Балтер Борис Исаакович

Проездом

Борис Балтер

Проездом

Повесть

Черный с белыми шашечками «ЗИЛ» сбавил скорость: рабочие прокладывали под дорогой трубу для стока талых вод. Все выглядело не таким, как помнил Дмитрий Сергеевич, словно то, что он помнил, происходило в другой жизни.

Движение по новому шоссе открылось недавно. Но столько машин проносилось навстречу друг другу, что казалось, это широкое, необычное для горных дорог шоссе существовало всегда. Но «всегда» было другое — узкое и извилистое, с крутыми спиральными поворотами. Участки старой дороги местами сохранились, кое–где примыкая к новому шоссе. Узкие полоски асфальта выглядели глухими и заброшенными. А в его памяти старая дорога оставалась широкой и удобной. По ночам по ней двигались огоньки извозчичьих линеек, и далеко был слышен цокот кованых копыт. Конечно, ездили на линейках и днем. Но днем было по–другому. Барьеры из обтесанных камней, побеленные известкой, ограждали опасные места. Черная пустота, бездонная и зыбкая, из которой долетал едва уловимый шум моря, оказывалась днем просто крутым склоном, покрытым виноградниками. Лошади бежали ровной рысцой, пассажиры сидели на линейках спиной друг к другу, свесив ноги, и близко под ногами убегал теплый асфальт. В то время уже попадались на дороге небольшие автобусы с откидным верхом. Они ходили немного быстрее. Но те, кто понимал, ездили на линейках, и дорога от Симферополя занимала полдня. Куда спешить? Извозчики с согласия пассажиров сворачивали в сторону от дороги, и где–нибудь в ложбине, за выступом скалы, неожиданно оказывалась сакля и над ней виноградники на камнях, нагретых солнцем. Мохнатые псы подходили к линейкам и пристально смотрели круглыми глазами. Пахло дымком и пряным чадом: в жаровне на очаге кипело масло, и в нем жарились чебуреки. Из сакли выходил хозяин, отгонял собак, и они уходили куда–то в тень. Хозяйка в шальварах выносила на свежих виноградных листьях овечий сыр, хозяин ставил на низенький стол глиняные кувшины с вином, блюдо с чебуреками. Ели весело и неторопливо, и хозяин ел, как будто это были его гости, а не случайные люди, с которых он за все возьмет деньги.

В «ЗИЛе» ехали муж с женой. Муж, в джинсах, с брюшком и в ковровой тюбетейке на бритой голове, всю дорогу жужжал кинокамерой. Он снимал все подряд сосредоточенно и самозабвенно: поздняя страсть — самая неистовая страсть.

Его жена еще в Симферополе доверительно сообщила Дмитрию Сергеевичу:

— Камера японская и всего тысячу рублей. Новыми деньгами, конечно. — Из всех пассажиров она почему–то выделила Дмитрия Сергеевича. Наверное, потому, что она никогда не видела так близко торговых моряков, и потому, что этот моряк и ее муж сидели на откидных стульях, хотя оба, по ее мнению, заслуживали лучших мест. Время от времени она говорила:

— Костик, очаровательный пейзаж!..

Костик немедленно наваливался на кого–нибудь животом и выставлял в окно камеру. Другая женщина, сибирячка из Красноярска, первый раз приехала в Крым. Она была патриоткой Сибири и всякий раз говорила:

— Ничего особенного — у нас в Сибири не хуже…

Пассажир рядом с шофером выкрикнул:

— Как не хуже?! В Сибири бесплатно, а здесь раз посмотришь — в другой не захочется!

Он острил от самого Симферополя. Острил много, но на одну тему: в Крыму все дорого. Каждую остроту он почему–то выкрикивал. Дмитрий Сергеевич решил, что у себя дома, где–нибудь в Петушках или Кинешме, он работает директором магазина.

Дмитрий Сергеевич тихо злился. Он хотел взять в Симферополе отдельную машину, — машин было сколько угодно, они в три ряда стояли на привокзальной площади. Но человек предполагает, а бог располагает. Богом оказалась Вика, соседка по купе. В свои сорок семь лет Дмитрий Сергеевич так и не научился обращаться с детьми и женщинами — те и другие немедленно садились ему на голову.

На привокзальную площадь он вышел вместе с Викой, но когда оглянулся. Вики рядом не было. Это его не огорчило. Он еще в вагоне–ресторане заметил: Вика, как пробка на воде, — легко приближалась и легко отскакивала.

Шофер вертел на пальце цепочку с ключами от машины; он подошел и взял из рук Дмитрия Сергеевича чемодан.

— Пойдемте, — сказал шофер.

Вика уже сидела в черном «ЗИЛе» с белыми шашечками.

— Я вам кричала. Неужели не слышали? — спросила она.

Вике можно было дать двадцать и двадцать пять лет. Возраст таких девушек, как она, трудно поддается определению. Сейчас она выглядела на двадцать. Она сидела в углу напротив Дмитрия Сергеевича, продев руку в кожаное кольцо, и подол юбки не прикрывал сдвинутых колен. На чулке был рубчик, он выглядел очень трогательно на левом колене.

Дмитрий Сергеевич не открывал глаз, потому что не хотел, чтобы к нему приставали. Его спутники ехали в Крым по профсоюзным путевкам и так, за свой счет, чтобы получить свою порцию удовольствий. В их глазах Дмитрий Сергеевич был таким же, как они, приезжим. А в той, другой жизни Димка Ганыкин жил сам по себе и при жизни приезжих только присутствовал.

Димка появлялся на извозчичьей бирже, и лошади переставали жевать в торбах овес и отмахиваться от мух хвостами. Извозчики — те, кто дремал, просыпались, а те, кто разговаривал, замолкали.

— Привет, хозяин! — говорили они.

Но Димка не спешил. Он неторопливо оглядывался и, увидя нужного ему человека, подходил к нему.

— Есть компания: хотят в горы на ночь, — небрежно говорил он и давал адрес.

Димка уходил с биржи, и лошади принимались жевать овес и отмахиваться от мух хвостами. Извозчики говорили вслед Димке: «Байстрюк», — а то и другие слова, похлестче. Димка не обращал на это внимания.

Когда Димка приходил в горы, свирепые псы встречали его за версту от сакли, виляя обрубленными хвостами.

Хозяин выносил рахат–лукум, засахаренный миндаль и ставил на стол кувшин родниковой воды: без воды много не съешь.

— С чем пришел, Димка? Зачем пришел? — спрашивал хозяин, хотя и знал все заранее.

— Двое с бабами хотят недельку на природе пожить. Примешь?

— О чем говоришь? Твои друзья — мои друзья. Мой дом — их дом…

Димка работал на процентах, которые получал с извозчиков и горцев. Его, конечно, обманывали, но Димка не был коммерческим человеком. Больше всего он любил читать книги о морских путешествиях и ходить в кино. На книги и кино он тратил зимой рубли и трешки, которые зарабатывал летом. А в школе Димке не везло: он по два года сидел в шестом и седьмом классах. В школе на него махнули рукой с тех пор, как узнали, что его мечта — стать всего–навсего матросом дальнего плавания. Но у Димки бывали и другие желания, о которых он не распространялся.

После смерти отца Димке достался ялик, на котором он поставил мачту для паруса. Димку поймали ночью в открытом море, и сторожевой катер привел ялик в порт на буксире.

Димка проспал остаток ночи в караульном помещении, в котором, кроме подвесной койки, стола и окна с решеткой, ничего не было. Пока Димка засыпал, он слышал под окном шаги часового и проникся к себе уважением.

Утром его привели на допрос к моряку с двумя средними нашивками на рукавах кителя. В кабинете Димка увидел мать, и у него сразу испортилось настроение.

— Сынок, милый, ну признайся, что в Севастополь плыл, — сказала мать, и глаза ее были полны ужаса и мольбы. — Товарищ начальник, я вам правду говорю, дядя у него в Севастополе, — сказала она моряку.

На самом деле Димка плыл в Румынию. Никаких определенных планов у него не было. Так просто, хотелось смотаться туда и обратно, посмотреть, как румыны живут. Он слышал, что самое трудное — добраться до Одессы, а оттуда — рукой подать.

— Конечно, в Севастополь, а то куда же! — сказал Димка, потому что пожалел мать.

Моряк смотрел на него. Странные были у моряка глаза: светлые, совсем прозрачные, как будто бы без зрачков.

— В ялике нашли бочонок с пресной водой и провизии на неделю, — сказал моряк.

— А как же! Я в море шел, — сказал Димка.

Кончилось тем, что Димка обещал сообщать моряку обо всех подозрительных людях, которых встретит на берегу и в море.

— А если не встречу? — спросил Димка, прежде чем подписал бумагу.

Моряк развел руками.

— Ну, если не встретишь… — сказал он.

Это Димку вполне устраивало: неопределенных обещаний он мог давать сколько угодно. В школе он только тем и держался, что давал обещания исправиться.

— Выспались? — спросила Вика.

— Нет еще, — ответил Дмитрий Сергеевич и снова закрыл глаза.

Сибирячка и жена пассажира с кинокамерой переглянулись. Они все время переглядывались, как только Вика начинала говорить с Дмитрием Сергеевичем.

— Тогда я тоже буду спать, — сказала Вика.

Дмитрий Сергеевич мог бы попробовать рассказать ей, как жили здесь тридцать лет назад. Но понимал: из этого ничего не получится. Ему самому не верилось, что то, что было, было с ним, а не с кем–то другим.

Димка сидел на носу ялика, до половины вытащенного на берег. Лорка Скегина опустила одну ногу и поставила на борт другую; она ладонью втирала в кожу вазелин. Потом она отдала тюбик вазелина Севке Кулешу.

— Натрись хорошенько — судорог не будет, — сказала она.

Димка засмеялся. Когда–то он учился с ними в одном классе. Теперь они были в десятом, а он вообще бросил школу. При Лорке всегда состоял кто–нибудь из мальчишек — с девчонками она не дружила.

Севка Кулеш покорно натирался вазелином, а Димка насвистывал «У самовара я и моя Маша». Лорка и Севка собирались плыть к Медведь–горе и попросили Димку сопровождать их на ялике. Димка согласился не потому, что их уважал: они для него что были, что не были. Просто у него были свои дела возле Медведь–горы. По городу прошел слух, что контрабандисты, удирая от пограничников, спрятали под водой в скалах амфору с розовым маслом. Димка несколько дней плавал к Медведь–горе и каждый день надеялся найти амфору.

С мола прибежал Лоркин братишка и сказал, что в море полно дельфинов.

Димка сказал:

— Провожаю до Медведь–горы. Назад пешком пойдете.

Он спрыгнул на горячую гальку и плечом навалился на нос ялика.

Лорка сказала:

— Можешь совсем не провожать.

Димка засмеялся.

— Не нравится? Давай плыви. До Медведь–горы провожу.

А еще было так. Лорку в горах укусила змея.

Она стояла на камнях и, пригнув ветку, рвала орехи. Димка был близко, но ничего не видел. Он только услышал, как Лорка вскрикнула. Димка оглянулся: Лорка сидела под камнем.

— Ногу подвернула? — спросил он.

Он подошел. Лорка прижала руку к ноге выше колена и смотрела на него. Димка никогда не видел таких бледных лиц. Лоркино лицо было белое, как бумага, и на нем темные, испуганные глаза.

— Змея укусила, — сказала она.

Димка не поверил:

— Покажи.

Лорка покачала головой и быстро опустила подол юбки. Но Димка заметил на загорелой коже две кровоточащие ранки.

— Нет, — сказала Лорка.

Она все время говорила:

— Нет… Не надо, — а потом заплакала.

Димка ее не слушал. Он стоял на коленях; стоять коленями на камнях было очень неудобно: колени то и дело соскальзывали. Он торопливо отсасывал губами и сплевывал кровь из Лоркиной ноги. Потом он накалил на спичке лезвие перочинного ножа.

— Я сама. Отвернись, — сказала Лорка.

Димка отвернулся. Лорка застонала, а у него дрожали руки, когда он снимал с брюк пояс, чтобы перетянуть Лоркину ногу.

Возле горного ключа пассажир с кинокамерой попросил шофера остановить «ЗИЛ».

— Никто не возражает? — спросил шофер.

На широкой обочине стояло несколько машин. Струя воды лилась в каменную чашу и вытекала по другую сторону шоссе.

Сибирячка сказала:

— У нас в Саянах родники получше. — Она полоскала бутылку из–под лимонада.

Дмитрий Сергеевич подошел к краю дороги и смотрел, как вода стекала вниз по камням. Море было далеко внизу, темно–синее с белым прибоем. Но шум моря не был слышен на такой высоте. На край дороги подошла жена пассажира с кинокамерой. Подошла и ахнула.

— Костик, пейзаж — очарование! Иди посмотри, — сказала она.

— Хватит пейзажа. Главное — люди, — ответил Костик.

Вика нагнулась над чашей и ловила ртом струю, а Костик жужжал кинокамерой, снимая ее. Сибирячка неторопливо пила воду из бутылки. Она отвела бутылку от губ, сказала:

— Воду голым ртом хлещет. Культура!..

— Актриса, и, сразу видно, бездарная, — сказала жена Костика.

Директор магазина орал:

— Пейте, пока бесплатно. Крым деньги любит. — Он сидел над родником в надежде, что и его увековечат на кинопленке.

— Пожужжи в мою сторону! — кричал он, с трудом удерживаясь на гладких камнях, и мелкий щебень осыпался на шоссе.

Дмитрий Сергеевич прошел до поворота шоссе. Чуть ниже остался кусок старой дороги. Сквозь трещины в асфальте пробивалась трава. Дмитрий Сергеевич огляделся. Он не узнавал этого места. Он только помнил, что оно было недалеко от родника.

Сначала он просто держал Лору за руку, помогая ей спускаться. Потом перетянутая нога распухла, и Димка нес Лору на спине.

На шоссе Димка напился и умыл лицо. Тогда вода просто ручейком вытекала из–под камней. Лора сказала, что снимет жгут.

— Я тебе сниму! Терпи, — сказал Димка.

Штаны без ремня то и дело сползали, и Димка придерживал их рукой.

Над шоссе, запятнанным конским навозом, летали зеленые мухи. В такое время извозчики проезжали очень редко. Димка посмотрел на Лоркину ногу — нога посинела, — и он немного ослабил жгут.

— Недалеко знакомый горец живет. У него лошадь есть, — сказал Димка. Он пошел сначала шагом, а потом побежал, придерживая штаны.

Димка вернулся, и его сатиновая рубашка была мокрой, в белых разводах соли на спине и под мышками. Лора устала от боли и сидела в тени.

— Сейчас приедет. Лошадь ловит, — сказал Димка и сел рядом с ней.

Лорка сказала:

— Не могу больше. — И положила голову на Димкины колени.

Дмитрий Сергеевич огляделся. Где–то здесь была тропка. Склон горы пророс вереском и сосняком. Вместо тропки пролегал железобетонный желоб для стока талых и дождевых вод.

Вечером в больничном парке Димка подрался с Севкой Кулешом.

Севка сидел на скамье и плакал, размазывая по лицу кровь. Димка догадывался, отчего он плачет, и, потрясенный своей догадкой, сказал:

— Брось. Хватит…

Димка сидел на другом конце скамьи. Ну, Севка — ладно, но почему он подрался из–за девчонки, Димка не понимал. В книгах с морскими приключениями он всегда пропускал страницы про любовь. На всякий случай он решил и теперь держаться подальше от этих дел.

— Будь здоров и не кашляй, — сказал он и ушел в черную аллею.

Лорка нашла его на берегу. Димка бегал в ларек за папиросами, а когда вернулся, Лора сидела в ялике.

— Зачем пришла? — спросил Димка.

— Соскучилась, — сказала Лора и засмеялась.

Они не виделись две недели. Раньше Димка не обращал внимания, виделись они или не виделись. А теперь обратил.

— Не вовремя пришла: у меня дела, — сказал он.

— Какие?

— В море ухожу. Надо одну вещь поискать.

— Амфору?

— Откуда знаешь?

— В больнице слышала. Давай вместе искать, хотя это сплошная чепуха, — сказала Лора.

«Баба на борту — удачи не будет», — подумал Димка, но как–то неуверенно.

Отвесная скала обросла скользким мхом. Димка уходил вглубь с открытыми глазами. Он схватился за край скалы над гротом, но опять не хватило воздуха.

Димка влез в ялик. Лорка лежала на корме — загорала. Было не меньше тридцати градусов в тени, а Димка никак не мог согреться на жгучем солнце. Он сидел на борту ялика и смотрел на две белые отметинки на коричневой от загара Лоркиной ноге.

Димка поднял голову. Лора смотрела на него из–под опущенных век.

В город возвращались вечером. Чтобы не налететь на камни, держались подальше от берега. Димка греб по береговым огням.

— Больше не приходи, — сказал он.

Лора замерзла. Она перешла с кормы к Димке и сидела на дне ялика между его ног. Димка греб, а Лора лежала щекой на его ноге.

— Хорошо, не приду, — сказала она.

Димка почувствовал холодок на ноге, потому что Лора подняла лицо. Лица ее он не видел.

— Ты знаешь «Вегу»? — спросила она.

— Знаю. В прошлом году с апельсинами приходила.

— Она через три дня придет.

— Откуда знаешь?

— Знаю…

— А если не придет?

— Тогда я утоплюсь…

Лора прилегла щекой на его ногу. Он греб, стараясь не шевелить ногами, чтобы ее не тревожить. А на душе стало очень тревожно и очень тоскливо. Это потому, что он не понимал, что происходит с ним и вокруг него.

К Дмитрию Сергеевичу подошла Вика. Она шла и стряхивала с мокрых рук капли воды. Губы у Вики были тоже влажные. Вика ярко красила рот, и от этого он казался больше. А женщины в той жизни красили губы так, чтобы рот казался меньше. Дмитрий Сергеевич никогда не видел, как красила губы Лора. При нем она губ еще не красила.

— Дима, что с вами? — спросила Вика.

Он смотрел на нее и ничего не отвечал. Они познакомились вчера. И вчера за ужином в вагоне–ресторане она стала называть его по имени. Она сказала, что отчество его старит. Вчера это было ему приятно.

— Что вы молчите? О чем вы думаете? — спросила Вика.

— Может, не надо? Может, начнем в городе, когда приедем? — спросил он.

— Как хотите. — Вика пошла к машине.

Дмитрий Сергеевич тоже пошел. Вчера ему нравилось идти за Викой по вагонам. Вика останавливалась в тамбуре и ждала, пока он откроет дверь. Это ему тоже нравилось. Он пригласил ее поужинать по привычке и потому, что у него было много денег. Очень много. Он понимал, что обидел Вику, но ничего не мог с собой сделать.

Из порта вышло грузовое судно, и его провожали чайки. На пустынной палубе двое матросов смывали швабрами следы погрузки. Судно прошло мимо Димки. Ялик подняло на волну, и он стремительно скользнул вниз. На округлой корме судна белыми буквами было написано «Вега».

Вечером Лоркин братишка передал Димке письмо. Лора писала, что Димка очень хороший и что она никогда его не забудет. Из всего письма он запомнил одну фразу: «Димка, будь счастлив!» Тогда эта фраза прозвучала, как ночной крик. Капитану «Веги» в то время было, наверное, столько же лет, сколько Дмитрию Сергеевичу теперь.

Все уже сидели в машине, только директор магазина стоял на шоссе и качал головой.

Дмитрий Сергеевич сказал ему:

— Слушай, уступи место женщине.

— Зачем? Их много, а я один, — сказал директор магазина и торопливо полез на свое место.

«ЗИЛ» обгонял попутные машины и разъезжался со встречными. Когда «ЗИЛ» отклонялся в сторону, ноги Вики касались ног Дмитрия Сергеевича. Раньше Вика не спешила их убирать, теперь подчеркнуто отодвигала в сторону.

Директор магазина сказал через плечо Дмитрию Сергеевичу:

— С этим делом спешить не надо. Их там, знаешь, сколько? Верь мне: я каждый год на курорт езжу.

— В этом хоть есть логика, — сказала Вика. Ей можно было дать сейчас двадцать пять лет.

Шофер сказал:

— Слева Медведь–гора. По–татарски — Аю — Даг.

Кто–то с очень богатым воображением назвал скалу над морем Аю — Дагом, и с тех пор и в той жизни и в этой приезжие ищут и находят голову, уши, лапы медведя.

Жена мужчины с кинокамерой сказала:

— Смотри, Костик, он пьет море…

— Море не водка — много не выпьешь! — крикнул директор магазина.

Вика вышла первой возле дома отдыха ВТО.

Слышно было, как шофер захлопнул багажник. Вика подошла с чемоданом.

— Мне вас очень жаль. До свидания, — сказала она.

Черный «ЗИЛ» с белыми шашечками остановился за квартал от гостиницы, на заасфальтированной площадке, забрызганной машинным маслом. Посредине улицы висел «кирпич» — желто–оранжевый прямоугольник на круглом поле красного цвета. «ЗИЛ» развернулся и уехал, оставив Дмитрия Сергеевича, своего последнего пассажира. Шофер торопился на свою стоянку: в его деле лето зиму кормит. Так в той жизни говорили извозчики. Дмитрий Сергеевич пошел с чемоданом по мягко–податливому асфальту. Жгучий зной смягчало море. Оно начиналось в конце улицы, за каменным парапетом набережной.

В прохладном полумраке вестибюля гостиницы было покойно и тихо. Покой и тишина начинались с швейцара в синей униформе с серебряными галунами и пуговицами. Он стоял у дверей, прямой и неподвижный. Через вестибюль прошли иностранцы: он и она, — и его раскатистое «р» оставалось в вестибюле, когда они уже вышли на улицу.

Шофер черного «ЗИЛа» с белыми шашечками на стоянке возле базара (в той жизни здесь была биржа извозчиков) собирал пассажиров на обратный рейс, а Дмитрий Сергеевич, заполнив анкету, ждал за полированным под красное дерево барьером, пока ему оформляли место в гостинице.

Женщина–администратор положила на барьер паспорт и пропуск в общежитие — белый прямоугольник бумажки, похожий на посадочный талон. Дмитрий Сергеевич взял чемодан и пошел к лестнице, устланной ковровой дорожкой.

— Гражданин, в общежитие через двор, — сказал швейцар. Он не очень почтительно относился к тем, кого вселяли в общежитие. Но при своей относительной молодости он уважал людей в форме и потому приоткрыл дверь.

Дмитрий Сергеевич остановился. Голубые глаза на его помятом, как после сна, лице смотрели весело. Они всегда так смотрели, при любом настроении.

— Можно пройти через этаж. Поднимитесь на этаж, потом направо и вниз, — сказала женщина–администратор.

Она жалела, что не предложила этому клиенту один из пяти свободных номеров. Она поступила так потому, что инструкция требовала держать несколько свободных номеров для неожиданно приезжающих иностранцев. Но в отдельных случаях инструкцию можно было нарушить. Ей показалось, что это мог быть как раз такой случай. Моряк в белых фланелевых брюках и синем пиджаке при золотых пуговицах с якорями выглядел очень солидно. На рукавах пиджака из очень тонкого шевиота сияли золотые нашивки, верхняя — с остроугольной петлей посредине. Она слышала, как такие нашивки называли соплями. Никогда не знаешь, отблагодарят или нет такие, как этот торговый моряк, а свободные номера в разгаре сезона на улице не валяются. Женщина–администратор была немолодая, много лет проработала в гостинице «Интурист» и хорошо разбиралась в инструкциях и людях. Но на этот раз она запуталась в сомнениях.

В черных туфлях, в черной фуражке с белым чехлом и золотым крабом, высокий и немного сутулый моряк поднимался по лестнице. На такой, как его, фигуре любой костюм, если он не слишком мал или велик, выглядит как будто сшитым по заказу хорошим портным.

Дмитрий Сергеевич прошел первый лестничный марш и повернул на второй. Он не догадывался о впечатлении, которое произвел, оглушенный дорогой и встречей со старым знакомым — городом, который помнил и не узнавал. Ковровая дорожка заглушала его шаги.

Швейцар сел на стул, но так, что ему видна была через дверное стекло улица, белая от блеска солнца и моря. Он распустил и перевязал тесемки вышитой сорочки, измятой на груди и не очень чистой.

— Загадочный мужчина. Здесь родился. Двадцать лет живу в городе, а фамилию Ганыкин не слышала, — сказала женщина–администратор, так и не решив своих сомнений.

— Фамилия не российская. Он часом не грек? — спросил швейцар.

— Господь с тобой! И фамилия русская, и по паспорту русский.

— Говорят, греки здесь до войны навалом жили. Чего он приехал? Отдыхать?

— Написал в анкете — проездом в Николаев.

— В огороде бузина, а в Киеве дядька. Греки по этим местам скучают. А того не поймут: что с воза упало, то пропало.

— «Место жительства — Лиепая. Место работы — Государственный комитет рыбного хозяйства. Должность — капитан СРТ», — прочла по анкете женщина–администратор.

— Ну, тогда так. Тогда вроде бы не грек, — сказал швейцар. Он почему–то очень неохотно расставался со своей версией.

Он вскочил со стула и открыл дверь. Вестибюль сразу наполнился гулом голосов. Туристы–итальянцы, усталые, но, очевидно, довольные экскурсией в горы, проходили мимо него. Он кланялся им и улыбался: из всех заграничных гостей швейцар особенно симпатизировал итальянцам. Кто–то сказал ему, что итальянская речь похожа своей певучестью на его родную украинську мову.

Солнце дробилось в струе воды. Струя била вверх и, рассыпаясь, обливала спину каменного кашалота. Во дворе пахло шашлыком. В общежитии — застекленной гаперее с двумя рядами раскладушек — просто стоял нагретый солнцем сизый чад. Во дворе запах маринованного мяса был тоньше. Дмитрий Сергеевич спустился во двор, прошел мимо открытых и заставленных мелкой сеткой кухонных окон и вышел на набережную рядом с парадным входом в гостиницу. Набережная была почти пустой и проглядывалась до самого порта. Он свернул на улицу и пошел вдоль берега горного потока, забранного в гранит. На дне, в тени акаций, играл магнитофон. Хриплый голос выкрикивал: «Твист, твист, твист!» На каменных плитах танцевали обнаженные пары. Купальщики проходили набережную под мостом. Здесь были те, кому не хватило места на узкой полоске гальки за парапетом набережной или надоело солнце. Исступленный ритм, дыхание танцующих и шарканье босых ног вырывались со дна потока на улицу.

В парке по обеим сторонам мраморной «ДОСКИ ПОЧЕТА» стояли фанерные щиты с цифрами и рисунками, и над ними — лозунг, составленный из отдельных букв: «ПРЕВРАТИМ К КОНЦУ СЕМИЛЕТКИ ЮЖНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ В БЛАГОУСТРОЕННЫЙ КУРОРТ». Эта часть парка называлась «УГОЛКОМ ТРУДОВОЙ СЛАВЫ». Перед доской почета гид разъяснял экскурсии значение цифр. Отдельные слова чужого языка звучали почти по–русски. Перед ним толпилось человек десять с блокнотами, а остальные экскурсанты разбрелись по аллеям, сидели в тени на скамейках и щелкали фотоаппаратами.

На сцене летнего лектория бегали дети. Они играли в гуси–лебеди и звонко кричали:

— Га–га–га!

— Есть хотите?

— Да, да, да!

Девушка–иностранка, коротконогая и широкоплечая, из тех, кто, потеряв надежду приобрести мужа, очень хочет иметь детей, жужжала кинокамерой и о чем–то просила воспитательницу в белом халате. Та кивала головой и кричала какой–то девочке:

— Маша, лови его, лови!

На улице стоял автобус «Интурист». Шофер спал на сиденье, запрокинув голову и свесив на улицу ногу. В открытых дверях под вывеской «Дiтяча iдальня» стояли спинками к тротуару два стула. Дмитрий Сергеевич не поленился перейти мостовую. Он заглянул через стулья. Девушка в белом переднике и белой наколке на голове щеткой подметала пол.

— Дайте помещение убрать. И вообще столовая детская, — сказала она.

— Все мы дети, — ответил Дмитрий Сергеевич.

— Тогда приходите с мамой, — сказала девушка.

Она говорила нарочито неприветливо, но почему–то подошла к двери. Дмитрий Сергеевич рассмеялся и пошел по улице. А девушка оперлась коленом о стул и выглянула ему вслед.

Он вышел на улицу между парком и санаторием. На этой улице всегда чистили обувь. Только раньше чистильщики сидели со своими сундучками под открытым небом, а теперь вдоль тротуара стояли застекленные киоски. Киоски были закрыты. Лишь у одного сидел старик в белой майке и соломенном бриле. Кожа на длинных и жилистых руках старика, на спине и груди поблескивала, как пергамент. Он сидел на низеньком стульчике на тротуаре и выбивал щетками о сундучок сухую короткую дробь. Дмитрий Сергеевич стоял и ждал, когда он выкрикнет: «Чистим, блистим!» Но старик выстукивал короткую дробь и молчал. Среди чистильщиков хорошо знали Гришу–грека, или Гришу–банабака. По национальности он был полугрек–полуеврей, но сам себя считал греком. Короткие удары его щеток и хрипловатый крик: «Чистим, блистим!» — наполняли улицу и были слышны в парке и на набережной. Кеда спадала дневная жара, его жена–гречанка приносила обед. Она была красивая. Она сидела на низенькой скамеечке, и пока она сидела, у Гриши–банабака не было отбоя от клиентов. Когда сорокалетнего Гришу спрашивали, как ему удалось жениться на такой красавице, Гриша отвечал: «В детстве я дальше всех пи сал». Он говорил это в присутствии жены. Все смеялись, и она тоже. Она хохотала громче всех, потому что у нее были белые зубы, черно–синие глазе, и она была очень счастливой и очень глупой.

Пока Дмитрий Сергеевич шел к высокому стулу — стул тоже стоял на тротуаре, — старик смотрел на его пыльные туфли. Он выбил короткую дробь и сложил щетки. Когда Дмитрий Сергеевич сел, старик смахнул щеткой пыль с туфель.

— При белых брюках черный крем не пойдет. Положим бесцветный, — самому себе сказал он.

— Работай, Гриша, как знаешь.

Старик молчал и работал. Под его грязной майкой двигались лопатки. Он стукнул углом щетки по сундучку, и Дмитрий Сергеевич переменил ногу.

— Так, Гриша–грек, так… Не признаешься? — сказал он.

Старик на секунду поднял глаза с пожелтевшими от возраста зрачками.

— Какой грек? При чем тут грек? — сказал он.

На груди старика проступала блеклая татуировка: «Года идут, а счастья нет». Дмитрий Сергеевич ее не помнил. Такие вещи он хорошо запоминал. Значит, у Гриши–грека татуировки не было.

— Греки живут в Греции и на острове Кипр. Но на острове Кипр они называются киприотами, — сказал старик. Он стукнул щеткой, и Дмитрий Сергеевич переменил ногу.

Старик работал, и кожа, натянутая на позвонках, потрескивала, как пергамент.

— Может быть, ошибся. Я знал до войны одного грека, он тоже работал чистильщиком, — сказал Дмитрий Сергеевич.

Старик молчал и бархоткой наводил на туфли блеск. Он стукнул ладонью по сундучку, извещая, что работа окончена.

— Меня зовут Гершл. Гершл–еврей, если хотите, — сказал он.

Старик не проявлял любопытства и желания разговаривать. Дмитрий Сергеевич расплатился и, перейдя мостовую, вошел в парк. На улице слышен был дробный и короткий стук щеток.

В этот день торгового моряка в синем пиджаке и белых фланелевых брюках, в черных туфлях и в черной фуражке с белым чехлом видели разные люди в разных частях города.

Женщина лет шестидесяти убирала комнату, которую она сдавала жильцам, и увидела, как из такси на другой стороне улицы вышел мужчина в морской форме. Черные прямоугольники открытых окон и дверей смотрели в белый зной вымощенного кирпичом двора. Моряк стоял на тротуаре за цветочным газоном, который отделял двор от улицы. Цветы росли на том месте, где еще в прошлом году был забор из камня ракушечника. Женщина вышла во двор. Потные ноги и руки ее блестели на солнце. Редкие волосы были тоже мокрые, как будто она натерла голову постным маслом. Она прошла через двор к сараю, зорко оглядев моряка. В сарае она задержалась недолго. Постояв в дверях, женщина сказала:

— У нас все сдано.

— Поздравляю. Лето зиму кормит, — ответил моряк.

— Все для людей стараемся. Сами вот кое–как в сарае ютимся. А вы кто? Из комиссии содействия? — спросила она.

— Я никто. Я сам по себе. Здесь живет кто–нибудь, кто до войны жил? — спросил моряк.

Женщина пожала плечами. Задумалась.

Из–за сарая (с той стороны тоже была дверь) вышла молодая женщина и вылила в помойку мыльную пену.

— У нас все по закону. Не знаю, как до войны, а наши жильцы через квартирное бюро оформлены, — сказала она.

Моряк пошел вниз по улице.

Тридцать лет назад по улице уходил из этого дома Димка Ганыкин. Он нес на плече самодельный чемодан из фанеры. Рядом шла мать.

— Остался бы. Рыбаком и здесь можно плавать, — сказала она.

— Перспективы не те, — ответил Димка.

Слово «перспектива» он услышал от агента Мурманской рыболовной флотилии, вербовавшего в городе матросов. Агент вставлял это слово к месту и просто так, и на Димку оно произвело большое впечатление.

— Я в Мурманске без отрыва мореходку окончу, — сказал он.

Он старался говорить буднично, чтобы произвести на мать впечатление осмотрительного, все взвесившего человека. О том, что плавать на рыбачьем сейнере он будет временно, Димка молчал, не из скромности, а из боязни спугнуть судьбу. Он мечтал о дальних плаваниях на мостике грузового судна, хотя бы такого, как «Вега».

Молодая женщина смотрела, как моряк перешел мостовую и сел в такси.

— Режь меня на куски, если он не к рыжей жиличке приходил, — сказала она.

— Мозги вывихнешь про одно думать. Он о тех, кто до войны жил, интересуется, — ответила старуха.

— Для вида. Бедра есть, и грудей не занимать, и все остальное в порядке, а родной муж от тебя бегает.

— Слушай, Нинка, а Приходько вроде бы до войны жили? Те, что у колонки…

— Не жили. Они в сорок четвертом с Донбасса приехали. Спрашиваю рыжую: может, секрет какой есть? А она смеется. «Поезжай, — говорит, — на курорт, и за тобой будут бегать». — Молодая махнула рукой и ушла с ведром за сарай.

Старуха стояла и думала о том, сколько людей жило здесь до нее и сколько еще будет жить после. Она как будто вспотела еще больше. А может быть, она ни о чем не думала и просто потела от жары.

В прохладной комнате загса мужчина пенсионного возраста прочитал:

— «Мария Тимофеевна Ганыкина умерла в 1942 году. Записано со слов соседей».

Он посмотрел на моряка поверх очков.

— Это я знаю, — сказал моряк.

— Что же вы тогда хотите? — Мужчина пенсионного возраста продолжал смотреть поверх очков.

— Хотел бы узнать, где ее похоронили.

— Здесь об этом ничего не сказано. — Мужчина сказал это так, как будто тем, о чем не сказано в его книге, интересоваться просто неприлично. Он покосился на стол регистрации браков. Наступил обеденный час, и женщина за столом уже ела копченую тюльку с помидорами. — Свежая. По запаху слышу. Она дымком пахнет, пока свежая, — сказал он. Он посмотрел на моряка поверх очков, как бы удивляясь, что тот еще в комнате.

Такси остановилось напротив кладбищенской ограды. Шофер ездил с моряком по городу часа два, а на счетчике было около трех рублей. Шоферу это не нравилось. За два часа он мог успеть сделать рейс в Симферополь и заработать в три раза больше.

— Пора бы освободить машину, — сказал он.

— Потерпи. А это — чтобы не скучно было.

Моряк положил перед ним десять рублей. Шофер убрал их в карман и успокоился. Он развернулся и встал на обочине в густой тени лип. Он открыл дверцы и стал смотреть вниз на город и гавань, тесно заставленную судами, пока не задремал.

В это время в кладбищенской конторе пожилая женщина листала книгу. На букву «Г» Ганыкиной не было.

— Архипыч, как же все–таки человеку помочь? — спросила женщина старшего могильщика.

— Все там будем. Чего о ней беспокоиться? Лежит где–нибудь.

— Понес ерунду, понес, — сказала женщина.

У нее был сын летчик, и от него давно не было писем. Он и раньше не баловал письмами, но именно сейчас она вспомнила, что уже месяц от него не было весточки.

Женщина видела в окно моряка. Он ходил между могилами в той стороне кладбища, где хоронили покойников во время войны.

— Пока мы живем, сыновья о нас не очень–то думают, — сказала она.

Шофер проснулся и захлопнул дверцу. Машину хорошо продуло ветерком. Моряк сел рядом с шофером и тоже захлопнул дверцу.

— Поехали к почте, — сказал он.

— Живому — живое. Проедем поверху: я вам новый город покажу, — сказал шофер и включил стартер.

Такси проехало по асфальту между рядами новых многоэтажных домов. Бульдозеры на обочинах ровняли землю для тротуаров. По склонам горной пади экскаваторы прорывали террасы.

— До самого Судака строят. Сплошной сад–курорт, — сказал шофер.

Такси объехало строительство по новой верхней дороге и спустилось в одну из улиц города. В машине сразу стало душно.

Когда моряк возле почты отпустил такси, на счетчике было четыре рубля семьдесят пять копеек.

Киоск справочного бюро из стекла и пластмассы стоял на краю набережной. Открытая дверь была привязана за ручку к кустам граната. Через дверь в окошко тянуло сквозняком, пахнущим морем. Море было рядом, по ту сторону кустов.

— Сами говорите, фамилия редкая. Мне только узнать: есть такие в городе? — Моряк ниже пригнул голову, и девушка в своем прохладном царстве увидела его помятое лицо и веселый взгляд голубых глаз. Она тоже улыбнулась. На это моряк и рассчитывал, когда нагибал голову, чтобы заглянуть девушке в глаза. Она набрала номер и прикрыла окошко. Она почему–то не хотела, чтобы моряк догадался по телефонному разговору о ее отношениях с лейтенантом милиции из паспортного стола.

Моряк ждал лицом к набережной, облокотясь спиной о киоск. Вокруг клумбы напротив почты стремительно передвигались лошадки и автомобили: на детей жара не действовала. Они проворно работали ногами, изо всех сил нажимая педали. Лошадки бегали проворней, но автомобилисты победно трубили.

Девушка открыла окошко и постучала по краю рамы.

— Вам не повезло: ни одной Скегиной или Скегина в городе нет. А вот Родецких — пять. Есть и Зателепа, только не он, а она. Сорок пятого года рождения.

Моряк взял листок бумаги, который девушка протянула в окошко.

Среди Родецких не было ни одного Сергея, а Надежда Петровна Зателепа сорок пятого года рождения ни дочерью Витьки, ни сестрой быть не могла, потому, что, когда Димка уехал из города, мать Витьки умерла, а отца звали не Петром. Он понял, что Сережка Родецкий и Витька Зателепа — Димкины дружки–соперники, такие же, как он, предприимчивые пареньки — в настоящее время в городе не проживали.

— Все равно спасибо, — сказал моряк и спросил: — Как ближе пройти к греческому собору?

— Прямо мимо почты и налево, — сказала девушка.

Она зачем–то вышла из киоска. Показывать дорогу в обязанности работника «Горсправки» не входило. Но она училась в десятом классе вечерней школы, любила ходить в кино и верила во все необычное. А этот моряк, который приехал в город через тридцать лет и разыскивал женщину — подругу своего детства, — казалось, сошел прямо с экрана.

— Дай вам бог хорошего мужа, — сказал моряк.

Девушка ответила:

— Спасибо.

Она неохотно ушла с жаркой набережной в свой прохладный киоск, а моряк шел в это время мимо почты, высокий, немного сутулый, в синем пиджаке и белых фланелевых брюках, в черных туфлях и черной фуражке с белым чехлом.

Наташа, голенастая девочка–подросток, увидела моряка на своей улице недалеко от греческого собора. За чрезмерное любопытство Наташу звали в семье «длинный нос». Взрослые были недовольны тем, что по распоряжению городских властей в городе снесли заборы, а Наташа была довольна: она теперь видела все, что происходило на улице. Моряк неторопливо прошел мимо их дома. Он был невысокого чина, но морская форма из дорогой материи сидела на нем так, как будто была сшита на заказ очень хорошим портным. В чинах и в том, как кто одевался, Наташа разбиралась. Она посмотрела на моряка мельком, но все заметила. Наташа только что вернулась с моря — купалась она на набережной там, где купались все мальчишки и девчонки ее возраста — и теперь вешала на веревку свои купальные трусики и лифчик. В лифчике она стала купаться только в этом году. Моряк не вызвал у Наташи никаких мыслей, кроме тех, которые вызвал. Она прошла по двору, хлопая в ладоши впереди и позади себя. Она остановилась на пороге мазанки, в которой они жили летом, потому что сдавали квартиру приезжим, и сказала брату:

— Юрка из подводного ружья вот такую ставриду подстрелил.

Брат чинил велосипед и прореагировал на ее сообщение не так, как бы Наташе хотелось.

— А может быть, такую? — спросил он и развел руки в два раза дальше, чем Наташа.

Наташа сказала:

— Дурак, — и вошла в мазанку.

В мазанке она пробыла недолго, потому что отец в полосатой пижаме спал за перегородкой, — значит, был пьяный, — а мать готовила обед в летней кухне.

Наташа вышла во двор без каких–нибудь определенных намерений. Брат погружал в корыто надутую камеру, чтобы найти прокол. Наташа присела на корточки.

— Новую камеру порвал? — сказала она и тут во второй раз увидела моряка. Он снова проходил по улице, но теперь со стороны собора. Наташа ничего особенного не подумала. Она только вспомнила, что ее отец, который теперь был на пенсии, — тоже торговый моряк.

Кипарис стоял на углу пыльный и жаркий, и густую хвою его оплела паутина. Тень от него тоже была душной и жаркой. Дмитрий Сергеевич слишком много помнил и поэтому чувствовал себя на улицах города одиноким. Оттого, что не было заборов, узкие, извилистые улицы потеряли очертания, и он не узнавал их. Но дом напротив он помнил хорошо. Димка приходил в этот дом один раз — сказать матери Лоры, что Лору укусила змея и она в больнице. Он хорошо запомнил открытую террасу с резными столбами. Он долго ждал тогда на террасе, потому что мать Лоры, зубной врач, принимала по вечерам пациентов дома. В той жизни перед террасой росли цветы и бил фонтан. Цветы росли и сейчас, но от фонтана осталась только круглая чаша, и под нею лежала черная тень. В тени возле мазанки рыжий мальчишка лет семнадцати чинил велосипед. В мазанку вошла и скоро вышла девочка–подросток. Она присела на корточки и вдруг убежала.

Из–за угла мазанки вышла женщина. Ее привела девочка — это он сразу понял. Женщина не уходила, и он решил подойти к ней.

На той стороне улицы, в длинном голубом халате она не казалась такой полной. Кожа на обнаженных руках и ногах, полных у щиколотки, слегка лоснилась и была желтоватой, как сливочное масло. А голубой халат оказался грязным, и от него пахло горелым маслом. У женщины были очень живые черные глаза, и левый как–то растерянно косил.

— Димка? Ну, конечно, Димка, — сказала она.

Он достаточно долго переходил мостовую и шел по двору, чтобы удивиться неожиданной встрече, и слишком быстро, чтобы к ней подготовиться.

— Вообще я. Так же, как ты Лора, — сказал он.

Он опять испытывал ощущение, которое почти не покидало его, — ощущение смещенного времени. Он помнил голос Лоры — голос почти не изменился, но все равно звучал по–другому. Он знал, что эта полная неряшливая женщина, которая стояла перед ним, — Лора. Но он одновременно видел в той жизни другую, хотя бы ту, которая сидела на шоссе, обмякшая от боли, и ждала его, а он бежал вниз по камням к знакомому татарину за лошадью.

Они стояли возле каменной чаши бывшего фонтана на освещенном солнцем дворе и разговаривали.

— Но как ты меня нашел?

— Случайно. Скегины в адресном бюро не значатся.

— Я же теперь Мануйлова, а мама и брат умерли.

Он хотел сказать, что и его мать умерла, но не помнил, знала ли ее Лора, и потому промолчал.

Мальчишка в тени мазанки по–прежнему возился с колесом велосипеда. Он время от времени поглядывал в их сторону. Наташа стояла рядом с матерью, перекрестив ноги, и, запрокинув голову, пристально смотрела ему в лицо. Она вдруг хихикнула и прикрыла ладошкой рот.

— Наташа! — сказала Лора.

Но Наташа прорвалась. Лора растерянно косила левым глазом. Она и в той жизни немного косила, когда волновалась.

Наташа сказала:

— Я все знаю. Я сразу обо всем догадалась, как только вас увидела. Вы тот, кто маме не давал проходу.

Лора покраснела. Она краснела пятнами от шеи.

— Нахалка! Какая нахалка! — сказала она. Она быстро взглянула на него смущенно и вызывающе.

Наташа бежала через двор к мазанке.

— Совсем забыла. Жаркое сгорит. Извини, — сказала Лора.

Он не понял: то ли она действительно вспомнила про жаркое, то ли хотела побыть одна. Она пробежала несколько шагов грузно и неуклюже, но тут же пошла шагом, оглянувшись на него. Ее неловкая пробежка была так же неприятна, как грязный халат.

Из мазанки вышла Наташа и бегом перебежала двор. Оказалось, что она бегала за семейным альбомом. Он смотрел, как она листала альбом, и по ее лицу видел, что по–настоящему радовалась она одна.

— Вот смотрите, — сказала она.

Это была очень старая фотография коричневого оттенка, может быть, от времени, а может быть, просто такая была бумага. У него никогда не было школьных фотографий, и эту он тоже не помнил. Чтобы смотреть, он присел на бортик. На фотографии в три ряда сидели и стояли мальчики и девочки.

— Можете себя найти? А я могу, — сказала Наташа и ждала. Она была бы очень огорчена, если бы он себя нашел. Он нашел, но ей ничего не сказал. Он разглядывал паренька в третьем ряду, в новой курточке, которую по этому торжественному случаю напялила на него мать. Он пристально и весело смотрел в объектив и даже теперь понимал, что Димке было наплевать на всю эту кутерьму.

— Вот вы. Неужели не видите? Вот, — сказала Наташа.

Над Димкиной головой стоял чернильный крестик. Крестик был поставлен давно, и чернила успели выцвести. Лоре почему–то надо было выделить его из всех пятиклассников, так же, как ей надо было, чтобы он за ней бегал. В той жизни это ей не было нужно, и она этого не добивалась. Он обнял Наташу и чуть привлек ее к себе. У нее были тонкие плечи, почти прозрачное лицо с остреньким носиком и чернью, блестящие от повышенного интереса к жизни глаза.

Лора присела на бортик каменной чаши. Она успела причесаться, накрасить губы и напудриться. Халат она тоже сняла и была теперь в открытом сарафане, подпоясанная клеенчатым передником.

— Я сама все покажу. Я же все знаю, — сказала Наташа.

Лора сказала, беря у нее альбом.

— Убери свой длинный нос.

Лора называла фамилии, показывала отдельные и групповые фотографии — мальчиков и девочек, какими они были в той жизни, и мужчин и женщин, которыми они стали теперь. Он многих не узнавал или не помнил, и Лора сказала:

— Конечно, ты нас за людей не считал.

Это было не совсем так. Они сами не очень замечали Димку, патентованного второгодника, вечно занятого своими бесконечными делами. Но он не стал этого уточнять. Фотографий было много, Лора показывала не все.

Подол сарафана провис и сдвинулся под тяжестью альбома. Кожа выше колен была белой, как бывает у полных и немолодых женщин. Он помнил белые отметины змеиных зубов на загорелой коже, но не мог вспомнить, на какой ноге.

Лора пропустила фотографию, на которой была снята она, очень молодой, с ребенком на руках.

— Это Лена! — крикнула Наташа и перевернула страницу обратно. — Правда, она похожа на маму? — сказала она.

— Представь себе, я уже бабушка, — сказала Лора. Она покраснела пятнами от шеи. Пятна на лице проступали сквозь пудру. Он легко мог себе это представить, потому что видел бабушек и помоложе.

Из мазанки вышел брат Наташи.

— Мама, отец проснулся, — сказал он.

— Сейчас, — сказала она.

Она встала с бортика. Он тоже. Они стояли друг против друга, и Лора растерянно косила левым глазом.

— Мы должны обязательно еще раз встретиться, — сказала она.

Значит, сейчас они почему–то должны были расстаться. Он подумал, что она пригласит его прийти вечером.

— Я остановился в «Интуристе» — сказал он.

— Нет, давай в городе встретимся. Завтра в шесть часов, у моста на набережной. Это же рядом с гостиницей. Тебе удобно?

— Вполне, — ответил он. Он понял, что она вообще не хочет, чтобы он приходил к ней в дом.

Он уже шел по двору, когда Лора спросила:

— Дима, ты счастлив?

Вопрос напомнил ее пожелание, похожее на ночной крик.

— Наверное, — ответил он, чуть повернув голову.

Дмитрий Сергеевич дошел до каменной лестницы. На лестницу и на нижнюю улицу падала тень собора. Весь день он жил как бы в двух измерениях: Димка Ганыкин — отдельно, он — отдельно. Теперь все встало на свое место. Он шел по каменной лестнице, как будто спускался в реальный мир. Прежде всего он почувствовал, что хочет есть. Утром в купе он и Вика выпили по стакану чая и съели по одному бутерброду. Оказалось, что вспомнить Вику приятно. Приятно то, что она в этом городе и он может пойти к ней, а может не пойти — это зависит только от него.

Тени на тротуаре стали длиннее. На улицах возле кафе и ресторанов стояли очереди, и женщины прикрывались от солнца цветными зонтиками, а мужчины — газетами. Он решил пообедать в гостинице. Он обратил внимание, что на улицах много цветов — на газонах, на клумбах, в каменных чашах. Он спустился в парк по кипарисовой аллее, Морской бриз затихал в густой хвое, и в аллее было душно. В парке тоже росли цветы, главным образом сеяные: левкои, душистый табак, львиный зев, ночные красавицы. В той жизни в парке росли розы, заросли розовых кустов вдоль аллей и на газонах. После захода солнца и ночью, когда дул береговой бриз, запах роз слышен был в море далеко от берега. Розы можно было тут же купить. Садовник давал длинные ножницы, и каждый срезал тот цветок, который хотел. Он прошел мимо «УГОЛКА ТРУДОВОЙ СЛАВЫ». На сцене лектория рабочий в комбинезоне устанавливал микрофон. Он постучал пальцем по мембране, и стук повторился в репродукторах. Афиша на стенде извещала, что в семь часов вечера состоится лекция на тему «ЧЕЛОВЕК И КОСМОС». По набережной расходились пляжники. Было еще жарко, но море меняло цвет. По цвету воды он знал, что близок час, когда прохладный воздух опустится с гор. Он прошел по мосту. На дне потока никого не было, и женщина в белом фартуке сметала мусор с каменных плит.

Швейцар увидел Дмитрия Сергеевича через стекло и открыл дверь. Дмитрий Сергеевич прошел в вестибюль и слышал, как швейцар за его спиной сказал:

— Пришел!

— Гражданин Ганыкин!

Он остановился. Женщина–администратор стояла за барьером.

— Товарищ Ганыкин, пройдите, пожалуйста, в «Интурист». Второй этаж налево, — сказала она.

— Зачем?

Женщина не ответила.

— Я вас прошу, зайдите в третью комнату на втором этаже, — сказала она. Она знала больше, чем говорила. Вернее, ей казалось, что она знала, и поэтому она не жалела, что не предложила этому торговому моряку отдельного номера.

В комнате сидел мужчина в белой нейлоновой рубашке без пиджака. Пиджак и галстук висели на спинке стула. Мужчина взял со стола анкету и долго смотрел на Дмитрия Сергеевича.

— Ганыкин, Дмитрий Сергеевич. Правильно? — сказал он.

Дмитрий Сергеевич сел в модерновое кресло канареечного цвета. Шутить ему не хотелось.

— Брось, Севка, трепаться, — сказал он.

— Узнал? Ну и память! Положим, я бы тебя тоже узнал. Лицо вот только, как печеное яблоко. Но вы, моряки, народ разгульный.

Лицо Севки Кулеша стало шире, массивней, но в общем не изменилось, было тугим и плотным, и карие глаза, внимательные и быстрые, тоже не изменились, и ямочка на подбородке была прежней. Все только заматерело, стали тяжелее и плечи и вся фигура.

— Ты почему в общежитии? Денег нет? Или на баб экономишь? — спросил Севка.

— Денег у меня на все хватит. Просто номера не дали.

— Номер сейчас устроим. Возьмешь люкс?

— Давай, чем дороже, тем лучше.

Кулеш собрал на столе стопку анкет. В вестибюле он прошел за барьер и положил анкеты перед женщиной.

— Дайте товарищу восьмидесятый, — сказал он. Женщина–администратор посмотрела на него, но Кулеш сказал: — Надо товарища устроить. — Потом он сказал Дмитрию Сергеевичу: — Я к тебе зайду, — и вышел в дверь за барьером.

Женщина больше не сомневалась. Она позвонила на этаж, чтобы приготовили номер. Она была довольна, что чутье ее не обмануло: форма на таких людях, как этот моряк, ничего не значит — форму можно надеть и снять. Так ей, во всяком случае, казалось.

Море начиналось прямо под балконом. Так казалось, потому что из гостиной номера на третьем этаже не видно было набережной. На город стекал береговой бриз, море посинело и морщилось до горизонта. Море было в гостиной: оно переливалось в стеклах открытых дверей балкона, шевелилось в большом, почти до потолка зеркале. В спальне стояли две кровати под шелковыми зелеными покрывалами, с низкими красно–коричневыми спинками. На стуле висели белые фланелевые брюки и такой же пиджак с золотыми нашивками и золотыми пуговицами. Дмитрий Сергеевич достал их из чемодана, чтобы они разгладились. Этот роскошный номер стоил двенадцать рублей в сутки. Он мог себе позволить жить в таком номере, пробыв шесть месяцев в море. Он мог себе многое позволить, например, жить в этом номере с Викой. Кулешу, похоже, ничего не стоит помочь прописать Вику в гостинице. Он подумал о Вике, а из спальни вышла Лора. В длинном, до щиколотки пеньюаре, прозрачном и белом, она выглядела очень стройной и совсем молодой. Он купил десять таких пеньюаров в Гибралтаре и дарил их женщинам, с которыми бывал близок. Лора принесла ему комнатные туфли. Они весь день ходили по городу, по тем местам, которые помнили и любили. После пяти месяцев плавания он совсем отвык ходить по земле. А Лора за тридцать лет стала настоящей моряцкой женой и все понимала. За круглым полированным столом, на котором дымила в пепельнице непогашенная сигарета, он сидел со своими приятелями–соперниками Сережкой Родецким и Витькой Зателепой. Они крепко выпили и травили «за жизнь». Лора сама наливала им рюмки. Она сидела рядом с ним и слушала, потому что в общем–то мало знала о той жизни Димки Ганыкина. Как многие моряки, Дмитрий Сергеевич был сентиментален. Он открыл глаза и погасил сигарету. Он сидел в кресле против открытых дверей балкона и ждал Кулеша. Он вспомнил, что в спальне была еще одна дверь. Солнце ушло из гостиной и держалось на краешке балкона, прохладное и бледное. После мягкого ковра шаги на желто–яичном и уже потемневшем паркете прозвучали неожиданно громко и гулко в роскошном, но необжитом номере. Он прошел гостиную, спальню и открыл дверь в ванную комнату.

Капли воды стекали по белой клеенке и зеленому кафелю. Он искупался под душем и побрился. Он проходил по лицу опасной бритвой один раз, но брился два раза в день, утром и вечером — привычка, которая осталась у него с тех пор, как он плавал вторым помощником на плавбазе и стоял утренние и вечерние вахты.

Кулеш прошелся по гостиной, заглянул в кабинет.

— Не тесновато для одного? — спросил он.

Он вошел без стука, а может быть, Дмитрий Сергеевич не слышал, как он стучал. Кулеш сел в кресло и сидел расслабленный, усталый.

— Сильная штука — память детства. Наверное, потому при таких встречах напиваются, — сказал он.

В зеркале переливалось море, был виден угол спальни, моряк во фланелевых брюках и таком же пиджаке при золотых пуговицах с якорями и золотыми нашивками. Черными на моряке были только туфли и форменный галстук. Когда он двигался, то закрывал море.

Дмитрий Сергеевич спросил из спальни:

— Что нам мешает? Давай напьемся. Или тебе нельзя?

С того места, на котором он стоял, в зеркало были видны море и кресло и в кресле Севка Кулеш в сером костюме из английского лавсана, в бордовых носках с белыми стрелками на вытянутых ногах.

— Я, пожалуй, у тебя умоюсь, — сказал Кулеш. — Махнем в ресторан. Я тебе покажу ресторан, в который можно ходить.

Кулеш умывался, оставив дверь ванной открытой. Дмитрий Сергеевич убирал в платяной шкаф брюки и пиджак, в которых был днем.

— Помнишь Родецкого и Зателепу? — спросил он и тут же подумал: зря спросил, вряд ли Кулеш помнит Сережку и Витьку. — Они учились с нами. Я бросил школу в седьмом, они — в шестом, — сказал Дмитрий Сергеевич.

Он стоял в гостиной перед зеркалом — примерял фуражку, на которую надел свежий чехол. Он провел ладонью по щеке красно–бурого, помятого лица, грубоватого, с выгоревшими бровями и ресницами. Лицо было действительно похоже на печеное яблоко.

— Помню твоих закадычных, — сказал Кулеш. Он стоял на пороге спальни с мокрыми волосами. — Зателепа партизанил в Старом Крыму. Его убили каратели. А Родецкий — сволочь. При немцах на розовом масле нажил состояние. Дом купил. Достал справку, что был у партизан связным. Не вышло. Дом отобрали, а ему сунули десять лет. — Кулеш застегивал в гостиной перед зеркалом манжеты и воротник белой нейлоновой рубашки. — Не веришь? — спросил он.

— Не хочется верить.

Дмитрий Сергеевич сидел в кресле, сдвинув вперед козырек фуражки так, что козырек закрывал глаза.

— Великое дело — вода. Пошли! — сказал Кулеш. Он снова был бодрый, быстрый и порывистый в движениях.

Возле гостиницы стоял высокий мужчина с круглым и розовым лицом юноши и пышными седыми волосами. Смуглая женщина сказала:

— Приехала Вика Макарова.

— Ты хочешь сказать, собирается приехать? — спросила другая женщина.

— Нет. Приехала. Саня, ты же видел Вику?

— Я видел чудное мгновенье, — пропел Саня, мужчина с неожиданно высоким голосом и могучей шеей борца.

Мужчина с лицом юноши и седыми волосами взирал на проходивших мимо людей спокойным, даже чуть сонным взглядом мыслителя. Обе женщины посмотрели на Дмитрия Сергеевича, как умеют смотреть модные женщины: раз взглянуть и все увидеть. Они отвернулись, но брюнетка тут же посмотрела опять: она не знала особенности его глаз и приняла их веселый блеск за нахальство.

— Что–то хотите сказать? — спросила она.

Он ничего говорить не хотел. Просто Кулеш задержался в вестибюле, и он поджидал его. Кулеш поздоровался со всей компанией, и, когда они отошли, Дмитрий Сергеевич спросил:

— Кто это?

— Киношники. Понравились? Какая? Брюнетка — жена режиссера, а блондинку можно увести. — Кулеш остановился, но Дмитрий Сергеевич сказал:

— Не стоит. — Он не хотел объяснять Кулешу, что у него с киношниками есть общая знакомая — Вика.

За мостом прорвался голос, усиленный репродуктором: «Человек вышел в космос. К нашим дням приблизилось время, когда мы утвердимся в космосе так же, как на Земле. Начало новой эры сулит человечеству…» Что сулит начало новой эры, Дмитрий Сергеевич не узнал: через несколько шагов механический голос лектора потерялся в шуме живых голосов.

Город, казалось, опустел — так много людей было на набережной. Здесь были те, кто танцевал на каменных плитах потока, кто провел день на пляжах от Гавани до «Золотого берега». Под легкими платьями женщин угадывалась нагота опаленных солнцем тел, и воспаленная кожа пахла морем и солнцем. Кулеш удивительно легко шел сквозь толпу. Они прошли мимо ресторанов «Украина», «Астория», «Крым». Он не помнил, как эти рестораны назывались раньше, и вообще их не помнил. Кулеш сказал:

— Это все дерьмо. Ни для души, ни для желудка.

Было еще светло, и в белых шарах фонарей просвечивались лампочки. В море с зажженными огнями и с музыкой уходили прогулочные теплоходы, и на пирсах гавани стояло много людей.

За гаванью, недалеко от биржи извозчиков, был ресторан «Алые паруса».

— Помнишь? — спросил Кулеш. — Теперь он называется «Золотой берег». Отличный ресторан. Единственный в городе! Запомни.

Он, конечно, помнил. У входа в «Алые паруса» было его рабочее место. Он безошибочно угадывал тех, кто нуждался в его услугах. Случалось, что его узнавали старые клиенты; одних он помнил, других нет, но со всеми разговаривал так, как будто они были старыми друзьями. Им почему–то необходимо было видеть в нем друга, преданного и бескорыстного. Он не возражал. Ему было все равно, а им приятно.

Открытые окна ресторана выходили на тихую улицу. На тротуаре под деревьями стояло человек двадцать. Поперек открытых дверей висела картонка: «Мест нет». Ее зыбкий авторитет охранял швейцар. Даже не столько он, сколько его усы: вниз и в стороны, как будто прямо из ноздрей, росли два длинных седых пучка. Швейцар стоял в дверях.

— Вы куда приехали? — спрашивал он и сам отвечал: — В Крым приехали. Значит, ведите себя прилично.

Они обошли очередь и через гостиницу прошли в вестибюль ресторана. Их увидели с улицы, закричали. Швейцар поздоровался с Кулешом, сказал:

— Чего шумите? Чего шумите? У людей стол со вчерашнего дня заказан.

Метрдотель провел их к эстраде и велел официантке накрыть рабочий стол. Официантка сказала:

— А блюда я буду на пол ставить. Да?

— Тележку возьмешь. Все в порядке, товарищ Кулеш, — сказал метр и пошел между столиками в другой конец зала.

Официантка поменяла скатерть. Она хмурилась, но обслуживала быстро и внимательно. Сам метр, проходя мимо, налил им рюмки. Он сказал, что есть малосольная лососина.

— Съедим, — сказал Кулеш.

Дмитрий Сергеевич от лососины отказался.

— Всякую рыбу в гробу видал, — сказал он.

— Пока все, — сказал Кулеш официантке.

Они выпили, и Кулеш спросил:

— А за что? — Он засмеялся. — Ладно, обойдемся без банальных тостов.

За столом их свел просто случай — лучшего ученика школы и безнадежного второгодника. Оба это понимали. Димке постоянно ставили в пример Севку Кулеша. Севкин авторитет на него не действовал. Он понимал: за Севкой ему не угнаться. Но в седьмом классе Димка увидел в школьной стенгазете стихотворение Наэыма Хикмета. Поразило его не стихотворение — стихотворения он не прочитал, — а подпись под ним: «Перевел с турецкого С. Кулеш». Димка, который никак не мог усвоить, когда в русском языке в приставках «при» и «пре» пишется «и», а когда «е», пришел к выводу: делать ему в школе больше нечего.

— Что такое СРТ? — спросил Кулеш.

— Средний рыболовный траулер.

— Где рыбу ловите?

— Последние годы ходим к берегам Кубы и Африки.

— Молодец! А зачем в Николаев?

— Перешел в торговый флот. Буду принимать судно из капиталки.

— Молодец! Жизнь своими руками сделал.

Было похоже, что Кулеш хочет и не может понять, как удалось Димке Ганыкину стать капитаном дальнего плавания.

— Помнишь моего отца? — спросил Кулеш.

Дмитрий Сергеевич помнил, что Кулеш–старший работал прокурором города. Он помог матери выхлопотать пенсию, когда умер Димкин отец, который до последних дней не хотел вступать в артель и оставался рыбаком–одиночкой.

— Помнить помню, но в глаза его никогда не видел.

— В тридцать седьмом его взяли, а меня выставили из Института народов Востока: я изучал тюркские языки, хотел стать дипломатом.

В тридцать седьмом году Дмитрий Сергеевич поступил в мореходную школу. Он окончил ее за год. На митингах, когда разоблачали врагов народа, его всегда выбирали в президиум. Одним врагам он сочувствовал, другим нет. Сам он никогда не выступал, но сидеть в президиуме и слушать было всегда интересно и приятно. Когда он сидел в президиуме, он испытывал чувство собственной непогрешимости и безопасности.

— Выпьем, чтобы такое не повторилось, — сказал Кулеш.

Он взял вторую бутылку и посмотрел этикетку.

— Этот покрепче.

В зале аплодировали. На эстраде музыканты разбирали инструменты. Из–за портьеры вышел и шел к эстраде полный немолодой мужчина в черном костюме.

— Долгоиграющий Додик. Приехал из Венгрии. Спит и видит, как бы на родину вернуться. Додик! — позвал Кулеш.

Додик страдал плоскостопием и подошел к их столику, неуклюже переваливаясь.

— Все улажено: две недели по туристской путевке, а дальше сам хлопочи. Выпьем? — сказал Кулеш.

— Благодору. Сэрдцэ, — сказал Додик. Он стоял возле столика и ждал, когда его отпустят. На эстраде настраивали инструменты и тоже ждали.

— У всех сердце. Мой друг. Тридцать лет не виделись. Запомни его. Понимаешь? На всякий случай, — сказал Кулеш.

Додик посмотрел на Дмитрия Сергеевича. Его большие черные глаза не отражали света и потому казались бархатными.

— Сыграй что–нибудь старое, довоенное. «Цыгана» сыграй, — сказал Кулеш.

Додик наклонил черноволосую голову с белой ниткой пробора и, тяжело ступая, пошел к эстраде. Он поднялся на эстраду и долго прилаживал скрипку к подбородку. Снизу казалось, что он положил на деку свои печальные бархатные глаза. Дмитрий Сергеевич помнил «Цыгана» и, как только Додик провел по струнам смычком, понял, что он играет какую–то другую мелодию. К микрофону подошла тоненькая, похожая на девочку певица. Микрофон был выше ее, и она опустила мембрану.

— «День осенний. Улетает к югу стая журавлей», — запела она.

Кулеш сказал:

— Сильная штука — память детства. — Он отодвинул коньячную рюмку. — Тянем по наперстку, как фраера. Давай пить по–человечески. Не возражаешь?

Дмитрий Сергеевич не возражал. Танцевали на свободном пространстве перед эстрадой, недалеко от их столика. Танцевали не так, как раньше. Но не в этом дело. Раньше он видел, как танцевали, через открытые окна. Свет из открытых окон падал на улицу. Видны были головы и плечи прохожих. Они появлялись на свет и исчезали. Дмитрий Сергеевич на мгновение испытал острую зависть к тому пареньку, который стоял под деревьями и смотрел в окна на тех, кто тридцать лет назад ел и танцевал в этом зале.

— Не помню, дружили мы с тобой или нет? — спросил Кулеш.

Он жевал лососину. Дмитрий Сергеевич смотрел на его губы. По этим губам в парке текла кровь, и Севка размазывал ее по лицу.

Дмитрий Сергеевич сказал:

— Вроде мирно жили. Всего один раз подрались.

— Вот теперь вспомнил. Помню, между нами что–то произошло, а что, не мог вспомнить.

— Видел сегодня Лору. Случайно, — сказал Дмитрий Сергеевич.

— Лора, Лора!.. Помнишь, какая девчонка была? Как плавала! Куда все уходит?

— Не заметил, чтобы что–то ушло. Характер у нее тот же.

— Не помню, как ты тогда очутился в горах? — спросил Кулеш. — Она тебе сказала, что мы пойдем за орехами?

— Разве ты там был?

— Был. Понимаешь, произошла небольшая семейная сцена.

— Где же ты был? — спросил Дмитрий Сергеевич.

Кулеш подозрительно посмотрел на него и вдруг захохотал:

— Так чего же мы дрались?

Дмитрий Сергеевич промолчал.

Димка и тогда не очень–то понимал, почему они подрались.

В гостиницу он вернулся один: Кулеш уходил кому–то звонить. Потом они снова пили. О Лоре больше не говорили. К ним подходила певица, похожая на девочку. Вблизи у нее оказалось поблекшее и усталое лицо. Кулеш вертел в руках пустую рюмку.

— Не берет, а пить больше не хочется. Сильная штука — память детства! — сказал он.

Дмитрий Сергеевич постоял в гостиной. Весь вечер было похоже, что Кулеш в чем–то ему завидовал. Слышно было, как в ванну наливалась вода. В огромном номере он чувствовал себя гостем. В своей комнате в Лиепае он тоже был гостем. Он был хорошим соседом, потому что жил в своей комнате не больше трех месяцев в году.

Дмитрий Сергеевич зашел в кабинет — в кабинете он еще не был, — включил и выключил настольный свет. Потом снова его включил.

На письменном столе лежали три двойных листочка почтовой бумаги и три конверта. И бумага и конверты — фирменные, с видом гостиницы в левом углу. В мраморной подставке торчала автоматическая ручка. Двадцать лет он никому не писал писем — потребности не было. А сейчас некому было писать. Он открыл сегодня, что в общем–то жизнь его проходила совершенно благополучно, и не знал, как к этому открытию относиться. Он взял листок бумаги и написал: «Димка, будь счастлив!», «Дима, ты счастлив?» Лора могла бы задать вопрос полегче: он просто над этим никогда не задумывался. На службе ему постоянно сопутствовали удачи. Его траулер всегда вылавливал больше рыбы, чем другие суда, — он чувствовал море и, казалось, знал все, что замышляют косяки рыб, как будто жил между ними. Но когда его просили поделиться опытом, ничего не получалось: оказывалось, все, что он говорил, было известно капитанам. Сложилось мнение, что ему просто везет. Со временем он тоже стал так думать.

Во время войны он был минером на тральщике. Их судно сопровождало караван к берегам Шотландии. Ночью вошли в минное поле. За два часа он подорвал десять мин. Шлюпку даже не поднимали на борт. Он пил кофе на камбузе, когда караван перерубил фал одиннадцатой мины. Боцман уже сидел в шлюпке и ждал его. Шлюпка отошла от борта корабля и кормой надвигалась на освещенную прожектором мину. Он раскурил на корме сигарету и приготовился принять мину. Давно прошло то время, когда он должен был силой воли заставить себя коснуться мины руками. Мину качнуло волной, и мокрая выпуклость металла ткнулась в его вытянутые ладони. Он вставил в детонатор конец бикфордова шнура и стал одной рукой отводить мину. Боцман налег на весла, а он раскурил сигарету и прижал ее к срезанному концу шнура.

Он услышал взрыв раньше, чем шнур догорел. Он это хорошо помнил, потому что, когда шлюпку подняло на волну, мина плавала внизу метрах в тридцати от кормы. Он очнулся в воде. На волнах его держал спасательный пояс. Поясом он никогда не пользовался, а в этот раз почему–то его надел. Горел какой–то корабль, освещая пустой горизонт. Он потом узнал, что на минном поле караван был атакован подводными лодками.

Утром его подобрал английский «охотник». Командир «охотника», лейтенант, налил ему стакан «Московской особой» из своих личных запасов. По случаю его спасения пила вся команда. Пили водку за здоровье английской королевы. Пили шотландское виски за здоровье Сталина. Пили грог за здоровье друг друга и за победу союзного флота. Когда пришли в Портсмут, команда не держалась на ногах и у штурвала стоял Ганыкин. На другой день ему показали фотографию в газете: он стоял у штурвала в махровом халате лейтенанта, надетом на голое тело. Халат не прикрывал колен голых ног, а рукава едва доходили до локтей. Подпись под фотографией извещала англичан, что у штурвала стоит русский минер Дмитрий Ганыкин и что если у русских много таких моряков, то Россия — действительно великая морская держава.

На базе, в Мурманске, замполит спросил Ганыкина:

— Тебе не стыдно?

Он ответил:

— Стыдно. — Он подумал, что замполит имеет в виду фотографию.

Но замполит сказал:

— Еще бы не стыдно! Коммунисты там, где трудно, а ты до сих пор не в партии.

Вечером в клубе его приняли кандидатом в члены партии.

Он всегда жил так, как хотел. А разве много людей живет так, как хочется? Он рисовал силуэт судна с открытой палубой и надстройками на корме. Фотографию этого судна он видел в министерстве. Он написал на борту: «Терек» — и выключил настольный свет. Потом он постоял в балконных дверях. От горизонта, расширяясь к берегу, пролегала полоса лунного света. Свет рассеивался по краям, и сизая мгла лежала над морем. В общем–то, он не любил море. Море — это работа: обязательства, планы улова, груды рыбы на палубе и в трюме, сырой, гнилостный запах рыбьей крови. Он не любил моря, но не мог бы без моря жить. Мечты, о которой он боялся сказать даже матери, больше не было: во внутреннем кармане пиджака лежал приказ о назначении его капитаном «Терека». Это сухогрузное судно водоизмещением в девять тысяч тонн было в три раза больше «Веги».

Он прислушался. В ванной комнате время от времени возникал тугой, всасывающий звук. Он прошел гостиную и спальню. Вода в ванне налилась до краев и выливалась через предохранительное отверстие. Он закрутил кран. Вода была прохладной. Он лежал в ванне, пока не замерз, и слышал гулкие удары сердца. Раньше ему случалось выпить много больше, а сердца он не слышал.

Он лег в постель и заснул, как только согрелся.

Он проснулся на рассвете. Рядом стояла пустая кровать. Он редко просыпался на берегу один. Он провел рукой по холодному шелковому покрывалу. В прозрачном воздухе гостиной предметы казались невесомыми. Его тревожила чуткая к звукам пустота огромного номера. Беспокойство росло. В ванной горел свет и лилась вода. Он хорошо помнил, что закручивал кран, но не помнил, погасил ли свет. Ковер щекотал босые ноги. Он прошел по холодным плитам ванной. Из неплотно закрытого крана тонкой струйкой лилась вода. Он прошел в гостиную. В зеркале виден был рассеянный свет солнца над светло–зеленой водой. Босые ноги обжег холодный бетон мокрого от росы балкона. Набережная была пуста. За мостом стоял газетный киоск. Киоск был закрыт. Надо было как–то дожить до шести часов вечера, а вчера он не знал, захочет ли еще раз видеть Лору.

Он проспал с перерывами до десяти часов утра. Каждый раз, когда он просыпался, в гостиной прибавлялось солнца. Солнце просвечивало сквозь зашторенное окно спальни, и под одеялом стало жарко.

Он позавтракал в номере. Официант в белой, не очень чистой куртке вкатил в гостиную трехэтажную тележку с подносами. Он накрыл салфеткой круглый стол. Дмитрий Сергеевич спросил:

— Как теперь ездят на «Золотой берег»?

Официант ответил:

— Так же, как всегда: теплоходом, автобусом, можно вызвать такси.

— Всегда ездили на извозчиках, — сказал Дмитрий Сергеевич.

— При царе Горохе ходили даже пешком, — ответил официант. Он оставил завтрак и вышел из номера, катя впереди тележку. (В гостиницах «Интурист» очень грамотные официанты.)

Он вышел в одиннадцать часов и прошел набережную от гостиницы до Гавани. Из прилегающих улиц выходили пляжники и шли в одном направлении с ним. На открытом пирсе казалось не так жарко. Зеленые водоросли едва шевелились на стенке, такой спокойной была вода. Он прошел на переполненный теплоход последним, и за ним сразу убрали узкие сходни. На пирсе осталась большая толпа ждать следующий теплоход. Он уже подходил, застопорив машину.

Матрос с морщинистой, как у черепахи, шеей, в стиранной и перестиранной тельняшке, под которой выпирали ключицы, покосился на Дмитрия Сергеевича и длинно сплюнул за борт. А Дмитрий Сергеевич, наоборот, пристально вглядывался в него. Он когда–то знал в лицо всех рыбаков и каботажников. Матрос, расталкивая пассажиров, ушел в шкиперскую рубку. В зелени берегов, между зубчатых вершин кипарисов, стояли дачи и санатории, в большинстве белые. Над ними поднимались склоны гор. Теплоход шел вблизи берега, и везде на прибрежной гальке под отвесными скалами загорали пляжники. Странно было знать, что в городах, из которых они приехали, людей не стало меньше. За скалой, которая торчала из воды, начинался «Золотой берег» — широкая полоса мелкой прибрежной гальки, голая и жаркая, как пустыня. Сколько бы ни было на пляже людей, он всегда оставался просторным. По крайней мере, он оставался таким в его памяти. Теплоход обогнул скалу и пошел к берегу, и навстречу ему накатывались волны зноя и человеческих голосов. Теплоход шел до Алупки, но почти все пассажиры сошли на «Золотом берегу». Матрос, убирая сходни, сказал Дмитрию Сергеевичу:

— Не нужен опытный боцман? Имей в виду Никулина с «Ласточки».

Матрос посмотрел на него равнодушными глазами. Дмитрий Сергеевич сказал:

— Договорились.

Он хорошо знал этот тип моряков, списанных с кораблей за пьянство.

Цвет гальки был сизо–серый, попадались цветные камни, выточенные морем. «Золотым» берег назывался потому, что был открыт солнцу. Пассажиры, скользя по гальке, спешили к зеленым будочкам касс. Он слышал на катере, что главное — захватить топчан или шезлонг.

Он прошел под тент павильона и встал в очередь к буфету. Между столиками проходили с подносами и бутылками в руках мужчины и женщины в купальных костюмах. В очереди на него оглядывались. Он, наверно, странно выглядел в полной морской форме, при галстуке среди, обнаженных тел. Он перенес на столик вазочку с мороженым и бутылку минеральной воды. Ни мороженого, ни воды ему не хотелось, но так было удобней сидеть, не очень привлекая к себе внимание. За соседним столиком разместилась большая компания молодых. На девушках были трусики — узкий треугольник материи ниже бедер. На одних это выглядело красиво, на других уродливо. Никто из них, ни девушки, ни парни, не обращали внимания на свою обнаженность. Ему показалось, они играют в игру — не замечать наготы. Но он подозревал, что они ни на секунду не забывают о ней. Это новая усложненность игры доставляла им удовольствие. В той жизни смысл игры состоял в том, чтобы преждевременно не обнажаться. Одна из девушек оглянулась на него, наверно, ее привлекло веселое выражение его глаз, и что–то сказала своей подруге, и тогда вся компания уставилась на него. Они были в черных очках. Черные очки изобрели от солнца, но он подумал, что их носят по другой причине: черные очки скрывают выражение глаз и можно смотреть, куда хочешь и на кого хочешь. Он повернулся к пляжу. За черной тенью начинался белый зной с блеском воды и гальки. Рядом с павильоном по кругу играли в волейбол. Очень старательно играла женщина с широкими бедрами, загорелым лицом и сильно накрашенными губами. Принимая мяч, она картинно поднимала ногу, старательно вытягивая носок. Ей, наверно, казалось, что выглядит она очень изящно. Но ее партнеры — молодые ребята и девушки — так не думали. Они или не откидывали ей мячи или откидывали так, что она не могла их принять и с готовностью бежала за пропущенным мячом, а ее партнеры переглядывались и откровенно смеялись. Мяч катился к воде, и женщина неуклюже бежала за ним. Он подумал, что ей столько же лет, сколько Лоре, но Лора не стала бы играть в волейбол.

На берегу стоял, сложив на груди руки, мужчина с лицом юноши и седыми волосами, Толпа зрителей кому–то аплодировала.

Он вышел из павильона и пошел мимо кабин для раздевания на высокую веранду под навесом. Отсюда виден был берег у самой воды. Саня большой кинокамерой снимал Вику. Она сделала «мостик», потом перешла в «стойку» на руках и под аплодисменты сделала со стойки шпагат. Вика говорила ему, что несколько лет занималась акробатикой. Саня передал кинокамеру «мыслителю», потом согнул в колене ногу и протянул Вике руку. Она с ноги перешла на его широкие плечи. Коренастый и коротконогий, он вошел в воду с Викой на плечах. Он уходил все дальше от берега, пока голова его не скрылась под водой. Вика стояла на его плечах, и вода покрывала ее щиколотки. Она подлетела вверх, и, прежде чем нырнула, перекувырнулась в воздухе.

Под навесом на двух сдвинутых лежаках деловито торговались преферансисты: «Пас», «А я скажу раз», «Мои пики», «Трефы», «Бубны», «Мои», «А черви?», «Тоже», «Играйте».

Вика вышла на берег. Она расстегнула купальную шапочку и сдвинула ее на затылок. Она отжимала концы волос, наклонив голову к плечу. Ему показалось, что Вика смотрит на него.

Он уходил с пляжа, и это было похоже на бегство. По крутой деревянной лестнице с площадками для отдыха он поднялся к шоссе. Оно было извилистым и узким с низкими заборами на обочинах, удерживающих крутой склон горы от обвалов. Шоссе было таким же, как тридцать лет назад.

По асфальтированной дороге он поднялся к гостинице «Парус» — новой гостинице, построенной высоко в горах. Времени до встречи с Лорой оставалось много. Даже слишком много. Он решил, что успеет пообедать и вернуться в город. На террасе обедали те, кто жил в гостинице и успел вернуться с пляжа. Много столов было свободно. Но потом пошел ливневый дождь, и на террасе срезу стало тесно. По асфальту текла вода. Прямые струи дождя быстро подбирались к шоссе далеко внизу.

Сосед Дмитрия Сергеевича сказал:

— Дождь с пузырями. Это надолго. — Он принес с собой кипу газет и готовился с удобством пересидеть осаду.

За столом рядом сидела семья. Дочь лет пятнадцати в бриджах до колен, в белой кофточке, похожей на мужскую рубашку, пристально смотрела на Дмитрия Сергеевича, а когда он отвернулся, стала смотреть на его соседа. С соседом расправилась быстро: он беспокойно задвигался и, раза два взглянув на нее, закрылся газетой. Она поискала глазами следующую жертву, но ей мешали те, кто стоял в проходах, пережидая дождь. Она принялась за свое мороженое, старательно слизывая его с ложечки кончиком языка. Дмитрий Сергеевич засмеялся, а девушка улыбнулась уголками губ.

Снизу, разбрызгивая на асфальте воду, подъехало такси. Из него вышла женщина и, накрыв голову пиджаком, побежала по террасе, пока мужчина расплачивался с шофером. Дмитрий Сергеевич крикнул ему, чтобы шофер подождал, и пошел разыскивать своего официанта.

Машина спустилась на шоссе и остановилась у обочины, потому что струи воды заливали стекло и ничего не было видно. В машине было душно, и Дмитрий Сергеевич чуть опустил стекло, в лицо ударили брызги теплой воды. Автобус впереди медленно тронулся, и шофер поехал за ним.

Без десяти минут шесть Дмитрий Сергеевич стоял за мостом возле газетного киоска. По каменным плитам бежал мутный поток. Вода гулко переливалась под мостом. Небо очистилось, и от жаркого еще солнца все блестело. Он купил газету, но просмотрел только заголовки, да и те не запомнил.

Лора опоздала на десять минут. Она пришла в белом шелковом платье с красным цветком искусственной розы у левого плеча, в черных из лака и замши туфлях на высоком и широком каблуке — такие каблуки были модными лет десять назад. Он увидел Лору, когда она выходила из кипарисовой аллеи, и смотрел, как она подходила.

— Я немного опоздала, извини, — сказала Лора. Ее глаз косил, и, когда она говорила, у нее слегка перехватывало дыхание оттого, что она быстро шла.

— Пустяки.

— Я боялась, что ты не придешь. Но я бы тебя все равно нашла. Я бы пришла к тебе в гостиницу.

— Жаль, что я этого не знал, а то бы не пришел.

Лора покраснела.

— Ты не так меня понял. Мне очень нужно с тобой поговорить.

— Не надо оправдываться. Куда пойдем?

— Пройдемся. Целый век не была на набережной.

Они пошли. Недавно пустая, набережная наполнилась людьми. Асфальт парил и на глазах из черного становился серым, и только в углублениях оставались мокрые пятна. По–вечернему пахли цветы. Отчетливо был слышен душный запах лаванды. Поля лаванды он видел по склонам Ай — Петри, когда подъезжал к городу. Лора с интересом оглядывала людей.

— Все так же, а главные теперь здесь не мы, — сказала она.

На каблуках Лора была почти одного роста с ним. Он никогда не видел ее на каблуках, и в его памяти она была ниже.

— Я познакомилась здесь со своим мужем, — сказала Лора. — Помнишь «Вегу»? Капитан «Веги» — мой муж.

— Догадывался.

— Мы были знакомы один вечер, и я влюбилась, как дура. Помнишь, я сказала, если не придет «Вега», я утоплюсь. Самое интересное, что я говорила правду. Я бы утопилась.

— Почему меня знают в твоей семье? — спросил он.

— Я знала, что ты об этом думал. Так пришлось. Сначала пришлось рассказать старшей дочери, потом сыну, теперь Наташке.

— Лестно.

— Нет. Не очень, — сказала Лора. Она посмотрела на него, и он почти не заметил, что ее лицо пополнело и стало расплываться, так оно было похоже сейчас на то, которое он помнил.

— Я сказала мужу, что ты моя первая любовь.

— Зачем?

— Так пришлось. Он обещал вернуться через год и просил его ждать. Сначала я верила и ждала, а потом верила все меньше. Я не знала, что с собой делать и куда себя деть.

Они шли в толпе, не замечая людей.

— Я видел вчера Кулеша, — сказал он.

— Говорили обо мне? — спросила Лора.

— Почти нет.

— Но все–таки говорили?

— Мельком. Можно задать тебе вопрос?

— Спрашивай. Я пришла, чтобы все тебе объяснить.

— Почему ты не сказала мужу правды?

— Я ненавидела Севку.

— Тем более. Проще было сказать правду.

— Тебе кажется проще? А мне легче было назвать тебя.

Они дошли до Гавани. То, что Лора знала про него и про себя тогда, явилось теперь для него открытием. Это было еще одно открытие, которое он сделал в этом городе.

Лора неожиданно свернула в проход между кустов граната. Он пошел за ней. Кусты были мокрые, и скамейка под ними была тоже мокрой.

Лора спросила:

— Помнишь это место?

Он не знал, что именно он может помнить.

— Здесь стоял твой ялик.

— Правильно. Здесь.

У бетонного причала терлись бортами ялики, моторные лодки, шлюпки. Тогда причала не было и лодки вытаскивали на берег.

— Амфору помнишь? Самое интересное, что ее нашли, — сказала Лора.

— Я знаю. Мне сказал Севка.

— Мы с ним почти не видимся. А если видимся, то случайно.

— Амфору нашел Сережка Родецкий. Мой дружок. Если бы я нашел тогда амфору, я бы ее продал. А теперь я мог быть судьей и тоже дал бы Сережке десять лет. Я только в городе заметил, как сильно переменился.

— Все меняются.

Они снова вышли на набережную и пошли к мосту.

— Я слышала, что во время войны в городе продавали розовое масло. Но не знала, что он твой друг, — сказала Лора.

— Он учился в нашей школе. Ты его, наверное, не помнишь?

— Не помню.

— Еще один вопрос. Ты любишь мужа? — спросил он.

— Раньше очень любила. Он стал сильно пить. Раньше мне его удавалось сдерживать, теперь нет.

— Он, должно быть, намного старше тебя?

— На двадцать пять лет.

— Все понятно. Ревнует.

— Я тоже об этом думала. После рождения сына он на несколько лет затих. Пьяным он все время вспоминает тебя. Хорошо еще, что тебя, а не Севку. Я бы совсем с ума сошла.

Лора шла и смотрела прямо перед собой, и левый глаз ее сильно косил.

Посередине набережной, в толпе, он увидел седую голову и лицо юноши. В шум толпы ворвалась песня. Раздвигая толпу, прошла шеренга мужчин и женщин, держа друг друга под руки. Женщина в центре шеренги увлекала всех вперед. Она встряхивала головой, убранной цветными лентами, и изо всех сил выкрикивала:

— «Ой ты Галю!..»

Мужчина рядом с ней в украинской косоворотке широко раскрывал рот:

— «Галю молодая!» — Его жилистая шея раздувалась от напряжения. Остальные тоже пели, но не так старательно.

Первая шеренга прошла, и за нею тут же надвинулась вторая. Вторая шеренга тоже пела:

— «Речка движется и не движется…»

Перед обеими шеренгами стояла ясно выраженная задача перекричать друг друга. Но так как первая не слышала вторую, а вторая первую, тем и другим казалось, что они поют громче. Они прошли, и через несколько шагов их уже не было слышно в шуме толпы.

Мужчина с лицом юноши и седыми волосами сказал:

— Здоровое начало нашей действительности. — Он медленно поворачивал голову, голубые глаза его спрашивали: «Ну как? Ничего сказано?» К нему подошли оттиснутые в толпу обе женщины, которых он видел вчера возле гостиницы, Саня и Вика. Когда они проходили, Вика обернулась. Она, наверно, видела их раньше и ждала, когда они пройдут. Он кивнул головой, но Вика не ответила, потому что разглядывала Лору. Мимо, ныряя в просветы между гуляющими, пробежали трое пареньков. Они догоняли шеренги, прижимая к животам транзисторы, запущенные на полную мощность.

Он не знал, заметила Лора Вику или нет. Лучше бы не заметила.

— Кто это? — спросила Лора.

— Кого ты имеешь в виду?

Лора промолчала. Она остановилась, не доходя до моста.

— Ну вот, исповедалась, и стало легче, — сказала она. — Я пойду. Не буду тебе мешать.

— Это киношники, — сказал он. — А девушку зовут Вика. Моя попутчица. Мы вместе вчера приехали.

— Ты женат?

— Нет.

— И не был?

— Нет.

— Почему?

— В таких случаях говорят: не хватило времени. Жаль, что ты спешишь. Больше, наверное, не увидимся. К тебе я прийти не могу…

— Я не очень спешу,

— Пойдем в «Алые паруса»?

— Разве еще есть этот ресторан? Где он теперь?

— Кто вчера приехал — я или ты? Он там же, где и был, только называется «Золотой берег».

— Да. Глупо. Живу в городе и ничего не знаю. Пойдем.

Их уже заметили на набережной. Какой–то парень, проходя в толпе, сказал своему приятелю:

— Понял? От Гавани начал. Учись, как надо кадрить.

Ему не хотелось еще раз встретиться с Викой. Против магазина «Все для курортников», где он ее видел, Вики не было. Лора шла рядом с ним, высокая, полная и очень заметная, с красным цветком розы у левого плеча. В толпе Лора, наверно, была одна такой белокожей.

Лора сказала:

— Забыла, как загорают и как купаются. Во время войны я жила в Петушках. Во сне видела пляж, море, набережную. Особенно зимой. Ужасно холодно бывало зимой.

Толпа перед рестораном «Золотой берег» как будто не расходилась со вчерашнего вечера. Дмитрию Сергеевичу показалось, что он узнает лица. Тот же швейцар стоял у открытых дверей и объяснял, что Крым — это не Конотоп.

Они прошли в ресторан через гостиницу. Зал был переполнен, и он попросил вызвать Додика.

Додик вышел в вестибюль через служебный ход.

— Кто меня звал? — спросил он.

В вестибюле никого, кроме них, не было.

— Я, — сказал Дмитрий Сергеевич, — вчера нас познакомил мой приятель.

Додик смотрел печальными бархатными глазами.

— Не помню, не знаю, — сказал он и ушел, неуклюже переваливаясь.

— Как волка ни корми, он в лес смотрит, — сказал швейцар. Он запер дверь, к неудовольствию тех, кто был на улице. — Вы были вчера с товарищем Кулешом? — спросил он. — Сейчас все устроим.

Их подсадили к общему столу. Но те, кто с ними сидел, все время танцевали. Когда они вошли в зал, он увидел компанию киношников и с ними Вику. Стол киношников был у окна, напротив эстрады, и Вика сидела к ним лицом.

— В этот ресторан меня привел муж, когда мы познакомились. В тот вечер я была в ресторане первый раз в жизни, — сказала Лора.

Она отказалась от сухого вина и выпила с ним водку.

Он пошутил:

— Умеешь.

— Научилась. Я хотела отучить его пить и пила с ним на равных. Сначала это помогало. Когда мы выпивали в компании, он боялся раньше меня опьянеть. Он не пил почти пятнадцать лет.

— Я тебя помню с тех пор, как ты возле ялика натиралась вазелином, — сказал он.

— Зачем?

— Чтобы судорог не было. Ты и Севка собирались плыть к Аю — Дагу.

Лора покраснела.

— Сегодня у нас все как бы тоже в первый раз, А у меня такое чувство, как будто мы не расставались, — сказал он.

— Это потому, что я о себе все рассказала. Девушка за тем столом — ты, кажется, сказал, ее зовут Вика — на самом деле только попутчица?

— В общем, попутчица. Она актриса. Снималась в кино.

— Она красивая. Сколько ей лет? Я перед ними теряюсь. Мне кажется, они больше меня все знают.

За стол вернулись их соседи, две пары. Все четверо молодые. Женщина напротив Дмитрия Сергеевича сказала:

— Давайте быстро пить. Он изумительно играет. Правда, здорово?

Она очень быстро жевала закрытым ртом и таращила глаза.

Оркестр заиграл после небольшого перерыва, и она, стоя, дожевывала ломтик лососины и торопила своего партнера:

— Пошли, пошли…

Ее подруга сказала:

— Безобразие, поесть не дадут!

Дмитрий Сергеевич смотрел на Лору. Слышно было, как она надевала туфли.

— Совсем отвыкла от каблуков, — сказала она и покраснела пятнами от шеи.

Он засмеялся, потому что хотел пригласить ее танцевать.

— Раньше ты так не краснела, — сказал он.

— Краснела. Всегде так краснела. Просто раньше я не была такой белокожей.

— Прошу прощения, — сказала Вика. Она улыбнулась Лоре, потом ему.

Он не видел, как она подошла. Появление Вики было не очень приятным. Он обозлился, и Вика это заметила. Она стояла и улыбалась. Вика успела загореть и выглядела очень юной, не старше двадцати лет. Лора сказала:

— Тебя приглашают.

Он встал и пошел с Викой к эстраде. Когда он встал, за Викиным столом зааплодировали.

— Это нам? — спросил он.

— Это мне, — сказала Вика. — Я выиграла бутылку коньяка. Коньяк мы можем выпить вместе.

Он злился на себя и на Вику. На себя — за то, что не мог послать ее к черту, и на Вику — за ее навязчивость.

— Я наглая? — спросила Вика.

— Бесцеремонная.

— Обидно. Наглая лучше. Сильнее. Вот вы наглый. У вас наглые глаза.

Лоб его покрыла испарина. Он всегда чувствовал себя подловатым, ксгда расставался с женщинами.

— Все принимаю, и давайте на этом кончим, — сказал он.

Но Вике вовсе не хотелось ничего кончать.

— Вы предлагали в городе начать. Я видела вас сегодня на пляже. Почему вы сбежали?

— Испугался, что вы подойдете.

— Вот это неправда. Трус так легко в этом бы не сознался. Я вам звонила. Почему вы не спрашиваете, как я узнала ваш телефон?

— Не любопытен.

— Я даже была в вашем номере. Роскошный номер. Если хотите, пойдем после ресторана к вам. Мои друзья — очень милые люди. Вам будет с нами интересно.

— Я не один.

— Вы любите древности?

— Я сам древний. Я уехал из этого города тридцать лет назад. Тогда она была моложе вас.

Он сдерживался, потому что знал больше, чем она. Он открыл для себя, что жизнь имеет три измерения, Он жил в двух из них. Но Вика была уверена, что знает не меньше. Ее руки лежали у него на плечах, и она снизу смотрела ему в глаза. Даже в том состоянии, в котором был он, он понимал, что глаза у Вики красивые.

— Подруга детства, — говорила Вика. — Вот об этом я не догадывалась. Я думала, что вы подцепили ее на набережной. Проводите меня.

Саня поднял над столом бутылку коньяка и показал ее Вике.

— Выпейте с нами. — Это он сказал Дмитрию Сергеевичу.

— В другой раз.

Вика сказала:

— Саня, закажи еще бутылку.

— Все к лучшему, все к лучшему, — сказал мужчина с лицом юноши и седыми волосами. Он медленно поворачивал голову на длинной шее, оглядывая поочередно всех за столом.

На него больше никто не обращал внимания. Он пошел к своему столу и слышал, как у него за спиной Вика кому–то ответила:

— Наоборот. Я проиграла. Саня, закажи еще бутылку.

Лоры за столом не было. Он расплатился с официантом и вышел. Лора стояла в вестибюле. Она перед зеркалом поправляла волосы.

— Видишь, ты еще нравишься молоденьким девушкам, — сказала она.

После дождя стало прохладней, может быть, так им показалось после душного ресторана, Народу на набережной не стало меньше. Она была похожа на праздник, которому не бывает конца. На веранде ресторана «Украина» играл джаз и танцевали. Несколько пар танцевало внизу, прямо на асфальте набережной.

— Тридцать лет — это очень много, если вспоминать все подробности. А в общем, они прошли незаметно, — сказала Лора.

— Я тоже не замечал время, пока не приехал. Город очень изменился. Не пойму, к лучшему или к худшему.

— Я не заметила. Наверное, пригляделась. А мы изменились…

— Просто ты и город менялись вместе, на глазах друг у друга, а с тобой мы долго не виделись. Ты не помнишь Сережку Родецкого и Витьку Зателепу?

— Ты уже спрашивал. Не помню.

— Да. Ты говорила. Витьку убили каратели. У меня было много знакомых горцев. У него тоже. А Гришу–грека ты знала? Чистильщика сапог?

— Разве он грек? Греки после войны уехали на родину.

— Но его–то родина здесь. Куда ему уезжать?

Они шли по улице Шевченко. Кто–то еще шел в одном направлении с ними, но его не видно было в темноте.

Лора сказала:

— Не могу больше. Вовсе отвыкла от каблуков.

— Сними туфли.

— Ты думаешь? — спросила Лора.

Он остановился.

— Конечно, сними.

Лора оперлась на его руку. Она сняла сначала туфли, потом чулки.

— Как будто заново на свет родилась, — сказала она, когда они снова пошли.

Они шли рядом по темной улице. Не видя в темноте Лору, он чувствовал, что она стала ниже.

Тот, кто шел впереди них, переходил освещенную мостовую. Лора сказала:

— Не надо дальше идти — меня встречают.

Каменная лестница по ту сторону мостовой была тоже освещена, и наверху стоял мужчина в полосатой пижаме.

— Я пойду с тобой. Все это глупо, — сказал он.

— Согласна. Глупо. Идти со мной тоже глупо. Утром я к тебе зайду. Если хочешь, пойдем на пляж.

Лора ушла, и он остался один в темноте улицы.

Лора перешла мостовую и стала подниматься по лестнице. Мужчина взял у нее туфли, и они ушли в тень собора.

Он вернулся в гостиницу и нашел в номере записку от Кулеша. «Где пропадал? — спрашивал Кулеш. — Старался помочь Вике тебя найти. В следующий раз оставляй координаты». Внизу была приписка: «Дима, я правда вас искала, а ваш товарищ мне помогал. Вы не забыли? Мы уже два дня в городе. Жду. Вика».

Он подумал, что Вика его уже не ждет.

Ему всегда казалось, что женщины, которые хорошо к нему относились, обязательно хотели выйти за него замуж. Мысль о том, что многие из них просто его любили, никогда раньше не приходила ему в голову.

Утром он искупался под душем, побрился и ждал Лору. Он не хотел думать, как Лора будет выглядеть на пляже, но все время помнил женщину, которая играла на пляже в волейбол. Почему он думал о ней, он сам не знал. Лора совсем не была на нее похожа.

Потом он сидел в гостиной и думал, что вместо пляжа предложит Лоре автомобильную прогулку в Алупку или к водопаду Учан–су, а после можно будет пообедать в ресторане «Парус».

Он ждал Лору, а пришла Наташа.

В дверь постучали, и он сказал:

— Войдите.

Дверь приоткрылась, но он не сразу увидел Наташу, потому что смотрел выше. Наташа повернулась к нему спиной, очень старательно закрывая за собой дверь. Наташа осталась у двери.

— Мама просила передать, что не придет, — сказала она. Она была очень взволнована поручением, которое выполняла. Но она никогда не была в гостиницах, и потому ей очень хотелось все разглядеть. Она держала в руке какую–то бумажку.

— Иди сюда, — позвал он. — Это мне?

Наташа подошла и протянула ему бумажку.

— Нет, — сказала она. — Мама написала, чтобы я вас могла найти.

Пока он читал, а читал он долго, Наташа стояла и оглядывалась по сторонам. На бумажке была написана его фамилия, имя и отчество. Он смотрел в записку и не понимал, откуда Лора знала его отчество. Он отчества Лоры не знал.

Наташа спросила:

— И вы один здесь живете?

— Один. Тебе нравится? Пойдем посмотрим.

— Мне некогда, — сказала Наташа, но пошла за ним.

Они посмотрели сначала кабинет, потом спальню. В спальне он достал из шкафа коробку дорогих конфет. У него была привычка всегда держать дорогие конфеты. Он подумал: как Наташа объяснит дома, откуда у нее такие конфеты? Но теперь это не имело никакого значения.

Наташа спросила:

— Это все мне? — Она повернулась, чтобы уйти, но не ушла.

— Можно мне задать вам один вопрос? — спросила она.

Он понял, что ей очень важно задать свой вопрос, что она все время хотела его задать — просто она о нем на минуточку забыла.

— Как вы бегали за моей мамой? — спросила она.

— Тебе это необходимо знать?

— Очень…

— Назови сразу, не думая, имя мальчишки. Ну, не думая, сразу.

— Юрка Галкин! — выкрикнула Наташа и прикрыла ладошкой рот.

— Я бегал за твоей мамой так же, как Юрка Галкин бегает за тобой.

Он проводил ее до дверей.

— А он за мной совсем не бегает, — сказала Наташа.

Его рука лежала у нее на затылке. Ему на мгновение стало страшно, такой тоненькой была ее шея.

Он постоял в гостиной. Он прожил в этом номере три дня, но комнаты все равно оставались необжитыми. После того, как ушла Наташа, он почувствовал это особенно остро. Он позвонил в порт — на Одессу из Севастополя с заходом в Новороссийск отплывал теплоход «Абхазия». Он поблагодарил и повесил трубку. Потом он позвонил по внутреннему номеру в «бюро услуг» и заказал такси. На письменном столе лежал листок почтовой бумаги с рисунком «Терека» и двумя фразами: «Димка, будь счастлив», «Дима, ты счастлив?». Он разорвал листок и бросил его в корзину. На чистом листке он написал: «Вика, не злитесь на меня. Мы живем в разных измерениях, и в этом никто не виноват». Он вложил записку в конверт и написал на нем: «Местное, Дом отдыха ВТО, Вике Макаровой». Он зачеркнул «Вике» и написал сверху «Виктории».

Потом Дмитрий Сергеевич сидел в гостиной и ждал такси. Он во второй раз уезжал из этого города, как бы заново прожив жизнь. Он повзрослел. Оказывается, можно повзрослеть и в сорок семь лет.

В гостиной пахло морем. Так устроены моряки: на берегу они слышат запах моря, а в море им чудится запах земли.

Content

Балтер Борис Исаакович Проездом

Борис Балтер Проездом Повесть