Кожушаная Надежда Павловна

Дыховичный Иван Владимирович

Прорва

Надежда Кожушаная

Иван Дыховичный

Прорва

Киносценарий

Лауреат «Золотого Овена» за лучший сценарий

Коня привезли ночью.

С трудом заставили выскочить из вагона, с трудом удерживали. Рассматривали.

Конь был огромный, черный, напуганный, косящий глазами, нервный. Горячий. Настоящий.

— Хорошо. Хорошо, — говорили милиционеры и конюхи.

— Нервничает.

— Обучим. Да? — потрогали коня за холку, и конь оскалился.

— Хорош.

— Мало времени.

— А что делать? Надо. Хорош.

— Будем учиться? — спросил начальник конвоя и ущипнул коня за бок.

Конь взвился и заржал: так коней не щиплют.

— Ай, хорош! Так бы и придушил! — сказал начальник конвоя и засмеялся.

Анну выпустили утром, в то время, когда обычно в витринах выставляли новые яства.

На выходе проверили документы: паспорт, пропуск, тщательно сверяя фотографию с ней самой.

Выпустили.

Она была уверена, что ее вернут, она шла и чувствовала только спину. Свою.

Ее окликнули, попросили вернуться:

— Застегнитесь, пожалуйста. Вас в метро не впустят. Вы знаете, где метро? — и он улыбался вежливо, как предупредительный плакат.

Анна застегнулась, оправилась, пошла. А Плакат окликнул, теперь уже строже:

— Гражданка! — и показал еще одну, не замеченную Анной опасность: поливальная машина, символ утра и благополучия, везя перед собой фейерверк разноцветных брызг воды, едва-едва не обрызгал Анну.

Анна пропустила машину, машина сбавила фейерверк, а Плакат покачал головой: бывают же такие рассеянные граждане!

Она подошла к метро, и метро открыли тотчас же, как будто ждали только ее.

Люди входили внутрь и радовались, что есть метро и что метро такое красивое.

— Не поеду я никуда! — пошутил веселый парень в вышитой рубашке и уселся на скамейку под мозаикой. — Буду здесь жить!

Наверное, он был любимец, потому что остальные «вышитые рубашки» весело и охотно засмеялись и стали шутить на шутку:

— А мы тебе подушку принесем!.. А работать кто будет за тебя?.. А он будет подельщиком!.. Конечно, в таком дворце любой согласится!..

Дома Анна разделась и вылила на себя два флакона одеколона. Драла кожу так, как будто хотела ее содрать. Чтобы выросла новая кожа.

Ей хотелось изменений. Она выложила вещи из шкафов, сдвинула с места кресло, сняла картину. Начинала и бросала переустройку, забывая, чего же она хочет. Устала, наконец, добившись полного разгрома. Села.

Муж, вернувшийся с работы, убежденный, что Анны нет и не будет больше никогда, увидел разбросанные вещи, охнул и присел на пол в коридоре; он знал, к о м у именно нравилась его жена.

Услышал мужской голос в спальне. Заглянул.

Жена, Анна, красавица, дворянка, умница, абсолютно пьяная лежала в кровати, курила и говорила мужским голосом:

— А вы любите интермедии? — и отвечала другим мужским голосом: — «Добрый вечер, здрассте!» — так начинались в то время все интермедии.

Через четверть секунды мужа в коридоре уже не было. Он был в кабинете, звонил подчиненному:

— Как Рабфак?.. Хорошо. Хорошо. Что?! Кал?! Чем пахнет?! Немедленно вызывайте специалистов. Докладывать все, — и чуть не задохнулся от того, что говорить пришлось деловито и строго, а сердце колотилось совсем в другом ритме.

Семья кончилась. Надо было утверждаться в работе.

Он закрылся в кабинете и выронил ключ. Наклонился, чтобы поднять его, услышал вопль из спальни:

— Саша-а-а-ао-у!..

Тихо-тихо, долго поднимал ключ и застыл, согнувшись, потому что Анна была уже у дверей, крепко прижалась губами к замочной скважине и сказала филином:

— Угу!

Муж выстоял, так же согнувшись, пока она не успокоилась и не ушла.

Он положил ключ в карман. Ключ оглушительно звякнул о мелочь. Тихо-тихо, долго-долго садился на кожаный диван. Диван не скрипнул. Отпустило.

Конь оказался на редкость умным, потрясающе умным и талантливым конем. Схватывал на лету, только быстро уставал учиться, а заставить его работать уставшим было просто невозможно.

— Хорошо, — говорили конюхи.

— Бурдюка на него нет, — сказал кто-то. Тренер стал суровым и опять взялся за тренировку.

Анна шла по улице и чувствовала, что от нее исходит незнакомое ей раньше вожделение. Она была самкой, готовой к совокуплению. Как будто вчера над ней не надругались, а наоборот — омолодили ее и влили в нее жизнь и похоть.

— Какая! — обернулся один.

— Вот бы кого нам в продавцы! — восхитилась группа. — Все товары бы распродали!

— Одна? — спросил другой.

— Одна, — сказала Анна.

Он немножко пошел рядом испугался и отстал. И она опять побыла одна.

— Съем! — Адвокат схватил ее за плечи и сжал. Нежно и почти страстно. — Или увезу в Канны, — купил цветов, отдал с поклоном.

— Вы сегодня удивительно опасны. Как это делается? Вам нужен личный поэт, я вас познакомлю. Я сам, к сожалению, слишком порочен для вас. И моя порочная страсть — монстр по фамилии Горбачевская. Кажется, я рассказывал. Какое дело!! Четыре трупа — и ни малейшего раскаяния! Сытая, довольная тварь. Я стал поэтом монстра!.. А вы знаете, что мы с вами сегодня самая красивая пара в Москве тысяча девятьсот тридцатого?!. И очень может быть, что трупов у Горбачевской оказалось не четыре, а гораздо больше! Вот сколько! — и он показал на колонну физкультурников и расхохотался во все горло. — Нет, вы еще никогда не были так опасны! — он поцеловал ей руку, и она прижалась к его плечу и погладила его за ухом.

— Ну вот, — Адвокат покраснел, растерялся и больше не говорил про монстра Горбачевскую.

А ночью Анна остервенело ласкала мужа, совершенно потерявшегося от страха. Он то замирал, то кидался на нее, стараясь изобразить обезумевшего от страсти зверя. Не получалось.

— А так можешь? — говорила Анна, и слова ее, если по порядку, не укладывались никакой логикой. — Возьми же меня, идиот! Родной мой, Саша, стыдно! Застрели его! Скотина! — и била мужа по лицу. — Сделай что-нибудь! Лакей, гадина! — и рыдала так, как надо было сразу порыдать. И орала в потолок и подушку.

Фуэте у Балерины сегодня получилось.

Это было не фуэте — наваждение.

Она крутилась полминуты, минуту, полторы минуты… и никак не могла остановиться. Зал взорвался аплодисментами, замолк, опять взорвался и пришел в полный экстаз, когда Балерина, наконец, остановилась, высоко задрав ногу.

Аплодировали стоя. Один из почитателей едва не вывалился с балкона, успели поймать. Можно было подумать, что это не балет, а съезд народных депутатов — так аплодировали!

Она убежала за кулисы:

— Мне кажется, я больше никогда не смогу! — и расплакалась.

Василий с цветами от организации вошел в кулисы.

— От нашей организации! — сказал он и пожал Балерине руку. — Самой прекрасной балерине!

— Смотрите, не влюбитесь! — сказал кто-то, и все засмеялись.

Сказали так, наверно, потому, что Василий был очень красив. Его сразу хотелось влюбить в себя. Или хоть в кого-нибудь.

Василий хотел сказать речь, но от волнения сказал глупость:

— Я не имею отношения, Надежда Павловна, но вы так не похожи на всё!

— Вообще ни на что? — наспех пококетничала Балерина, и все засмеялись.

— Да ну! — махнул рукой Василий. — Не умею я говорить ваши речи! — и быстро-быстро зааплодировал.

И все зааплодировали.

Надежда Павловна улыбалась, пожимала плечами, счастливая и смущенная. Потом, решившись вдруг, повторила кусочек фуэте: покрутилась вокруг себя, вместе с цветами.

— Ну просто здорово! — крикнул Василий, и все аплодировали. Быстро-быстро. И в восхищении мотали головами: невероятно! Небывало!

Перестали аплодировать. Помолчали. Вздохнули. Пауза.

— Браво! — крикнул кто-то, и все опять зааплодировали. Быстро-быстро. Бешено.

— Аня, — говорил утром муж, одетый, проверяя кобуру с пистолетом. — Сегодняшний вечер я не отменю. Что хочешь делай, думай. На службе очень тяжелое положение. Может полететь всё. Всё, — подумал, стоит ли рассказывать, и рассказал. — Нам пришлось заменить лошадь. Новому нужен черный конь. Только черный и только конь. За такой короткий срок коня может обучить только Бурдюк. Кто может дать Бурдюка, ты знаешь. Я сказал всё.

По радио передавали аплодисменты.

— Сделай погромче, — попросила Анна. Муж сделал.

Пауза.

— Я не могу подвести страну! — крикнул муж.

Анна не ушла. Наоборот. Она нарядилась, накрасилась и очень хорошо подготовилась к приему гостей.

Гости пришли. Ужин продолжался. Кто-то из гостей, как две капли воды похожий на мужа Анны. Еще двое — похожих уже между собой, похожие на своего начальника, не такого, как начальник мужа Анны. Василий. Адвокат. Анна.

— А какая она? — спрашивали у Адвоката.

— Горбачевская? Как бы вам ее определить?.. Она из тех, кто согласен на один процент. Есть такие, среди смертельно больных. «Доктор, сделайте мне операцию!» «Дорогая, девяносто девять процентов, что операция не поможет». «Да?» «Да». «И все-таки сделайте». — Сложно, — сказал Василий.

— Нет, а внешне какая? — спросил кто-то.

— Такая… продолговатая, — подумав, определил Адвокат. — В тюрьме, без грима, похожа на немолодого мушкетера. И пахнет от нее, извините, как от бочки из-под кислой капусты. Я не шучу.

— Фу!

— Не понял.

— А любовь? — и засмеялись.

— Какая любовь!.. Заманила, убила и расчленила, предварительно ограбив, четверых мужчин.

— Сколько?!

— Вообще, интересно было бы посмотреть на этих четверых, — засмеялся Адвокат. — И поспрашивать: зачем?! Видимо, она олицетворяет собой специфический вид вожделения. Советского вожделения.

Замолчали.

— Очень вкусное оливье, — сказал усатый.

— И вы будете защищать?

— Непременно. Я преклоняюсь перед невозможным. Слаб. И я, знаете, предложил ей тот самый процент, который может ее спасти.

— Спасти?!

— Да. Мы откажемся от трех из четырех трупов: они доказаны косвенно. И если на свете возможен один процент, моя подзащитная сделает так, что ее выпустят вообще и насовсем.

— Вообще?

— Да! Я велел ей забеременеть. А?! Ха-ха! Знаете, что она сказала?! «Спасибо». Жаль, что ее не выпускают даже на прогулку.

— А у вас есть дети?

— Не надо пошлить, — поморщился Адвокат.

— Когда я кого-нибудь убью, я приду к вам, — сказал Василий. — Саш, давай кого-нибудь зарежем и придем к нему?

— Нам же не забеременеть, — отшутился муж Анны.

— А когда она убивала: до или после? Или во время?

— Или вместо?

— Обидно, если «вместо».

— А ужинать давала? Или так?

Анна посмотрела в окно: там ехали шесть поливальных машин.

Когда машины за окном проехали, окатив Анну холодной водой, в комнате был уже другой разговор.

— Город надо начинать строить с театра, — сказал Василий. — Если бы вы знали, какой балет мы вчера посмотрели!

— Вы идиот, — спокойно возразил Адвокат. — Город надо начинать строить с острога. Потому что иначе, пока вы строите театр, у вас его разворуют по косточкам. А моя Горбачевская вырежет за ужином всех ваших строителей.

— Вы прямо влюбились в Горбачевскую!

— Я влюблен в сложность, — помрачнел Адвокат. — А как всякий влюбленный, забыл, что о любви нельзя объяснять. А водку надо называть водкой, а не «рыковкой». И не «хлебным вином». Пойду-ка я домой.

Замолчали.

— Анечка, ты почему не садишься?

— Спой!

— Она не поет.

— Да? А такое лицо, как будто поет.

— А у нее нет сестры? Если бы у нее была сестра, я бы женился на ней.

— Она в Париже, — улыбается Анна. — Она уехала до того, как Саша, — она показала на мужа, — нас экспроприировал.

Помолчали.

— «Отговорила роща золота-ая», — запел Василий, подыгрывая себе на гитаре. Подтянули.

Адвокат уходил, Анна провожала. Он надел калоши и раздраженно заключил:

— Если человек боится воды, ему не надо работать, например, в бассейне. Еще и спасателем. Это же так просто.

— Я не боюсь воды, — сказала Анна. Он щелкнул пальцами, сожалея, что она не поняла. Подумал. Погрозил: поняла, но притворяется. Ему стало грустно.

— Ай-яй, — сказал он. — И вообще, вам нужен совсем не поэт. Нет, я сказал пошлость. Ерраре хуманум… Еще хуже сказал. Вот как только я пообщаюсь с вашими друзьями, я немедленно становлюсь пошляком! Зачем вам?.. Ушел, — ушел.

Уходили остальные.

— Я не понимаю таких, как ваш Адвокат, — сказал двойник мужа. — Совершенно невоспитанный.

— А про то, что город надо строить с театра, сказал Горький!

— Ему в цирке смешить.

— Анечка так и не спела.

— А как Аня играет в покер!

— А на раздевание?!

— Я ее украду! — сказал усатый. Щелкнул каблуками, почти как офицер, но в горле запершило. Он откашлялся и выплюнул на пол то, что першило. Сказал, сообразив:

— Ой.

— Я уберу, — улыбнулась Анна.

— Ну что, выпустим ему Бурдюка? — спросил Василий двойника мужа.

— Придется, — ответил двойник.

— Василий, — ахнул муж. — Владимир!

— Радоваться рано, — сказал усатый и рыгнул.

— Ребята, я не забуду! Парни! Я не мечтал, парни! — кричал муж.

— А мечтать не надо. Надо действовать. А мечтать будут прекрасные женщины.

Анне поцеловали руку, все, по очереди. Ушли.

Она стояла и молча смотрела на мужа. Муж, довольный, пряча глаза, одевался и проверял кобуру.

— Вот видишь! Еду за Бурдюком!

Анна взяла со стола чайник и с размаху влепила им в голову мужа.

Он убежал, и она опять осталась одна. Орала и крушила дом…

Адвокат подошел к дверям своей квартиры, но, подумав, перешел лестничную клетку и позвонил в квартиру Писателя.

Тот открыл резко, не спросив. Узнал, расплылся, как ребенок, приготовивший сюрприз, сказал: «А!» — и за рукав повел Адвоката к письменному столу, посадил читать новое, только что написанное.

— А вдруг меня сегодня стошнит? — спросил Адвокат.

— Читай! — крикнул Писатель.

Адвокат начал. Писатель дождался, когда барская и нежная вежливость сошла с лица Адвоката… когда Адвокат вернулся к началу, чтобы повторить прочитанное. Предупредил:

— Сегодня мне ничего не говори. Пожалуйста.

Адвокат мрачно хахакнул на словесную находку, ожил и плюнул в сторону Писателя, чтобы не сглазить:

— Уйди!

— Дальше читай! — крикнул Писатель и побежал на кухню за чаем.

Процитировал на кухне сам себя (он всегда знал наизусть то, что писал). Выглянул в окно и сказал голосом диктора радио, громко, так, чтобы его было слышно с его шестого этажа:

— Говорит Москва. Московское время полтора часа, — посмотрел улыбаясь на остановившегося в изумлении прохожего, вернулся к Адвокату:

— Я тебе завидую, потому что ты этого еще не читал и только сейчас прочтешь.

Опять убежал на кухню, опять высунулся к изумленному прохожему:

— Чайковский. Полонез Огинского, — и на полную мощность врубил бой курантов, начавшийся по радио.

И именно под бой курантов пришла беда. Почему-то.

Рабфак, конь, черный, умный, при помощи Бурдюка уже и ходил, и гарцевал, и терпел человека на себе. Но!.. Услышав в первый раз в жизни бас геликона, сорвался вдруг и отказался быть умным дальше. Муж Анны, тренеры, конюхи, милиция — все, допущенные до коня, — стояли вокруг и не хотели верить в провал дела.

— Еще раз! Бурдюк!

Бурдюк еще раз вспрыгнул на красивую конью спину. Рабфак красиво прошел круг.

— Давай! — приказал муж Анны. Человек с геликоном подошел к Рабфаку и дунул коню в ухо.

Бурдюк лежал на земле, Рабфак фыркал и не давал себя держать.

— Это конец, — сказал кто-то. — Он не выдержит парада.

— Повторить! — крикнул муж Анны.

Бурдюк сел, геликон дунул…

— Это конец.

— Повторять!!! — крикнул муж Анны: такого провала не мог предположить даже он.

Анна собрала вещи и стояла с чемоданами у подъезда. Такси остановилось.

— На вокзал? — шофер улыбался. Поехали.

— Под праздник — уезжаете? — сказал таксист. — Кто же уезжает под праздник из Москвы?

— Муж умер, — сказала Анна.

— Плохо, — таксист подумал, притормозил. Сощурился… — А хотите, я вас развеселю?

И он повез ее мимо Кремля. По набережным Москвы-реки и, чтобы уж совсем было хорошо, запел голосом Козловского:

— Москва, Москва моя, Москва моя, красавица!..

Приехали.

— Ну что, стало веселей, правда? — спросил таксист.

— Спасибо, — улыбалась Анна.

— А вы говорите: «муж!..» — и такси уехало.

Подошел носильщик, взял вещи и удивился тому, что Анна такая красивая. Потом забыл, что она красивая: надо было нести вещи, и он стал думать о том, что несет вещи.

Анна шла за ним и смотрела, какой он большой и красивый и как он легко несет вещи. И потрогала его за шею.

Анна и носильщик были у нее дома. Он отдыхал от «бешеной» любви, которую они только что, вместе, пережили. Анна, голая, сидела на краю кровати и, составив локти на колени, рассказывала:

— Самое главное, что я пришла сама! Я сама попросилась. Он ухаживал. Два месяца он за мной ухаживал, он даже ни разу не тронул меня. И я два месяца рассказывала ему о Париже, — слезы потекли, наконец, хорошие, медленные, не истеричные. — А когда я пришла, он вызвал артистов, ночью! Для меня. Потому что я сказала, что люблю интермедии. Вот сколько есть интермедий, столько мне их и показали! — Можно было подумать, что ей нравится то, что произошло. По крайней мере, «интермедии» ей точно нравились. — «Добрый вечер, здрассте!»

— А потом… — она повернулась к носильщику и медленно, возя губами и помогая языком, как будто только что научилась и очень хочет уметь, стала целовать носильщику руки. Снизу вверх. Сверху вниз.

У носильщика побежали мурашки по телу. Он встал и убрал руки.

— Он умеет! — говорила Анна. — Самое главное — он умеет! — заплакала хуже, больше, ближе к истерике.

Носильщик поднялся и надел штаны.

— Куда? — спросила Анна не своим голосом. — Сидеть.

Он не слушал, одевался.

— Зачем же так грустить? — продолжала Анна передразнивать кого-то. — У нас нельзя грустить, — вцепилась носильщику в штаны. — Сядь! Я сказала: сядь! Мне нельзя одной. Сядь, животное!

Он легко отстранил ее, ушел. Передергиваясь от неприязни.

— Вон отсюда! — крикнула она и, оставшись одна, опять выла и плакала в потолок.

— Гражданка Горбачевская, особо опасная и необъяснимая убийца, здравствуйте, — сказал Адвокат, входя в камеру к Горбачевской. — Докладываю. Двое моих коллег с прошлого века выразили восхищение от того, что я занят вами. Правда, письменно. Знаете, с каждым разом мое изумление от встреч с вами становится все менее изумительным, мне гораздо больше нравится рассказывать о вас почему-то. Надо что-то придумать. Как вы себя чувствуете?

Горбачевская сделала «необъяснимую» улыбку и ответила:

— Доктор сказал, что беременность просто показательная.

— Что… показательная? — помолчав, проговорил Адвокат.

— Вы сказали, что я должна забеременеть, — Горбачевская сощурила глаза.

Адвокат сел и изумленно развел руками:

— Вы что?! Но ведь вас не выпускали даже на прогулку?

Она сделала брезгливое лицо и фыркнула.

— И какой срок? — спросил Адвокат.

— Семь недель.

— Футы, ё… простите. Вы меня сбили… И что?

— Всё, — сказала она.

— Понятно.

Адвокат заткнулся, Горбачевская продолжила:

— Меня выпустят, мне нужно привести себя в порядок. А потом я вас отблагодарю. Мы поужинаем. Хотите — «Метрополь», хотите — у меня.

Он посмотрел на нее и увидел то, что видел все это время: Горбачевская поманила его пальцем, быстро и коротко обняла, зарезала, — и голова его покатилась прочь.

Он передернулся от отвращения и блаженства.

— Бог с ним, с «Метрополем», — сказал он. — Мне нравилась речь, с которой я выступлю в суде, я мечтал, как я потрясу…

— Да, мне говорили, что я у вас последняя, — она внимательно рассмотрела его. — Давайте, я расскажу о беременности после суда. Мне-то все равно.

— А кураж? — возразил Адвокат без энтузиазма. — Между прочим, я чувствовал, что я никогда не произнесу этой речи.

— Хорошо, я устрою. Какая разница, перед кем выступать? И откуда вы знаете, о чем вы мечтали?

— Действительно, — удивился Адвокат и ушел, чтобы она не догадалась.

На улице было лучше. Свежо, здорово, разумно, понятно, счастливо, определенно. Просто.

Там пели: группа «Осоавиахима» с большим макетом дирижабля.

Писатель очень любил превращаться в улицу и потому сделал «Осоавиахиму» под козырек, и «Осоавиахим» замахал ему руками.

— Допелся, идиот? — спросил Писателя его Друг, маленький, мягенький, без лица, в чесуче. — Слушай меня.

— Здравствуй, — «удивился» Писатель.

— Я достал словарь синонимов, но я положу тебе его в гроб, — сообщил Друг. — Когда тебя расстреляют, ты понял? Они два года искали повод тебя расстрелять, после письма к тебе Камю. И они его нашли.

— Ой, — Писатель взглянул на часы и заторопился. — Пойдем.

Они пошли. Потом — быстрее. Побежали. Друг рассказал:

— Узнал — случайно. Скажи спасибо, что я. Георгий тоже знает. Они приготовили суд. С большой буквы. Они сделают из тебя парашу, ты понял? Потому что нельзя сейчас в Москве, в стране, просто так сидеть и писать. Скажи спасибо, что я!.. Они написали, что ты — не гражданин.

Они добежали до «Гастронома».

— На секундочку? — попросил Писатель. — Нужно.

Они вбежали в «Гастроном», и Писатель увидел большую лохань со свежими карпами.

— Слушай, что придумал я! — кричал Друг.

— Вот эту, да? — Писатель выбрал самую большую и самую скользкую рыбу.

— Давай, — Друг, не замечая, что делает, полез в лохань ловить рыбу. Рассказывал шепотом. — Мы тебя спасем! Мы с Георгием выступим сами, понял? Ты понял? Гад, скользкая!.. Мы не дадим им сказать! Мы тебя ошельмуем сами, не по-ихнему! Мы тебя осудим, и ты отделаешься легким испугом! Ты должен только одно — молчать! Ты понял?!

— Да что ж вы, граждане? — подскочил изумленный продавец. — Есть же продавцы, сачок! Посмотрите на себя!

— Ты что, правда? — «удивился» Писатель.

Друг опомнился и обиделся. Пошел прочь, но на улице остановился и все равно решил быть бескорыстным. Дождался Писателя.

Хмуро заявил:

— Не понимаешь — не надо. Не хочешь унижаться до понимания — пусть. Обещай мне только одно — молчать. Все равно не понимаешь. Иди домой, я веду Георгия. Они не дадут тебе писать, ты понял? Раком встанешь — а не дадут. Не понимаешь. Ты — мертвый! А!.. Георгий просил дать ему что-нибудь ненапечатанное. Он сейчас пишет такую штуку, — и глаза Друга заблестели почти по-писательски. — Необычную. Хотел сначала тебя почитать. Я знаю, я для тебя ничто, но они, правда, тебя уничтожат, — закончил Друг почти как человек. Ушел.

Писатель рассмотрел витрину «Гастронома», восхитился ею. А потом все-таки оглянулся вслед Другу. Посмотрел удивленно. Серьезно.

Друг был настоящим Другом. Он вел Георгия к Писателю, и они обсуждали тихо, шепотом.

— «Несмотря на то, что он считался моим другом, сегодня я обязан быть искренним и принципиальным…» «Все считали его моим другом, и я обязан поэтому первым сделать заявление…» «Друзьями быть легко, гражданами — сложнее…»

— Смотри, смотри! — Друг даже остановился и придержал Георгия. — «Кто должен расправиться с человеком, нарушившим свой долг перед страной?!» «Друг». «Почему?» «Потому что иначе Дружба с большой буквы перестанет иметь смысл, тот великий смысл, который имеет. Который должна иметь!»

— Который имеет, — решил Георгий.

— Хорошо, — сказал Друг, и они помолчали еще один пролет.

— Нет! — Георгий остановился.

— Ну? — замер Друг.

— «Товарищи!» — сказал Георгий. — «Я прошу дать мне возможность лично уничтожить этого человека, который до сих пор считался моим другом!»

— Хорошо. Знаешь, ты все-таки молодец.

— Сейчас, чаю попьем, я запишу.

Они позвонили в дверь квартиры Писателя. Тишина. Друг тронул ручку — дверь оказалась открытой.

— Идиот, — сказал Друг. — Не дай Бог, напился! Он на самом деле ужасно уязвимый!

Они вошли — и остановились молча.

Прямо перед ними висел над дверью, Писатель. В пальто, брюках, не раздевшись, и длинный его шарф свисал и лежал одним концом на полу.

— Боже, — сказал Георгий. Глаза его заволокло.

— Идиот! — Друг сорвал с крючка, с потолка, шарф и пальто, бросил на пол плечики, которые поддерживали собой якобы Писателя. — Нет, я с ним не соскучусь. Думаешь, он просто так повесил? Он шутил! Как я сразу не подумал?!

— Какая глупость, — сказал Георгий обиженно.

Друг закурил, сел на порог и решил окончательно:

— Вот теперь!.. Именно теперь я гад буду, но я его — спасу! — и властно прижал к себе писательское пальто.

Опять носильщик — его звали Гоша — был в доме Анны, ласкал ее, очень любил ее, очень берег ее, молчал, потому что ей надо было, чтобы кто-то был все время рядом, но молчал.

Они уже никак не могли отделаться друг от друга, разойтись, разнять руки, потому что, если сделать паузу руками, пришлось бы разговаривать. Анна старалась все время держать глаза закрытыми, а Гоша все время старался, чтобы она открыла их. Он уже умел делать губами так, как она показывала, он иногда отбрасывал ее от себя, но все равно наступала пауза, когда ее тело становилось напряженным, а губы тонкими.

Он брал ее на руки и носил по комнате, потом увидел безделушку на комоде и подошел рассматривать безделушку и забыл про Анну: он всегда думал только о том, что делает. И не заметил, как она напряглась и сделала тонкие губы.

Открыла глаза — и злоба, страшная, бессильная, безысходная, опять наползла на нее.

Она подождала внимания. Внимания не было.

— А почему тебя зовут Гоша? — спросила она. — У нас в поместье было много крестьян, но что-то никаких Гош я не помню. Может быть, ты француз?

Он знал, что будет дальше, поэтому стал думать только о том, что пора уйти. И стал уходить.

— Я спросила, кажется, — сказала Анна. Он быстро одевался, не оглядываясь, чернея лицом, а Анна уже была одна и поэтому мяла ногами постель, рвала подушку и орала в потолок:

— Я другому отдана.

И буду век ему верна!! — и, вскочив, бежала за Гошей и цепляла его за волосы и рукава. — Гоша-а-а-о-у!

Он ушел — опять в последний раз, — и Анна кидала ему вслед что-то из вещей и обуви. Потом ей понравилась дверь квартиры напротив, и она стала кидать обувь туда. Оттуда выглянули, улыбаясь, в мгновение спрятались, и у Анны появился новый смысл на эти десять минут:

— Милая! Добрый вечер! Что же ты прячешься?! Счастье мое, не грусти! Выйди, сволочь, или тебя расстреляют, я сказала!..

Потом она устала и вернулась в квартиру и, захлопнув одну за другой двери, обнаружила за дверью спальни мужа, который скорчившись сидел на полу и уже не плакал.

Анна охнула, а муж сказал, не вставая:

— Сука. Ты знаешь, что мне нельзя разводиться. Никто тебя не насиловал. Сука. Проститутка. Дворянская.

Она не шевелилась и слушала внимательно: впервые муж был похож на мужчину. Ей даже стало страшно на чуть-чуть, потому что глаза его налились кровью.

— Зарублю! — сказал он и встал с колен. — Готовсь!!!

И через четверть секунды вылетел из кабинета с настоящей шашкой. Жаль, что шашка не входила в параметры квартиры: ни зарубить, ни размахнуться, все время какие-то двери и потолки на пути.

Анна посмотрела, как шашка врезается в притолоку и успокоилась, как будто ее надо было оскорбить и напугать шашкой, чтобы успокоить.

— Я помою посуду, — сказала она и ушла на кухню.

— И я ее спас! — сказал муж и опять заплакал.

Кончил плакать.

— Дворяне, — сказал он устало. — Все дворяне — нуль. И я это сказал о-очень давно.

Посидел. Успокоился. Послушал радио. По радио передавали звук отбойного молотка. Он сделал радио погромче… и вдруг! Совсем неожиданно, непонятно почему, пришла в голову та самая единственная мысль. Он нашел выход! Он пробежал к телефону, набрал номер, выговорил:

— Без изменений? Ясно. Так вот. Вызываем оркестр! Будем приручать непосредственно к оркестру! Ночью! Да! Сегодня! Сейчас! Оркестр?! Весь! На всю оставшуюся неделю! До победы! — повесил трубку, подумал и ощутил, что он гениален.

Сыграл губами военный марш, под который сейчас начнут обучать коня.

И забыл про жену. И не увидел, как жена опять ушла из дому.

Анна сошла по лестнице — по улице — по другой улице — по Манежной площади. Мимо нее — на ходу надевая пальто, брюки и даже ботинки — бежали люди с духовыми инструментами. Убежали.

Ночью на улице было совсем иначе: без песен. Тихо.

— Анна! — с другой стороны площади ахнул Адвокат, замахал руками, радостно, как сумасшедшая балерина, мельница. Излишне мельница. Излишне радостно: как будто он загадал — и получилось. Анна подошла.

— Это специально! — говорил Адвокат. — Чтобы встретить двух единственных людей! Они не знакомы! — и расхохотался как сумасшедший.

Рядом с Адвокатом шел Писатель, без пальто, скрючившись от холода.

— Это Анна! — говорил Адвокат. — Самая красивая женщина Москвы, а я тебе не успел рассказать.

— Лучше Горбачевской? — спросил Писатель.

— Типун тебе! Горбачевская — мое личное дело, а Анна — общая тайна и вечная страсть. Ее хотят даже коммунисты. Если из тебя что-нибудь получится, я разрешу тебе написать о ней два-три абзаца. Но, Аня, какие это будут абзацы!

— Мы идем к Горбачевской, — объяснил Писатель.

— В тюрьму? — удивилась Анна.

— Ее выпустили! — закричал Адвокат. — Она забеременела! Помните, я говорил про один шанс! А!.. Вы ничего никогда не помните. Горбачевская дома.

— И вы идете к ней?

— Естественно. На ужин.

— Господи, — удивилась Анна.

— Можете не притворяться знающей и удивленной, — продолжал Адвокат, — но Горбачевская оказалась в этом мире единственно неожиданной субстанцией. Она рассказала, как и кого она зарезала, а сегодня пригласила меня в тот же час, в тот же дом и, по-моему, на те же блюда.

— Вы никогда не были на футбольном матче? — спросил Анну Писатель.

— Я представляю! — Анна улыбнулась.

— Пошляк, — отозвался Адвокат. — Нет, надо же было встретить именно вас, обоих! А на самом деле, мой дорогой, я думаю, что Горбачевская окажется совсем не дурой.

— Он специально идет пешком, чтобы опоздать, — сказал Анне Писатель. — Чтобы Горбачевская помучилась.

— Имею право. Я не обычный убиваемый. Я — Адвокат убийцы. Надо же придумать такой способ существования!.. — и Адвокат замолчал, как будто выдохся.

— Здесь, — Писатель разглядел цифры на доме. Остановились.

— Уже? — удивился Писатель. — Я — как?

— Вы похожи на мечту, — ответила Анна. Адвокат вгляделся в нее и повернул голову к Писателю.

— Да, я никогда не видел таких красивых женщин, — ответил Писатель.

— Проводишь, но в квартиру не входи: у нее четыре комнаты гостей, которые едят руками и рыгают. А вы его не бойтесь: он никогда не пристает к красивым женщинам. Он от них радуется.

— Вообще, я думал, что мы гуляем, — сказал Писатель, помолчав.

— Мне не нравится, что мы собрались втроем, — сказал Адвокат. — Потому что я так хотел, чтобы мы собрались, — и опять внимательно посмотрел на Писателя.

— Нет, я ни за что не буду входить в квартиру Анны, — сказал Писатель.

— Не сомневаюсь, — мрачно ответил Адвокат. — Вы совокупитесь в подъезде или под мостом. Потому что вы никогда не сойдетесь на людях. Вы сойдетесь пошло и один раз. И вам сразу станет стыдно, и вы будете мучиться, потому что будете думать: а вдруг я не понравился?.. — и, не договорив, ушел в подъезд.

Анна растерянно посмотрела на Писателя. Он развел руками.

— Он в самом деле пошел к Горбачевской? — спросила Анна.

— По-моему, да. Он же сказал, что ему хочется настоящего.

— Чего — настоящего?

— Чего-нибудь.

— А зачем мы поссорились? — спросила Анна.

— Потому что он очень умный. Он чувствует, что время — прошло. Но ему это не нравится. Его научили защищать убийц от людей, а сейчас, скоро, надо будет защищать людей от убийц. А это совсем другая профессия.

— А вы кто? — спросила Анна. — Вы так спокойно говорите о страшном.

— Я — пишу, — и он расписался в воздухе, чтобы не говорить всерьез.

— А я — не пишу, — и Анна зачеркнула написанное в воздухе.

— Это в этом самом доме живет та самая Горбачевская? — громко, голосом дамы, спросил Писатель в окна. — Как интересно! Надо будет подкараулить: не режут ли кого-нибудь еще! Я так обожаю страсти! Мы с мужем каждое лето бросаем все и уезжаем в деревню, смотреть, как совокупляются лошади. И вы знаете, после «этого» у них такие глаза!

— Не надо про лошадей, — посмеявшись, попросила Анна.

— Говорят, здесь будут строить какой-то дом, — показал Писатель на набережную.

— А я никогда не жила около воды, — сказала Анна.

— И я, — ответил Писатель. Они шли. Куда-то.

Вставало солнце. Теплое, хорошее.

— Как хорошо, что стихи читают только на закате, — сказал Писатель. — Я бы удивился, если бы мне сейчас стали читать стихи.

Их напугали: из-за забора, высокого, без таблички, вдруг грянул оркестр. Настоящий, духовой, военный. Грянул военный парадный марш!.. и через две-три музыкальные паузы марш разъехался на ноты и прекратился.

— Не может быть, — сказал Писатель.

— Повторять! — раздался из-за забора голос мужа Анны.

Оркестр грянул опять, послышалось конское ржание — и марш опять расползся и закончился.

Писатель рывком залез на забор, заглянул внутрь. Военный оркестр в полном составе, черный вздыбленный конь, всадник на земле. Милиция. Муж Анны.

— Повторять!!!

Писатель слез обратно.

— Ну и что? — спросила Анна.

— Кино, наверное, — Писатель отряхнулся и пошел. — Как вы думаете: они уже поужинали?

Они — поужинали.

Горбачевская, приведшая себя в порядок, лежала на диване вполоборота и слушала Адвоката. Он произносил речь, с которой должен был выступать в суде. Речь не получалась. Приходилось подстегивать себя коньяком и отступлениями.

— Она говорила им: а ты мог бы отдать жизнь за ночь? Согласитесь, господа… бр-р-р… товарищи… вопрос классический, вечный и безукоризненно поставленный. Как это у Импровизатора?.. У вас есть Пушкин?

— Кто? Нет. А что: там тоже убийство?

— Там? Да. Там — Клеопатра. Царица Египта, за ночь обладания которой мужчины, не раздумывая, шли на смерть.

— Правда? — Горбачевская была неприятно удивлена. Она достала ручку, бумагу. Очки. — Как называется?

— Пушкин. «Египетские ночи». Еще можно прочесть Шекспира «Антоний и Клеопатра».

— Помедленнее.

— Шоу. Бернард. «Цезарь и Клеопатра».

— Бернард?

— «Д» на конце.

— Целых три!? — удивилась Горбачевская. Сложила листочек аккуратно. — Я завтра позвоню, принесут, — зевнула тяжело, потянулась на диване, выпучив по очереди: грудь, живот, бедра. — А напиши про меня.

— «Вот сейчас все брошу и пойду про нее писать», — Адвокат с ужасом чувствовал, что от ее «ты» у него на лице появляется выражение грязной похоти… и ничего не мог сделать со своим лицом. Горбачевская уловила выражение и улыбнулась понимающей улыбкой:

— За нас, — и подняла бокал. Адвокат поперхнулся и утер ладонью вылившийся на подбородок коньяк.

— Ты не москвич? — серьезно спросила Горбачевская.

— Нет. Нижний Тагил.

— Я сразу догадалась: когда ты волнуешься, окаешь. Я не люблю москвичей. Они какие-то… — подумала и нашла слово. — Воспитанные. Прямо всех бы вырезала.

Посмотрела на часы, на темноту за окном. Зевнула опять:

— Ну что? Ложимся?

— Запросто, — хихикнул Адвокат, покрываясь темным румянцем.

— Только потом уйдешь на кухню, — она зевнула еще слаще. — Я хочу отоспаться. Ваша идиотская тюрьма…

Адвокат, стараясь сделать пунцовое лицо — младенческим, раздевался.

— Наверное, любишь кого-нибудь? — спросила Горбачевская брезгливо. — А она — не дает, да?

— Ну ладно! — «прикрикнул» Адвокат.

— Ну-ка, ну-ка! — она вдруг привстала на диване. — Ну-ка, повернись!

Он повернулся.

— Ты такой прозрачный! — удивилась Горбачевская. — Как рыбка! Иди скорей!

— И я буду пятым? — спросил Адвокат.

— Седьмым, — помолчав, ответила Горбачевская.

Он не умер, ничего. Но, когда он уходил, тычась в темной прихожей и не решаясь зажечь свет, чтобы не разбудить Горбачевскую, которая тихонько похрапывала в спальне, его вдруг затрясло всего. Он долго и сосредоточенно надевал пальто, все время выдувая воздух изо рта и моргал, как будто вылез из воды или весь день читал при слабом свете.

— Такое ощущение, что я испугался, — сказал он, спускаясь с лестницы и держась за стенку руками, чтобы не упасть.

Он вышел на улицу — и рядом с его головой упал кирпич. Он сказал «А!» от неожиданности и пошел быстрее. Из подворотни выскочил вдруг человек с ножом, приставил нож к горлу Адвоката, тихо-тихо огляделся вокруг, сказал шепотом:

— Молчи, сука! — и убежал дальше, по своим делам.

Около парадного на него едва не наехала машина.

— Ой! — сказал шофер. — Уснул! Как вы? Извините, товарищ! Намотался, весь день за рулем. Весь день прибывают участники. Встречаем, встречаем! Я вас не напугал?

Адвокат собрал оставшиеся силы, красиво вошел в подъезд, поднялся к себе, опять вздрогнул: около квартиры Писателя сидел на корточках его Друг.

Адвокат поклонился, показал рукой на писательскую квартиру:

— Дома?

— Придет, — злобно ответил Друг. — Пальто-то у меня!

Адвокат поклонился, не поняв, что именно ему ответили, едва-едва открыл дверь своей квартиры и вошел.

Снял шарф, попытался повесить его на вешалку, увидел, как дрожит рука, опустил глаза вниз… и заплакал, присев у двери на корточках и закрыв шарфом голову: он забыл брюки у Горбачевской, а белье у него всегда было не очень свежим.

Писатель и Анна стояли недалеко от дома, откуда совсем недавно, утром, выпустили ее, надругавшись.

Анна смотрела на особняк. Писатель — на Анну.

— Аня, — сказал он тихо. — У вас нет словаря синонимов?

Она молча, тихо покачала головой.

— Мне нужен синоним слова «прорва», — сказал Писатель. — Знаете, есть такое русское выражение «в прорву»?

Она кивнула, стараясь не заплакать.

— Мне нужно придумать название для новой вещи, — говорил Писатель. — Но «прорва» — это не совсем ясно. Я уже искал. Бездна, пропасть, фук, пфук, белиберда, хуйня, черная дыра… это все не то. Неточно. Мне нужна «прорва», но такая, чтобы при переводе на любой другой язык — она читалась. И читалась очень точно. Как прорва.

— А про что? — спросила Анна.

— Про то, что на самом деле у нас, сейчас, в России, того самого главного, чего боятся все, — его нет. Оно — условное. Оно — не человек, не понятие. Оно просто — ничто. Но ничто, которое втягивает и уничтожает, пугает. Калечит. Как прорва. Низачем. По запаху. Просто так. Смотрите.

Он взял камень, не маленький, настоящий, — и со всего размаху швырнул его далеко за забор особняка.

Анна ахнула и вскочила на ноги. Плакат, стоящий у входа на страже, даже не заметил камня, пролетевшего мимо.

Камень скрылся за забором — и звука его падения слышно не было.

— Видите? — сказал Писатель. — Звука падения не слышно. Потому что там — прорва. Черная дыра, белиберда, я не знаю другого слова.

За забором послышалась суета, шаги, бег. Плакат встрепенулся и засвистел в свисток.

— Люди, да, есть, — говорил Писатель Анне, задыхаясь на бегу. — Они эту прорву охраняют…

— Быстрее!.. — Анна не бежала — скакала, как дикая лошадь, по булыжникам, сбивая каблуки и ища где-нибудь незаметного тупичка, чтобы спрятаться от свиста.

— Но на самом деле… — договаривал Писатель, когда они все-таки спрятались в уютной подворотне, — эти люди тоже… не знают, что там ничего нет! Потому что они… еще глупее вас…

Анна закрыла ему рот рукой, ожидая бега, шагов, топота. И не услышала ни бега, ни шагов, ни топота. Отняла руку и посмотрела на Писателя.

— Я же говорил, — сказал он. — Прорва.

Она успокоилась постепенно, улыбнулась и ласково погладила его по лицу:

— Если бы эта Адвокатская гадость не сказала, что я буду целовать вас в подворотне, я бы вас обязательно поцеловала.

— Поэтому эта гадость так и сказала, — и Писатель так же ласково погладил ее по волосам.

— Я хочу есть, — капризно поморщилась Анна.

— Наконец-то — первое разумное слово от самой красивой женщины, идем. Я знаю место.

Они добежали до булочной перебежками, играясь в преследуемых, и, отдав в окошко всю бывшую с собой мелочь, получили по горячему черному хлебу.

Они дошли до вокзала, где работал Гоша. Анна остановилась и смотрела на Писателя, уставшая, но спокойная, тихая. Добрая.

— Грязь на щеке, — показал Писатель, и она вытерла грязь.

— Уходите, — сказала она. — Меня ждут.

— Как вы мне надоели, — сказал Писатель. — Все ее любят, а кормлю — я.

Она улыбнулась счастливо, и он попрощался, довольный тем, что Анна счастливо улыбается.

— Передайте своей… кого вы любите, — сказала Анна. — Чтобы она вела себя хорошо.

Писатель неожиданно растерялся, сосредоточился и ответил:

— Я ее еще стесняюсь.

Анна расстроилась, он толкнул ее к вокзалу и простился:

— Иди, бестактная!

Она дождалась все же, чтобы он ушел первым и прыгнул в автобус, и присела на парапет. И уснула, кажется, на мгновение. И проснулась отдохнувшая. И сразу пошла искать Гошу.

Она увидела Гошу и какое-то время шла за ним молча, отдаваясь огромному спокойному чувству счастья, которое испытала, едва увидела его спину. Она даже не знала, что будет так рада увидеть его опять. И тронула его за рукав.

Он обернулся, узнал, помрачнел, скоро отвернулся и пошел быстрее. Она расстроилась: Гоша еще не знал, что она больше никогда не будет плакать и гнать его из дому. Но об этом надо было рассказать ему, поэтому она набралась терпения и опять тронула его.

— Я купила хлеба, — сказала она. — Самого первого. Хочешь?

Он шел быстрее, не оглядываясь и упорно волоча чужие чемоданы.

— Гоша, — попросила Анна, и глаза ее налились слезами. — Мой родной! Мой… родной! Я больше никогда не пойду домой. Ты просто не знаешь, какая я на самом деле, — и опять едва не задохнулась от нахлынувшего счастья. — Как же я измучила тебя!

Гоша остановился все-таки и сказал фразу, заготовленную, наверное, давно. Обдуманную. Сейчас такую фразу говорить было нельзя:

— Если тебе так нравится, что тебя изнасиловали, не надо звать других, — и пошел опять.

— Что значит «звать»? — не поняла Анна, по инерции идя за ним, не понимая пока смысл фразы. — Никаких не «других»!

Он не оборачивался, и смысл сказанного постепенно доходил до Анны, и счастливая нежная улыбка медленно сходила с ее лица.

— Так не надо говорить, — сказала она. — Нет, конечно, я виновата… Я больше никогда не буду… Только не надо говорить, что мне нравится!..

— А что: не нравится? — сказал Гоша опять заготовленно. — Ты спишь и видишь, чтобы он тебя позвал.

— Что я вижу? — переспросила она, сморщив лоб. Шла. — Что ты сейчас сказал?

— Что сказал, — бросил Гоша через плечо.

— Я не поняла. Повтори, пожалуйста, что ты сказал?

— Не нравится? Значит, правда.

Наверное, это действительно была правда, не вся — но правда, — потому что бешенство, знакомое, медленное, тяжелое, уже накатывало на Анну.

— Я не поняла, что ты сказал, — она взяла его за лямку и потянула на себя. — Что я вижу? Прошу повторить.

— А я не хочу, — обернулся Гоша, и ему на секунду вдруг стало весело.

— Я просто не расслышала, что ты сказал. Что я вижу?!

Он резко крутанул ремень, Анна, вскрикнув от боли, отлетела на шаг в сторону. Приезжающие и отъезжающие удивились, ахнули, обратили внимание, возмутились, не поняли.

— Люди кругом! — сказал Гоша, потому что Анна опять вцепилась в ремень.

— А ты знаешь, что он меня заставил делать, ты?! — закричала Анна. — Повтори, что ты сказал!

— Товарищ милиционер! — закричала девушка в форме пионервожатой.

Милиционер в белом оглянулся, ахнул и, вытащив свисток, побежал к месту происшествия.

Отъезжающие вскакивали с чемоданов и бежали к Анне на помощь. Она не могла кричать, потому что скулы свело судорогой, она могла только мертвой хваткой держаться за Гошу и все время хотела уронить его на землю. Гоша сбросил чужие вещи, отталкивал подбежавших, милиционер кричал от того, что Анна вцепилась в него зубами…

Грузовик с комсомольцами остановился на крик, комсомольцы выпрыгивали из кузова и бежали на помощь. Гоша вырвался из кольца защищавших Анну, отодрал ее от себя и, развернувшись, швырнул на каменный парапет. Анна отлетела, ударившись со всего маху лицом об угол каменного барьера…

Гошу скрутили.

Женщины подбежали помочь Анне, и одна из них закричала от ужаса, увидев ее лицо…

Муж Анны, Василий, двойник мужа и оба усатых стояли в кабинете, с ужасом глядя на мужа Анны.

Молчали.

— И долго это продолжалось? — спросил Василий.

— Долго, — ответил тот.

— И ты — знал?

— Знал.

— Где сидит носильщик? — спросил один из усатых.

— В Бутырке.

— Дай папиросу, — попросил Василий.

— Ты же не куришь, — удивился усатый.

— И что Анна? — спросил второй усатый.

Муж пожал плечами. Втайне он был рад, что случилось непредвиденное: по крайней мере, оттягивался вопрос о лошади.

— Что Анна… Позвонили из больницы: требует, чтобы его расстреляли без суда. И вспоминает, видите ли, Париж.

— Что это за носильщик такой? — первый усатый был оскорблен таким поворотом дела. — Он особенный какой-то? Он действительно носильщик?

— Проверяют. На вид обыкновенный… самец. Но почему-то Гоша. Анна в больнице, я — опозорен, Рабфак сошел с ума, я прошу удовлетворить мое прошение об отставке, — ловко ввернул муж и положил на стол прошение.

— Ясно, — Василий отдал незажженную папиросу.

— Какой… Рабфак сошел с ума? — усатый устал переживать и засмеялся. — Слушайте, вы, как сошел с ума?!

— Тренер Бурдюк, — объяснил Василий, к удивлению мужа Анны, — за время работы с конем по кличке Рабфак выработал в нем инстинкт на оркестр. Как только начинает оркестр, Рабфак сбрасывает седока и становится неуправляемым. Вот заключение экспертов, — и выложил на стол бумажку.

Потрогали бумажку.

— Какое заключение, остались дни! — закричал двойник мужа Анны.

— Ты — знал? — растерянно спросил муж Анны у Василия.

Василий веско усмехнулся.

— А расстрела ты не хочешь в своей отставке?! — заорал на мужа Анны первый усатый.

— Спокойно, — оборвал Василий. — Время есть. Выход — тоже. Сорвать парад мы не имеем права, что бы ни случилось в семье любого из нас!.. Слушай меня. Бывший главнокомандующий выступал на Марсельезе.

— Марсельеза в яблоках! — заорал двойник.

— Но Марсельеза не боится оркестра, — сказал Василий.

Замолчали.

— Думаем! — сказал Василий.

Муж Анны напрягся и, кажется, понял…

— Со своей стороны, могу обещать молчание Адъютанта Главнокомандующего, который через два дня приедет с проверкой, — сказал Василий. — И какое бесстыдство: сваливать на носильщиков собственные оплошности, — и вышел.

Ему стало противно. У него было очень много дел в тот день. Он честно пытался заняться ими. Он осматривал машины, готовые к параду. Он выслушивал композитора-песенника, который напел ему будущий марш. Он заехал на репетицию оркестра, прошел за спиной огромного неподвижного хора. Ему сказали:

— Рояль оказался расстроенным!

— Что значит «оказался»? — спросил Василий устало.

— Через десять минут привезут новый, — доложили сзади.

— Сколько времени ждет хор? — спросил Василий.

— Семь часов… кажется.

Он оглядел вытянутые по струнке спины… и, к счастью, в ту же секунду в зал въехал рояль.

— На десять минут раньше! — доложили Василию.

— Господи, слава тебе, Господи! — тихо заговорил кто-то сзади…

Он заехал туда, куда не должен был заезжать. Ему открыли камеру, где сидел Гоша. Василий смотрел на Гошу долго, в приоткрытую дверь. Молчал.

— Здорово! — сказал Гоша, разозлившись.

— Поговори! — крикнул конвоир.

— Нищему пожар не страшен, — Гоша улыбнулся, и Василию показалось, что у Гоши сто зубов.

Василий приказал закрыть камеру, пошел на выход, а конвоир, радостный от того, что можно разговаривать, рассказал:

— Говорит: не надо суда. Говорит: расстреляйте так. Когда, говорит, меня расстреляют, она поймет, что она наделала! А у нее, говорят, от побоев глаз вытек! Животные!

— Прекратить, — сказал Василий. Ему стало мерзко.

— На воздух! — приказал он конвоиру.

Нет, на улице действительно лучше: определенно, радостно. Василий принял солнечный лучик на лицо и поехал к Балерине. Она удивилась:

— Василий! Ну кто же дарит искусственные цветы? Да еще и желтые!

— Да? Я подумал: будут стоять всегда.

— Искусственные цветы дарят покойникам. А желтый цвет — к измене. Какой вы смешной, — и она чуть-чуть, коротко погладила его по плечу. Он был грустен.

— У вас что-то случилось? — спросила она.

— Не у меня. У знакомых людей. Судьба других людей действует очень сильно. А что вы делаете, когда вам грустно?

— Я? — Она задумалась. — Я читаю.

— Читаете? Может быть… Знаете что, а напишите-ка мне список писателей, которых надо прочесть обя-за-тельно. Я так часто ловлю себя на необразованности.

— Давайте, — она оживилась, достала бумажку. — Я тоже вас иногда ловлю на необразованности… Извините, — оправдалась. — Это совсем не страшно. — Написала: — Пушкин. Лермонтов. Толстой. Чехов. Дюма. Пока хватит?

Он взял бумажку, прочел, вернул.

— Почему? — удивилась она.

— Я запомнил.

— Уже? — она засмеялась.

— А знаете, что делаю я, когда мне грустно? — спросил Василий загадочно. — У вас есть время?

— Два часа.

— Поехали!

Они сели в машину и поехали. На набережную. Туда, где начиналось строительство огромного, нового, небывалого дома.

— Смотрите! — сказал Василий, красиво поведя рукой. — Здесь будет дом! И дом будет первым домом будущего. Дом-счастье, дом-город! В нем будут библиотеки, детские сады, магазины, школа, кинотеатр, парк во дворе! Человек будет въезжать в квартиру, обставленную прекрасной современной мебелью! В этом доме будут жить прекрасные люди! Как жаль, что все делается медленно, как жаль, что так мало хорошего в нашей жизни! Но я — верю. Если бы не верил, я бы не жил. А вы?

Он вдохновился, машина поехала быстрее.

— И я, — ответила Надежда Павловна, едва удержав на голове белый прозрачный шарф.

Девушки в школьных формах помахали вслед машине и запели комсомольскую песню. Автомобиль разогнался вдруг и превратился в ракету. И, взмыв ввысь, сделал круг над Москвой.

— Хорошо? — крикнул Василий Надежде Павловне.

— «Налейте, налейте бокалы!..» — запела голосом Виолетты из «Травиаты» Надежда Павловна…

Потом они плавно ехали на теплоходе по Москве-реке, в ресторане, и Надежда Павловна рассказывала:

— Если бы вы знали, как хочется иметь дом! Свой, настоящий дом, где можно из спальни выбежать в ванную без халата… Простите. А дядя Коля, сосед из угловой? Запил, купил щенка. Щенка принесли две женщины… с Савеловского вокзала. Вы понимаете. Пили три дня, обокрали дядю Колю и ушли. Щенок обгадил ему постель, он выбросил щенка и заперся. Нет его и нет. Я хотела вызвать милицию: мало ли что? Сегодня утром выходит на кухню: ширинка расстегнута, как обычно, волосы дыбом, белый от ненависти, и говорит: «Я вам что: ОДНА должна готовить?!»

Василий засмеялся, качая головой.

— Я не знаю, что там у него произошло в мозгах, — продолжала Надежда Павловна. — Почему он решил, что он — она… Что готовить?.. Вам тоже смешно. А в его комнате раньше была моя детская. Правда, я почти не помню ее.

— Мне не смешно, — Василий пожал ей руку. — Если бы вы знали, как болит сердце от наших недостатков. Но, может быть, я сумею вам помочь. Не сейчас. Дайте мне две недели — и я постараюсь.

— Что вы! — испугалась Надежда Павловна. — Я совсем не имела в виду! Получается, что я вас заманила, чтобы просить!.. Василий, дайте мне слово, что вы ни-ког-да ничего не будете делать для меня!

— Не дам!

— Нет, дадите! Нет, обещайте, что вы ни-ког-да!.. Или я навсегда запрещу вам видеться со мной!

— Раз так, обещаю, — засмеялся Василий и погладил ее по ладошке.

— Давши слово — держись! — она погрозила пальчиком и мягко отняла ладошку, хотя ей не хотелось этого делать. — А вот лучше назовите мне писателей, которых вы обязаны прочесть!

Василий прищурился и перечислил писателей.

— Потрясающе! — восхитилась Надежда Павловна и быстро-быстро зааплодировала.

Адвокат собрал необходимые вещи, немного: вещмешок. Надел пальто. Остановился. Подумал и написал на бумажке:

«Я — испугался!

«.

Поставил подпись, сложил письмо в конверт и, выйдя из квартиры, опустил конверт в ящик Писателю.

На звук опущенного письма выглянул Друг Писателя. Адвокат вздрогнул и спросил:

— Дома, не знаете?

— Знаю. Дома, — торжественно ответил Друг. — Попросил три минуты на сборы. Жду!

— Да, — неопределенно ответил Адвокат и пошел вниз по лестнице.

Друг вернулся в квартиру, дождался по секундомеру, когда можно забирать Писателя.

Тот сидел на кухне, в пальто. Написал на пыльном подоконнике — с у д. Подумал и взял «с у д» в кавычки. Дописал большую букву. Встал.

— Пять, четыре, три, две, одна, — просчитал соответственно секундомеру Друг. — Три минуты.

— А они читали обе повести? — спросил Писатель.

— Они читали все, — ответил Друг, подавая Писателю калоши. — Георгий давал им твои дневники и черновики репортажей, — с любовью осмотрел Писателя и засмеялся. — Да не бойся! Я сказал, что я тебя спасу? Значит, я тебя спасу.

— Красивая картинка, — показал Писатель на фотографию на стене. На фотографии был отснят черный, тонкий, страстный конь.

Друг подошел к картинке, чтобы внимательно изучить и ответить, красивая ли картинка.

— И-го-го!!! — во все горло заржал Писатель.

— Хватит орать!! — вздрогнув от неожиданности, заорал Друг, став пунцовым, как знамя. — Неужели даже в такой день нельзя не изгаляться?! У меня уже ни одного нерва не осталось!

— Картинка красивая, — пояснил Писатель и больше не шутил.

Прекрасная черная лошадь, обузданная, грациозная, настоящая, стояла перед Адъютантом Главнокомандующего, и тот с изумлением разглядывал ее.

— Кто это? — спросил он наконец. Муж Анны с присными, вытянувшись по струнке, молчали.

— Это Рабфак? — спросил Адъютант. Молчание.

— Кто это?! — крикнул Адъютант.

— Марсельеза, — доложил усатый хрипло.

— Вы что: покрасили Марсельезу? — Адъютант потрогал лошадь за бок и почему-то сразу охрип.

— Так точно, — произнес кто-то шепотом.

— Чем?

— Гуталином.

— Но он же пахнет!

Молчание.

— А если Главнокомандующий испачкается? — кричал Адъютант. — Или вы думаете, что он не может отличить коня от кобылы?!

— На этот случай привезен бутафор из Большого театра, — и Адъютанту показали на блюдечке вещь, по которой — если хорошо прилепить — можно сразу отличить коня от кобылы.

— Обстановка, — осмелился выговорить муж Анны. — Виновные наказаны. Бурдюк отправлен обратно. Василий в курсе. Выхода нет.

— Если бы не Василий!.. — прохрипел Адъютант. Отошел на два шага.

Бутафор показал, как будет пристроена «вещь» под хвост. Марсельеза стояла молча, красиво, парадно.

Адъютант ушел к машине, постоял перед дверцей, но больше указаний не давал. Сел. Помолчал. Приказал шоферу:

— В Ленинград!

Лошадь красиво приподняла хвост, красиво повела ноздрями, а двойник мужа Анны выпустил изо рта целый бак задержанного во рту воздуха.

— Ну и что? — сказал Писатель Другу, выходя из писательского дома. — Совсем не больно.

— Скажите судьбе спасибо за то, что у вас есть такие друзья! — сказал Писателю Необратиевский. — Будь моя воля!..

— Он осознает! — суетился Георгий. — А дома я ему еще не то скажу!.. Вас подвезти?

Необратиевский кивнул, подумав, и Георгий побежал к машине.

Писатель с Другом шли по широкому тротуару, и Друг некоторое время торжественно молчал, паря над тротуаром. Потом они завернули за угол, Друг опустился на землю и разразился монологом:

— Весь суд я представлял себе, что будет, если я скажу им то, что думаю. «Уроды! Я не хочу, чтобы моя значимость определялась по тому, как я буду вести себя в день смерти… политбюро! Я хочу жить независимо от величия времени! Я — судьба! Я — личность! И я имею право думать так, как мне дано от Бога, а не так, как велено!» …И как я сдержался? — и смеялся от счастья: он никогда еще не был так красноречив и свободен, как сейчас. Его несло и подбрасывало от того, что он только что совершил подвиг.

— Но как они тебя ненавидят! — продолжал он, незаметно для себя начиная маршировать в ногу с Писателем, который выдувал из сжатых губ радостный военный марш. — Знаешь, почему Георгий назвал тебя посредственностью? А… потому что Необратиевский сказал пред судом: «Покажите мне настоящего гения — и я буду есть на нем огурцы! Но только настоящего! Ненастоящего не показывайте!» И Георгий отыграл… нет, как они… помнишь, ты один раз сказал гени-аль-ную фразу: «Человечество ненавидит запах человека!» Это ге-ни-аль-но!

— Это не я сказал, — Писатель оборвал марш.

— Это ты сказал!

— Это не я! — Писатель повысил голос. — Я повторил!

— А кто сказал?

— А вот это вас на касается, — и Писатель пошел дальше, засунув руки в карманы, чтобы не ударить.

— «Вас»?! — Друг изумился неприязни. — Ничего ты не понял. А ты знаешь, что бы я тебе сказал, если бы был «вас»?! — И даже остановился в азарте. — Я бы сказал: «Слушай, ты, конечно, гений, но ты идиот. Не пиши ты им гениально! Напиши им… интермедию, в конце концов! Им же все равно! Им — все равно!..» Но я так не сказал? И не скажу, — опять догнал и зашагал рядом, и опять почувствовал себя человеком. — Ничего. Время лечит. Главное, что ты опять можешь писать. Ничего.

Они стояли у писательской квартиры.

— Я тебя довел, я спокоен, — сказал Друг, пожимая Писателю руку. — До завтра, — и заставил Писателя трижды поцеловаться с собой.

Писатель резко закрыл за ним дверь, пошел на кухню и вернулся на звонок. Распахнул дверь.

Друг, засунув руки в карманы, стоял перед ним:

— Знаешь что?.. — медленно. — А у тебя есть что-нибудь ненапечатанное?

— Прямо сейчас? — спросил Писатель. Друг вошел в квартиру и прошел к рабочему столу. На столе лежала рукопись, которую читал Адвокат когда-то. Писатель молчал.

Друг вытащил одну руку и листнул рукопись:

— Нет, сейчас читать не буду. Хорошее?

— Нормальное, — ответил Писатель и побледнел.

— Больше ничего нет?

— Больше — ничего.

Друг достал ручку, повернул рукопись лицом к писателю и попросил:

— Напиши: «Посвящается моему другу. Мне». Если я действительно для тебя значу. Если ты — человек, — и опустил глаза, потому что ему стало бы очень больно, если бы ему отказали.

Писатель взял ручку и быстро, быстрее, чтобы Друг наконец ушел, подписал рукопись.

Друг выдохнул счастливо, и на глазах его показались слезы:

— Спасибо, — и опять трижды заставил писателя поцеловаться с собой. — Ты действительно гений. Пойду, а то расплачусь. Сегодня брать не буду: потеряю на радостях. Завтра заеду на таксомоторе!.. — Погрозил пальцем. — И кстати, завезу словарь синонимов, — и еще раз поцеловал.

Писатель не стал закрывать за ним дверь: у него дрожали руки и колени от бессильной ярости.

Дверь опять открылась, и Друг сказал с порога, всунувшись в квартиру:

— У тебя в ящике письмо! — и все-таки ушел, наконец.

Писатель смотрел на рукопись. Дарственная надпись на титульном листе быстро превращалась в червей, черви стали жрать бумагу.

Писатель вышел на кухню, открыл окно, чтобы глотнуть воздуха: он действительно любил то, что написал.

По улице шел Друг, и даже с шестого этажа было видно, что в голове его вот-вот родится какая-то значительная мысль, о которой даже не подозревает мир.

Писатель успокоился.

— Почему-то неохота писать, — сказал он. Плюнул в Друга, но тот успел завернуть за угол, и плевок пропал даром.

Писатель закурил папиросу. Красиво, как в кино. Стряхнул пепел за окошко — и прыгнул вниз, на асфальт, с шестого этажа, постаравшись обогнать пепел и упасть так, чтобы голова его сразу разбилась на тысячу кусочков.

От звука разбившегося Писателя Адвокат, ушедший пешком по набережным Москвы-реки, решился — и прыгнул в воду, умело перепрыгнув ее саженками, вылез на другой берег другим человеком: пока плыл — зарос щетиной, потерял очки и шарф. Пошел — и даже походка изменилась у него.

— Добрый вечер, здрассте! — сказал он миловидной женщине в форме строителя метро. — Я иду в Нижний Тагил. Поехали.

Она засмеялась: такой веселый! Он поправил котомку, вылил воду из сапог и тоже улыбнулся:

— Ну и зря! Там в лесу во-от такие рябчики! — и зашагал дальше.

— С наступающим! — крикнула женщина и помахала, высоко вытянув руку вверх, а другой — прикрыв подмышку: так «махали» тогда в кинофильмах.

«Друг Мой!

Вряд ли мы увидимся еще, — писала Анна по-французски, строго выговаривая французские слова, с наслаждением комкая их и опускаясь голосом все ниже и ниже, стараясь басить, как лучшие француженки. — Но письмо мое вовсе не трагическое: я устала от трагедий. Вчера мне было страшно в последний раз, и сегодня я здорова. Я приготовила обед, большой, какой готовила мама. И почти все приготовленное пришлось выбросить наутро. Я заплакала, потому что ничего не бывает просто так на свете: если я выбрасываю еду, значит, впереди обязательно будет голод. Помнишь, как было голодно, как мучительно!.. И когда я придумала этот бывший-будущий голод, я устала вдруг. Я уснула и выспалась и спросила себя: какой голод? Зачем? И вместе с выдуманным — исчез и тот, настоящий, бывший когда-то…

Я ухожу. Я пересаживаюсь в другой таксомотор.

А он обязательно простит меня. Только не плакать и забыть голод».

Писем на столе было два: одно, по-французски, в Париж, другое — по-русски, в Москву, Адвокату.

Письма продолжались, Анна одевалась под их разговор. Ей пришлось долго двигать повязку на лице. Пришлось перекрасить губы в более темный цвет. А письма продолжали унисон в два языка:

— «У папы был футляр, железный футляр для бутылки, на случай, если в дорогу захочется взять шампанского. А я выбросила его.

Еще от папы остались две рюмочки, которые складывались в яичко, если в дороге захочется угостить попутчика. Их я тоже не могу найти. Самое страшное, что я не могу вспомнить: что еще из „бесполезного“ я выбросила еще? Микраль? Нет, микраль был у тетки Ольги. Можно было бы назвать это щедростью или безалаберностью, если бы это не было так… жестоко по отношению к папе…»

Анна надела пальто и обнаружила в кармане дыру, а в подкладке — предмет. Она засунула руку глубоко в подкладку — и вытащила оттуда часики, в крышку корпуса которых была вделана миниатюра с ней самой: шестнадцать лет, профиль, девочка, переполненная красотой и будущим счастьем.

Анна поцеловала миниатюру и улыбнулась спокойно.

«Адье, Мари». «Прощайте, мой Адвокат», — сказали письма и опустились в карман пальто.

Анна вышла из дома, закрыла квартиру и выбросила ключ в мусоропровод.

Ее впустили в комнату свиданий, она сказала:

— Спасибо большое, — и села ждать. Ей нравилось теперь быть терпеливой и покорной, она улыбалась все время, всем.

Ввели Гошу. Анна встала и обняла пальцами решетку.

Он сел напротив, не взглянув на нее, и заплакал, почти сразу, потому что все время ждал ее, оказывается. Он даже закрыл лицо руками и затрясся от бессилия и слабости.

— Пожалуйста!.. — Анна вытащила платок, спрятала его обратно и тоже заплакала, но, чтобы не пугать «людей», спрятала его, улыбалась и пожимала плечами на стороны.

Конвоир стоял и смотрел, как они плачут.

— Ну чо? — спросили сзади.

— Теперь ревут, — сообщил конвоир и качнул головой: ну люди!

Гоша прекратил плакать и минуту сидел молча, все так же не глядя на Анну.

— Разговаривай! — сказал конвоир. — Ты чо?

Гоша поднял глаза и посмотрел на повязку, стараясь привыкнуть к черному на лице Анны.

«Что?» — знаком спросила Анна. Он приподнял руку и показал на повязку. Ждал.

Она медлила. Долго. Качнула плечами и опять улыбнулась. И сняла повязку.

— Кошмар! — вырвалось у конвоира.

— Очень мало времени прошло, — немедленно обернулась к нему Анна. — Когда сойдет опухоль, будет совсем незаметно. Зато никто не лезет. Нет проблем!

— Все, пошел! — сказали Гоше, рассердившись на то, что у Анны нет глаза.

Он ушел не оборачиваясь. Он очень долго шел по коридору.

Его закрыли в камере, он постоял посреди нее — и закричал, заорал, завыл, завизжал в потолок, забился головой о стену, как билась когда-то Анна, стоило оставить ее одну…

— А может быть, сегодня? — спрашивала Анна. — В честь праздника? — и улыбалась.

— «В честь праздника», — фыркнул начальник. — А если он опять начнет кидаться?

— Но это не он кидался! Я же написала! Это ошибка, я обозналась, штраф мы уплатили. Может быть, можно?

— «Штраф уплатили», — опять фыркнул начальник.

— Да… — сказал кто-то.

— Зоосад.

— Нет, в праздник не выпущу, — решил начальник. — Парад, демонстрация, страна радуется!..

— Но я не уйду, — Анна улыбнулась. — Я дождусь, — с такой интонацией, с какой говорят дети: «А вот сейчас кого-то догоню! И кто-то сейчас получит по попе!»

— Ну жди, — сказал начальник.

— Спасибо большое, — Анна села.

— Теперь села! — фыркнул кто-то.

— Тихо! — предупредили те, кто стоял возле радиоприемника. — Осталось две минуты!

— Внимание, внимание! — сказало радио.

— Начинается!

— А ты тут дежурь! — обиделся тот, кто плакал, и с досадой стукнул по столу.

Анна достала часики с миниатюрой и тоже стала считать.

— Одна сорок шесть, одна сорок пять, одна сорок четыре… — считал конвоир.

В Москве стало тихо-тихо…

— А на площади — тишина, — говорил Доктор «Скорой помощи», задумчиво глядя в окно. — Тишина величественная, почти грозная. Но вот-вот пробьют куранты. Главнокомандующий появится на черном коне, объедет с приветствием войска и оркестр… И тишина взорвется грандиозным парадом!.. Лежите-лежите! — предупредил Горбачевскую, которая захотела встать с кровати. — При головокружениях надо только лежать!

— Тошнит! — объяснила Горбачевская.

— А чего же вы, милая, хотели? Вы готовитесь к рождению нового организма, нового гражданина страны. Может случиться и тошнота, и рвота, и расстройство желудка, а как же! Сейчас мы сделаем вам глюкозу с аскорбинкой… А парадов будет еще много, еще увидите!

— Наоборот, я не люблю парады, — сказала Горбачевская. — Я так возбуждаюсь. Я женщиной стала после парада. Мы шли в колонне, и мне так захотелось, чтобы в меня влюбился Главнокомандующий! А он — махал. И мне стало совершенно все равно. С тех пор я ненавижу парады.

— Внимание! — Доктор поднял палец. — Началось! — и распахнул окно.

В окно влетел бой курантов, но Горбачевскую все-таки стошнило, несмотря на то, что Доктор был идеально похож на докторов кино: с бородкой, в пенсне, с тряской головой.

Парад закончился. На площадь вступила ликующая демонстрация. Здоровые, нет — прекрасные люди со знаменами, цветами и портретами шли и шли мимо трибун… но мужа Анны это уже не касалось.

Он кивнул, чтобы увели бывшую раньше «в яблоках» Марсельезу:

— Сегодня ничего не говори, пожалуйста, — попросил он усатого.

Бутафор прятал в коробочку то, что на параде отличило лошадь от коня, и украдкой, мелко-мелко, благодарно крестился.

— Товарищи! — крикнул фоторепортер. — На карточку!

Муж Анны послушно пошел «на карточку», но по пути его вдруг повело в сторону, к фонтану, низкому, каменному и бессмысленному, куда он — не ожидая сам — прыгнул неожиданно и подпрыгнул два раза, со звуком окатив себя водой.

— Куда?! — успел крикнуть кто-то.

— Ну, учудил! — хохотали остальные, собравшись вокруг мужа Анны.

Муж пошел «на карточку», не в силах удержать, остановить или осмыслить беззвучный хохот, которым смеялся, и такой же хохот остальных, кто знал его и кто простил ему фонтан. Так же хохоча, он закинул ногу на ногу, встряхнул волосами и выпрямил спину. Усатые сели вокруг, фотограф побежал к аппарату, оглядываясь и фокусируя лицо мужа Анны.

Лицо постепенно уменьшалось и уменьшалось, пока не превратилось в невнятный блин размером с горошину, окруженную такими же хохочущими горошинами. Главное получилось: все четыреста человек уместились в «карточку».

— А надпись сделаем такую, — сказала Василию Корреспондентка. — «С каждым годом все тверже и сплоченнее наши ряды!»

— Хорошо, — сказал Василий.

Сам он не снимался, но с гордостью смотрел на сотрудников.

— Внимание! — крикнул фотограф. Василий пошел к выходу.

— А вы? — удивилась Корреспондентка: ей хотелось, чтобы такой красивый Василий тоже сел в кучку.

— Я занят сегодня, Прасковья Николаевна, — сказал он.

И Прасковья Николаевна изумленно замерла: он знал ее!

Василий ушел. Он не любил ни почестей, ни показухи. Он обернулся и сжал ладонь с ладонью, чтобы успокоить Прасковью Николаевну.

— Жаль, — сказала она.

— Есть! — крикнул фотограф.

Солнце в этот день решительно не хотело заходить.

Оно то поднималось, то опускалось над горизонтом.

Люди, стоявшие на мосту огромными группами, следили за его фокусами, ахали и кричали «Ура!!!» на каждый солнечный пас.

— Но как сделано! — сказала девушка в украинском костюме.

— Вот это праздник, — тихо молвил старый хлопковод.

— Урра!!! — кричали все.

Василий ждал Балерину Надежду Павловну в машине. Достал, не удержавшись, как ребенок, из кармана пиджака коробочку с орденом, открыл. Орден сверкнул на солнце миллионами брызг. Он закрыл коробочку и сжал ее в кулаке. Спрятал обратно.

Надежда Павловна вышла из театра и, приветливо махнув Василию, подошла.

— С праздником, — улыбнулся Василий.

— Здравствуйте, — улыбнулась Надежда Павловна.

Поехали.

— Вы знаете, — сказал Василий, — у меня сегодня удивительно счастливый день. Я даже не знал, что в жизни могут быть такие счастливые дни!

— Я рада, — ответила Балерина.

Солнце замерло. Нежное, мягкое. Люди, пришедшие с демонстрации, не хотели уходить домой. Пели, водили хороводы на площадях и площадках.

— У вас счастливый день, — сказала Надежда Павловна. — А мне так грустно почему-то… Кажется, что солнце уходит навсегда.

— Это кажется, — ответил Василий.

— Вы не знаете всего, и мне не хочется говорить о страшном… но почему на свете существуют такие уязвимые и красивые люди? Почему они умирают или уходят раньше других? За мной ухаживал один Писатель… а я даже не прочла ничего из того, что он написал. Я понимаю, что жизнь не вечна… но неужели для красивых людей нельзя сделать исключения? — и улыбнулась, чтобы ее слова не показались напыщенными.

И стала такой желанной в этот миг! У нее была такая тонкая, такая беззащитная шея! Так и хотелось придушить ее за эту шею!

Василий остановил машину:

— Сейчас я вас развеселю! Знаете, чем закончился сегодняшний день? Меня пригласили поработать моделью для одной из скульптур на ВДНХ. Представляете? С меня будут делать статую!

— С вас?! — она засмеялась тоже, и ей стало не так грустно. — Но это же так… почетно! Это очень хорошо!

Василий повел машину дальше:

— Правда, хорошо? А я чуть не отказался!

— А я буду водить знакомых на ВДНХ и говорить: а вот эта статуя катала меня на машине! — Надежда Павловна хлопнула в ладоши и присмотрелась к профилю Василия. — А знаете, вы действительно похожи на какого-то героя! — и слезки высохли без следа.

Он покраснел и отмахнулся:

— Вот это — герои! — и пропустил мимо колонну героев с земным шаром на руках. — Хотите есть?

— Нет, я не одета для ресторана.

— А поедемте ко мне? На работу? Мне тоже сегодня не хочется в ресторан. У нас хороший круглосуточный буфет.

— А к вам пускают?

— Со мной?! — он покачал головой.

— Я все время забываю, — она засмеялась.

— А действительно, поедемте ко мне! — решил он. — У меня в кабинете очень красивая мебель, новых образцов. Такой мебели еще нет.

— А поехали! — решила она. — Раз такой необычный день, пусть он и кончится необычно!

Они развернулись обратно.

Надежда Павловна подставила лицо солнцу и призналась Василию:

— С вами так спокойно!

— Нет, вы все равно грустите! — сказал Василий.

Они свернули в переулок…

— Как же мне вас развеселить? — думал Василий вслух… и они остановились у подъезда того самого особняка, из которого совсем недавно вышла изнасилованная Анна.

— А вы любите интермедии? — спросил Василий.

— «Добрый вечер, здрассте!» — процитировала Надежда Павловна.

— Всё! — Василий вышел из машины и захлопнул дверцу. — Тогда я вас действительно удивлю.

Он помог ей выйти из машины, и они пошли к входу, у которого стоял, так же предупредительно улыбаясь, тот же Плакат.

— С праздником! — улыбнулась Надежда Павловна.

— Спасибо, товарищ, — искренно улыбнулся тот.

Василий опять увидел шею Надежды Павловны и, не удержавшись, ухватил губами кудряшки на затылке.

Балерина улыбнулась, как будто на шутку: она еще не поняла, что ухаживание кончилось.

— Съем! — сказал Василий.

Она подняла брови и так, с поднятыми бровями, в вежливом удивлении, вошла в особняк.

Солнце, еще немного повисев в воздухе, — провалилось, наконец, в щель между небом и землей.

Совсем.

Без остатка.

На следующий день опять была весна, но, говорят, на следующий день светило совсем другое солнце.

Content

Кожушаная Надежда Павловна и др Прорва

Надежда Кожушаная Иван Дыховичный Прорва