, не станет даже слушать – просто протащит по лестнице да и швырнет в геенну». Нечистый прекрасно укладывается у них в головах, они год за годом слышат о нечистом, знают, каков он собой, и знакомы с его манерами…

– И был какой-нибудь толк? – поинтересовался Томас. – В смысле, от запугивания дьяволом.

– Кто его знает. Сдается мне, что да. Порой. Не всегда, но порой помогало. Словом, стоило постараться.

– Но мне-то вы сказали, что надо глядеть глубже, не останавливаясь на нечистом.

– Вам, белым, этого не понять, а у нас, у моего народа, это в крови. Вы ушли чересчур далеко от джунглей. А мы всего несколько поколений как из Африки.

– То есть…

– То есть оно значит, что вам надобно вернуться. Назад, во времена, где людей вообще не было. Назад, в древние эпохи. Нечистый – это христианское воплощение зла. Ежели хотите, это зло добропорядочное, бледная тень настоящего, седьмая вода на киселе по сравнению с ним. Он достался нам из Вавилона да Египта, но даже вавилоняне и египтяне забыли, а то и не знали, что есть зло настоящее. Нечистый, скажу я вам, лишь жалкая кроха идеи, его породившей, смутный отблеск зла, какое ощущали давние люди. Не видели, а то и есть, что ощущали – в те дни, когда высекали первые каменные топоры да носились с идеей огня.

– Так вы утверждаете, что зло существовало и до человека? Что духи зла не являются порождением нашей фантазии?

Старик чуточку кривовато, не теряя серьезности, усмехнулся:

– И почему это люди возлагают всю ответственность за зло лишь на себя?

Томас вспомнил, как приятно провел тот вечер, посиживая на крыльце в тени падуба, болтая со стариком и потягивая бузинное вино. Эта беседа не единственная, были и другие – в разное время, в разных местах, с разными людьми. И рассказы этих людей привели к написанию короткой и не очень убедительной главки о том, что образцом для создания духов зла, которым поклонялось человечество, послужило зло первородное. Как ни странно, раскупалась книга хорошо, ее все еще переиздают. Все-таки она стоила потраченных сил; но удачнее всего то, что удалось выйти сухим из воды и безболезненно выкрутиться. Ведь сам Томас не верил ни в черта, ни в дьявола, ни во что иное – хотя многие читатели не подвергали их существование ни малейшему сомнению.

Угли дотлевали, бутылка изрядно опустела. Луна поднялась по небосклону, и ее свет смягчил резкие контуры окружающего пейзажа. «Ладно, – решил Томас, – завтрашний день проведу здесь – и поеду. Работа тетушки Элси завершена».

Оставив стул у костра, он отправился спать и, уже засыпая, снова услышал поскрипывание тетушкиной качалки.

Наутро, позавтракав, он снова отправился на гребень к усадьбе Паркеров, рядом с которой во время своего первого обхода окрестностей задержался лишь ненадолго.

Возле погреба рос могучий клен. Томас палкой разворошил суглинок – под ним обнаружился слой углей, делавший почву похожей на чернозем.

Неподалеку виднелись заросли розмарина. Сорвав несколько листиков, он растер их между пальцами, ощутив сильный запах мяты. К востоку от погреба доживали свой век несколько уцелевших яблонь. Ветки их были изломаны ветром, но деревья еще ухитрялись плодоносить, давая мелкие, похожие на дички, яблоки. Томас сорвал одно и впился в него зубами. Рот наполнился забытым вкусом – теперь таких яблок уже не найдешь. Отыскались в саду и грядка ревеня в полном цвету, и несколько засыхающих кустов роз, покрытых дожидающимися зимних птиц алыми ягодами, и заросли ирисов, разросшихся столь густо, что клубни выпирали на поверхность.

Остановившись возле ирисов, Томас огляделся. Давным-давно, больше века назад, его предок, пришедший с войны солдат, построил усадьбу: дом, амбар, курятник, конюшню, закрома, овин и еще что-то – и поселился здесь, чтобы стать землепашцем, пожил сколько-то лет, а потом вдруг бросил землю, впрочем, как и остальные жители гребня.

На пути сюда, странствуя по прихоти крохотной чудаковатой старушки, сидящей в поскрипывающей качалке, Томас остановился в небольшом поселке Пестрый Лесок, чтобы узнать дорогу. Два сидящих на скамейке перед парикмахерской фермера поглядели на него то ли с немым недоверием, то ли с беспокойством.

– Гребень Паркера? – переспросил один. – Неужто вам надо на гребень Паркера?

– По делу, – пояснил Томас.

– На гребне Паркера не с кем делать дела. Там никто не бывает.

Но Томас не уступал, и они в конце концов сдались.

– На самом-то деле там один гребень, только он разделен пополам. Езжайте от поселка на север, там увидите погост. Не доезжая до погоста, сверните налево и окажетесь на Военном гребне. Дальше держитесь по верху. Некоторые дороги отворачивают, а вы езжайте по макушке гребня.

– Вы говорите о Военном гребне, а мне нужен гребень Паркера.

– Да все едино. Как Военный гребень кончится, пойдет гребень Паркера. Он проходит высоко над рекой – спросите там по пути.

Так что Томас двинулся на север и, не доезжая до кладбища, свернул налево. Дорога по гребню была далеко не первоклассной – просто проселок. То ли ее не мостили, то ли мостили очень давно, а потом бросили, так что от асфальта почти ничего не осталось. Вдоль дороги тянулись приткнувшиеся к гребню мелкие фермерские хозяйства: сбившиеся в кучку полуразрушенные домики, окруженные скудными, истощенными полями. Завидев автомобиль, фермерские псы с лаем бросались в погоню.

Милями пятью дальше встретился человек, извлекавший почту из ящика, и Томас подъехал ближе.

– Я ищу гребень Паркера. Не скажете, далеко еще?

Мужчина сунул три или четыре полученных письма в задний карман комбинезона, подошел к обочине и остановился у машины, вблизи оказавшись крупным, ширококостным человеком. Его морщинистое обветренное лицо покрывала недельная щетина.

– Почитай приехали, – ответил он. – Мили три будет. Но скажите, незнакомец, зачем он вам?

– Хочу просто поглядеть.

– Не на что там глядеть, – покачал головой фермер. – Нет там никого. А раньше люди были, с полдюжины ферм. Жили, возделывали землю, да только уж давным-давно, лет шестьдесят, а то и поболее будет. Потом все куда-то перебрались. Землю кто-то купил, да не знаю кто. Некоторые держат здесь скотину – по весне покупают ее на Западе, пасут здесь до осени, потом сгоняют и откармливают зерном на продажу.

– Вы уверены, что там никого?

– Ни единой души. Раньше были. То же и с домами. Ни жилья, ни строений. Некоторые сгорели. Должно быть, детишки со спичками баловались. Наверное, думали, что так и надо. Гребень пользуется дурной славой.

– В каком смысле дурной славой? При чем тут дурная?..

– Взять хотя бы поющий колодец. Хотя лично я не знаю, при чем тут колодец.

– Не понимаю. Первый раз слышу о поющем колодце.

– Это колодец старика Нэда Паркера, – рассмеялся фермер. – Он поселился там в числе первых. Вернулся с войны и купил землю. Задешево – ветеранам Гражданской продавали земли правительства по доллару за акр, а в те времена вся здешняя земля была правительственной. Нэд мог купить за тот же доллар за акр жирную ровную землю в прерии Блэйка, милях в двадцати отсюда, но он был не из таковских. Он знал, чего хочет. Ему нужно было, чтобы дрова были под рукой, чтобы неподалеку бежал ручей, чтобы поблизости была охота и рыбалка.

– Насколько я понимаю, здесь с этим не сложилось?

– Очень даже сложилось, если не считать воды. Там был большой родник, на который он рассчитывал, но выпало несколько засушливых лет, и родник начал иссякать. Он так и не иссяк, но Нэд напугался, что вдруг такое случится. Родник бьет и по сей день, но Нэд был такой человек, что не хотел, чтоб засуха застала его врасплох. И надумал пробурить колодец. На самом верху гребня, боже ты мой! Нашел буровика и приставил его к делу. Наткнулись на водоносный пласт, но воды было мало. Уходили все глубже и глубже, но все без толку, пока буровик не сказал: «Нэд, единственный способ найти воду – это углубиться до уровня реки. Но дальше каждый фут обойдется в доллар с четвертью». Ну, в те времена доллар с четвертью был порядочной суммой, но Нэд уже убухал в этот колодец столько денег, что велел продолжать. Так что буровик продолжил. О таких глубоких колодцах никто и не слыхивал. Народ приходил только для того, чтобы поглядеть, как бурят. Это рассказывал мне дед, а ему – отец. Добравшись до уровня реки, они нашли массу воды. Этот колодец никогда бы не пересох, но вот как качать воду? Поднять ее надо было ужасно высоко. Тогда Нэд купил самый большой, самый тяжелый, самый мощный ветряк из всех, какие бывают. Ветряк обошелся в целое состояние, но Нэд не жаловался. Ему нужна была вода, и он ее получил. В отличие от большинства ветряков с этим проблем не было – его выстроили на века. Ветряк и сейчас там, и все работает, хотя воду больше не качает: привод насоса много лет как сломался. Та же история с механизмом управления пропеллером, то бишь с рычагом, который тормозит лопасти, так что теперь он крутится без остановки и усмирить его нет никакой возможности. Тарахтит без смазки все громче и громче. Рано или поздно все ж таки замолкнет – сломается, да и все тут.

– Вы говорили, что колодец поет, а рассказали обо всем, но только не об этом.

– Ну, это курьезная штука. Порой он поет. Если встать на платформе над скважиной, чувствуется поток воздуха. По слухам, когда этот сквозняк был сильным, то колодец вроде как гудел. Говорят, он и теперь гудит, хотя сам я толком не знаю. Кое-кто утверждал, что он гудит при северном ветре, но и тут поручиться не могу. Сами знаете, у людей всегда готов ответ по любому поводу – есть им что сказать или нет. Насколько я понимаю, те, кто говорит, что колодец поет при северном ветре, объясняют это тем, что сильный ветер с севера дует прямиком на обращенные к реке скалы. В этих скалах есть уходящие под гребень пещеры и трещины, и вроде бы некоторые трещины выходят прямиком в колодец, а там воздух мчится вверх по скважине.

– По-моему, это немного притянуто за уши, – заметил Томас.

Фермер поскреб в затылке.

– Ну, не знаю, врать не буду. Это все со слов старожилов, а их уж нет: перебрались отсюда много лет назад. Вдруг сорвались со своих мест, да только их и видели.

– Все разом?

– И тут я не в курсе, но навряд ли. Не могли ж они уехать все скопом? Сперва одна семья, за ней другая, а там и третья, пока не разъехались все. Это ж было давным-давно, теперь никто и не упомнит. Никому не ведомо, почему они сорвались. Знаете, ходят странные рассказы, то есть не совсем рассказы, а просто всякие разговоры. Кто его знает, что там было, – насколько мне известно, никого не убили и не ранили, просто всякие странности. Скажу вам, молодой человек, что без крайней нужды я на гребень Паркера не ходок, да и все мои соседи тоже. Никто не скажет толком почему, да только не пойдем.

– Буду осторожен, – пообещал Томас.

Хотя, как оказалось, осторожничать было незачем – наоборот, стоило выехать на гребень, как нахлынуло необъяснимое чувство родины, будто вернулся в край детства. Гребень вздымался над окрестностями, словно выступающий позвоночник земли, и, шагая по нему, Томас ощущал, как охватывает его влияние личности этого края, облекая душу будто теплый плащ, и одновременно вопрошал себя, может ли земля обладать личностью.

Как только проходивший по Военному гребню проселок миновал последнюю ферму и начался гребень Паркера, дорога тут же превратилась в заросшую травой тропу, напоминающую, что когда-то здесь ездили повозки и ходили люди. Вдали ажурным силуэтом замаячил ветряк, с легким тарахтением махавший лопастями под дуновениями ветерка. Проехав мимо, Томас остановил фургончик и немного побродил по склону, пока в устье оврага не наткнулся на по-прежнему живой родник, потом вернулся к машине и отогнал ее с дороги вниз, под росший у родника осокорь. Это было лишь позавчера, и отъезд можно отложить еще на денек.

Теперь, у ирисовой полянки, Томас огляделся и попытался представить, как все это выглядело раньше, увидеть окрестности глазами предка, вернувшегося с войны и заполучившего собственный надел. Должно быть, тогда еще водились олени – ведь старик бредил охотой, а дело было еще до великого пожара в начале 1880-х, погубившего множество дичи. Были и волки – сущий бич для овец, которых в те дни держал каждый уважающий себя хозяин, а среди кустов изгороди посвистывали цесарки, тоже имевшиеся в каждом доме. И очень возможно, что по двору бродили еще и павлины, гуси, утки и куры. В конюшне били копытами добрые кони, которые тогда играли важную роль в хозяйстве. Но прежде всего предметом гордости хорошего землевладельца были ухоженные амбары, сытые стада, пшеничные и кукурузные поля, молодые сады. «Интересно, а каков был из себя старина Нэд Паркер, деливший свое время между домом и мельницей?» – гадал Томас. Должно быть, плотным и кряжистым, как водится у Паркеров, стариком с армейской выправкой, ведь он провоевал четыре года. Ходил он, вероятно, заложив руки за спину и высоко подняв подбородок, чтобы не упускать из виду предмет особой своей гордости и почитания – ветряк.

«Дедушка, – мысленно воскликнул Томас, – так в чем же дело?! Ради чего это все? Быть может, тобой владело то же ощущение родства с этой землей, какое владеет мной? Трогала ли твою душу открытость этого высокого, продуваемого всеми ветрами гребня, чувствовал ли ты обаяние его личности, ныне чарующее меня? Значит, оно существовало и тогда? Но раз так – а это наверняка так, – почему же ты покинул этот край?!»

Ответа, разумеется, он не дождался – да он и не рассчитывал. Теперь ответить уже некому. Но даже задавая эти вопросы, Томас знал, что здешняя земля буквально пропитана информацией и содержит ответы на все – достаточно лишь суметь раскопать. Тут таится сокровищница знаний – надо лишь найти правильный подход. Этот древний край накапливал и запоминал все, не меняясь ни капли, пока века проносились над ним, как мимолетные тени бегущих облаков. С незапамятных времен стоял он над рекой словно часовой, подмечая все происходящее.

В речных заводях плескались квакающие амфибии, вокруг тихо паслись стада динозавров и бегали хищные одиночки, охотившиеся на мирных травоядных, носились буйные титанотерусы и величаво выступали мамонты и мастодонты – тут было на что полюбоваться и отложить в памяти.

Старый негр призывал оглянуться, отступить в стародавнее прошлое, когда не было на земле человека, – в первобытные времена. Быть может, в те дни каждому благочестивому динозавру следовало в знак почитания своего первобытного бога проглотить камень, покрытый магическими письменами?

«Ты сошел с ума, – одернул себя Томас. – У динозавров не было богов. Только человек обладает разумом, позволяющим творить богов».

Покинув полянку, он медленно зашагал вверх по холму в сторону ветряка, по бесследно исчезнувшей тропе, проложенной более века назад старым Нэдом Паркером.

Ветряк неторопливо помахивал лопастями, отзываясь на утренний ветерок. Чтобы рассмотреть его целиком, Томасу пришлось высоко задрать голову. «Забрался под небеса, – подумал он, – выше всех на свете».

Платформа колодца была сложена из тесаных дубовых бревен. Годы и дожди источили их поверхность, превратив ее в рыхлую труху, но вглубь гниение не пошло, и платформа оставалась все такой же солидной и прочной, как в первый день. Томасу удалось отковырнуть небольшую щепочку, но под ней оказалась твердая древесина. Эти бревна выдержат еще не один век.

Стоя рядом с платформой, Томас вдруг обратил внимание, что колодец звучит. Звук ничем не напоминал пение – скорее, негромкий стон, словно у дна постанывало спящее животное, будто где-то далеко от поверхности земли таился некто живой, будто в толще скал билось огромное сердце, а в огромном мозгу проносились неведомые видения.

«Это сердце и мозги доисторических динозавров или их богов, – подумал он и тут же одернул себя. – Опять за старое?! Не можешь избавиться от ночного кошмара с динозаврами?» Должно быть, находка зобных камней оказала более сильное впечатление, чем казалось поначалу.

Говоря по сути, это полнейшая нелепость. Сознание динозавров было настолько смутным, что его не хватало ни на что, кроме инстинктов самосохранения и продления рода. Но здравый смысл не в силах был одолеть овладевшее Томасом алогичное убеждение в собственной правоте. Да, конечно, мозгов у них было маловато, но, быть может, существовал какой-то иной, дополнительный орган, отвечавший за веру?

И тут же Томаса охватила ярость на себя за столь неуклюжие выдумки – подобные идеи под стать ничтожному, впавшему в детство фанатику какого-нибудь культа.

Он развернулся и стремительно зашагал обратно той же дорогой, что и пришел, ошарашенный неожиданным оборотом собственных мыслей. «Этот край оказывает на человека странное воздействие своей открытостью, близостью к небу и своей личностью, будто он обособлен от остальной земли и стоит сам по себе», – думал Томас, одновременно гадая, не это ли заставило фермеров уехать.

Весь день он бродил по гребню, проходя милю за милей, заглядывая в укромные уголки, забыв о прежнем собственном недоумении и ярости, забыв даже о вызвавшем их странном предчувствии и даже напротив – радуясь этой странности и потрясающему ощущению свободы и единства с небом. Занимающийся западный ветер порывисто цеплялся за одежду. Окружающий ландшафт казался удивительно чистым, но не свежевымытым, а словно никогда не знавшим грязи, оставшимся незапятнанным и светлым со дня творения. Казалось, липкие руки мира не касались его.

Встречая зияющие погреба других домов, Томас почти благоговейно осматривал окрестности, отыскивая кусты сирени, распадающиеся во прах остатки исчезнувших оград, все еще сохранившиеся следы протоптанных когда-то тропинок, ведущие теперь в никуда, вымощенные плоскими известняковыми плитами крылечки и дворики. По этим фрагментам он, как реставратор, воссоздавал образы живших здесь семей, вероятно, разделявших его чувства по отношению к этой земле – и все-таки покинувших ее. Пробовал на вкус ветер, высоту и стерильную древность и пытался отыскать в них ту ужасную составную часть, которая заставила людей бежать отсюда – но нашел не ужас, а лишь грубоватую невозмутимость и спокойствие.

И снова ему вспомнились дама в скрипучей качалке, и чаепитие в старом доме в Новой Англии, и крохотные бутерброды с маслом. Несомненно, она слегка помешана, другого и быть не может – иначе откуда такое страстное желание узнать подробности семейной истории?

О ходе своих изысканий Томас ей не докладывал, лишь время от времени весьма официально извещал письмом, что все еще работает. Историю Паркеров тетушка узнает лишь тогда, когда возьмет в свои костлявые руки манускрипт. Несомненно, там она найдет кое-что удивительное для себя. Да, в роду не было ни конокрадов, ни висельников – зато были другие персонажи, которые вряд ли заставят ее гордиться подобным родством, если только она ищет зацепку для гордыни. В этом Томас уверен не был. В числе прочих Паркеров в начале девятнадцатого века жил торговавший патентованными средствами лекарь, вынужденный спасаться бегством из многих городов, когда вскрывалось его собственное невежество и недоброкачественность его снадобий. Были и работорговец, и парикмахер из городка в Огайо, бежавший с женой баптистского проповедника, и головорез, отдавший концы в жаркой перестрелке в одном скотоводческом городке на Дальнем Западе. И это племя странных Паркеров завершилось человеком, прорубившим колодец и выпустившим на волю порождение античного зла. В этом месте Томас оборвал себя: «Ты же не можешь поручиться за это, не имеешь даже малейшего основания для каких-либо умопостроений, просто поддавшись влиянию здешних мест».

Когда Томас вернулся к фургончику, солнце уже садилось. Весь день он провел на гребне и не желал больше задерживаться. Завтра в дорогу, оставаться смысла нет. Может, тут и таятся ценные находки, да только одному человеку отыскать их не под силу.

Под ложечкой сосало: во рту у него маковой росинки не было с самого завтрака. Угли совсем прогорели, костер пришлось разводить заново, и поужинать удалось лишь во время ранних осенних сумерек. Несмотря на усталость после дневных блужданий, спать не хотелось, и Томас продолжал сидеть без движения, прислушиваясь к звукам надвигающейся ночи. Восточный горизонт озарился светом восходящей луны, а среди возвышающихся над речной долиной холмов перекликались две совы.

Потом он решил все-таки встать и сходить в фургончик за бутылкой – там еще оставалось немного виски, самое время докончить. Завтра можно купить другую, если захочется. В фургончике он зажег и поставил на стол керосиновую лампу и в ее свете увидел зобный камень, лежавший на том самом месте, где был оставлен вчера ночью. Взяв камень, Томас повертел его, отыскивая едва заметные письмена, и поднес поближе к глазам в смутной надежде, что вчера принял мелкий дефект за след резца. Но письмена были на прежнем месте. Породить подобные знаки не в состоянии никакая игра природы. «Интересно, – подумал Томас, – может хоть кто-нибудь на свете расшифровать эту надпись?» И тут же ответил себе: «Вряд ли». Ведь письмена эти – что бы они ни означали – вырезаны за миллионы лет до того, как на земле появилось хоть отдаленное подобие человека. Сунув камень в карман пиджака, он захватил бутылку и вернулся к костру.

И ощутил тревогу, тяжелым облаком повисшую в ночи. Странно, ведь уходя в фургончик, он ничего не заметил, но за время короткого его отсутствия что-то переменилось. Внимательно осмотрев окрестности, Томас уловил за пределами круга света какое-то движение, но успокоился, решив, что это всего лишь раскачиваемые ветром деревья. Да, перемена действительно произошла: с севера задул сильный штормовой ветер. Листья осокоря, возле которого приткнулся фургончик, залепетали мрачную песнь бури. С вершины гребня послышалось громыхание ветряка – и еще какой-то звук. Вой – вот что это было. Колодец запел. Вой доносился лишь временами, но, по мере того как Томас вслушивался в его переливы, звук становился все более громким, насыщенным и ровным, без перебоев и пульсаций, словно гудение органной трубы.

И теперь за границами светлого круга действительно кто-то двигался – слышен был тяжелый топот и глухие отзвуки, будто во тьме бродили неуклюжие гиганты. Отнести это движение на счет воображения или раскачивающихся деревьев стало уже невозможно. Подскочив с кресла, Томас оцепенел, озаряемый сполохами костра. Бутылка выпала из рук, но он, ощутив всплеск паники, не стал наклоняться. Несмотря на все его самообладание, нервы и мускулы предельно напряглись, охваченные древним атавистическим страхом перед неведомым, перед топотом во тьме, перед жутким воем колодца. Пытаясь собрать волю в кулак, он злобно закричал – не на тени, а на себя самого, остатками логики и рассудка всколыхнув неописуемую ярость на терзающий его сверхъестественный ужас. Затем ужас смыл плотину логики и рассудка, Томаса охватила не поддающаяся обузданию паника, он вслепую рванулся к фургончику, запрыгнул в кабину и трясущейся рукой нащупал ключ зажигания.

Мотор завелся с полоборота, и в свете фар Томас увидел нечто вроде нелепо тыкающихся друг в друга горбатых силуэтов, хотя и на этот раз они могли оказаться лишь видением. Если они и существовали на самом деле, то лишь в виде теней, более плотных, чем остальные.

Второпях захлебываясь воздухом, Томас выжал сцепление, задним ходом погнал машину полукругом, пока не оказался лицом к вершине гребня, и переключился на обычный ход. Четырехколесный привод сделал свое дело, и машина, медленно набирая скорость, покатила вверх – в сторону ветряка, где всего несколько часов назад было тихо и спокойно.

Ажурная конструкция четко прорисовывалась на фоне залитого лунным светом небосклона. Отблеск восходящей луны на крутящихся лопастях превратил их в сверкающие клинки. И все звуки перекрывал пронзительный вой колодца. В самом деле, небритый фермер ведь говорил, что колодец поет только при северном ветре.

Фургончик выскочил на едва заметную в свете фар дорожку; Томас рывком вывернул руль, чтобы не проехать мимо нее. До ветряка оставалось не более четверти мили, и меньше чем через минуту он останется позади, а впереди будет уютный безопасный мир. Ибо гребень принадлежит иному миру, он стоит особняком – отмежевавшийся от окружения, выхваченный из хода времени дикий край. Быть может, именно это придает ему особое очарование, отсекая тревоги и беды реального мира и оставляя их где-то позади. Но в противовес он должен таить в себе нечто ужасающее, давным-давно стершееся из памяти остального мира.

Сквозь лобовое стекло казалось, что ветряк как-то преобразился, утратив свою монументальность, зато обретя взамен плавность линий, – более того, он словно ожил и затеял неуклюжую пляску, не лишенную, однако, своеобразного изящества.

Самообладание понемногу возвращалось – во всяком случае, мышцы больше не сковывал парализующий страх и паника уже не отнимала разум. Через несколько секунд ветряк останется позади, вой колодца постепенно затихнет в отдалении, и весь этот кошмар, созданный и усиленный не в меру разыгравшимся воображением, забудется сам собой – ведь ветряк не может быть живым, а значит, и горбатых силуэтов тоже нет…

И тут Томас понял, что все далеко не так просто. Это не игра воображения: ветряк действительно жив, видение не может быть таким отчетливым и подробным. Опоры ветряка были буквально увешаны, скрыты копошащимися, карабкающимися фигурами, разглядеть которые не представлялось никакой возможности: они сбились в такую плотную массу, что ни одна не была видна целиком. Вид у них был настолько отпугивающий, омерзительный и жуткий, что Томас задохнулся от накатившей волны ужаса. Внизу, у колодца, тоже роились огромные горбатые твари, вперевалку шагавшие ему наперерез.

Забыв обо всем на свете, он чисто инстинктивно вдавил педаль газа чуть ли не в пол. Машина вздрогнула и рванула вперед, прямо в гущу сгрудившихся тел. «Идиот, – мелькнуло в мозгу, – я же врежусь в них». Надо было попытаться объехать этих уродов, но теперь уже поздно: паника сделала свое черное дело. Теперь ничего не поправишь.

Мотор задергался, чихнул и заглох. Машина прокатилась еще немного и рывком остановилась. Томас торопливо схватился за ключ зажигания. Мотор прокрутился и чихнул, но не завелся. Темные бугры сгрудились вокруг, расталкивая друг друга, чтобы посмотреть на человека. Не видя глаз, он тем не менее ощущал направленные на себя взгляды, в отчаянной спешке пытаясь завести машину. Но на этот раз двигатель даже не чихнул. «Залило, сволочь, бензином», – подсказал Томасу уголок сознания, пока еще не захлебнувшийся страхом.

Оставив в покое зажигание, Томас откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как на душу нисходят леденящий холод и оцепенение. Страх ушел, паника рассеялась – остались лишь холод и оцепенение. Распахнув дверцу, он осторожно ступил на землю и зашагал прочь от машины. Осаждаемый чудищами ветряк нависал над головой, массивные горбатые фигуры преграждали путь, раскачивая головами – или тем, что их заменяло. Чувствовалось, как подергиваются хвосты, хотя никаких хвостов видно не было. От осаждающих были свободны лишь стрекотавшие на ветру лопасти ветряка.

– Пустите, я пройду, – громко сказал Томас, шагая вперед. – Дайте дорогу. Пустите, я пройду.

Его медленные шаги будто подстраивались под какой-то ритм, биение одному ему слышного барабана. И тут же он с удивлением понял, что подстраивается под ритм поскрипывания кресла-качалки из старого дома в Новой Англии.

«Больше ничего не поделаешь, – нашептывало подсознание, – по-другому нельзя. Стоит побежать – и тебя, визжащего и вопящего, повергнут во прах. Только спокойствием можно сохранить человеческое достоинство».

Он шагал медленно, но ровно, подлаживая шаги под неспешное, равномерное поскрипывание кресла-качалки и повторяя:

– Дайте дорогу. Я существо, пришедшее вам на смену.

И сквозь пронзительный вой колодца, сквозь стрекот крыльев ветряка, сквозь поскрипывание кресла словно донесся их ответ:

«Проходи, чужак, ибо у тебя амулет, который мы давали нашему народу. Ты обладаешь символом веры».

«Но это не моя вера, – подумал он, – и не мой амулет. Это не повод оставлять меня в покое. Я не глотал зобных камней».

«Но ты брат, – отвечали они, – тому, кто сделал это».

И они расступились, открывая ему проход и уступая путь. Томас не смотрел ни налево, ни направо, делая вид, что их вообще нет, хотя и знал, что это не так: воздух был напоен тухлым болотным запахом этих тварей. Их присутствие ощущалось повсюду, они тянулись к человеку, словно хотели коснуться его и приласкать, как кошку или собаку, но все-таки воздерживались от прямого контакта.

Пройдя меж сгрудившихся вокруг колодца теней, он продолжал шагать вперед, оставив их за собой, покидая в глубинах времени. Они остались в своем мире, а Томас шагнул в свой – шагнул неторопливо, чтобы это не сочли бегством, и все же чуточку быстрее, чем прежде, – и оказался на дороге, делившей гребень Паркера пополам.

Сунув руку в карман пиджака, он ощутил под пальцами маслянисто-гладкую поверхность зобных камешков. Поскрипывание качалки хотя и стало гораздо тише, но звучало в мозгу по-прежнему, заставляя подлаживаться под свой ритм.

«Они назвали меня братом, – думал он. – Они назвали меня братом. Так оно и есть. Все твари, живущие на земле, братья и сестры, и, если мы пожелаем, каждый может носить при себе символ нашей веры».

А вслух обратился к динозавру, давным-давно умершему среди груды валунов:

– Брат, я рад нашей встрече, рад, что нашел тебя. И с радостью унесу с собой символ твоей веры.

Content

Клиффорд Саймак
Поющий колодец