Анна Чайковская

Триумф красной герани. Книга о Будапеште

© Чайковская А., 2016,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2016

Из прекрасной эпохи, с любовью. Введение

В Будапеште есть античные руины и фрагменты готики, есть немногочисленное, но милое барокко и совсем скромный, хотя и любопытный классицизм. Но все это – дело десятое, приправа к основному блюду. Главное в Будапеште – наследие Belle Époque, «прекрасной эпохи», следы довоенного времени, и слово «довоенное» здесь имеет только одно значение – до Великой войны, до 1914 года. Скажем прямо: Будапешт интересен не тем, что он столица Венгрии. Ведь и Венгрия, как ни очаровательна, все же не пуп земли, честно говоря. Речь о другом.

Будапешт – это Европа, какой она была бы, если б в 1914 году ничего не случилось.

Пожалуй, это единственная европейская столица, где «прекрасная эпоха» настолько наглядна, ощутима и жива. Это не «следы», не «памятники». Будапешт, в отличие от постоянно меняющегося Лондона, от сменивших состав населения Парижа и Вены, от дважды переродившейся Москвы и трижды переименованного Петербурга, так и живет в XIX веке. Если не духом, то телом города Будапешт демонстрирует основательность и правильность того «золотого века», что совпал здесь с эпохой Австро-Венгерской. Демонстрирует наглядно: каждым зданием Пешта, с витражами и мозаиками, каждым почтовым ящиком дизайна XIX столетия, каждым двориком, где сохраняются кованые ограды и деревянные перила довоенных времен (это слово здесь чаще означает Первую мировую, чем Вторую). С удивительным для постороннего взгляда смирением вся здешняя современная архитектура сознательно держится на шаг позади старой. Она появляется в центре города только в том случае, если ранее стоявшее здание погибло в войнах; она не высовывается ни вширь, ни вверх, воспроизводя габариты исчезнувшего сооружения, а в большинстве случаев работает зеркалом, предоставляя отражаться в своих стеклянных стенах настоящим хозяевам города – зданиям времен Австро-Венгрии.

Рассматривать город поучительно: в Австро-Венгрии страна прожила полвека, с 1868 до 1918 года, и в социализме полвека, с 1949 до 1989 года. Духом Австро-Венгрии при этом город пропитан весь, а следов социализма – еще поискать. И занимательно, конечно. Город задает множество загадок не архитектурно-исторического даже, а именно по-человечески обывательского порядка: как мирно жить с соседями? чем завтракать? как радоваться жизни? не болеть? как не давать лишней воли начальству? И на каждом перекрестке, за каждым углом выдает ответы. Только слушайте.

Журнальные варианты отдельных глав этой книги публиковались в журнале GEO и на его сайте. Приношу искреннюю благодарность всей редакции.

Все фотографии взяты с сайта http://www.fortepan.hu/.

Вокруг Иштвана

С чего все началось

Нулевая точка венгерской истории дана в наглядных зрительных ощущениях. На площади Героев у основания тридцатишестиметровой колонны стоят семь бронзовых всадников во главе с князем Арпадом, спиной к уральской прародине, лицом к западу. Они пришли на берега Дуная в 896 году, а через тысячу лет, в 1896 году, на этой площади страна праздновала тысячелетие собственной истории, установив здесь и этих всадников, и бронзовых национальных героев в двух монументальных колоннадах чуть позади. К этому монументу, и в особенности к 1896 году, мы будем возвращаться не раз, поскольку тут что ни концепт, то с двойным дном: и герои не совсем те, и всадники выглядят не так; но начать стоит с самого наименования праздника. Венгрия отмечала тогда Тысячелетие обретения родины, Honfoglalás[1]. Юбилей приобретения, даже «завоевания» родины, как утверждают иногда словари. Вот так.

Да, в дополнение к непонятному языку, к привычке произносить сначала фамилию, а потом имя (а имя жены писать, прибавляя к имени (не фамилии!) мужа частичку né), к манере измерять покупаемый кусок колбасы не граммами, а декаграммами, деками, Венгрия отличается от соседей еще и своеобразным отношением к собственной истории. Обычно народам приятнее лелеять мысль о том, что они – исконные хозяева своей земли, что они здесь – издревле и что все вокруг принадлежит им испокон веков. Венгры же предпочитают помнить: «Мы пришли».

По сути, это была последняя, припозднившаяся на два столетия, волна Великого переселения народов. Или пролог к сегодняшней глобализации, гоняющей по миру людей, информацию, товары и идеи. Хотелось бы сказать, что венгры благожелательно относятся к пришельцам, но научная добросовестность не позволяет: Венгрия ХХ века не знает большой миграции из мусульманского мира, и, стало быть, полную проверку эта благожелательность еще не прошла. Зато в ее истории имеется пример внятно сформулированного мнения по данному вопросу, предельно авторитетного (большего авторитета и придумать невозможно) и достойного того, чтобы быть процитированным полностью.

«Откуда изначально преображалась Римская империя и вознеслись к славе римские правители, если не из многих прекрасных и мудрых людей, что устремились туда из различных провинций?..Ибо, приходя со всех концов провинций, чужестранцы приносят с собой всякие наречия и обычаи, оружие и научные знания и тем украшают и возвеличивают королевский двор, а самоуверенные сердца врагов изрядно устрашают. Воистину, слаба и недолговечная страна, где один язык и одна мораль. Поэтому завещаю тебе, сын мой, дай им пропитание своею волей и окажи достойный прием, пусть живут у тебя с большей радостью, нежели где-нибудь в другом месте (Proptereo tubeo te, fili mi! Ut bona voluntate illos nutrias et honeste teneas, ut tecum libentius degant quam alibi habitant)»[2].

Это святой Иштван из династии Арпадов, первый король Венгерского королевства, учит наследника государственной мудрости.

Есть ли в христианском пантеоне святой – покровитель иммигрантов? Иштван Венгерский – наилучшая кандидатура, честное слово.

Существование в центре Европы небольшого пришлого народа зависело в том числе и от того, будет ли найден верный тон взаимодействия с соседями. Много всяких кочевнических волн, вплоть до монголов, на этих же берегах появившихся в XIII веке, выплескивались с азиатских просторов в Европу, но не всем удалось построить и сохранить свою государственность. Венграм удалось.

Упомянутый король Иштван – фигура вполне символическая. Он был потомком Арпада в пятом поколении и, следовательно, замыкал собой доевропейскую, азиатскую праисторию мадьяр. При этом он стал первым королем, то есть начал историю государственную, европейскую, оседлую. Христианскую. Коронован был то ли в 1000-м, то ли в 1001 году: обе даты красивы, обе позволяют связать начало венгерской истории с началом нового тысячелетия от Рождества Христова. Но это еще не все. Иштван был так любезен, что скончался в 1038 году 15 августа, а папа римский Григорий VII оказался столь дальновиден, что, канонизировав венгерского короля в 1083-м, днем святого Иштвана объявил 20 августа. Тут число месяца, 15-е ли, 20-е ли, неважно. Важно, что это конец лета, финал августа, пора окончания сельскохозяйственных работ, время, когда все земледельцы всей страны вытирают пот со лба и садятся за стол. Это праздник не из календаря, а из «порядка вещей», как говорили в пушкинские времена. Бывало, день святого Иштвана пытались запрещать, как австрийцы после подавления венгерского восстания в 1849 году. Праздничные мероприятия запретить можно, но невозможно ни проигнорировать, ни отменить этот перелом в годовом цикле. Лето кончилось, урожай собран, новый хлеб испечен – рубеж пройден. И в социалистические времена праздник этот пытались нейтрализовать, скромно именуя Праздником нового хлеба, но ликвидировать его совсем, похоже, не пытались даже и самые атеистические или антимонархические правители.

Однако и это не всё. Похоронен был король в Секешфехерваре, городе, тогда служившем королевской резиденцией. Далее дела повернулись таким образом, что от тела короля была отделена мумифицированная правая рука. Затем последовало в XVI веке турецкое нашествие, разрушение усыпальницы, обретение руки Иштвана в Дубровнике в 1590-м и возвращение ее в Венгрию в 1771 году. Теперь Szent Jobb, Святая Десница, хранится в драгоценном ковчеге в базилике святого Иштвана в качестве первейшей реликвии страны, не столько религиозной, сколько государственной, формируя национальную идентичность фактами истории, наглядными, как таблица умножения.

Начало истории государства – с первого года нового тысячелетия. Главный национальный праздник отмечает собой важнейший для земледельческой страны момент годового кругооборота. И, наконец, единственный достоверный фрагмент мощей первого короля – рука, причем правая, то есть правильная и праведная, та, которой держат меч и кладут крестное знамение. Кажется, историю Венгрии сочиняли хорошие драматурги…

Анекдот в тему

Идут, стало быть, финно-угры с Урала на запад. Доходят до развилки дорог и видят камень. А на камне надпись: «Кто, мол, в одну сторону пойдет, тем – болота, комары да селедка в море. Кто в другую пойдет, тем – виноград, Дунай и горячие источники». И те, кто умел читать, пришли на Дунай.

Торт Отечества

День 20 августа, конец лета – рубеж, очевидный для земледельца, но, как выяснилось, и горожанину он внятен точно так же, хоть по иным симптомам и знакам: в конце августа заканчивается высокий сезон, разъезжаются потихоньку иностранные туристы, толпившиеся на улице Ваци и галерее Рыбацкого бастиона. Зато возвращаются из отпусков местные жители, привозят от бабушек-дедушек отвыкших от школы детей, и город вступает в свое лучшее время. Лето не то чтобы заканчивается, но осторожно начинает напоминать, что когда-нибудь оно все-таки, пожалуй, закончится. Солнце перебирается в созвездие Льва. Все, что могло и должно было цвести и плодоносить, уже благополучно отцвело и принесло плоды в свое время, и впереди – осень и школа, и отпуск заканчивается. Хотя пока не верится.

В конце августа действительно что-то меняется в воздухе, в ритме жизни, в настроении. В 2006 году в этот же день, в праздник, как раз во время вечернего фейерверка, над городом пронесся ураган, ломавший деревья и сметавший торговые палатки. Сотни людей тогда были ранены, пятеро погибли. Сейчас на набережной, на Будайской стороне, на месте рухнувшего на людей дерева, стоит памятник, не похожий ни на что другое в городе – деревянный, будто сделанный по детскому рисунку, с плачущими птицами и лицом-солнцем. Так что трудно отделаться от ощущения, что главный венгерский праздник отмечают и высшие силы. По-своему.

С недавних пор, с 2007 года, день святого Иштвана стал отвечать на вопрос «Кто мы, откуда пришли и куда идем?» еще более определенно и внятно, чем раньше. Раньше тоже разнообразных символических акций хватало: торжественно выносили на площадь ковчег со Святой Десницей, пели и плясали, устраивали вечером над Дунаем фейерверк, про который зрители каждый раз говорили: «Это что… Вот в прошлом-то году!..» Теперь же у праздника есть еще один аспект, уже совсем не религиозный и даже не исторический, зато настолько точно выражающий характер страны, что его появление выглядит едва ли не саморазоблачением, самохарактеристикой народа, настолько честной, что диву даешься.

В этот день страна выбирает себе символ.

Торт.

Перед праздником кондитеры Венгрии представляют специальному жюри свои произведения – авторские торты, соответствующие заранее определенным критериям. Жюри пробует и выбирает. Затем, вытерев губы салфеткой, объявляет: «Торт страны на текущий год – этот». И до следующего дня святого Иштвана государственный флаг, красно-бело-зеленый, будет осенять собой каждый кусок «тортов Венгрии» в лучших кофейнях страны.

Здесь нужно оценить по достоинству степень откровенности народа, избирающего себе такой символ. Есть страны, где, чтобы понять дух и душу, нужно обратиться к национальной поэзии или философии. Про Англию, например, все расскажет ее инженерия, в том числе социальная, но по английской кулинарии выводы о характере страны можно делать лишь от противного. Было бы столь же ошибочно судить о Венгрии по ее инженерным решениям, хотя и тут, надо сказать, страна оказалась на редкость откровенной. Перед вступлением в Евросоюз в Будапеште установили самые большие в мире песочные часы, которые предполагалось переворачивать раз в год. Так вот, эти песочные часы не ходят. Не все страны отличаются особыми талантами в сфере механики и техники, но, кажется, никто еще не говорил этого о себе с такой определенностью.

Другое дело еда. Те, кому случалось провести в венгерской столице хотя бы день, согласятся: при взгляде отсюда гедонистическая идея торта как «символа страны» уже не кажется чрезмерно категоричной. Для города, где, например, купальни с горячей водой и ночными молодежными дискотеками носят имя государственного деятеля, «лучшего из венгров», Иштвана Сечени, это, пожалуй, даже ожидаемо. Есть ведь что-то логичное в том, что символом куртуазной Франции служит Марианна, правда? Для венгров, разместивших в сказочном замке в столичном парке Сельскохозяйственный музей, а на барельефах Национального банка изобразивших стада коров и овец, для потомственных земледельцев, знающих толк в колбасах и сладостях, возвести в статус подарка любимому Отечеству не что-нибудь, а торт – шаг вполне последовательный. В конце концов, ведь именем святого Геллерта, первого христианского просветителя, здесь назвали – вы будете смеяться – тоже купальни. Так как же не назначить именно торт символом страны?

Кофе к торту

Спрашиваешь чашечку кофе – уточняют какого. Просишь кружку пива – несут, какое есть.

Это не пивной и не чайный мир – винный и кофейный. На фразу «Чай пью» здесь реагируют вопросом «Болеешь?». Чая в культуре нет настолько, что нет своего слова. Венгры, придумавшие собственные названия интернациональным понятиям «кино» и «парламент» (mozi и országgyűlés соответственно), чай называют, честно прочитывая по одной английские буковки: «т-э-а».

Геллерт

Геллерт – это купальни, а также гора, у подножия которой они находятся, а также святой покровитель Венгрии. Именно в такой последовательности: купальни, гора, святой.

Итак, купальни. Купальни Геллерт были построены между 1912 и 1918 годами, то есть из шести лет строительства четыре пришлись на время Первой мировой войны. Здание с куполами на Будайской стороне, над Дунаем – это и отель (тогда – самый роскошный и модный, какой только можно было себе представить!), и купальни, вместе, в одном сооружении. Внутри бассейны с термальной водой (центральный – под стеклянным сводом), мозаичные орнаменты на стенах, разноцветные витражи, статуи, резные каменные колонны, постаменты которых покрываются прозрачной корочкой солей и минералов, растворенных в воде, льющейся со всех сторон.

Купальни слишком важны для Будапешта, слишком многое в нем объясняют, чтобы можно было ограничиться в этой книге одним-двумя упоминаниями. Мы к ним (и в них) еще вернемся.

Гора. Купальня стоит у подножия горы, на которую забираются туристы, устав от плотной цивилизации города, поняв, что несколько перебрали концентрированной «австро-венгерскости» и надо передохнуть. Там камни, трава, сплетающиеся кронами деревья и наверху – Статуя Свободы. В том, что будет сейчас о ней рассказано, фактической правды – примерно половина, остальное вымысел, но неслучайный.

Задумывалась статуя, если верить городской легенде, как памятник Иштвану Хорти, сыну адмирала Хорти, правителя Венгрии в годы Второй мировой. Как известно, воевала Венгрия на стороне фашистской Германии. Но после разгрома под Сталинградом ее правительство все чаще задумывалось о том, что из войны, уже почти проигранной, надо как-то выходить. Дело дошло до тайных переговоров с союзниками. Но еще в августе 1942 года не вернулся из авиаполета на Восточный фронт 38-летний Иштван Хорти, летчик и официальный преемник отца на посту главы государства. Летом 2012 года российские поисковики объявили, что нашли под Воронежем обломки самолета Хорти. Самолет не был сбит – ни зенитными орудиями, ни в бою. Это была авиакатастрофа, и вряд ли случайная. Так или иначе, но Хорти-старший заказывает памятник в честь погибшего сына. Скульптор Жигмонд Кишфалуди-Штробль (1884–1975) принимается за дело и ваяет этакую Мать-Родину с пропеллером в поднятых руках: летчик же погиб. Но дальше, как рассказывает легенда, а мы послушаем, ситуация сложилась интересная: скульптор почти закончил работу, когда в Будапешт вошла Красная армия, а в мастерскую к скульптору – маршал Ворошилов. «Чему памятник?» – «…Освобождению Будапешта Красной армией!» – «А пропеллер зачем?» Тут надо напомнить, что Климент Ефремович Ворошилов был кавалеристом, конником, и всю эту технику-механику не жаловал. Надо полагать, нахмурился. Скульптор и тут не растерялся: «Сделаем!» – и, переделав скульптуру, дал в руки статуе пальмовую ветвь как символ мира. Статуя была установлена на вершине горы Геллерт в 1947 году и названа «Освобождение». На постаменте имелась надпись: «В память о советских героях-освободителях…», а перед постаментом первоначально стояла большая бронзовая фигура советского солдата с автоматом. Первый раз бронзового солдата сбросили во время революции 1956 года, но после ее подавления вернули на место. А в начале 1990-х, когда Венгрия окончательно прощалась с соцлагерем, все советские памятники в Будапеште были перенесены в Memento Park[3] на окраине Буды. Скульптура солдата с горы Геллерт тоже. Статуя же с тех пор носит иное имя – не «Освобождение», а «Свобода», что несколько иначе расставляет акценты, даже если не знать, что свобода по-венгерски szabadság и что тем же словом называется отпуск: «Szabadságon vagyok» – «Я в отпуске».

Легенда все врет. Большинству горожан она стала известна из фильма 2000 года под названием «Anyád! A szúnyogok», что приходится переводить как «Мать твою, комары!». Фильм – про двух великовозрастных оболтусов с мелкими криминальными наклонностями, нечто среднее между «Джентльменами удачи» и «Карты, деньги, два ствола». Приятели Капа и Пепе ввязываются в уголовные затеи, но ни интеллекта Остапа Бендера, ни родовых традиций Бени Крика за ними нет, и потому ничего существенного у них не получается. В финале, забравшись на гору Геллерт, они ни с того ни с сего устраивают дискуссию про статую – вот тогда и появляется анекдот про погибшего летчика и творческую инициативу советского командования. Впрочем, рассказывали такое и раньше. Скульптор был весьма огорчен и показывал эскизы неосуществленного памятника Иштвану Хорти. Да, не похоже.

Но легенде не нужно быть истиной, чтобы оставаться справедливой. Готовность следовать руководящим указаниям за скульптором (безусловно талантливым и заслуженно прославленным) водилась и художественным успехам, как оно обычно и бывает, не способствовала. В 2011 году выяснилось, что скульптурная группа во Дворце культуры им. Франко в Кировском районе Донецка – восторженно глядящие ввысь мужчина (с молотком) и женщина (со снопом) при детях-пионерах с гирляндой цветов: «Великому Сталину от благодарного венгерского народа» – тоже работа Кишфалуди Штробля[4].

Во всей этой ситуации любопытен баланс между желанием ликвидировать неприятные воспоминания и сохранить историю страны. Бронзового солдата сняли, но не переплавили. Статую власти подумывали было снести – население воспротивилось. Недоступный иностранному уху нюанс переименования снял пафос, избавил от отношения к монументу как к сакральному идолу и освободил новые поколения от чувства вины. Парадоксальным образом чувство ответственности от этого лишь усилилось, но об этом – после.

Святой покровитель. Имя горы – Геллерт, но это уже венгерская форма, Gellért. Католический мир знает его как св. Герарда Венгерского, а изначально его имя звучало как Джорджо Сагредо (ок. 977–1046). Жил он в Венеции, происходил из семьи, стоявшей близко к власти. Соответственно, и его ожидала церковная карьера, однако ничто не предвещало такую! Будучи уже приором бенедиктинского монастыря, он отправился в паломничество в Святую землю. Но случился шторм, корабль прибило к острову, где ему и пришлось провести некоторое время, находя утешение в беседах с такими же бедолагами, среди которых оказался аббат из Венгрии. Это 1015 год: пятнадцать лет тому назад принял крещение король Иштван, и венгерское христианство не насчитывает еще и одного поколения. Аргументацию венгра нетрудно вообразить: страна находится в состоянии первого и самого решительного выбора – «Европа или Азия?»; вчерашние кочевники к усвоению Евангелия не готовы; королю, занятому внешней политикой, налогами и армией, не разорваться, и помощник нужен. Опять же, стать просветителем целого государства – это ли не карьера! Геллерт является к венгерскому королю, становится учителем королевского сына Имре и епископом земель на юге Венгрии, но гибнет без малого семидесятилетним, когда после смерти Иштвана восставшие язычники сбрасывают его с горы в Дунай в бочке, утыканной гвоздями. Так заканчивается его земная жизнь и начинается небесная: канонизирован Геллерт был уже в 1083 году и с тех пор считается покровителем Венгрии.

Статуя Геллерта с крестом в поднятой руке стоит на горе его имени, на фоне колоннады, правее купален, его же именем названных, ниже статуи Свободы. На другом важном месте города, в колоннаде площади Героев, стоит бронзовый святой Иштван, и, если пренебречь разделяющим их расстоянием, можно заметить, что статуи перекликаются, взаимно дополняя друг друга. Король Иштван на площади Героев держит крест в левой руке, а в правой, в той самой Святой Деснице – меч. Иштван прежде всего государь, правитель, политик. Недаром он без колебаний и раздумий – вспомним выбор вер святого Владимира – принимает христианство западного обряда, поскольку оно означает коронацию папой римским, следовательно – признание короля легитимным правителем, а его страны – равноправным участником Corpus Christianorum. Крещение Иштвана, до того носившего имя Вайк, означало вхождение венгров в Европу, а христианство служило входным билетом. Бронзовый Геллерт на горе, названной его именем, крест держит в правой. Меч в правой руке у правителя, крест в правой руке у святителя – логично. Будь статуи ближе друг к другу, взаимодополнительность персонажей прочитывалась бы еще яснее.

Выбор Венгрии. Историческое отступление

Самое интересное, пожалуй, в этой стране, помимо красоты и приятности Будапешта, – урок геополитики, преподносимый венграми. Не будучи европейцами по рождению, пришедшие сюда с Урала, мадьяры Европу выбрали. Сознательно или нет, единодушно или в спорах, однократно или с периодическим ренегатством, но – выбрали.

Первый раз – когда пришли на Дунай. Не они первые. Так же приходили в Европу в свое время и франки с алеманнами, и гунны, которых венгры одно время считали своими предками. Но вот монголы, скажем, как пришли, так и ушли. И о пребывании их на берегах Дуная, тут, на территории Будапешта, сообщает лишь легенда, венграми записанная. Сами же воители Чингисхана, хоть и ступили на земли бывшей Римской империи и Римской цивилизации, не заметив ее, откатились обратно – на Восток, в степь, в варварство. Венгры же пришли и остались.

Второй раз – приняв христианство. Первому королю венгров важно было стать не просто правителем, а правителем легитимным; легитимность же давало признание Римом. И вот уже прапраправнук кочевника Арпада получает корону из рук легата папы римского Сильвестра II. Политический, цивилизационный смысл этого акта очевиден, религиозный – вторичен; нерв религиозной жизни здесь спокоен, крупными учителями веры страна похвастаться не может, антирелигиозные кампании и при коммунистах известных границ не переступали.

Третьим актом европейского выбора венгров можно считать ситуацию борьбы с Османской империей. Первая венгерская катастрофа, битва при Мохаче, в 1526 году прервала поступательное развитие государства, оказавшегося под властью турок-мусульман. Проводить ли параллели с Ордой и Русью? Два века, XVI и XVII, в созидательной истории страны ушли псу под хвост; Венгрия тратила силы на безнадежные восстания и безуспешные войны, но от выбора не отступилась и азиатским государством не стала.

Далее – фокус создания Австро-Венгрии, этого «предварительного эскиза» Евросоюза. Можно сколько угодно говорить о том, что идеальным это государство не было, что оно, как Кощей, караулило собственную смерть – в игле, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце; читай «в дуализме». Но формулировка Андрея Шарова и Ярослава Шимова, описавших Австро-Венгрию как пример «умеренного процветания, относительного спокойствия и скромного благополучия»[5], подозрительно смахивает на характеристику государства, максимально совершенного в несовершенном мире и с несовершенными людьми.

Пятый раз выбор был сделан в 1989 году. Страна, социалистической считавшаяся только приличия ради, создавшая строй, почти официально называвшийся «гуляш-коммунизм», от членства в СЭВ и Варшавском договоре получавшая едва ли не сплошные пряники, не возражавшая против характеристики «самый веселый барак в соцлагере», распрощалась с соцлагерем в одночасье. В венгерском языке есть понятие rendszerváltás, «смена режима», но нет мифологии этого события. Смена режима обошлась без театральных декораций: без клятвы в зале для игры в мяч, без речей с броневика, без штурма Парламента. Правящая партия уступила власть. Это тот самый случай, когда, по видимости, рассказывать-то не о чем, но, на самом деле, надо бы проштудировать и законспектировать, каким образом совершать революции, не проливая ни единой капли крови.

Как водится, равномерным и поступательным движение в Европу не было: история – не физика. Но любопытно, что этапы противостояния Венгрии Европе все же выглядят не как поворот обратно – мол, «знать вас не хотим, у нас особый путь». Скорее, как пауза в движении: уперлись и на понукания только огрызаются. Это упрямство ребенка, который знать-то знает, что взрослый прав, но слушаться не желает.

Так, похоже, выглядели отношения Венгрии с Австрией до середины XIX века, когда венгры долго упирались в ответ на попытки австрийских чиновников ввести тут нормальную, то есть формальную, на бумаге прописанную, юриспруденцию и каждый магнат почитал своим законным правом вершить суд и расправу в собственных владениях по собственному усмотрению, а не по писаным бумажкам. Это коллизия «Женитьбы Фигаро» Бомарше, только застрявшая на столетие.

Собственно, мысль о торможении, о нежелании бежать впереди паровоза Европы, приходит в голову на любой будапештской улице. Здесь застыл XIX век, точнее – «мирные времена», békeidők, то нормальное время, когда Европа развиваться-то развивалась, но в сумасшествие Великой войны еще не впала. Тут почтовые ящики на улицах – дизайна 1880-х, летом на маршруте по набережной – трамвай 1912 года изготовления, квартал за кварталом – застройка второй половины XIX века. И состав населения пока – тот, довоенный, не разукрашенный разноцветьем, известным по Парижу и Вене. И здание Парламента, в архитектурном смысле очевидно ориентированное на Парламент в Лондоне, отличается от Вестминстерского дворца принципиальным отсутствием Биг Бена: торопиться, следить за минутами – не венгерское это дело.

Выбор сделан, да. Выбор – Европа, да. Но – не впереди, не на лихом коне. В обозе, с гуляшом и гусиной печенкой, с опереттой и купальнями (вот уж место, навсегда отбивающее охоту торопиться куда бы то ни было), с кружкой пива и бокалом вина.

Но – выбор сделан.

Венгрия – особенная страна, да.

Вертикальная Буда и горизонтальный Пешт

Буда и Пешт. Это прочитывается при первом знакомстве с городом, с первого взгляда: город состоит из двух частей, и они – разные. Объединение состоялось 1 января 1873 года, когда в единый город превратились Буда, Пешт и городок Обуда (Старая Буда) на Будайской же стороне. Но и зрительно, и по сути, и в городской мифологии город делится не натрое, а надвое: на холмистую Буду на одном берегу Дуная и равнинный Пешт на другом.

Столицей всегда была Буда (по крайней мере, когда этот статус не переходил к Секешфехервару, Вишеграду или Пожони). И всегда на вершине холма возвышался замок… Правильнее было бы назвать его кремлем, но первые путеводители по Будапешту писались тогда, когда Кремль был только один-единственный, с красными звездами, тот, стены которого «утро красит нежным цветом», и распространять это имя на страну сомнительной социалистичности казалось, вероятно, кощунством. Хотя могли бы использовать слово «акрополь»…

Главное здание нынешнего будайского замка, или кремля, Королевский дворец с позеленевшим куполом, стоит на том же месте, что и его средневековые предшественники. Построенный при королях Анжуйской династии, расширенный при Сигизмунде Люксембургском (венгры зовут его Жигмундом) и богато украшенный при Матьяше, замок устремлял к небу шпили и башни, властно возвышаясь над окрестностями, где копошились занятые своими мелкими делами подданные. Народ – внизу, у подножия; власть – наверху, на горе.

Но зрителю, смотрящему на панораму Буды с пештского берега, видно: выше купола королевского дворца поднимается шпиль церкви Матьяша, являя собой наглядную иллюстрацию к тезису Августина Блаженного о том, что духовная власть выше светской.

Далее тот же внимательный наблюдатель заметит, что выше и дворца и церкви, на вершине соседней горы Геллерт, располагается малосимпатичное плоское сооружение. Днем, против солнца, его и не разглядеть толком, а вечером есть на что посмотреть и кроме этого бетонного прямоугольника. Так что в глаза оно не очень бросается, но, будучи замеченным, встраивается в общую картину, исполненную глубокого смысла. Это австрийская крепость, цитадель, по-венгерски Citadella. Император Франц Иосиф возвел ее в 1854 году, после подавления революции 1848–1849 годов, с тем чтобы держать под прицелом Пешт. Нынешнее здание концертного зала Вигадо, кстати, построено на месте предшествовавшего, разрушенного как раз в ходе обстрела с горы. До той революции на вершине горы работала обсерватория, основанная по распоряжению эрцгерцога Иосифа, палатина Венгрии, в начале XIX века; в 1815 году обсерваторию посетили император Российский Александр Павлович, император Австрийский и король Прусский, о чем упомянуто в «Записках» Александра Ивановича Михайловского-Данилевского[6]. Обсерваторию австрийцы уничтожили и возвели цитадель, которую венгры совершенно справедливо считали символом абсолютизма и тирании. Но – не сносили. Поставлено – пусть стоит. А то, что она напоминает о превосходстве грубой военной силы над дворцом и храмом, никого не смущает, поскольку своим присутствием она напоминает о важных страницах национальной истории и заодно приучает на жизнь смотреть без иллюзий.

Но и это не всё. Выше и дворца, и храма, и крепости поднимает к небу пальмовую ветвь статуя Свободы, которую, как мы выяснили, при желании можно считать статуей Отпуска, что характеру города тоже не противоречит.

Такова Буда: наглядно иерархическая, холмистая, вертикальная.

А Пешт – плоский. Столь очевидной в Буде физической иерархии он не знает. Попытка забраться повыше и поплевывать на тех, кто внизу, здесь невыполнима технически. Вся городская застройка выглядит как ровно подстриженный газон, или – подбирая более правильное, гуманистическое сравнение – как толпа горожан, не слишком различающихся по росту. Исключение сделано лишь для массивов базилики святого Иштвана и здания Парламента. Небоскребов нет, и выше карниза базилики поднимаются лишь шпили да немногочисленные робкие десятиэтажки советских окраин. Единственное действительно высокое сооружение, 89-метровое здание Университета Земмельвейса (SOTE Elméleti Tömb), построенное в конце 1970-х годов, для следующих поколений архитекторов стало примером нарушения городской гармонии, как показывает краткий фильм «Theoretical Block», снятый венгерским архитектором и художником-визуализатором Ароном Лоринцем. В нем башня университета продолжается над облаками и, проткнув атмосферу Земли, уходит в космическое пространство. Пешт – мир рынка (Центральный рынок на Малом бульваре в Пеште) и коммерции (здесь же сувенирно-ресторанная улица Ваци), мир горизонтальных отношений и социальных связей. И демократии: в конце концов, демонстрациям оппозиции ходить по пештским улицам удобнее, чем взбираться по будайским холмам.

Символическая, верховная власть и сейчас в Буде. Белое здание в два этажа (по-европейскому счету – в один), стоящее справа от королевского дворца, – это резиденция президента страны. На холме, то есть на возвышенности, то есть над всеми; хотя власть у президента Венгрии номинальная, но место власти, как и велит традиция, наверху. Парламент же, где идет ежедневная работа и ежедневная же борьба, – на пештской стороне. Демократия рифмуется с плоскостью пейзажа, как иерархия – с горами.

Бинарная оппозиция Буды и Пешта структурирует время: Буда – история, прошлое (недаром Буда помнит свое старое немецкое имя, Ofen); Пешт – современность, настоящее. В Буде сохраняются следы минувшего: тут и древнеримский город Аквинкум, и кости мамонта в витрине торгового центра «Mammut», то есть «Мамонт», и памятники турецких времен: купальни XVI века, могила последнего будайского паши Абдуррахмана, мавзолей дервиша Гуль Бабы. Монументы советской эпохи свезены со всего города сюда же, на будайскую сторону. Здесь хорошо предаваться меланхолическим воспоминаниям о великом прошлом. Буда – прошлое. И еще Буда – осень: «…осенью тон задает Буда. Молчание города нарушают в эту пору лишь далекие звуки военного оркестра из беседки на том берегу да стук падающих на тропинки у замка случайных каштанов. Осень и Буда рождены одной матерью» (Дьюла Круди).

Для молодого будапештца пространство жизни – Пешт. Здесь располагается большинство корпусов восемнадцати будапештских университетов, здесь уже знаменитые на всю Европу ромкочмы, то есть молодежные бары во двориках старых домов в Еврейском квартале, здесь множество улочек, сквериков и кафе, где так удобно знакомиться и проводить время. Здесь же, в Пеште, надо заводить свой первый бизнес. А если и семья, и карьера и деньги добыты и обеспечены, самое время купить участок земли в Буде, где-нибудь на Швабхеде или на горе Геллерт, построить собственный дом, завести свой виноградник и с чашечкой кофе в руке поглядывать за завтраком на Пешт – сверху вниз. Там, под пенье птиц, хорошо растить детей, вероятно. Но дети вырастают – и спускаются в Пешт. Там интереснее.

Для иностранцев же разница объяснена в молодежном слогане на майке: «Buda is the best, we are living in the Pest!»

Любовный треугольник

Елизавета, Франц Иосиф, Будапешт

Будапешт естественно сопоставлять и сравнивать с другой столицей Австро-Венгрии, с Веной. И первое же бросающееся в глаза существенное различие между двумя дунайскими столицами заключается в том, что Вена почитает и императора Франца Иосифа, и супругу его Сисси. Будапешт же делает вид, будто никакого мужа у обожаемой горожанами Елизаветы не было вообще.

В городе нет ни одного памятника императору, ни одной памятной доски, улицы или площади его имени. В сочетании с богатством топонимов, связанных с Елизаветой (а тут имеются район Елизаветы, бульвар Елизаветы, площадь, мост и три улицы Елизаветы: Erzsébetváros, Erzsébet körút, Erzsébet tér, Erzsébet híd, Erzsébet utca), выглядит это несколько неожиданно. Кажется, даже добродетельную Марию Терезию венцы не любили так безоглядно, как любили будапештцы взбалмошную и не желающую исполнять обязанности императрицы Елизавету. Это любовь.

Памятник императрице Елизавете установлен в Буде, в сквере возле моста ее имени. Мост сейчас выглядит совершенно не по-будапештски: легкая функциональная конструкция 1960-х чужеродна в городе, чей золотой век пришелся на вторую половину XIX столетия. Строился же он на рубеже XIX и XX веков – нарядный, изящный, женственный – в пару мосту Франца Иосифа, зеленому, с фигурами птиц на башнях, ныне называемому мостом Свободы. Он был разбит в войну и восстановлен уже в новых формах. Так мост Елизаветы сменил облик, но сохранил (в отличие от моста Франца Иосифа) имя.

Памятник изображает Елизавету задумчиво сидящей на скамейке. Лицо ее невесело: повод для создания памятника к веселью не располагал. Императрица погибла от руки террориста 10 сентября 1898 года, и Будапешт немедленно заговорил о том, как должным образом почтить ее память. Были немедленно собраны деньги и проведены конкурсы скульптурных работ. Причем денег-то собрали с запасом, а выбрать подходящий вариант долгое время не получалось: все эскизы казались недостаточно выражающими любовь горожан к императрице, слишком помпезными и официальными. Только по окончании Первой мировой войны очередной, пятый, конкурс дал результат, и была выбрана скульптура Дьёрдя Залы (уже прославившегося Монументом Тысячелетия). Открывали памятник в 1932 году, на Пештской стороне города, причем статуя императрицы оказалась скрыта внутри павильона-ротонды, специально построенного возле Приходской церкви. Во время Второй мировой войны памятник отправился на склад, откуда был извлечен уже в 1986 году и установлен на своем нынешнем месте, на Будайской стороне.

Эта история отчасти объясняет нынешнее вечное одиночество бронзовой Елизаветы. Транспортная развязка моста – не самое подходящее окружение для нее, и сам сквер – не самое удобное место для прогулок. А печаль на лице императрицы, похоже, имеет и другое объяснение. В Будапешт она приезжала именно за радостью: за душевным весельем, за свободой, за беззаботностью. Она была из тех, кто не умеют создавать эту радость себе сами. Будапешт стал для императрицы необходимостью.

Франц Иосиф и Елизавета – двоюродные брат и сестра. Для Габсбургской монархии, живущей под девизом Bella gerant alii, tu telix Austria, nube[7], подобное не редкость. Познакомились они, когда ему было восемнадцать, а ей одиннадцать. Познакомились, и – ничего не произошло. Восемнадцатилетние юноши обычно равнодушны к одиннадцатилетним девчонкам, да и не до того скоро стало только что взошедшему на престол императору: венгры устроили ему революцию. Дальнейшая история известна: через пять лет энергичная матушка Франца Иосифа взялась устраивать его брак с принцессой Еленой, собственной племянницей, но тот увидел ее сестру Елизавету и влюбился. Эрцгерцогиня София возражать особенно не стала: какая, в самом деле, разница, та племянница или эта? Свадьбу сыграли 24 апреля 1854 года, и для девочки в шестнадцать лет началась жизнь супруги императора Австрийской империи, короля Богемии и апостолического короля Венгрии, – жизнь, к которой она была совсем не готова.

Печальные подробности заточения вольной красавицы в «золотой клетке» Габсбургского двора многократно пересказаны женскими журналами. Ничего выходящего за рамки жизненной банальности – конфликт снохи и свекрови, отягощенный неумением снохи выполнять свои обязанности и нежеланием свекрови снижать уровень требований. Франц Иосиф любил жену и почитал мать, но на горе обеих был озабочен прежде всего теми обязанностями, к которым призывал его не брачный венец, а императорская корона. Его тоже можно понять: у него на руках империя, очень непростая, исполненная противоречий, разрываемая сепаратистскими наклонностями народов; одни венгры чего стоят. Можно понять и эрцгерцогиню Софию: монархия держится традициями, и стать императрицей значит взять на себя целый круг весьма серьезных обязанностей, и кто, если не она, должен обучить этому сноху? Легче всего понять саму Елизавету: она к этой роли оказалась просто не готова. Как скажет позднее австрийский доктор Ганс Банкль: «Она думала прежде всего о себе. С удовольствием пользовалась выгодами, которые приносило высокое положение, но не желала исполнять обязанности, связанные с этим положением»[8].

Основная задача императрицы – обеспечить монархию наследником, но и с этим Елизавета справлялась не очень удачно. Двое первых детей ее – девочки, а долгожданный сын Рудольф родился, когда Елизавета уже полностью капитулировала перед свекровью. Сдалась, оставила двухлетнего мальчика на воспитание эрцгерцогини Софии и первый раз надолго уехала из страны. Более она воспитанием сына не занималась.

Образ жизни Елизаветы, с точки зрения той эпохи, должен был выглядеть неподобающим для императрицы, а ее поведение – безответственным. В конце концов, у австрийцев еще стоял перед глазами пример Марии Терезии, полноправной и деятельной, вечно беременной правительницы, родившей шестнадцать детей, похоронившей шестерых из них, но вырастившей двух императоров. Елизавета этому примеру категорически не соответствовала…

И тут на сцену выступает Венгрия. Буда, политически оппозиционная по отношению к Вене, семейную оппозиционность Елизаветы по отношению к венскому двору восприняла с пониманием. Императрицу с искренней радостью встречали в Буде и Пеште, Елизавета отвечала признательностью, венгры с удовольствием принимали признательность за поддержку, и в ответ на эти ожидания она действительно их поддерживала. По крайней мере, в самом важном деле – в деле государственного переустройства.

Рождение Австро-Венгрии. Отступление в жанре исторического анекдота

Стало быть, в конце XVII века австрийцы выгнали с территории Венгрии турок и сказали венграм примерно так: «А вы что думали, мы для вас, что ли, старались? Это теперь – наша земля! И Венгрия, не успев перевести дух, обнаружила себя в составе уже не Османской империи, а Священной римской, империи Габсбургов. Снова начала устраивать бунты, поднимать восстания и затевать революции. На самую большую революцию венгры поднялись в 1848 году. Тогда трясло всю Европу, и грех было оставаться в стороне. Тем более что шанс-то был.

С 1835 года на престоле Австрийской империи восседал слабый и несчастный человек, император Фердинанд I. Судьба его – показательнейший пример вредоносности близкородственных браков, традиционно практиковавшихся Габсбургами. Его отец Франц I приходился двоюродным братом собственной жене, и по восходящей линии подобные браки тоже редкостью не считались. С самого рождения маленький Фердинанд оказался подвержен неисчислимым болезням, от гидроцефалии до эпилепсии. Отец, однако ж, несчастного ребенка любил и заботился так, как считал нужным, то есть оберегал от любых житейских опасностей, тем самым лишив его и образования и жизненного опыта. Фердинанд не повзрослел, даже став в сорок два года (1835) императором. Так и оставался большим ребенком, спасибо еще, ребенком незлым.

Вот против этого-то императора и поднялись венгры в 1848 году. А что? Ногой покрепче топнуть, по столу кулаком грохнуть – должно получиться! Собрали правительство, выбрали премьер-министра, и повез премьер-министр Лайош Баттяни конституцию независимой Венгрии в Вену. А там…

А там происходит странное. В спальне Фердинанда, как рассказывают[9] (но верить особенно не стоит), появляется то ли потусторонний призрак, то ли гвардеец в простыне со свечой в руке, и, то ли по приказу Князя Тьмы, то ли по распоряжению сестрички Софии – Фердинанду ли разобрать? – вещает громовым голосом: «Отрекись, Фердинанд! Отреки-и-сь!!!» И он отрекается – в пользу племянника.

На престол восходит восемнадцатилетний Франц Иосиф. Это важно! Мы-то всегда представляем императора уже времен Первой мировой войны – седым стариком, с трудом держащим воинскую осанку. Но к тому времени у него за плечами шестьдесят лет императорского стажа. К тому времени у него жену зарезали, брата расстреляли, а единственный сын покончил жизнь самоубийством… Он устал. А тогда, в 1848-м – это восемнадцатилетний пацан, и ему в руки только что упала империя, которую предки собирали столетиями. Так какие тут могут быть венгры с конституцией?!

Дальше в большой истории случилась революция и война за независимость, а в малой – знакомство наших героев. Затем подавление революции (1849) и брак Франца Иосифа и Елизаветы (1854). В будапештской же истории произошли не менее важные события: был построен знаменитый Цепной мост (1849), заложены базилика святого Иштвана (1851) и большая синагога на улице Дохань (1854), и возведена на горе Геллерт цитадель (1854). Но порядки в городе и стране установились жесткие. Страной распоряжаются австрийские чиновники. Все административное управление осуществляется по-немецки, по-немецки же написаны все названия улиц в городе, а в церковь Матьяша венгров просто не пускают: она для австрийцев. Вся элита страны – или в могиле, или в тюрьме, или в изгнании. Настроения в обществе соответствующие.

А потом происходит чудо. Не пролив ни единой капли крови, без всяких войн и революций, венгры заставляют императора подписать договор, известный как Австро-венгерское соглашение 1867 года. По этому документу венгры отказываются от претензий на абсолютную независимость и обещают больше не восставать. Австрийцы же отказываются от абсолютной власти над Венгрией и предоставляют венграм такие же права, как у имперских подданных-австрийцев.

К успешному заключению этого соглашения, как говорят, и приложила свои усилия императрица Елизавета. Симпатизирующая Венгрии, она уезжала туда по поводу и без повода – просто чтобы отдохнуть от Вены. Привлекла к себе молодую и совсем не родовитую венгерку Иду Ференци, от которой узнала о взглядах венгров на политику Габсбургов. Общалась с Ференцем Деаком и Дьюлой Андраши, лидерами венгерской оппозиции, которые пытались через императрицу оказать влияние на Франца Иосифа. И в конце концов в этом преуспели.

Так на свет родилась Австро-Венгрия.

Елизавета и Елизавета

В центре Будапешта, в Эржебетвароше, то есть городе Елизаветы, недалеко от Эржебет керюта, то есть бульвара Елизаветы, стоит церковь – нетрудно догадаться – святой Елизаветы.

Все логично, но речь идет не об одной, а о двух женщинах. Эпоним городского района и бульвара – жена императора Франца Иосифа, прекрасная королева Сисси. Небесная патронесса церкви – святая Елизавета Венгерская, жившая в XIII веке.

Но правильнее этого не знать. Тогда святую Елизавету Венгерскую и императрицу Елизавету Австрийскую легко можно было бы вообразить одной легендарной женщиной – верной супругой, несчастной героиней, прекрасной королевой, чью тонкую душу не оценили окружающие.

Одна Елизавета родилась в 1207-м, другая – в 1837 году. Обе дамы высокого происхождения: одна – дочь короля Андраша II из династии Арпадов, другая – баварского герцога Максимилиана Иосифа. Первая вышла замуж в четырнадцать лет (время было такое: рассиживаться в девках некогда, смерть стоит у всех за плечами), вторая – в шестнадцать. Обе женщины оказались с характером, и обе доставили много хлопот своим супругам.

Елизавету Тюрингскую смутили францисканцы. Их проповедь бедной жизни и милосердия юная королева приняла как прямое руководство к действию. Щедро раздавала милостыню. Настояла на постройке больницы для бедных. Ухаживала, кормила, лечила. Милосердие святой Елизаветы не знало границ. По легенде, однажды она положила прокаженного ребенка в супружескую постель. Муж, вернувшись и обнаружив, что место его занято, разгневался, отбросил одеяло и увидел под ним Христа. По одной версии – Христа-Младенца, по другой – Христа Распятого.

Елизавету Баварскую от правильной жизни отвратила свекровь: придиралась, контролировала, проходу не давала, все пыталась сделать из непосредственной, романтической Сисси достойную супругу для императора, образцовую императрицу. А та увлекалась поэзией, гимнастикой и верховой ездой. Порядки венского двора были ей в тягость, тянуло молодую императрицу к художественной интеллигенции. Живописцы с удовольствием писали молодую красавицу, благо Франц Иосиф регулярно заказывал ее портреты.

Мужья, надо сказать, оказались на редкость терпеливы…

Про святую Елизавету рассказывают так: зимним днем, тайно набрав на королевской кухне полный передник хлеба, она, как обычно, понесла раздавать его бедным семьям. А навстречу – король Людовик, строгий правитель и суровый муж. «Куда это она без спросу направляется и что несет?» Елизавета, покорная жена, ни слова не сказав в свое оправдание, раскрыла передник, мол, будь что будет… А там – розы. Король устыдился и отпустил жену с миром. Однако о том, превратились ли розы обратно в хлеб или у бедняков на завтрак в то утро были только цветы, данных у историков нет.

Елизавета-Сисси и рада была бы слушаться мужа, но тот вечно в делах, с бумагами, на службе. Дома всем заправляет его мать, эрцгерцогиня София, не упускающая возможности при любом случае напомнить невестке о ее прегрешениях: излишней пылкости, неуравновешенности, недостаточной самодисциплине. И, конечно, это именно она виновата в том, что вместо ожидаемого наследника рождает мужу одну за другой двух дочек. Грех для императрицы непростительный.

Чем для святой Елизаветы была благотворительность, тем для Елизаветы-Сисси стала Венгрия. Она даже выучила венгерский язык.

Венгры симпатию императрицы ценили и как-то раз, когда Сисси вдруг захотелось покататься на санях, исполнили королевский каприз несмотря на лето. Говорят по-разному: то ли насыпали для нее в Гёдёллё снежную гору, то ли выложили солью целую дорогу от Будапешта и, впрягшись в сани, сами привезли ее во дворец. Совсем не так давно это было, а версии расходятся.

В 1882 году в очередной раз приехавшая в Будапешт сорокадвухлетняя Елизавета избрала для прогулок гору Яноша в 528 метров высотой. Трижды императрица поднималась на гору и, надо полагать, не в туристическом костюме. Местные жители уже на следующий день установили там камень с проникновенными стихами про «нашу дорогую королеву» и «восхитительный вид», а в 1910-м возвели на вершине горы 23-метровую каменную Башню Елизаветы в романском стиле.

Семейное счастье для Елизаветы Тюрингской закончилось с Шестым крестовым походом. Людовик сопровождал в нем императора Священной Римской империи Фридриха II Гогенштауфена и умер в Южной Италии в 1227 году. Брат мужа выгнал молодую вдову с детьми из дома. Елизавета скиталась по городам Германии, но от правил жизни не отступилась: помогала бедным, лечила больных, не сторонясь и прокаженных, себе и детям добывая пропитание за прялкой. Последние три года жизни она провела в маленькой келье, по наставлению духовника всячески себя истязая.

С семейным счастьем у императрицы Елизаветы тоже не все обстояло гладко: в двухлетнем возрасте умирает старшая дочка София, а в 1889 году кончает с собой тридцатилетний сын Рудольф. Это было не только семейное горе, но и трагедия всей династии. Кто знает, если бы императорской чете удалось родить и воспитать достойного наследника, может, и не случилось бы Первой мировой войны, и Австро-Венгрия не рассыпалась бы на мелкие кусочки… Принц Рудольф, освободивший себя от тягот императорской должности самым решительным образом, оставил империю бесхозной: других-то сыновей у Елизаветы и Франца Иосифа не было. Престол перешел Францу Фердинанду, племяннику императора… Дальнейшая история всем известна.

Смерть самой императрицы последовала от руки анархиста Луиджи Луккени, ударившего ее в грудь заточенным напильником утром 10 сентября 1898 года на набережной в Женеве. «Как я любил эту женщину!» – воскликнул император. Было ей шестьдесят лет.

Церковь святой Елизаветы была построена в 1901 году, через 670 лет после смерти Елизаветы-благотворительницы и через три года после убийства Елизаветы-императрицы. Стоит она в Эржебетвароше, городе Елизаветы, на площади Роз – тех роз, что высыпались из передника Елизаветы-святой. И легко себе представить, что если б не просвещение, не энциклопедии, и не Гугл, мы бы знали одну Елизавету – прекрасную святую королеву, ту, что любила мужа, помогала бедным и восхищалась Венгрией, с короной на голове, звездами в прическе и розами в переднике.

Житейское

В двадцать четыре года женился.

Первый ребенок, девочка, умирает в двухлетнем возрасте.

Жена со свекровью не может поладить, зарабатывает себе нервное расстройство.

Как примирить женщин, он не знает, и жена покидает дом, живет отдельно от мужа и детей.

Младший брат уезжает за границу, и там его убивают.

Единственный сын убивает свою девушку и стреляется сам.

От брюшного тифа в Палестине умирает второй младший брат – как раз в дни празднования Будапештом Тысячелетия родины.

На его жену ни с того ни с сего на прогулке нападает разбойник, убивает ударом заточки.

Когда ему остается жить два года, второй разбойник убивает племянника.

Сам он доживет до восьмидесяти шести лет.

Сапоги императора

В Будапеште, второй столице Австро-Венгрии, нет ни одного памятника императору Францу Иосифу I. Он правил Австрийской империей на протяжении шестидесяти восьми лет. Из них сорок девять лет был императором Австро-Венгерской монархии. Сама Австро-Венгрия просуществовала не намного дольше – пятьдесят один год. Два последних года пришлись на краткое правление Карла I, но их можно и не считать.

Мы говорим «Австро-Венгрия» – подразумеваем «Франц Иосиф». Мы говорим «Франц Иосиф» – подразумеваем «Австро-Венгрия».

Он принял страну в состоянии, далеком от процветания. Последним предшественником, всерьез озабоченным экономическим развитием подвластных ему земель, можно считать императора Иосифа II, скончавшегося в 1790 году. Ни Леопольд II, ни Франц I, ни тем более Фердинанд I с задачами своими очевидно не справлялись. Как пишет Дмитрий Травин, «практически весь данный период существования Габсбургской монархии можно охарактеризовать фразой: «…Сидя у себя в кабинете, Франц I слышал скрип правительственной машины и воображал, что она работает». А преемник и старший сын Франца, умственно неполноценный Фердинанд, не мог, наверное, в силу своих интеллектуальных особенностей вообразить даже этого»[10].

О том, за что венгры невзлюбили Франца Иосифа, сказать можно одной фразой. Ему не простили расстрела первого премьер-министра Венгрии Лайоша Баттяни и казни тринадцати «арадских мучеников». Особой любви не прибавилось и после Компромисса 1867 года, когда Франц Иосиф стал императором двуединой монархии.

Для Венгрии это была лучшая эпоха, в чем наглядно убеждается каждый, приезжая в Будапешт. Большая часть его архитектурных красот относится как раз к временам Австро-Венгерской империи. При Франце Иосифе страна развивалась, и довольно быстро. С 1867 по 1914 год валовой внутренний продукт венгерской экономики вырос как минимум в три раза, а возможно, даже в пять. С 1873 года начало выпускать собственные паровозы объединение «Венгерские Королевские Государственные металлургические, сталелитейные и машиностроительные заводы», будущий Ganz-MÁVAG. С невиданной прежде скоростью росли города. В 1881 году изобретателем Тивадаром Пушкашем была открыта первая в городе телефонная станция, и через тридцать лет только в Будапеште насчитывалось 20 тысяч телефонных аппаратов. Большинство столичных улиц освещалось газом, а затем электричеством. Знаменитый «Восточный экспресс» с 1883 года курсировал сквозь территории обеих частей империи и доставлял пассажиров из одной ее столицы в другую менее чем за пять часов. Трамвайных путей построили в городе на 120 км… Вот он, Прогресс. Вот-вот наступит Процветание.

При нем же, при Франце Иосифе, с размахом и энтузиазмом отметили праздник Тысячелетия обретения родины. И – как подтверждение тенденции и аванс на будущее – в том же году венгерский пловец Альфред Хайош получает золотую медаль на первой же Олимпиаде Нового времени. Все это происходило если не по прямому указу Франца Иосифа (за пловца-то он точно руками не махал), то, во всяком случае, в то время, когда за все происходящее отвечал он. И пусть не как вдохновитель, вождь и учитель, но как персона, маркирующая эпоху, он, думается, имеет право на посмертное присутствие в Будапеште. Куда большее, скажем, чем Михаил Иванович Калинин – в Кенигсберге.

Тем не менее, мост, названный было в честь Франца Иосифа, давно переименован в мост Свободы. Площадь его имени, на Пештской стороне, перед Цепным мостом, в путеводителях до сих пор числящаяся как площадь Рузвельта, с 2011 года стала площадью Иштвана Сечени. И никто уже не помнит, что первая линия метро тоже носила имя императора.

Насильно мил не будешь? Да. Но возможно и иное объяснение неблагодарности имперских народов. Вадим Михайлин в книге «Тропа звериных слов» говорит о двух схемах мужского поведения, закрепленных в европейской культуре, о двух ролях: старшего сына и младшего сына.

Младший – это д'Артаньян, Ахилл, Давид, Ричард Львиное Сердце, Иванушка. Это тот, кто получает в наследство не дом и не мельницу, а старые сапоги и кота. У него ветер в голове, и несет его по миру без руля и без ветрил. Он готов к приключению, драке, подвигу и вряд ли видит различия между ними. Он часто рано гибнет: «гусар, доживший до тридцати лет, это не гусар, а дерьмо». Но оставляет миру память о себе, и на его примере учатся отваге следующие поколения.

Доля младшего – поймать за хвост птицу-удачу. Доля старшего – содержать в порядке свой курятник.

Старший – Агамемнон, Иван III, Карл Великий. Старший сын наследует дом и землю. Он несвободен в своих действиях, поскольку ответственен не только за себя, но и за весь род: у него долг перед предками и обязанности перед потомками. В пределах своей юрисдикции он судья и гарант справедливости. Он многого не может себе позволить: риска, азарта, увлечения. Даже любви – в отличие от младшего брата, чьи любовные похождения приносят тому не меньше славы, чем боевые подвиги.

«Говорит он неторопливо и внятно, не смеется громко и «не к месту», движется с подобающей внушительностью… Ест и пьет он неторопливо и «известною мерой» – причем, будучи хозяином дома, полагает эту меру сам как гостям, так и себе. Он ответственен не только за свое собственное благо, но и за благо всего семейного коллектива, включая живых, умерших и еще не родившихся… Он – человек статуса: у него нет своей судьбы, он живет судьбой рода»[11].

Вполне узнаваемый портрет. Франц Иосиф I был старшим сыном эрцгерцога Франца Карла, но важнее не факт рождения, а принятая на себя роль. Франц Иосиф – хозяин, защитник, гарант. Не воин, не завоеватель, не герой. Другие великие императоры Нового времени, Петр I или Наполеон, империи учреждали. Он свою унаследовал. Доставшаяся ему по наследству Габсбургская империя была результатом долгой собирательной работы его предков, начиная с XIII века, и он видел свой долг в том, чтобы хранить и преумножать ее и дальше. Как и положено старшему, Франц Иосиф неустанно заботился о благосостоянии и сохранности. И куда меньше – о развитии и прогрессе. Они связаны с риском, а рисковать положено не старшим, а младшим. Замечательна его фраза о новом искусстве, которого почтенный император, естественно, не любил и не понимал: «Современное, так современное, лишь бы получилось как следует». Чиновник по складу характера, он вставал в пять утра, работал с документами, из развлечений позволяя себе только прогулки. В девять вечера – спать. Так и не привык пользоваться телефоном, не доверял автомобилям. «Он был трудолюбивым бюрократом, для которого оставалось вечной загадкой, почему нельзя управлять империей, просиживая по восемь часов в день за письменным столом, трудясь над документами»[12].

Даже если б финал его правления обошелся без катастрофы 1914 года, император вряд ли мог рассчитывать на любовь подданных. «Самого старательного чиновника империи» можно уважать, но любить люди всегда предпочитают младших, с легкостью прощая им все грехи. Д'Артаньяну – коварство, Ахиллу – беспечность, маркизу Карабасу – ложь, Ивану-дураку – безответственность.

Младших любят искренне, сердечно. Старших – почитают из чувства долга. Памятники старшим ставят лишь там и тогда, где и когда признают их легитимность. Стоит смениться социальной парадигме или территории выйти из-под власти правителя – поминай как звали.

Пример – история памятника Францу Иосифу в Будапеште. На торжественной колоннаде, установленной в честь праздника Тысячелетия, его фигура замыкала ряд венгерских королей, начинающийся с крестителя, Иштвана Святого. Идея прочитывалась просто: Иштван – начало, Франц Иосиф – вершина, Иштваном венгерское тысячелетие начиналось и под скипетром Франца Иосифа расцвело.

Но сейчас замыкает колоннаду скульптура Лайоша Кошута, человека, которого меньше всего можно было бы ожидать в этом ряду, поскольку главное дело всей его жизни заключалось в непримиримой борьбе с Габсбургами вообще и лично – с Францем Иосифом. Это он возглавил революцию 1848 года, он вместе с Лайошем Баттяни в марте того года прибыл с Вену с требованием учреждения венгерского самоуправления, он создал для борьбы с Австрией двухсоттысячную армию, он вел переговоры с Англией и Францией, протестовал против вмешательства России, требовал низложения самой династии Габсбургов. Собственно, в живых-то после подавления революции он остался только потому, что эмигрировал в Турцию, затем в Америку. Его ближайший соратник Лайош Баттяни был расстрелян 6 октября 1849 года во дворе австрийских казарм, на месте нынешней площади Свободы. А Кошут дожил в Италии до девяносто одного года, ругательски ругая Австрию и Франца Иосифа в статьях и письмах, протестуя против Соглашения 1867 года, не давая забывать о себе. Когда он умер в 1894 году, город устроил ему пышные похороны.

Но сначала-то в монументе-то по праву была установлена статуя Франца Иосифа, законного правителя, против торжественных похорон своего противника, кстати, не возражавшего. Скульптура изображала императора в гусарском мундире, с пышными знакомыми бакенбардами.

Простояла статуя до 1919 года. После чего за дело взялись венгерские революционеры во главе с недоброй памяти коммунистом Белой Куном. Все памятники королям из династии Габсбургов были удалены, причем скульптуру Франца Иосифа красные бойцы раскололи на куски, так что на пьедестале остался только один сапог. В 1926-м поставили новую статую, теперь в коронационном платье, хотя и без короны. Этот вариант простоял до Второй мировой войны, когда бомба повредила три крайние фигуры колоннады. И в 1955 году место Франца Иосифа в колоннаде площади Героев окончательно занял Лайош Кошут.

Памятников Францу Иосифу в Будапеште нет. Ни одного. Его почитали, пока был живой и при власти, и перестали вспоминать, когда страница истории перевернулась. Злую сатиру на императора и его время, правда, тоже сочинять не стали: «Швейк» – явление чешской, не венгерской, культуры. Но и любви к нему не питают. Такова доля старшего сына.

Что ж, человечество, по крайней мере, помнит еще его имя. Как звали других старших – добропорядочных братьев Ивана-дурака или маркиза Карабаса – не знает уже никто.

Елизавета, Франц Иосиф, Будапешт. Продолжение

Считается, что единственное вмешательство императрицы Елизаветы в дела государственные приходится как раз на тот момент, когда в венгерской оппозиции стала побеждать линия, ориентированная не на завоевание независимости любой ценой, а на достижение взаимовыгодного компромисса. Инициатива принадлежала Ференцу Деаку, бывшему министром юстиции в правительстве Баттяни. Деак, либеральный мыслитель, скептически настроенный по отношению ко всяческим революциям, поначалу призывал к пассивному сопротивлению Габсбургам, а в 1865 году опубликовал в газете «Pesti Napló» статью, с которой и началось движение в сторону Австро-венгерского соглашения. «Деак и его сторонники вовсе не хотели свергнуть Габсбургов, напротив, они желали усиления их власти, но лишь в узкой области ее собственных функций. Они знали, что великие державы рассматривают империю Габсбургов как неотъемлемую принадлежность политической карты Европы, как составляющую баланса ее сил, но при этом были убеждены, что самим венграм империя совершенно необходима, что она, как щит, защищает их страну, вклинившуюся между германским молотом и славянской наковальней»[13].

Читала ли Елизавета статью Деака? Вряд ли, хотя венгерский она понимала. Скорее всего, о смене политического курса императрица узнала от графа Андраши. С ним ее связывали давние приятельские отношения, порождавшие и порождающие бесконечные сплетни. И сейчас можно встретить в венгерском интернете обсуждение животрепещущей темы: «Сисси и граф Андраши – компромисс из любви или секс ради компромисса?» («Sissi és Andrássy gróf: kiegyezés szerelemből, szex a kiegyezésért?»)

Граф Дьюла Андраши – личность яркая. Герой революции 1848–1849 годов, символически казненный после ее подавления, изгнанник, эмигрант (Le Beau Pendu, «красавчик-висельник», как называли его парижские дамы), изображаемый на портретах бравым гусаром в ментике, при усах и шпаге, он уже в 1857 году получил амнистию и вернулся в Венгрию перед новым взлетом карьеры. Судя по всему, роль Елизаветы сводилась к посредничеству между венграми и императором и женскую эмоциональную отзывчивость предположить здесь проще, чем наличие собственных политических соображений.

Венгры, и до того относившиеся к императрице с большой симпатией, возлюбили свою королеву – királyné, кирайнэ – еще больше. Пока она была жива, любовь эта проявлялась в безудержном гостеприимстве, а после ее смерти – в создании топонимов и мемориальных сооружений.

Франц Иосиф, Елизавета, Будапешт – любовный треугольник. Или четырехугольник? Франц Иосиф полюбил Елизавету и привез ее в Вену. Вена к императору относилась всегда с искренним почтением, которое не пошатнули две мировые войны. Мемориальные таблички, украшенные знакомым профилем с бакенбардами, и сейчас повсеместно присутствуют в Вене на стенах основанных им гимназий и больниц. Елизавета же Вену невзлюбила и – именно поэтому – открыла сердце Будапешту. Будапешт не любил Вену (тоже взаимно: достаточно вспомнить цитадель на горе Геллерт) и потому любил Елизавету. Осталось спросить, какую из столиц своей империи любил Франц Иосиф? Будапешт или Вену? Но Франц Иосиф никогда не руководствовался в своих решениях любовью. Старший сын, он был человеком долга, а не эмоций, и исполнял свой долг неустанно – так, как его понимал.

Романтики и зануды

Возле здания Парламента в Будапеште стоит памятник Лайошу Кошуту в окружении соратников. Высокая фигура. Вдохновенное печальное лицо. Бакенбарды – похлеще пушкинских. До 2014 года здесь стояла другая скульптурная группа, но тоже про Кошута. Тогда его правая рука жестом, так знакомым по памятникам Ленину, призывно простиралась в сторону Вены, а ниже внимали вождю человечки помельче. Теперь памятник заменили на копию первоначального, стоявшего с 1927 по 1950 год. Но площади этой без Кошута – никак: она носит его имя. Впрочем, так же называются главные площади или улицы едва ли не в каждом венгерском городе. И если б только в Венгрии! Этот человек, чья жизнь охватывает почти весь XIX век, произвел сильное впечатление не только на соотечественников, и английский поэт Чарльз Суинберн мог рассчитывать на всеобщий отклик, когда называл Кошута «звездой, не меркнущей на небосклоне». На первой граммофонной пластинке, выпущенной в Америке Берлинером в 1890 году, записана именно его, Кошута, речь. В моде была «шляпа Кошута». Имя «отца нации» тоже не кажется сильным преувеличением, хотя ни королем, ни поэтом, ни воином-освободителем Кошут не был.

Кем же он был? Об этом позже. Сначала посмотрим на вторую фигуру.

Тоже поблизости от Парламента, неподалеку от Базилики, в сквере на набережной Дуная стоит памятник другому человеку. В глубоком покойном кресле, чуть откинувшись назад, сидит упитанный мужчина солидного возраста с длинными мадьярскими усами, в застегнутом на все пуговицы сюртуке, весомостью фигуры – и, хочется думать, привычками – напоминая нашего Ивана Андреевича Крылова. Пафос на нуле: ни поэтического вдохновения, ни революционного энтузиазма. Отношение общества – такое же сдержанное. Именем его не клянутся, песен про него не поют.

Между тем первый, Кошут, – пассионарий-неудачник, вызывавший даже у соратников «чувство восхищения, переходящее в ненависть»[14]; сбежавший предводитель неудавшейся революции; человек, дело всей жизни которого было проиграно и, мало того, стоило любезному Отечеству немалых жертв. А второй, Деак, которого на аллегорических картинках, изображающих венгерскую историю, рисуют обычно тихо сидящим за столом (не призывающим, не ведущим в бой), на самом деле и есть как раз тот деятель, который принес стране свободу, покой и благоденствие.

Ференц Деак – «отец» Австро-венгерского соглашения 1867 года. И роскошные здания в стиле эклектики и будапештского сецессиона вокруг его статуи, и вечно заполненная туристами галерея Рыбацкого бастиона на другом берегу Дуная, напротив памятника, и Опера, и линия метро, построенная здесь раньше, чем в Париже и Вене, и здание Парламента, и весь полувековой период очевидного благополучия и процветания страны с 1867 года и до начала Первой мировой – все это прямые следствия его, Деака, усилий.

Вершина жизни для Лайоша Кошута – 1848 год. Европу трясло, шла «весна народов», и Венгрия не могла оставаться в стороне. Инициаторами революции стали Кошут и Петёфи. Вдохновенный оратор и не менее вдохновенный поэт горячими речами в стихах (Петёфи – на ступенях Национального музея) и в прозе (Кошут – на заседаниях Государственного собрания) зажгли энтузиазм борьбы за освобождение от власти австрийских Габсбургов. Удалось даже заставить императора Фердинанда подписать законы, по которым Венгрия получала определенную свободу в рамках империи. Но несчастный больной Фердинанд отрекся от престола, а молодой и решительный Франц Иосиф считал себя свободным от решений предшественника. Венгрии было велено знать свое место.

Неистовый Кошут ответил на это провозглашением независимости и требованием не признавать более за Габсбургами прав на венгерский трон. Далее – неизбежное: продолжение военных действий под общим руководством Кошута, «правящего президента», национальные волнения на окраинах и скорый разгром венгерской революции. И вот уже горит в Буде королевский дворец, 13 августа у Арада генерал Гёргей с тридцатитысячной венгерской армией сдается[15] перед русским 3-м корпусом генерал-адъютанта Федора Ридигера, австрийцы расстреливают премьер-министра революционного правительства Венгрии Лайоша Баттяни и тринадцать венгерских генералов.

Кошут эмигрирует. В Турции, в Англии, в Америке выступает с речами, просит помощи бедствующей родине, бичует Австрию. Собирается вдвоем с Майн Ридом, автором «Всадника без головы», отправиться в Венгрию под вымышленным именем: Рид – под видом знатного туриста, а Кошут – в качестве его слуги.

Но где слава и популярность, там и повышенное внимание прессы. И вот, пожалуйста, лондонский журналист Карл Маркс в 1859 году торопится обнародовать бомбу: «Сегодня я намерен привлечь внимание ваших читателей к другой секретной главе современной истории. Я имею в виду связь, существующую между Кошутом и Бонапартом… Я считаю настоящий момент тем более подходящим для обнародования давно известных мне фактов, что Бонапарт и его приспешники, а также Кошут со своими сторонниками в равной мере стараются скрыть эту сделку, которая не может не скомпрометировать одного перед монархами, а другого – перед народами всего мира»[16].

Как публицисты Кошут и Маркс вполне стоят друг друга – сплошная революционная риторика: оба призывают, негодуют, взывают и клеймят.

Увы, ни один из глаголов, использованных для описания бурной жизни Кошута, не подходит для деятельности второго из героев этой истории, Ференца Деака. Он никогда никого не вдохновлял, не проклинал, не клялся и не обещал отстаивать свободу Отечества до последней капли крови. Он сидел за столом и писал бумаги. Сотрудничать с австрийцами отказывался. Но к насильственному уничтожению Австрийской империи не призывал. Неторопливо, методично и аргументированно он доказывал соотечественникам, оскорбленным австрийской оккупацией, и императору, обиженному непокорностью венгров, что лучше для тех и других – жить в мире. Деак соблазнял Франца Иосифа идиллией мира: обещал в обмен на относительную самостоятельность Венгрии столь же относительную лояльность дворянства.

По сути, он выступал как анти-Кошут: обещал, что революции не будет. И – вода камень точит – в 1867 году добился-таки своего: уговорил Австрию на соглашение, на компромисс. По нему Венгрия из подчиненной, завоеванной провинции превращалась в полноправную и равноценную часть империи, причем ради этого самой империи пришлось сменить название и стать Австро-Венгрией.

Кошут в американском изгнании остался недоволен: компромисс никак не устраивал пламенного революционера. Слава его не меркла. Венгры говорили, что «шляпа Кошута весит больше, чем короны всех королей», и называли его «венгерским Моисеем». А когда он умер в Италии, так, кажется, и не перестав до девяноста лет мечтать о «свободной Венгрии», соотечественники устроили ему пышные торжественные похороны в Будапеште и Франц Иосиф препятствовать им в том не стал.

Ференца Деака к тому времени уже не было на свете. Добившись соглашения, он отошел от дел, пост премьер-министра уступил графу Андраши. Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, подводя итоги жизни венгерского политика, отмечал, что «отличительными его чертами были мудрая умеренность и глубокая преданность праву». «Умеренность и аккуратность», иными словами, – качества, которые способны принести успех в большом деле, но никак не помогают их обладателям достичь славы, всеобщей любви и благодарного обожания.

Слава, увы, сплошь и рядом достается не мудрецам, а героям – тем, что клянутся воевать за Свободу и Родину до последней капли крови. Как правило, не уточняя в пламенных речах, чьей крови – собственной или чужой.

Инкубатор народов

«Недовольными остались многие, как к западу, так и к востоку от внутренней австро-венгерской границы. В 1871 году чехи почти уговорили Франца Иосифа короноваться в Праге в качестве чешского короля, однако позднее император вынужден был отказаться от своего обещания под давлением венгерских политиков, опасавшихся, что Чешскому королевству будет предоставлена столь же широкая автономия, как и королевству Венгерскому. В самой Венгрии тем временем был принят весьма демократичный, по тогдашним меркам, «закон о национальностях», где говорилось о наличии «единственной политической нации – единой и неделимой венгерской нации, членами которой являются все граждане страны, к какой бы национальности они ни принадлежали».

На деле, однако, все было иначе».

Ярослав Шимов. Как погибал «Советский Союз Центральной Европы».

Мальчишки с улицы Пала

Отсутствие памятников императору с лихвой компенсируется в Будапеште памятниками людям его эпохи, и не только людям, но и литературным персонажам.

В 1908 году Ференц Молнар написал роман «A Pál utcai fiúk», «Мальчишки с улицы Пала». Хорошая книга получилась. Воспитательная. О том, что мужчина не должен быть ни трусом, ни предателем. Герои – только мальчики, и написано для мальчиков.

Две группы мальчишек воюют из-за пустыря. Не злобно, без ненависти. Зато на удивление организованно. Будапештские мальчишки того времени, судя по роману, были очарованы военной бюрократией: форма, команды, иерархия – всё как у взрослых. Они учреждают Союз улицы Пала и дальше всю дорогу заседают, голосуют, пишут протоколы и составляют манифесты. С удовольствием и пониманием важности процесса ходят строем. Аппетитно рапортуют и с азартом командуют. Тем более что все в этой небольшой армии – офицеры. А рядовой – один. Самый маленький. Эрнё Немечек.

Эпизод из романа и запечатлен в скульптурной группе возле одной из будапештских школ. Мальчишки играют в стеклянные шарики у стены музея, и тут являются два бойца из вражеской команды. Если и хулиганы, то совсем не криминальные. Очень порядочные. Домашние. Всех злодеяний – горсть шариков у малышни отобрать. О дальнейшем на стене школы рассказывает каменная доска с текстом, а в романе – сам главный герой: «Ну вот, значит, подходят Пасторы – ближе, ближе и всё на шарики поглядывают. Я и говорю Колнаи: «Видно, им шарики наши понравились!» И тут Вейс умнее всех оказался – сразу сказал: «Идут, идут… Ну, сейчас здесь такой «эйнштанд» получится!..» Но я подумал, что они нас не тронут: мы ведь им никогда ничего плохого не делали. Сначала они и не приставали, только стали вот так в сторонке и смотрят, как мы играем. Колнаи мне шепчет: «Ты, Немечек, кончай!» А я ему: «Как бы не так, когда ты промазал! Теперь моя очередь. Вот выиграю, тогда и кончим». Тут Рихтер как раз свой шарик пустил, только у него руки дрожали от страха: он все на Пасторов косился, ну и, конечно, промазал. Но Пасторы даже не шелохнулись, стоят себе, руки в карманы»[17].

Маленький Немечек и тут ведет себя вполне достойно (но никто не воспринимает его всерьез – это же просто рядовой Немечек!) А потом дело доходит и до настоящих подвигов и, увы, до настоящей смерти.

Нет, об убийстве речи нет, конечно: все это вполне еще детские войны и детские игры. Просто за один вечер ему придется дважды искупаться в реке в одежде и посидеть в бассейне по шею в холодной воде. Ну а какое в те времена возможно было лечение простуды? Выкарабкается – молодец, не сумеет – увы. Немечек не выкарабкался. Но успел еще разведать и разрушить планы врагов и получить желанное повышение.

«– Ура! – дружно закричали все, отдавая честь новоиспеченному капитану. Под козырек взяли и лейтенанты, и старшие лейтенанты, а раньше всех – сам генерал, откозырявший так четко, словно рядовым был он, а генералом – белокурый малыш.

Никто и не заметил, как худенькая, бедно одетая женщина поспешно пересекла пустырь и внезапно очутилась перед ними.

– Господи Иисусе! – воскликнула она. – Ты здесь? Так я и знала!..»

Мальчишки с улицы Пала свой пустырь отстояли. Немечек умер.

А на следующий день оказалось, что все зря. На пустыре начинается строительство:

«– Здесь?

– Здесь. В понедельник придут рабочие, начнут копать… ров выроют… фундамент заложат…

– Как! – воскликнул Бока. – Здесь будут строить дом?!

– Дом, – равнодушно подтвердил словак, – большой, четырехэтажный… Владелец пустыря хочет строить здесь дом.

И ушел в сторожку».

Время действия в романе – 1902 год. Мальчики стратегии обсуждают, новые фуражки примеряют, на знамени клянутся, отправляют парламентеров и договариваются о видах оружия. Им здесь двенадцать-четырнадцать. К 1914-му как раз поспеют. И уж навоюются – до чертиков…

Императорская дача

В местечко под названием Гёдёллё, где находится старинный Королевский дворец, хорошо приезжать сразу после визита в Петергоф. Познавательно. И то и другое – императорские летние резиденции, но как видны различия эпох! Там – размах и имперская мощь, тут – уединение и уют. Там – феерия фонтанов и золотые статуи, сияющие так, что глазам больно. Здесь – часы под главным куполом, черепичная крыша да пара каменных львов. Без позолоты.

Неплохо бы выстроить цепочку Версаль – Петергоф – Гёдёллё. От семнадцатого века к девятнадцатому. От «короля-солнца» к «старшему чиновнику империи». Солнце, вставая над Францией, освещало обращенные к нему окна версальской спальни короля, и в спальне вставал Его Величество Король – истинное солнце государства. В Российской империи церемониала «lever du Roi», пробуждения монарха, не сложилось, но знаменитые фейерверки, петергофские иллюминации, в деле устройства которых, по замечанию английского путешественника, «русские перещеголяли все европейские народы», тоже могли произвести впечатление на кого угодно.

Гёдёллё на этом фоне – просто образец скромности. Дворец, преподнесенный Францу Иосифу и Елизавете в качестве коронационного подарка в 1867 году, не был даже специально для них построен. Он был возведен еще в середине XVIII века для Антала Грашшалковича, советника императрицы Марии Терезии, и к моменту дарения пребывал в том неудобном для архитектуры столетнем возрасте, когда любое здание уже кажется старым, но еще не обязательно старинным.

Бытовые условия, инфраструктура, сама эстетика дворца соответствовали временам пудреных париков и французской «Энциклопедии», а никак не железных дорог, пара и телеграфа. «Вторичная недвижимость», как сказали бы сейчас.

Двухэтажное здание под черепичной крышей имеет все полагающиеся опознавательные знаки стиля барокко, так хорошо соответствующего дворцово-имперской тематике: восьмигранный купол высок и строен, хитрых очертаний фронтон украшен гербом, четыре пары колонн при входе. Испытывает ли посетитель Королевского дворца в Гёдёллё благоговение? Не очень… Восторг? Вряд ли… Державинская строчка про «великолепные чертоги» не подходит к этим интерьерам, хотя и картины в золоченых рамах висят по стенам и сияющие люстры спускаются с потолка.

Дело, как видно, не в наборе предметов, а в том, как эти предметы, и залы, где они расположены, и комнаты, эти залы окружающие, использовались их хозяевами. Стоит оглядеться по сторонам, войдя в очередное дворцовое помещение с бледно-лиловыми стенами и фиолетовыми занавесями, и становится ясна разница между Версалем и Петергофом – с одной стороны, и Гёдёллё – с другой, между «старым порядком» и XIX веком.

Те резиденции целиком, сверху донизу – напоказ. На публику. Жить в них сложно. Они и строились не столько для жизни, сколько для репрезентации абсолютной власти и абсолютного – на равных с солнцем – могущества. В тех дворцах не было даже туалетов, как и любых помещений, где августейшие особы могли бы остаться в одиночестве.

Замечательны жалобы Екатерины II, которая не может в собственном дворце навестить собственного же фаворита князя Григория Потемкина без того, чтобы этот визит не остался незамеченным десятком слуг: «Я искала к тебе проход, но столько гайдуков и лакей нашла на пути, что покинула таковое предприятие»[18]. Более того, судя по ее письмам, придворные дамы не отказывали себе в удовольствии полюбоваться украшениями государыни и в ее отсутствие посещали «бриллиантовую комнату», что, казалось бы, противоречит всем нормам и порядкам.

Чтобы оценить сдвиг, произошедший в европейской культуре между временами Петергофа и Гёдёллё, смотреть надо не на картины в золоченых рамах и не на обитые бархатом кресла. А, например, на двери.

В больших императорских резиденциях, в том же Петергофе, в Царском Селе, в Зимнем дворце, двери – еще одна декоративная деталь. Они торжественны, нарядны, украшены золотыми орнаментами и – главное! – вечно распахнуты настежь. Они не столько отгораживают друг от друга разные помещения, сколько связывают их между собой, делая все здание проницаемым, все – обозреваемым, все – до спальни монарха, до «бриллиантовой комнаты» императрицы – выставленным напоказ.

Может быть, как раз потому такие дворцы так легко и непринужденно превращаются в туристические объекты, что перед экскурсионными группами дворец продолжает играть ту самую роль, ради которой и был создан: показывает себя, блистает, ослепляет, ошеломляет и принимает знаки восхищения. Раньше лицезрели его придворные да иностранные послы, а теперь местные да иностранные туристы – не велика и разница.

Двери Гёдёллё созданы для того, чтобы быть закрытыми. Они ниже, скромнее, спокойнее. Двери тех больших императорских резиденций, как, впрочем, и окна, и зеркала, и лестницы, пропорциональны и сомасштабны всему дворцу, и даже более того – империи. А двери Гёдёллё – отдельному человеку. Самое большее – семье.

В распоряжении императорской четы были, конечно, и «традиционные», унаследованные от прежних монархов дворцы: парадный венский Хофбург с его двумя тысячами шестьюстами залами и комнатами, очаровательный Шёнбрунн. Но и Гёдёллё, как еще один вариант семейного дома, тоже исправно служил понемногу стареющей паре, причем у императрицы Елизаветы как раз этот неофициальный, не очень торжественный и не слишком помпезный дворец и был самым любимым. Супруг ее о своих чувствах предпочитал помалкивать, да подданные и не спрашивали.

Переходя из комнаты в комнату, посетитель чувствует даже некоторую неловкость, как будто явился в дом без приглашения, воспользовавшись тем, что хозяева на минуту вышли. Вот четыре кресла с розовой обивкой вокруг небольшого столика. Хозяева с гостями пили тут кофе или играли в карты. Вот кабинет. Вот туалет. Вот коридор с семейными портретами на стенах – теперь бы висели фотографии в рамочках.

Интересно, успел ли император, скончавшийся в 1916 году, прочесть вышедшую в 1890 году в Америке статью «Право на частную сферу», «The Right to Privacy», написанную адвокатами Л. Брандейсом и С. Уорреном. Вряд ли. А жаль, ему бы понравилось. В статье, пожалуй, впервые было внятно заявлено о праве человека «быть оставленным в покое»: «Напряженность и сложность жизни, присущие развивающейся цивилизации, приводят к необходимости иметь убежище от внешнего мира, так что уединение и приватность становятся для человека более значимыми»[19].

Гёдёллё и было таким убежищем. Стареющий император явно не поспевал за шустрой поступью прогресса, потрясающего внешний мир. Впрочем, после гибели Елизаветы в 1898 году он посещал Гёдёллё все реже. А там – война, в Европе и сейчас обычно называемая Великой, смерть императора и разрушение империи. С 1920 по 1944 год в Гёдёллё располагалась летняя резиденция регента Венгрии Миклоша Хорти. Потом по дворцу прошлась Вторая мировая война, после чего он недосчитался ряда картин и антикварной мебели. До 1990 года во дворце базировались немногочисленные подразделения Южной группы войск ВС СССР. Были здесь и склад, и дом престарелых, что тоже показательно. Тот же Петергоф можно представить разрушенным (он и был полностью разрушен в первый же год войны), но трудновато – домом престарелых. А Гёдёллё превратился в общежитие для тех, кому некуда пойти, с легкостью: небольшие комнаты, не по-дворцовому низкие потолки – место, где человеку можно быть «оставленным в покое», раз уж судьба не дает лучших вариантов.

Гёдёллё – дворец человеческих масштабов, в нем и императорской семье было уютно, и нетитулованным посетителям полтора века спустя. Императорская дача. Уголок частной жизни. Домик в деревне.

Тысячелетие в центре Европы

Завоевание Родины

«Тысячелетие в центре Европы» – это подзаголовок книги венгерского историка Ласло Контлера. Тут важны все слова. О европейском выборе Венгрии уже было сказано. Но важно и то, что венгры оказались не на окраине Европы, а в самом ее центре. Как раз в те времена, когда строился и украшался Будапешт, специалисты из венского Императорско-Королевского военно-географического института определили место географического центра Европы – на территории Австро-Венгрии на тот момент. В 1887 году на берегу реки Тисы был поставлен знак, латинский текст которого сообщал: «Очень точно, специальным аппаратом, сделанным в Австрии и Венгрии, со шкалой меридианов и параллелей, установлен здесь Центр Европы». Точка, конечно, условная, поскольку «Европа» – понятие не только географическое, но также историческое и культурное. Но сам факт не мог не сказаться на самоощущении народа. Mitteleuropa, Центральная Европа, «остров внутри Европы» (Миклош Месей) – самый что ни на есть европейский центр[20].

Но парадокс в том, что в этом самоощущении «центральность» замечательно уживается с «провинциальностью» и «сиротством». «Да, венгерский язык отдаляет нас от Европы и провоцирует в нас сознание, что мы чужие»[21], – говорил Петер Эстерхази, и в данном случае говорил не как интеллектуал, обладатель собственно взгляда, но как выразитель взгляда общего.

Тема национального сиротства постоянна в венгерской культуре. «Мы – самый покинутый народ на земле»[22], – это писал Шандор Петёфи, непререкаемый авторитет в вопросах венгерского патриотизма. Артур Кёстлер, ставший известным миру в качестве английского литератора, но родившийся венгерским евреем в Будапеште, на протяжении одного абзаца упоминает «беспрецедентное одиночество этого народа», «неширокий горизонт этого народа» и снова «безнадежное одиночество нации», поскольку «быть венгром – коллективный невроз», а здешние гении «для внешнего мира рождаются глухонемыми»[23].

Позднее писатель Петер Залахи так выразил собственное раннее знакомство с тем же кругом идей, транслируемых обществом из века в век вне зависимости от социального строя и политического режима; в его случае это самый конец социалистической эпохи: «Словом, венгры пришли сюда тыщу лет назад и сегодня еще идут, если, конечно, не померли. Откуда идут и куда – никому не известно. А если кому известно, тот заблуждается. Тот не венгр. Или венгр, но не тот. В смысле – ненастоящий. Что есть венгр – покрыто большим туманом. Ясно только, что венгр ничем особенным не отличается, что выглядит он как все, везде легко приживается, за исключением Венгрии, где ассимилироваться ему невозможно – мешает общий язык»[24].

Корни «сиротства», «одиночества», «невроза» – в истории.

Монумент на площади Героев, знакомый каждому венгру едва ли не с рождения, не оставляет двусмысленностей: пришли, да. Семь всадников изображены едущими с востока на запад, в сторону заката и Дуная. Первый – Арпад, тот, кто в 896 году привел венгров на Среднее Подунавье, преодолев Карпаты. Рядом Tas, Huba, Előd, Kond, Ond и Töhötöm – имена написаны на постаменте, и трудно не выучить их уже к окончанию начальной школы. При этом бронзовый Арпад выглядит неотличимо от Александра Невского и неуловимо напоминает Ричарда, стоящего во дворе Вестминстерского дворца. В отличие от «прекрасной эпохи», героическая эпоха Венгрии материально, телесно, в Будапеште не существует. По-настоящему старых строений здесь нет, а каменные фрагменты стрельчатых арок, встречающиеся во дворах Буды, слишком немногочисленны и немы, чтобы выступать свидетельствами эпохи. До-имперское прошлое Венгрии – по большей части вербально, повествовательно, текстуально, а следовательно – мифологично.

Поиск родни. Путешествие монаха Юлиана

В XIII столетии на поиски восточных родственников ушли четверо венгерских монахов. Вернуться после трехлетних странствий удалось лишь одному, но и он умер сразу по возвращении. Тогда в путь отправился монах-доминиканец по имени Юлиан с тремя собратьями. Это был май 1235 года; путь их лежал через Секешфехервар, Печ и Белград к Константинополю. Оттуда – кораблем на Тамань. Путники прошли вдоль реки Кубань, повернули на северо-восток, в землю аланов. Двое решили вернуться, а Юлиан с одним спутником отправился дальше, но вскоре тот умер, и Юлиан продолжал путешествие один. «Близ большой реки Этиль», которую историки идентифицируют по-разному, он встретил людей, язык которых понимал.

Надо себе представить: деятельный монах, покинув Константинополь, шел по землям малоизвестным, последнюю часть пути – в одиночку; людей, с которыми он мог говорить на одном языке, он встретил примерно через год, как покинул монастырь, – и только тогда на его «Jó napot kívánok!» прозвучал ответ: «Jó napot!»

Юлиан благополучно вернулся, отчитался в Буде перед королем Белой IV и в Риме перед папой Григорием IX; более того, осенью 1237-го он отправился в путь снова… Это был тот самый 1237 год: 16 декабря Батый осадил Рязань и вскоре взял ее, впереди поражение Владимиро-Суздальского княжества, осада и взятие Киева монголами. Это было монгольское нашествие на Русь. Доминиканец Юлиан стал свидетелем самого начала его; он писал: «…Князь суздальский передал словесно через меня королю венгерскому, что татары днем и ночью совещаются, как бы прийти и захватить королевство венгров-христиан. Ибо у них, говорят, есть намерение идти на завоевание Рима и дальнейшего…»[25].

Последующие события затмили впечатление от экспедиции Юлиана, но память о нем осталась, и картина мира для венгров уточнилась: родственники у одинокого народа есть, но – очень, очень далеко. Европейская же часть венгерской истории тем более должна была осознаваться как результат собственных усилий. Королевство удалось создать тем, кого принцип «где родился – там и пригодился» на тот момент не удовлетворял.

Характеристика

«…вблизи – венгры кажутся самым высокомерным народом. А издали… издали их не видно».

Петер Эстерхази. Harmonia cælestis

Завоевание Родины. Продолжение

Самостоятельной истории Венгрии отпущено было немного: вполне активное, живое и деятельное Венгерское королевство пережило пик расцвета в XIV веке при короле Лайоше I (Людовике I Великом), когда его территория охватывала земли от Балкан до Балтийского моря и от Черного моря до Адриатического, и в XV веке при короле Матьяше, превратившем свой двор в центр ренессансной культуры.

Толковый реформатор, бесстрашный и агрессивный полководец, хитрый политик, образованный и ценящий культуру меценат, Матьяш был подлинным человеком эпохи Возрождения. Живи Макиавелли не во Флоренции, а в Буде, «Государь» мог быть бы написан с венгерского короля. Его портрет можно видеть на венгерской купюре в тысячу форинтов – властное, умное, безбородое лицо с тяжелым подбородком и орлиным носом, кудри до плеч, лавровый венок. Он добился усиления королевской власти, урезав права местных баронов, и в народной памяти остался «Матьяшем Добрым» и «Матьяшем Справедливым». Ему удалось выкупить у Габсбургов корону Святого Иштвана, оказавшуюся в Австрии за четверть века до того, во времена очередной неразберихи с престолонаследием. Он воевал с турецким султаном и с императором Священной Римской империи, взял штурмом Вену, заключил в крепость Влада Цепеша, более известного как Дракула, и пытался – правда, менее удачно – объединить Венгрию, Чехию, Австрию и Польшу для совместного противостояния Османской империи. После женитьбы Матьяша на дочери неаполитанского короля Беатрисе началось знакомство Венгрии с культурой итальянского Ренессанса. Библиотека короля, «Библиотека Корвина» или «Корвиниана», стала крупнейшим, за исключением Ватиканского, собранием книг в Европе. Сам он велел считать себя потомком римских императоров из династии Юлиев-Клавдиев и Энея и запомнился Европе как «последний рыцарь». Одна беда – Матьяш не оставил наследника.

После смерти короля в 1490 году в стране начались раздоры, феодальные распри, крестьянские восстания. И кровавые подавления крестьянских восстаний. Что было не только несправедливо, но и крайне недальновидно: на юге Европы столетие как зрела новая сила. Турки-османы уже разгромили Византию, уже взяли Константинополь (1453) и намеревались двигаться дальше. Дальше на их пути лежала Венгрия.

И 29 августа 1526 года у города Мохач армия Сулеймана Великолепного полностью разгромила объединенное венгро-чешско-хорватское войско. То была первая венгерская катастрофа.

«…Битва произошла на болотистой, растянувшейся на шесть миль равнине к западу от Дуная – на месте, выбранном для того, чтобы могла развернуться венгерская кавалерия, но предоставляющем такие же возможности более профессиональной и более многочисленной кавалерии турок. Узнав об этом безрассудном решении, дальновидный и умный прелат предсказал, что «венгерская нация будет иметь в день битвы двадцать тысяч мертвецов и было бы хорошо, чтобы папа канонизировал их». /… / Король Венгрии погиб на поле боя, пытаясь бежать с раной, полученной в голову. Его тело, опознанное по драгоценным камням на шлеме, было обнаружено в болоте, где, затянутый тяжестью собственной брони, он утонул под своей упавшей лошадью. Его королевство умерло вместе с ним, поскольку у него не было наследника; погибла и большая часть мадьярской знати и восемь епископов. Утверждают, что Сулейман выразил рыцарское сожаление по поводу смерти короля: «Пусть Аллах будет снисходителен к нему и накажет тех, кто обманул его неопытность: в мои желания и не входило, чтобы он так прекратил свой путь, когда он едва лишь попробовал вкус сладости жизни и королевской власти»[26].

Фактически на полтора столетия Венгрия исчезла с карты Европы. Одна часть ее территории оказалась под властью турок, отойдя к Османской империи. Вторая, «Королевская Венгрия» со столицей в Прессбурге (Пожони), признала своими королями Габсбургов. И только Восточно-Венгерское королевство Яноша Запольяи сохраняло относительную и непрочную независимость. Буда, занятая турками в 1541 году, превратилась в столицу Будинского пашалыка[27], Budai vilájet. Турки, кстати, и сейчас называют Венгрию Macaristan, Маджаристан, с многозначительным «стан» в конце слова.

Хотя в исторической мифологии Венгрии турецкое нашествие выполняет примерно ту же функцию, что татаро-монгольское в русской, о тяготах ига здесь следует говорить с осторожностью. Крестьянство, замученное собственными феодалами, зачастую рассматривало турок как освободителей. Героическая история обороны города Эгер в 1552 году – страница славная, но единственная. Раздираемая внутренними противоречиями, страна упала в руки турок, как падает с дерева перезревший плод.

Все это надо знать в общих чертах, чтобы представлять себе логику венгерской истории, но материальных следов ее в живом городе почти нет. Те же, что есть, или спрятаны от посторонних глаз, как готическая капелла в глубине Замкового холма, куда путь ведет через помещения Музея истории Будапешта, или представляют собой романтическую реконструкцию на тему истории, как кажущаяся с первого взгляда средневековой церковь Матьяша.

Наследие давней эпохи, между тем, существует, и сталкивается с ним не только житель города, но и приезжий на каждом шагу. Существует – в преломленном, преобразованном жизнью виде. Вольно или невольно, но турки сделали для Венгрии три хороших дела. Во-первых, научили пить кофе. Венгрия – кофейная, не чайная страна, и Будапешт – вполне кофейный город, что станет особенно очевидно во времена расцвета города во второй половине XIX века, когда на каждую тысячу человек Будапешта, включая малых детей, станет приходиться по крайней мере одна кофейня. Кроме того, именно с турецкого времени формируется здесь культура купания. Мадьяры, пришедшие на берега Дуная в IX веке, как все кочевники-скотоводы, к купанию были глубоко равнодушны: умыться – смыть удачу. А мусульманам-туркам омовение предписано религиозным ритуалом. Они оценили по достоинству горячие источники Буды, и постепенно этот обычай вошел в употребление и у самих местных жителей. Наконец, турки прикрыли собой Венгрию от потрясений Реформации. Сравнительно низкий градус венгерской религиозности, видимо, имеет и это объяснение: пока вся Европа билась не на жизнь, а на смерть за «истинную веру», истину понимая различно, у венгров были иные заботы. А потом – потом страсти постепенно улеглись, и разделение на католиков и протестантов в Венгрии очевидно выглядит как проекция разделения чисто политического – на тех, кто за Габсбургов, и на тех, кто против.

Турецкое господство продолжалось с начала XVI до конца XVII века. Между тем в городе нет монументов, репрезентирующих эту страницу венгерской истории как трагическую. Не считать же таковыми главные памятники той эпохи – построенные турками в XVI столетии и с удовольствием используемые и сейчас купальни. Зато имеется трудно представимый в другой культуре объект – символический надгробный памятник последнему Будайскому паше, Абдурахман Абди Арнауту, павшему 2 сентября 1686 года, с саблей в руках, в семидесятилетнем возрасте. «Героический был противник, мир его праху», – написано на плите, установленной в 1932 году.

Турок выбили в конце XVII века австрийцы, точнее союзнические войска Священной лиги во главе с Карлом Лотарингским (памятник перед Королевским дворцом изображает, однако, не его, а Евгения Савойского, одержавшего окончательную победу над турками при Зенте в 1697 году). Парадоксальным образом город пострадал при освобождении австрийцами (1686) больше, чем при взятии турками за 145 лет до того. Сменилось вооружение – и уже обладающие артиллерией освободители не оставили в Буде и Пеште камня на камне, разрушив, среди прочего, и Королевский дворец. «Нет ни единой крыши, ни единой комнаты, ни даже деревянной балки: все до основания, до подвала сгорело»[28], – как писал современник.

Итак, в конце XVII века венгры освободились от господства турецкого, но только для того, чтобы попасть под господство австрийское. Так эта ситуация выглядит издалека, из той исторической перспективы, где оттенки теряются, и приходится оперировать общими категориями: «венгры», «турки», «австрийцы», «завоевание», «освобождение». В реальности все было намного сложнее, запутаннее и противоречивей. Случалось венграм воевать и в союзе с австрийцами против турок (Миклош Зрини, полководец императора Фердинанда I, героически пал в бою с турками, защищая крепость Сигетвар; памятник ему – на площади Кодая), и в союзе с турками против австрийцев (Бетлен Габор, Иштван Бочкаи, Имре Тёкёли; их статуи – в монументе Тысячелетия между королем Матьяшем и князем Ракоци). Соответственно, и оценка этого этапа истории менялась в зависимости от политического положения момента: в разные эпохи Габсбургов можно было рассматривать как освободителей, как завоевателей, как колонизаторов, как боевых товарищей или как соседей по Европе.

С турецких времен и далее Венгрия оказывается в сфере влияния больших империй и государственных союзов, с мощью которых ей приходится считаться. Это турки, австрийцы, в ХХ веке – Советский Союз, в ХХI – Европейский. И для всех эта маленькая страна – кость в горле. Туркам венгры устраивали бесконечные акты сопротивления, австрийцам – войны и революции, Советскому Союзу – кровавое восстание 1956 года. Конфронтация Венгрии с ЕС обходится, к счастью, без больших эксцессов, но, возможно, именно потому, что в Брюсселе учитывают печальный опыт Вены и Москвы. Во всяком случае, страна отстояла национальную валюту, несмотря на то, что окончательный отказ от форинта и переход на евро были запланированы венгерским правительством сначала на 2010-й, затем на 2012 год[29]. Да и в истории 2014 года – с получением от России кредита на 10 миллиардов евро[30] на постройку пятого и шестого блоков АЭС «Пакш» с реакторами по российской технологии – Венгрия продемонстрировала заметную самостоятельность, как и в ситуации с принятой в 2012 году и вызвавшей критику Евросоюза новой Конституцией.

Про язык

Венгерский писатель Петер Надаш предлагает свою версию событий, приведших к утрате Венгрией независимости в XVI веке, напоминая о том, что в архаичном средневековом обществе понятие страна наполнялось куда меньшей конкретикой, чем в более поздние времена, и имело значительно меньше смысла, чем деревня:

«Кстати, следует пояснить, что когда местные говорят «деревня», то понимают под этим не населенный пункт с конкретным географическим наименованием. Для них это синоним мира, как для французов, когда они говорят: tout le monde – все, весь свет. Деревня – это и есть «все», а если кто-то в этот круг не входит, то, естественно, не имеет отношения и ко «всем». В определенном смысле они ведут себя подобно жителям Спарты, Лесбоса, Афин и других греческих полисов, которые всех, исключая себя, считали варварами. Или некими животноподобными существами, которые не знают и не почитают их богов, не знают толком их языка, словом, нелюдями. Примерно так вела себя рекрутированная из немецких, польских, венгерских, чешских и итальянских наемников средневековая армия, которой предстояло помериться силами – кстати, совсем недалеко от деревни – с грозными турками. В ночь перед битвой разноплеменные воины так перессорились, что повернули оружие друг против друга. Они не могли стерпеть, что другой, вместо нормальных слов, говорит что-то непонятное и не понимает их нормального человеческого языка. Перебив и разогнав друг друга, они открыли путь свирепому врагу, который за несколько веков почти дотла разорил эти края»[31].

Успех давней экспедиции по поиску прародины не изменил положения и не отменил венгерского сиротства. И до, и после турецкого нашествия венгры оставались народом, живущим в самом центре Европы, в окружении народов романских, германских, славянских, не будучи родственниками никому из них.

«Отдельность» явлена была каждому, независимо от пола, возраста, социального положения и уровня образования: на этом, неиндоевропейском, языке вокруг не говорил никто. Вскоре венграм пришлось услышать и просвещенное мнение соседей. Иоганн Готфрид Гердер в сочинении «Идеи к философии истории человечества» и вовсе не оставлял венграм надежды на будущее: «…Между славян, немцев, валахов и других народностей венгры составляют меньшую часть населения, так что через несколько веков, наверное, нельзя будет найти даже и самый их язык». Австрийский поэт и драматург Франц Грильпарцер писал в 1840 году: «У венгерского языка нет будущего. Его идиомы не соответствуют европейским понятиям, распространение этого языка ограничено несколькими миллионами преимущественно необразованных людей. Если бы Кант написал «Критику чистого разума» по-венгерски, у него не нашлось бы и трех читателей. Венгр, говорящий только по-венгерски, остается мужланом, даже если обладает выдающимися способностями»[32]. Вполне фантастические представления об этом языке встречаются в науке и сейчас: «Венгерский язык не дисциплинирует его носителей в смысле необходимости тщательного исследования реальности. Более того, подобная лингвистическая гибкость просто подталкивает к импровизациям, и действительно венгры преуспели в создании длинных сказок и игнорировании реальных обстоятельств»[33].

При этом языком государства и культуры в Венгрии удивительно долго оставалась латынь, в прочей Европе начавшая сдавать позиции со времен Реформации. Первая история венгерской литературы Давида Цвиттингера вышла в свет в 1711 году – на латыни; первая газета в 1725 году – тоже. Аристократия, тянувшаяся ко двору Марии Терезии, освоила немецкий и французский, но среднее дворянство говорило по-латыни еще в начале XVIII века, оставляя венгерский необразованному простонародью. Латинский сохранял статус государственного языка королевства Венгрии до 1848 года. Впрочем, и в крестьянском венгерском латинский пласт венгерского языка прослеживается без труда даже в ХХ веке. «Например, сорняк, именуемый повсеместно пастушьей сумкой, называют каствеллой (по-латыни – capsella bursa-pastoris)», – замечает Петер Надаш в книге «Прогулка вокруг дикой груши».

В первой половине XIX века венгерскую общественность охватила идея «Обновления языка» (Nyelvújítás). Речь шла о возвращении образованной части общества к собственному национальному языку, которого она не знала, и о придании этому языку должного статуса – как языка литературы, науки, администрации.

Говорят, первую речь в Национальном собрании на венгерском языке произнес граф Иштван Сечени, с которого вообще начинается тут многое – от судоходства до политических клубов, называемых словом kaszinó («Ты куда?» – «В казино», – а сам конституцию сочиняет). Скандал получился грандиозный. Приличные люди, Цицерона наизусть цитируют, и тут вдруг… Язык – объективно – еще не был приспособлен к выражению актуальных политических и экономических понятий; впрочем, латынь тоже. Осознание необходимости формирования собственного национального языка привело к созданию Академии наук и возникновению собственных поэтических и прозаических произведений, создаваемых сразу на венгерском. Одно из них – написанная в 1833 году поэтом Верешмарти поэма про прекрасную Илонку, влюбившуюся в короля Матьяша. Приезжающие с поэтом знакомы благодаря скульптурной группе, изображающей Михая Верешмарти с читателями на площади его же имени в Пеште, а с его персонажами – благодаря фонтану «Охота короля Матьяша» у стены Королевского дворца в Буде.

В тот момент в культуре Венгрии сложилась ситуация, более известная нам по собственному историческому примеру. Сначала – цитата из сочинений Дёрдя Бешенея о венгерском языке (1778 год): «Я дивлюсь, глядя на наш великий народ, который столь велик, благороден и стоек в защите других своих сокровищ, а родной язык, похоже, совсем забыл… Каждый народ обретает знание лишь на родном языке, на чужом же – никогда»[34]. Теперь – о языке русском: «…Многие коренные и весьма знаменательные российские слова иные пришли совсем в забвение; другие, невзирая на богатство смысла своего, сделались для непривыкших к ним ушей странны и дики; третьи переменили совсем ознаменование и употребляются не в тех смыслах, в каких сначала употреблялись. Итак, с одной стороны в язык наш вводятся нелепые новости, а с другой – истребляются и забываются издревле принятые и многими веками утвержденные понятия». Так писал в «Рассуждении о старом и новом слоге российского языка» (СПб, 1803) адмирал Шишков, борец за чистоту русского языка, требуя вернуться к национальным истокам и избавиться от иностранных заимствований. Но преуспел не слишком; собственно, он и знаком-то большинству благодаря пародийной фразе «Хорошилище грядет по гульбищу на позорище», которой будто бы предлагал заменить фразу «Франт идет по бульвару в театр», да по упоминанию в «Евгении Онегине». Александр Пушкин к затее адмирала отнесся юмористически («Шишков, прости: Не знаю, как перевести»), Карамзин не поддержал, «арзамасцы» посмеялись, и развитие русского языка обошлось без крайностей изоляционизма.

В Венгрии же победили «Шишковы», и весьма значительная часть попавших в язык иностранных слов была переведена на венгерский – категорично, искусственно, насильственно, но – успешно. Если б Шишков действительно предлагал заменить «франта» на «хорошилище», то достижения венгров, переделавших «театр» в színház («дом представлений») и «бульвар» в körút («круговую дорогу») его бы порадовали. «Обновление языка» в начале XIX века коснулось прежде всего корпуса слов, в рамках европейской культуры интернациональных: теперь здесь и аптека – не аптека, а gyógyszertár (дьодьсертар), и полиция – не полиция, а rendőrség (рендёршэг). Компьютер – и тот számítógép (самитогэп).

Энтузиазм был всеобщий: «Господин Жигмонд Терек, ходатай по делам обедневших дворян, обещает выплатить 20 форинтов тому патриоту, который переведет на венгерский язык «О духе законов» Монтескье. Расходы по изданию книги он берет на себя»[35].

И национальная Академия наук была создана в те же времена и с той же целью: развитие венгерского языка называлось первой из ее задач. Инициатива принадлежала все тому же графу Иштвану Сечени; он отдал на учреждение «Ученого общества» годовой доход со своих имений. Здание Академии, построенное позднее, уже в начале 1860-х, на набережной возле Цепного моста поставлено эффектно, заметно издалека… Его можно считать первым шагом к тому стилю, что станет главенствующим в Будапеште австро-венгерских времен. Вслед за литературой архитектура Венгрии начинает поиск собственного языка и очень скоро его найдет.

Таким образом, тот факт, что в центре Европы по сегодняшний день сохраняется живой язык, не похожий ни на один соседский, имеет объяснение не только в историческом прошлом времен Великого переселения народов, но в сознательной культурной деятельности ряда литераторов, среди которых на первом месте – Ференц Казинци (1759–1831), старший современник нашего Карамзина, масон, издатель журналов «Орфей» и «Венгерский музей», переводивший мировую классику от Мольера до Стерна (он первым, в 1790 году, перевел на венгерский, например, шекспировского «Гамлета»).

А часто звучащая характеристика венгерского языка как не просто непонятного, но «инопланетного», «марсианского», имеет, похоже, конкретного автора. Фридрих Георг Хоутерманс, немецкий ученый, специалист по ядерной физике и космохимии, назвал марсианами венгерских гениев, работавший в 1930-е годы в Америке. Это были: Дьердь де Хевеши (Hevesy György)[36], лауреат Нобелевской премии по химии; Теодор фон Карман (Kármán Tódor), инженер и физик воздухоплавания, дальний потомок Иегуды бен Бецалеля, основатель Международной академии астронавтики и Фон Кармановского института; Майкл Полани (Polányi Mihály), физик, химик и философ; Лео Силард (Szilárd Leó), один из создателей первого ядерного реактора; Юджин Вигнер (Wigner Jenő Pál), физик и математик, лауреат Нобелевской премии по физике; Джон фон Нейман (Neumann János Lajos), математик, с именем которого связывают архитектуру большинства современных компьютеров; Эдвард Теллер (Teller Ede), физик-теоретик, один из первых сотрудников Манхэттенского проекта.

«Они – марсиане; боятся, что их выдаст акцент, поэтому маскируются под венгров, людей, которые не в состоянии говорить ни на каком языке без акцента, исключая венгерский»[37].

Можно себе представить впечатление, произведенное выходцами из Венгрии на американское научное сообщество: мало того, что добывают новое знание, будто нефть из-под земли качают, так еще и разговаривают на языке, людям непонятном. Марсиане, не иначе. Между тем, все они (кроме Полани) родились в течение четверти века, между 1881 и 1908 годами, в Пеште, в пределах трех городских районов, в четырехугольнике между зданием Парламента, Цепным мостом, Национальным музеем и площадью Героев.

И еще про язык

«…стоит только венграм столкнуться где-нибудь в отделенных уголках земли, и они блаженно погружаются в глубины родного языка – тайного, поскольку никто кроме них его не понимает, более того, венгры и не верят, что кто-либо другой способен его освоить (а если кому-то это удается, почитают за чудо); даже несколько слов, произнесенных чужеземцем по-венгерски, сразу же располагают венгров к доверию как знак симпатии; венгры гордятся гибкостью своего языка, произошедшего из двух истоков (угро-финского и тюркского) и вобравшего в себя уйму слов персидских и славянских, германских и латинских, и бог еще знает из скольких языков; гордятся изощренным построением фраз, хитроумной системой префиксов и суффиксов, способных передавать тончайшие смысловые оттенки, богатством синонимов, необычайным разнообразием венгерской поэзии, а также тем, что интонация, ритм и стихотворная форма любого языка может быть точно переведена на венгерский…»

Иштван Барт. Русским о венграх. Культурологический словарь.

Наводнение

«Пожар способствовал ей много к украшенью», – сказано Грибоедовым о Москве. Будапештцы могли бы сказать нечто подобное о своем городе (точнее, о Пеште) – с заменой пожара на наводнение.

Там, где Сербская улица вливается в Университетскую площадь, стоит на перекрестке дом. На углу его укреплена большая мраморная стела с картой Будапешта. По верху ее проходит волнистая линия. Это – память о наводнении 1838 года. Волна отмечает уровень воды днем 15 марта – 1 метр 51 см.

Наводнения в Будапеште не редкость. Они здесь «нормальные», то есть весенние или летние, в отличие от питерских, случающихся осенью, когда Нева, как сказано, «рвется к морю против бури, и Петрополь всплывает тритоном». Последнее большое наводнение произошло в 2013 году (чему тоже уже имеется памятник – на набережной у площади Баттяни), когда Дунай поднялся на 8 метров 91 сантиметр. Но то был июнь, прекрасная летняя погода. И, главное, в XXI веке налажен мониторинг уровня Дуная и к наводнению готовились загодя. А тогда, в 1838 году, стоял март. И никто не ждал беды.

Есть запись барона Миклоша Вешшелени: «13 марта… в пять часов снова пошел (лед) и вскоре начал громоздиться, а также разбивать и дробить ледяные глыбы, насыщая набухающую и снова мельчающую мощь начинающего бушевать Дуная. Вода частью уже вышла из берегов, разъяренный поток прорвал Вацскую дамбу, напор льда усиливался, а группы зрителей все еще верили, что напор его ярости иссякнет. В этой надежде я пошел в театр, и еще не успела окончиться пьеса, как нас обратило в бегство известие, что вода уже в городе»[38].

В первый же день были залиты сегодняшние улицы Ваци и Ференца Деака – вплоть до площади Лехел. Затем вода пошла и на северную часть города. На второй день уровень воды все так же поднимался, плотины были уже снесены. «И вот уже дома начали валиться и разрушаться. Их треск, обвал, взлетающие облака воды, страшные вопли, плач, крик являли жуткую картину разрушения».

Никто не ожидал наводнения такого масштаба. Около пятидесяти тысяч человек потеряли свое жилье. Спасательные работы начались 14 марта. На сегодняшней площади Людовика, где теперь Музей естественной истории, нашли пристанище десятки тысяч беженцев. Еще быстрее заполнялись городские церкви и монастыри – лютеранская церковь на площади Ференца Деака или Францисканская церковь возле нынешнего проспекта Кошута. Как раз там на стене церкви сейчас можно увидеть рельеф с изображением потопа и самого барона Вешшелени: вода на уровне крыши, две женщины с малыми детьми, мужчина выбирается через чердачное окно. И в лодку барона за один раз все явно не поместятся…

По линии Большого бульвара уровень воды был невелик, но низменные районы оказались залиты полностью. В Йожефвароше, Ференцвароше и Терезвароше вода стояла на двухметровой отметке; самая высокая вода была отмечена в Ференцвароше – 2,6 метра от уровня земли.

Несчастье несчастьем, но для города потоп оказался едва ли не удачей. Стихийную старую застройку смыло всю, ветхие частные домики исчезли в одночасье. И появилась возможность перестраивать город заново, с учетом новой эстетики и новых технологий, не слишком оглядываясь на сложившиеся традиции. Петр Первый так себе Петербург рисовал – по линейке. В 1850-е в Париже этим же будет заниматься барон Осман – вычерчивать линии авеню и бульваров по старому тесному городу. Там, поняв, что узкие улочки средневекового города не дадут ни построить новой системы канализации и водоснабжения, ни обеспечить простор силам порядка во время мятежей (а парижане – известные бунтовщики), городская власть взялась прочерчивать новые авеню и бульвары, железной рукой сметая старую застройку. Улочки, помнящие стычки гвардейцев кардинала и королевских мушкетеров, исчезали одна за другой, и место старых переулков занимали новые бульвары.

Были бы у префекта Османа бульдозеры – сносил бы дома бульдозерами. В перспективе «османизация»[39] Парижа как раз и превратила французскую столицу в самый шикарный город Европы, но безболезненной для жителей эту операцию (считается, что архитектурный облик Парижа изменился при Османе на 60 процентов) назвать было нельзя. И легко представить, какие проклятия посылали парижане на голову префекта…

Дунай ругать было бесполезно. Вода ушла, оставив руины, наступило лето. Оставалось засучить рукава и строить город заново. То, что получилось в итоге, выглядит как сплошной ряд парадных дворцов и площадей.

Австрия и Венгрия

Первая мировая война и потрясения ХХ века изменили все европейские города, но, кажется, менее всего – Будапешт. И сейчас в столице венгерского государства наглядны контуры одной из двух столиц империи. Сквозь Венгрию в Будапеште явственно проступает Австро-Венгрия…

Территориально – центр Европы. Хронологически – вторая половина XIX века. Такова кратчайшая формула Будапешта.

Уточняя ее, следует добавить: в культурном отношении – открытая миру среда, вынужденно (в силу как соседства с разнообразными культурами, так и собственного многоэтнического состава) – интернациональная, в политическом отношении – организованная в форму дуалистической Австро-Венгерской империи.

Австро-Венгрия – эскиз Евросоюза, тот же ЕС, только на две страны. Два государства, два правительства, два парламента. Один император.

Двойственность в отношениях Австрии и Венгрии закладывалась с самого начала, с первой встречи: австрийцы были освободителями и поработителями одновременно. Избавив страну от османского господства, они незамедлительно навязали ей господство габсбургское – менее тяжелое, но, похоже, более обидное. Как только Венгрия попала под власть австрийцев, Габсбургов, она угодила в ловушку. Социальный прогресс оказался намертво связан с национальным унижением, а попытки национального освобождения на практике оборачивались отказом от развития в общеевропейском направлении.

Габсбурги в принципе тянули страну вперед: к цивилизованному государству, к законности, в перспективе к парламентаризму и демократии. Но делали это руками немецких чиновников, от вида и языка которых у венгерских аристократов аж зубы болели.

Венгрия ощущала необходимость австрийцев сбросить. Но взяться за это могли лишь те слои общества, которые более всего были заинтересованы в сохранении феодального порядка (и плевать они хотели на то, что средневековье закончилось). Нос вытянешь – хвост увязнет…

Потом, позднее, придет понимание, что при всех сложностях и недостатках, естественных для «эскиза», худой мир лучше доброй войны. Но это потом. Современникам же, живущим «внутри эпохи», всегда есть за что обругать правительство, а уж начальствующее, но чужое – сам бог велел. Как пишет Оскар Яси, накануне крушения империи в годы Первой мировой войны положение сложилось такое, что каждая из частей империи обвиняла во всех бедах другую: в Венгрии считали, что «правящие военные круги сберегают остальные народы ценой крови венгров», а в Австрии – что «аграрная Венгрия живет в изобилии, безжалостно заставляя вторую половину монархии страдать от голода!»[40]

А вот мнение видного венгерского историка, профессора Петера Ханока: «Для Венгрии было гораздо больше преимуществ в сосуществовании с Австрией, чем в разрыве с нею. Австрийские инвестиции в Венгрии, денежные и интеллектуальные (включая рабочую силу), были двигателем прогресса. Я имею в виду прежде всего технологию и экспорт. В течение двухсот лет, со времен Марии Терезии, эта система работала безупречно»[41].

Беда Австро-Венгрии была в том, что она сложилась как многонациональное государство именно в то время, когда Европу охватил невроз национализма, бывший, в свою очередь, логическим следствием эпохи Просвещения. С остальными проблемами империя более или менее справлялась. С этой – не смогла. Но с остальными, повторим, – справлялась.

И прежде всего благодаря умению не доводить до крайностей, не стремиться к максимуму, к пределу, к абсолюту, довольствоваться средним и скромным. Слово «компромисс» осеняло собой сам стиль жизни Австро-Венгрии, из названия документа о формировании дуалистической империи превратившись в необъявляемый, но всеми принимаемый принцип.

Два высказывания современных наблюдателей об империи и ее правителе улавливают именно эту, «компромиссную», ее суть. К уже цитированной характеристике Австро-Венгрии как примера «умеренного процветания, относительного спокойствия и скромного благополучия»[42] можно добавить реплику, в том же духе умеренности и компромисса описывающую ее правителя: «Весь секрет старого императора заключался в том, что он был абсолютно нормален. И в целом вполне зауряден. До такой степени, что мог бы быть идеальным собственным подданным»[43].

Современник эпохи, писатель Роберт Музиль – примерно о том же: «Письменно она именовалась Австрийско-Венгерской монархией, а в устной речи позволяла именовать себя Австрией… Она была по своей конституции либеральна, но управлялась клерикально. Она управлялась клерикально, но жила в свободомыслии. Перед законом все граждане были равны, но гражданами-то были не все. Имелся парламент, который так широко пользовался своей свободой, что его обычно держали закрытым; но имелась и статья о чрезвычайном положении, с помощью которой обходились без парламента, и каждый раз, когда все уже радовались абсолютизму, следовало высочайшее указание вернуться к парламентарному правлению. Таких случаев было много в этом государстве, и к ним относились также национальные распри… Они были настолько ожесточенны, что из-за них по многу раз в году стопорилась и останавливалась государственная машина, но в промежутках и паузах государственности царило полное взаимопонимание и делался вид, будто ничего не произошло»[44].

Ни один из Габсбургов не вошел в историю под именем «Великий». И – ни один не стал жертвой дворцового переворота.

При любом упоминании Габсбургской империи неизбежно звучит фраза: «Такой идиотской монархии не место на белом свете…»[45]. Но цитировать в разговоре об Австро-Венгрии «Швейка» – дурной тон, как судить о коммунистической России по поэмам Маяковского: гениальность авторов сопоставима, знак высказывания противоположен, объективность одинаковая, то есть нулевая.

Анекдот в тему

В телевизоре – футбол. Заглядывает старенький дедушка, спрашивает:

– Кто играет?

– Австрия – Венгрия.

– А с кем?

Золотой век

Будапешт – город, сохранивший дух, ритм и образ жизни Европы в последние десятилетия XIX века. Время, когда быстро и со всеми возможными украшениями и ухищрениями была застроена большая часть города, вошло в историю как la belle epoque, «прекрасная эпоха», о которой последующие поколения будут составлять впечатление по опереттам венца Штрауса и будапештца Кальмана – социологически неверное, но эстетически непротиворечивое.

«Когда я пытаюсь найти надлежащее определение для той эпохи, что предшествовала первой мировой войне и в которую я вырос, мне кажется, что точнее всего было бы сказать так: это был золотой век надежности», – такой запомнилась та эпоха Стефану Цвейгу. «Все в нашей почти тысячелетней австрийской монархии, казалось, рассчитано на вечность, и государство – высший гарант этого постоянства. <…> Никто не верил в войны, в революции и перевороты. Все радикальное, все насильственное казалось уже невозможным в эру благоразумия. Это чувство надежности было наиболее желанным достоянием миллионов, всеобщим жизненным идеалом. Лишь с этой надежностью жизнь считалась стоящей, и все более широкие слои населения добивались своей доли этого бесценного сокровища»[46].

Надежность ощущалась не головой – телом, нутром. Брюхом. Это было всего лишь второе-третье поколение европейцев, не знающих, что такое настоящий голод, не помнящее, как выглядит оспа. О чуме остались напоминаниями только «чумные колонны» на площадях Мюнхена, Праги, Буды, Ваца, Вены. Население очевидно становилось здоровее.

Столетиями европейцы жили в мире телесного страдания – терпя свою боль и наблюдая чужую. Публичные казни, порки и пусть не всегда публичные, но повсеместно обычные пытки были тем фоном обыденной жизни, о котором теперь можно судить только по картинам Босха и Брейгеля, где если танец, то – под виселицей, если «Триумф», то – Смерти. У жизнерадостных художников-итальянцев на картинах и фресках телесных мук поменьше, но зубы болели и у Моны Лизы. И самые милые красавицы Ватто и Буше маялись от головной боли, рожали в муках, и в старости, наступавшей сразу после сорока, мучились от артрита и подагры. Боль была нормой, освященной традицией и словом божьим. Думали – навсегда, оказалось – до XIX столетия.

Изменений и в Будапеште, и Вене, и в Париже было много, и большая часть внушала оптимизм. Фернан Бродель недаром использует понятие «взлет» для описания той трансформации, что переживала Европа в XIX веке[47]. Не всем были очевидны глубинные основы происходивших изменений, и не каждый горожанин связывал наглядные процессы урбанизации с индустриализацией, с этапами промышленной революции, например, с переходом в производстве металла с древесного угля на каменный уголь. Но менялось и то, что близко: вещественное наполнение окружающего мира и самое устойчивое – бытовые привычки. Менялась ежедневная обыденная среда и сама технология повседневной жизни.

«Комфорт проникал из дворцов в доходные дома; теперь воду не надо было таскать из колодца или канала, тратить силы, растапливая печь; повсюду воцарилась гигиена, исчезла грязь»[48]. Пожалуй, что касается «повсюду», то Стефан Цвейг несколько преувеличил задним числом. Будапештские доходные дома, выглядящие как дворцы, потому и имеют внутри обязательный дворик, поражающий приезжих тишиной и уютом, что строились нередко без водопровода и канализации, отапливались дровами и углем. Дворик с фонтаном посередине сейчас выглядит как место отдохновения; тогда он был вместилищем дровяного склада и тех никем не описанных и не зарисованных строений, откуда приезжавшие золотари вычерпывали содержимое выгребной ямы.

«…Однако настоящим «вторым домом» для горожанина, где он мог рассчитывать на приятную компанию и задушевную беседу, мог поиграть на бильярде, в шахматы или в карты, просто послушать международные или местные новости за чашкой кофе или стаканом воды, – пишет Ласло Контлер, – была кофейня. Многие люди едва ли не всю свою жизнь проводили в разговорах о политике, искусстве, литературе, о повседневности, листая газеты, журналы и даже энциклопедии в этих очень своеобразных общественных заведениях, которых в 1896 году только в Будапеште насчитывалось более 600 и почти 1,4 тысячи – по стране»[49].

Журналист и детский писатель Адольф Агаи, работавший в те же времена, процитировал некоего путешественника, заметившего по поводу колоний, что американец, где бы ни поставил ногу, первым делом строит школу, англичанин – церковь, француз – театр, и если бы где-то в мире были венгерские колонии, то там первым делом строились бы, конечно, кофейни[50].

На старой фотографии, хорошо известной всем в Будапеште, запечатлено одно из таких заведений, «Дрешлер Кавехаз» («Dreschler Kávéház»), расположенное в том здании напротив Оперы, напоминающем дворец в невеликом королевстве, что к моменту выхода книги обещает стать пятизвездочным отелем. Столики вынесены на тротуар, под арочный портик. Черные костюмы, бородки, очки и пенсне. Кафе, как и пабы, пивные, трактиры (вспомнить «Последний кабак у заставы») – изначально заведения мужские. Мы об этом уже забыли, а на фотографиях Будапешта рубежа веков – хорошо видно. Все в шляпах – без головных уборов только официанты. В руках – газеты на тростниковых пюпитрах, чтобы не занимать место на столиках; в настоящих старых кофейнях они предлагаются посетителям и сейчас.

Кафе – «кофейня», точнее, кондитерская, по-венгерски «цукрасда» (cukrászda). Они становились центрами общественной жизни, достопримечательностями, и обрастали легендами. Про кафе «Abbázia», открывшееся в 1888 году в одном из четырех одинаковых зданий, формирующих площадь Октогон, говорили так: владелец, идя в ногу со временем, предлагал посетителям не только кофе, но и свежую прессу, как венгерскую, так и заграничную. Посетители же повадились вырезать из иностранных журналов красивые картинки. Хозяин терпел-терпел, но в конце концов начал ставить на каждой такой странице штамп: «Я украл эту картинку из кафе «Аббазия»». На что немедленно получил ответ в виде надписи на стене кафе: «Это здание я украл из высоких цен кафе «Аббазия»», что по-венгерски звучит более выразительно, чем в переводе[51]. Про шикарный «Нью-Йорк», выстроенный на Большом бульваре накануне празднования Тысячелетия, рассказывали так: в день его открытия компания литераторов во главе с Ференцем Молнаром, автором романа «Мальчишки с улицы Пала», торжественно выбросила ключи от кафе в Дунай, чтобы двери его не закрывались ни днем, ни ночью. Литераторы особенно полюбили это кафе, и вскоре вошло в обычай бесплатно выдавать им чернила и листы бумаги (их тогда называли «собачьими языками») для записи неожиданно пришедших в голову гениальных строк. Редакции некоторых газет просто перенесли сюда свои заседания[52] – тем более что интерьер кафе был украшен со всей роскошью благополучной и преуспевающей в те годы Австро-Венгрии.

Благополучие, конечно, было не повсеместным; преуспевание, как вскоре выяснилось, оказалось не таким уж прочным. Но достаточно пройти по проспектам и бульварам Будапешта, чтобы удостовериться: было бы решительно невозможно построить такой город без уверенности, что все идет так, как надо. Мир становится лучше, удобнее и безопаснее – правильнее во всех отношениях.

А еще и в Будапеште, и во всей Европе эта эпоха – время музеев. Британский музей и Лувр отрылись для публики уже в XVIII веке, далее – по нарастающий: в 1836-м открывается Мюнхенская Пинакотека, в 1839-м – Лондонская Национальная галерея, в 1852-м – Императорский Эрмитаж, в 1855-м – Дрезденская картинная галерея, в 1857-м – Лондонский Музей науки, в 1872-м – Исторический музей в Москве… Дальше – больше: Венские музеи-близнецы (истории искусств и естествознания) – в 1891-м, через четыре года – Русский Музей Императора Александра III и в 1912-м – Музей изящных искусств имени императора Александра III, «цветаевский», нынешний ГМИИ. Кажется, что инициаторами создания художественных музеев двигала мысль о том, что человек, видевший Мадонну Рафаэля, на подлость и злодеяния уже не способен. Все шедевры мира, все взлеты художественного гения – на расстоянии пешей прогулки по городу, по цене входного билета или вовсе бесплатно, как в Британском музее. Иди и наслаждайся, просвещайся, совершенствуйся.

Лень дойти? Так это время – еще и начало эпохи полноценной технической воспроизводимости произведений искусства. Увидеть ту же Сикстинскую мадонну Рафаэля до XIX века можно было только одним способом – приехав в Дрезден. Теперь книги и журналы наперебой торопятся донести до читателя-зрителя все подряд – от руин Пальмиры до столичной линии подземного электрического трамвая. «Собор покидает площадь, на которой он находится, чтобы попасть в кабинет ценителя искусства; хоровое произведение, прозвучавшее в зале или под открытым небом, можно прослушать в комнате»[53], – отмечает в 1936 году философ Вальтер Беньямин, фиксируя процесс, начавшийся уже в конце XIX века, и в словах его звучит если не хвастовство, то законная гордость цивилизованного человека.

Европа как будто нашла себя, пришла в некую приемлемую для всех форму и намеревалась двигаться дальше – сколь угодно быстрее и со сколь угодно разнообразными новациями в сфере быта, техники и народного просвещения. Но в том же направлении и на тех же основах.

Да, случались волнения, аварии и даже преступления. Да, где-то шли войны, вот Балканская, например. Ну так никто и не ожидал всерьез, что человечество сразу научится жить без войн. Потом, постепенно, когда-нибудь… А пока мир такой, какой есть: трезвый, благоустроенный, насколько возможно справедливый, в значительной мере правильный. Движущийся в будущее размеренно и разумно – так, как следует.

Гений места, парадоксов друг

«Для человека нового времени главные точки приложения и проявления культурных сил – города. Их облик определяется гением места, и представление об этом – сугубо субъективно».

Петр Вайль. Гений места

Миллениум

Итак, мадьяры вступили на территорию современной Венгрии, как считается, в 896 году, а в 1896-м принялись торжественно, долго и вдохновенно отмечать тысячелетний юбилей этого события.

Собственно, весь город – не что иное, как подарок стране в год ее Тысячелетия. К этому году так или иначе подтягиваются даты строительства и открытия главных городских достопримечательностей, начиная с первой на европейском континенте линии метро и заканчивая безвестными, не попадающими в путеводители жилыми домами за Большим бульваром, где над воротами или у порога вырезаны в камне или выложены мозаикой все те же цифры – «1896».

Будапештское метро, кстати, в то время этим именем не называлось, поскольку слово «метрополитен» (от métropolitain – столичный) тогда еще нигде не связывалось с транспортом. Желтая, первая ветка – это Фёльдалатти (Földalatti), «Подземка». Император Франц Иосиф открывал ее лично, в первый день праздника, 2 мая 1896 года, после полудня.

Можно вообразить себе законную гордость будапештцев: в Вене-то такого нет! И в Париже нет. Есть, правда, подземка в Лондоне, но кто ж видел тот Лондон? Может, и Лондона никакого нет, туман один… Знающие люди могли бы подсказать, что в Лондоне-то в 1863 году запустили подземную железную дорогу, с паровозом, и выглядела она как вестибюль ада: дым, копоть, грохот; тогдашние врачи принялись доказывать, что кашель полезен для здоровья. И перевели на электрическую тягу лондонскую подземку лишь незадолго до венгерского празднования, в 1890 году. В Будапеште же сразу открывали линию электрическую, о чем и сообщало ее полное первоначальное наименование – Ferenc József Földalatti Villamos Vasú (Подземная Электрическая Железная дорога Франца Иосифа).

Будапештская подземка благополучно функционирует и сейчас, еще раз демонстрируя разницу между сегодняшним днем и «прекрасной эпохой». Современный метрополитен – всегда средство для перевозки больших масс населения, точнее даже – «трудовых ресурсов», и связывает обычно прежде всего вокзалы и заводы… Фёльдалатти же ведет от самого модного кафе «Жербо» возле набережной – мимо Оперы – в парк – и к купальням.

Самая известная фотография будапештской подземки запечатлела туманное осеннее или зимнее утро (на голых ветках деревьев – ни одного листика). Площадь Героев, левая колоннада монумента Тысячелетия с обратной стороны, с изнанки. Виден и раскинувший крылья архангел на вершине колонны, и аллегорические скульптурные группы, изображающие Бедствия и Войны, и семь статуй венгерских королей в колоннаде, от Иштвана до Лайоша I. Под землю, под колоннаду въезжает, поворачивая и спускаясь, вагон подземной железной дороги. Ни одного человека не видно – только туман, сквозь который еле различимы здания, обрамляющие проспект Андраши.

Вагон именно спускается, двигается в сторону от зрителя, хотя идет он на фотографии по левой колее. С открытия и до 1941 года движение в будапештской подземке было левостороннее, причем два последних перегона – до станций «Зоопарк», «Állatkert», (ныне не существующей) и «Артезианская купальня», «Artézi fürdő», (сейчас – «Купальня Сечени») – были наземными.

Первоначальные подземные станции и теперь сохраняются в том виде, в каком были созданы в 1896 году. Не сохранились только наземные павильоны. Они, более всего похожие на ажурные шкатулки, простояли совсем недолго и, судя по всему, стали мешать активизировавшемуся с началом ХХ столетия городскому транспорту. Зато достаточно спуститься на двадцать ступенек без всякого эскалатора, чтобы, как это часто бывает в Будапеште, оказаться в XIX веке: латунные дверные ручки, дубовые двери шкафов, скрывающих электрическое и пожарное хозяйство, белая кафельная плитка, названия станций в орнаментальных рамках. Поддерживающие перекрытия столбы вполне могут служить символом эпохи: сами стойки – клепаные колонны из стального швеллера. Для конца XIX века – новая, современная, передовая технология, прямой аналог металлическим конструкциям Эйфелевой башни, возведенной в Париже на семь лет ранее будапештской подземки. Но завершаются они традиционной капителью с листьями аканта, как на античных мраморных колоннах. Технология – новая, эстетика – старая.

Венгрия на рубеже веков переживает бум строительства, и не только в столице: «быстрее венгерских в тот период росли только отдельные города Америки»[54]. Район вокруг вокзала Келети горожане прозвали «Чикаго»: «новый пештский квартал как будто соревновался с незнакомым американским дядюшкой, в два года возникнув из ничего»[55]. И не он один.

Самый пик этого взлета приходится как раз на 1896 год. Именно вокруг даты Тысячелетия группируются все достопримечательности Будапешта, построенные, заложенные или открытые годом позже или годом раньше…

Да, Центральный рынок с его знаменитой разноцветной крышей фактически открылся 15 февраля 1897 года, но закончено строительство было именно в 1896-м, и отложить открытие пришлось из-за пожара, но дата на фасаде – та самая.

Да, базилику святого Иштвана освящали в 1905-м, но к году юбилея построили в целом; еще девять лет потребовалось на завершение внутреннего убранства, однако свое место на площади величественное здание в год праздника уже заняло, и купол уже вознесся над городом.

Да, строительство здания Парламента велось с 1885 по 1904 год, но в 1896-м торжественное заседание провели в нем, в зале под куполом; отпраздновав, продолжили работы.

Но уже без всяких оговорок, именно в 1896 году в Будапеште были построены: мост Франца Иосифа (сейчас – мост Свободы, зеленый, ведущий от Центрального рынка к купальням «Геллерт»), Выставочный зал «Мючарнок» на площади Героев, Министерство Юстиции (теперь – Этнографический музей) напротив здания Парламента, церковь Матьяша в Буде в ее нынешнем виде, Реформистская церковь в Буде на набережной, отель «Metropol» на проспекте Ракоци, театр Комедии и «Гранд Отель Роял» (нынешняя «Corinthia») на Большом бульваре… Добавить ли в список и здание кафе «Нью-Йорк», с башней и крылатыми мефистофелями, держащими светильники, там же, на Большом бульваре, построенное чуть раньше, в 1894-м?

По поводу самого Большого бульвара имеется весьма выразительная статистика[56]. Застраивался он в 1880–1890 годах, причем такими темпами: 1884 год – пять доходных домов в четыре жилых этажа (не считая нижнего, занимаемого магазинами, конторами и ресторанами), с колоннами, башенками и атлантами; 1885 год – восемь таких домов; 1886 год – уже восемнадцать. И дальше активнее с каждым годом: 1889 год – двадцать домов, 1890 год – двадцать три. Наконец, 1891 год (пять лет осталось до юбилейного года) – двадцать четыре таких дома, по два в месяц!

Приходится признать: такого праздника, какой устроили себе венгры в 1896 году, не знала, пожалуй, ни одна из стран мира. Юбилейный год совпал с моментом небывалого взлета экономики страны и благосостояния ее жителей. Конечно, за пределами столицы экономических изменений почти не наблюдалось, а в политическом отношении страна, где нескольким семействам крупных магнатов принадлежало до четверти всей пахотной земли, со своими почти феодальными порядками выглядела архаично. Но в Будапеште Прогресс и Цивилизация явно демонстрировали свои блага.

Юбилей праздновали полгода, со 2 мая по 31 октября. На территории нынешней площади Героев (Монумента Тысячелетия на ней еще не было) и в городском парке рядом развернули огромную выставку, где в двухстах сорока павильонах публике демонстрировались успехи венгерской промышленности. Там были павильоны цемента и сельских пивоварен; павильон, демонстрирующий производство динамита – с портретом Нобеля и с древнегреческим портиком на фасаде; павильон прессы и даже особый павильон телефонных новостей, изобретение Тивадара Пушкаша (позвонив по определенному номеру, можно было прослушать новости, прогноз погоды и биржевую сводку; кстати, в Венгрии считают, что интернационально слово «алло» – не что иное, как произнесенное Пушкашем венгерское «Hallom» – «Слушаю»). Семь специально выстроенных парадных ворот вели на территорию выставки, включающую и замок Вайдахуньяд, построенный к празднику 1896 года в качестве павильона сельского хозяйства. Били фонтаны, играли оркестры, и под небесами на пятисотметровой высоте катал желающих воздушный шар.

На торжествах присутствовали император с императрицей, высшая знать империи, иностранные представители (от России – дядя Николая II, великий князь Владимир Александрович). В церкви Матьяша выставляли на всеобщее обозрение главную национальную святыню, корону святого Иштвана. В большом павильоне демонстрировали триптих Михая Мункачи «Ecce Homо», где его за полгода увидели триста с лишним тысяч человек. Визит императора в живописный павильон был снят на кинопленку. Так появился самый первый фильм в истории Венгрии.

На Будайском берегу Дуная, в районе нынешнего моста Ракоци, был построен целый городок развлекательных павильонов «в турецком стиле» – этакий маленький временный Константинополь[57]. Там работали кофейни, варьете и разнообразные сценические площадки, где публику развлекали актеры городских театров. По вечерам в небе полыхали фейерверки, в водах Дуная разыгрывались морские битвы, имелся свой турецкий базар и даже нечто вроде открытого для посетителей гарема и почти настоящего храма Айя София. В отличие от выставки в парке Варошлигет, этот городок был построен целиком по частной инициативе: его задумал и организовал Карой Шомоши, владелец цирка и варьете.

Торжества, выставка, а более всего – прекрасный, только что построенный город должны были лучше любых слов убеждать будапештцев, что дни счастья и благополучия наступили навсегда и что Прогресс и Цивилизация никогда более не сдадут своих позиций, что жизнь отныне должна стать разумной, справедливой и мирной. Не иначе, звезды так счастливо встали в тот год над Будапештом…

Площадь героев – формула страны

Семь племен под предводительством Арпада пришли в 896 году на Дунай – их вожди, бронзовые всадники, стоят в центре площади. Путешествие венгров было делом богоугодным, о чем свидетельствует архангел Гавриил с вершины 36-метровой колонны – это самая высокая точка монумента. На новом месте пришельцы то жили мирно, то, случалось, воевали, но в целом неустанным трудом заработали себе славу и благополучие; об этом – аллегорические фигуры поверх колоннад. И тут же, как логическое продолжение, краткий конспект тысячелетней истории венгерской государственности – стоящие между колоннами фигуры ее главных действующих лиц. Крайний слева – первый король Венгрии, основатель государства Иштван Святой. Крайний справа – Лайош Кошут, пламенный революционер.

Логика истории сбивается. Правильнее было бы, если б император и король остался на своем месте, ведь именно на его правление пришлось празднование Тысячелетия. Зато так – нагляднее: ансамбль площади напоминает, что памятники ставят победители, что история – не факт, а текст, и что монументы обычно так же далеки от истины, как гимны, оды и парадные портреты.

Эклектика

Весь Будапешт – материализованное воспоминание о том времени, о «прекрасной эпохе», и в особенности о «венгерском полудне»[58], пришедшемся на 1896 год. О нем город говорит не переставая, и не только мнемоническими фокусами вроде 96-метровой высоты куполов Парламента и базилики святого Иштвана, но и каждой улицей, каждым кварталом от Дуная до площади Героев, каждым своим зданием, значительная часть которых возведена не более, чем за полтора десятилетия до юбилейного года, за время сознательной деятельности одного поколения.

Здания эти построены в стиле, обычно называемом «эклектикой». Совсем недавно слово «эклектика» применительно к европейской архитектуре XIX века выглядело откровенно неодобрительным, даже ругательным. «Ампир» было словом солидным, а в компании с прилагательным «русский» превращалось в аттестат художественного качества: белое, округлое, добротное, с золотом. Принято было гордиться русским ампиром Петербурга, имея в виду штучные творения честного мастера Захарова, легкомысленного проныры Тома де Томона, удачливого Воронихина и великого Карло Росси – массовую застройку уничижительно припечатывая словом «эклектика». И Андрей Львович Пунин, профессор Академии Художеств, специалист по архитектуре именно этого времени, с удовольствием пересказывал старую шутку про заказчиков той поры: «Что, барин, в каком стиле строить будем? – Строй во всех, за все уплочено!».

Когда «во всех» – это и есть эклектика. Вот из этой-то эклектики и состоит Будапешт. И здесь видно, до чего этот стиль – к месту и ко времени. Он естественен в Будапеште равно и настолько так же, как естественны высокая классика дорики и ионики в Афинах Перикла и деревянные избы в северных русских селах. Людям второй половины XIX века он подходит, как хорошо сшитый костюм, как сюртук: и прилично, и движений не стесняет, и в обществе показаться можно. Его еще называют романтизмом, боз-аром[59] или историзмом. Суть-то за всеми названиями скрывается одна – заглянуть в историю искусства и выбрать то, что подойдет.

Дело даже не в том, что заказчикам надоел классицизм (а он надоел). Как раз к середине XIX века повсюду открылись музеи и библиотеки. Публике стала доступна информация о сооружениях древности, Средневековья или Возрождения. Общая образованность тоже повысилась, газеты читали все, за новостями науки старались следить.

Заказчики изменили пожелания. Говорили теперь не «Как у соседа, но лучше», а «Как у Людовика XIV, только вместительнее», «Как в палаццо Строцци во Флоренции, только удобнее». Образцы-то – вот они: на расстоянии трех трамвайных остановок, в библиотеке, в музее, в книгах. Надо представить, насколько как раз тогда расширился кругозор таких частных заказчиков. Их отцы видели из архитектуры то, что вокруг. Ну кто-то в Вену съездит, кто-то в Париж – и нет принципиальных различий, из Будапешта или из Петербурга. Все равно это разовые поездки, без возможности зафиксировать увиденное, без возможности проанализировать и понять.

И вдруг – вот оно. На этой странице Египет, на той Ассирия, тут Людовик тот, там этот. И трудно представить себе, что могло бы удержать заказчика от формулировки техзадания в духе: «Сделайте, как на этой картинке». Дело даже не в том, что у архитектора стало больше книг, в деталях описывающих памятники архитектуры всех времен и народов. Важно, что эти книги[60] стали доступны заказчикам. То есть тем, кто строит себе дома в городе, с целью жить в них или сдавать в аренду жильцам – не важно. Важно, что круг образов, которые крутятся в голове у заказчика, его собственным жизненным опытом уже не ограничивается. Перед ним вся история архитектуры, с античностью, с готикой, с ренессансом – и далее со всеми остановками.

Поначалу пробовали копировать «как есть». В Будапеште, на расстоянии полукилометра друг от друга, стоят выразительные образцы этой стадии освоения мирового архитектурного наследия: возле Базилики – дом «Пихлер» («Pichler ház», 1855–1857), воспроизводящий кружевной фасад венецианского дворца Дожей, а на Большом бульваре возле площади Октогон – дворец Баттьяни, скопированный с флорентийского палаццо Строцци (Batthyány-palota, 1884).

Далее пошло то самое «во всех стилях», сплавлявшее – сообразно степени эрудированности заказчика и мастерства архитектора – венецианские, флорентийские, римские, парижские и мавританские образцы в единое целое. Готическое? Тоже никаких возражений. Древнеегипетское – а почему бы и нет? Так и появляются при неоренессанском фасаде здания Оперы рядом с пышнотелыми музами, амурчиками барокко и ракушками рококо одновременно: на крыше здания – портретные скульптуры музыкальных деятелей XIX века в сюртуках, а у его центрального крыльца – египетские сфинксы. Никаких возражений: Оперу сфинксом не испортишь. Повышая концентрацию эстетической смеси, на Рождество будапештцы запрягают сфинксов в сани – и городская среда принимает эти сани с той же естественностью, с какой ресторанный обед соединяет французское шампанское с венгерской гусиной печенкой.

Понятно, почему советское искусствоведение не жаловало эклектику[61]. Это буржуазный стиль. Стиль, соответствующий вкусам буржуа. То есть – горожан. Тот стиль, который выбирали для себя люди, получившие возможность выбирать самостоятельно.

Эклектика – торжество частного вкуса. И частной инициативы застройщика-предпринимателя. И частной же практики архитектора. Идеологии тут места нет. Когда характер фасада определяется взаимным согласием архитектора и заказчика, для комиссии по идеологии ЦК КПСС просто не остается поля деятельности. И осуждали этот стиль даже не за то, что «буржуазный», в смысле «классово чуждый» (хотя какая архитектура может быть у пролетариев?). И уж точно не за эстетические качества, поскольку эклектика использовала тот же набор архитектурных форм, что и глубокоуважаемый классицизм. За эту свободу частного человека, наглядно выраженную в камне, и не любили. Как так: чего захотел, то и заказал архитектору? А тот: как вздумал, так и построил! Непереносимо.

В Будапеште этот частный, обывательский, стиль существует свободно и повсеместно. Здания предыдущих стилей не давят его. Барокко мелькнет иногда антикварным украшением. Классицизма так мало, что можно вынести за скобки. Не говоря уж про готику, которая при ближайшем рассмотрении – та же эклектика, историзм, то есть неоготика, чему нагляднейшим примером может служить церковь Матьяша, выглядящая вполне средневековой, но получившая свой нынешний вид в 1896 году.

И последующие стили здесь вполне обходятся без того, чтобы теснить XIX век и расталкивать его локтями: ар-нуво в социальном смысле продолжает частную тему эклектики, Корбюзье здесь не было, а «архитектура стекла и бетона» по большей части занимает места зданий, разбитых в войну, и не высовывается за границы старой планировки ни на метр.

Зато неоренессанс, необарокко, неорококо, неоготика, неовизантийский стиль, индо-сарацинский стиль, неомавританский стиль, романтизм, боз-ар и прочий историзм – квартал за кварталом. В результате становится понятно, чем он хорош. В первую очередь – именно этой свободой частной инициативы, свободой действия с обеих сторон – заказчика и мастера.

При этом внимательный наблюдатель не может не заметить: свобода использования любых образцов и первоисточников отнюдь не превращает городские улицы в бессмысленный винегрет всего и вся, как этого можно было бы ожидать. Эклектика в архитектуре потому и очерчена четко выраженными временными рамками, в целом совпадающими со временем существования Австро-Венгрии, что максимальное количество вариантов внешнего оформления уравновешивается жесткими и совсем не многовариантными требованиями технологии.

Ограничена высота зданий. И не царским указом, а прочностью кирпича, способностью стены вынести тяжесть четырех-пяти этажей – и неспособностью вынести тяжесть десяти. Ограничена ширина окон: если балки деревянные (а они часто деревянные), не очень-то размахнешься. А высота потолка ограничена дважды. Слишком высоко поднять его мешает сопромат и экономика: увеличение высоты повлечет за собой увеличение стоимости и изменения планировки. Опустить слишком низко не дает рынок: в квартире с низкими потолками жить нехорошо, неприлично, не комильфо и никому не хочется. Формы фасада тоже определены естественными физическими причинами: на первом этаже могут быть арочные окна, на втором и далее – прямоугольные, но ни в коем случае не наоборот.

Получается, что жить в городе, застроенном, как Будапешт, всеми этими неостилями, уютно уже потому, что архитектура его живет по тем же законам, что и люди. Каркас-тело-корпус каждого такого дома похож на тело-каркас-корпус соседнего и того, что через дорогу. И лица-фасады опять же, как у людей, собраны из одних и тех же элементов: тут – карнизы, пилястры, капители, фронтоны, там – глаза, носы, губы, брови. А выражения этих лиц – разные, и возраст разный, и характеры. Все как у людей.

Эклектика была хороша еще и тем, что гениальности от каждого мастера не требовала. Это, пожалуй, был последний век, когда нужны были не гении и не «специалисты», а мастера. Мастера, хорошо выучившие свое дело, то есть все то, что касается конструкции здания, его основы, его скелета, – то, что не надо открывать, надо выучить открытое и понятое до тебя. И достаточно образованные, чтобы ориентироваться в богатстве уже сделанного, воспитанные на этом богатстве, изучившие, впитавшие его – благо книги уже были, библиотеки и музеи уже были.

Подобное можно наблюдать и на примере российской северной столицы, где еще с 1830-х годов «отход от классицизма и обращение к разнообразным стилевым прототипам стали все явственнее проявляться и в архитектуре городских особняков и дворцов»[62]. Но в отличие от коллег из Санкт-Петербурга, архитекторы Будапешта не были подавлены величием предыдущего этапа. Эклектичная архитектура Петербурга – в тени строений барокко и ампира, составляющих славу города. Будапештским мастерам в этом смысле можно позавидовать: они не страдали от комплекса неполноценности хотя бы потому, что у них за плечами не высились великие тени Растрелли, Захарова, Росси.

И становится понятно, откуда взялись внезапно в таком количестве архитекторы, за полвека, между потопом и юбилеем, застроившие весь Пешт. Ведь на «гения» среди них не тянет, пожалуй, даже умница Миклош Ибл. Но у них были хорошие учителя: Имхотеп, Иктин, Калликрат, Анфимий из Тралл и Исидор из Милета, Филиппо Брунеллески, Джулиано да Сангалло, Браманте, Виньола, Бернини, Палладио, Мансар, Габриэль, Кристофер Рен. А они оказались хорошими учениками…

Пожалуй, со времен Афинского Акрополя не было в Европе более гуманистической архитектуры, чем эклектика второй половины XIX века. Это не архитектура духа, как готика, где главное – стремление туда, вверх, за пределы грешного мира. Это не барокко, у которого прекрасно получались храмы, а еще лучше – дворцы; частный же дом, выполненный в стиле барокко, всегда выглядит, как тот же дворец, но в бюджетном исполнении. Классицизм же настолько демонстративно равнодушен к человеку, что, кажется, вовсе не берет в расчет его вкусы, потребности и физические возможности. И вот, пожалуйста: за торжественными трехэтажными фасадами той же улицы Зодчего Росси в Петербурге прячутся сложные по структуре здания, в которых число этажей доходит до пяти, а в Адмиралтействе в кабинетах верхнего этажа темно, потому что на месте окон – скульптурный фриз. Да и тридцать ступеней классицистической парадной лестницы Венгерского Национального музея созданы, кажется, только для того, чтобы всячески затруднить человеку его посещение.

Иное дело – здания буржуазной эпохи, здания исторических стилей, ставшие главным украшением города жилые дома. Построенные не для Бога, не для Государя, даже не для Общества – для человека. С большими окнами – чтобы светло. С балкончикам и галереями – чтобы поговорить. С предусмотренной возможностью, если нужно, достроить лифты, провести канализацию, газ и электричество и что там еще принесет Прогресс. И с украшениями того же буржуазного, мещанского, обывательского уровня – чтобы красиво, понятно, богато и «как у людей». Возможно, это был еще и последний век в европейской культуре, когда Художник и Заказчик понимали друг друга с полуслова, когда архитектура умела быть празднично-роскошной и цивилизованно-уютной одновременно, а город не стеснялся застраивать улицу за улицей домами, похожими на дворцы, и дворцами, похожими на дома.

«Ваше величество, сейчас в Вене много строят. Но эта мешанина стилей мне лично совсем не нравится, – как-то пожаловался императору австрийский художник Фридрих фон Амерлинг. – Она напоминает ресторанное меню в камне!» «Я в это не вмешиваюсь, – кротко ответил Франц Иосиф. – В таких вещах художники разбираются лучше»[63]. И правильно. Не должен монарх вмешиваться в обывательские меню – ни в каменные, ни в ресторанные. Что есть и в чем жить – это наше, человеческое, мещанское, городское, буржуазное дело. Мы – сами.

Прогулка по проспекту

Формально это Kossuth Lajos utca, улица Лайоша Кошута. Названа она была так в 1894 году, сразу после смерти человека, который очень много значит для Венгрии, несмотря на то, что история ее пошла не по тому пути, который он считал правильным. Но по логике города, улица Лайоша Кошута – продолжение проспекта Ракоци. Так же меняет имя каждые полкилометра Большой бульвар; поначалу это запутывает, потом становится понятно, почему название изменилось.

Здания в те времена строились в надежде, что их будут разглядывать. Не скользить на бегу равнодушным взглядом, а следовать изгибам арок, останавливаться на завитушках, отмечать ритм, задаваемый пилястрами и кронштейнами.

Фразу про архитектуру и музыку обычно вспоминают по поводу готических соборов, однако совершеннейшей истиной, точной характеристикой архитектурного искусства она становится именно в городе «прекрасной эпохи», на улице, застроенной доходными домами.

Главным художественным принципом здесь оказывается живой ритм окон и дверей, каким-то хитрым образом соотнесенный со скоростью движения пешехода. Он, этот ритм, естественен, как ритм шагов. Пять шагов – окно, еще пять шагов – следующее… Может, шесть или семь, у кого как, но согласованность между человеческим физическим (физиологическим!) движением и чередованием архитектурных форм – налицо. Это как раз тот гуманизм, о котором говорят обычно только применительно к греческой архитектуре. Между тем, вот она – человекосоразмерность. Наглядное выражение тезиса о том, что человек есть мера всех вещей. И архитектурных форм зданий на улице Лайоша Кошута в Будапеште в том числе.

Это действительно шумный проспект, по будапештским меркам. Ведет на Будайскую сторону, в Вену и далее – на Запад, так что загружен основательно, и по сторонам тут глядеть затруднительно. Поэтому сейчас получается наоборот: здесь не столько пешеходы смотрят на дома, сколько дома – на пешеходов.

Атланты, поддерживающие карнизы, смотрят на пешеходов с тем выражением лиц, которое должно соответствовать соломоновой фразе: «И это пройдет». Эти глаза уже видели: ежегодные демонстрации «за» и «против», случающиеся в Будапеште 15 марта, встречу ХХI века, весну 1989-го, танки 1956-го, бои 1945-го, ораторов 1918-го; видели горожан, обсуждавших смерть императора и короля Франца Иосифа, а перед тем – убийство наследника престола и начало войны. Празднование Тысячелетия завоевания родины тоже, скорее всего, видели, великое наводнение… Стоп, наводнения 1838 года не видели и видеть не могли; о нем помнит только Францисканская церковь напротив.

Пешеходы по этой улице или спешат вперед, без остановок, подгоняемые непрекращающимся потоком машин и автобусов, или тормозят у витрин, не столько шикарных, сколько занимательных. «Fegyver szaküzlet» – «Оружейный магазин»; из оружия там в основном сабли, их туристы и фотографируют.

Старая церковь – как камушек, затормозивший поток улицы. Создалось некоторое завихрение, и получился угол между стеной церкви и выросшим тут же зданием. Все это чертили и планировали, но все равно кажется, что оно «само» так выросло.

Улица втекает в площадь, как ручей в озеро. Дальше – симметричные, как две ладони, дворцы Клотильды, фантастический «Парижский двор», похожий на правительственное здание доходный дом Кирайи, а впереди – мост Елизаветы, который уже никогда не увидеть таким, каким выглядит он на довоенных фотографиях.

Архитектор Будапешта. Миклош Ибл

Пешт. Центр. Базилика святого Иштвана. С галереи, окружающей ее купол, открывается вид на весь город. Внизу, к востоку, расстилается Пешт – с прямым проспектом Андраши, под которым проходит первая на континенте линия метро, с черепичными крышами, с прямоугольниками внутренних двориков, где мелькают красные пятна цветущей герани. На западе, вровень с галереей базилики, виден на Крепостном холме Королевский дворец.

Многое из того, что открывается с высоты купола Базилики, – работа одного человека. Очень хочется представить себе его, уже шестидесятилетнего, но крепкого, с «профессорской» бородкой, стоящим на той же галерее и оглядывающим город. Направо – Опера: его произведение. Налево – Дворец: его же. Плюс целый ряд других строений, скрывающихся среди городской застройки, плюс собственно Базилика…

Миклош Ибл в наибольшей мере имеет право на то, чтобы называться архитектором Будапешта. Именно так: начал он архитектурную деятельность в 1845 году, умер в 1891-м; акт об учреждении единого города (1873) пришелся как раз на середину его профессиональной биографии.

Родился Миклош Ибл в Секешфехерваре в 1814 году. Стало быть, среди его известных ровесников – Михаил Лермонтов и Тарас Шевченко. Учился в Вене, в Мюнхене. Затем – у главного, чтоб не сказать единственного, классициста Будапешта, Михая Поллака (это его Венгерский Национальный музей своим холодным восьмиколонным портиком разбавляет жизнерадостную эклектику Пешта). Более того, первое ателье открыл на пару с сыном Поллака, Агоштоном. Но прежде успел получить образование в Мюнхенской академии художеств и совершить учебную поездку в Италию.

Да, Ибл не был гением-самоучкой. Возможно, он не был и гением, поскольку основ не потрясал и новых горизонтов не открывал. Он был мастером с хорошей подготовкой, основательной и – хотя бы по набору зрительных впечатлений (Вена, Мюнхен, Италия) – разнообразной.

Первой серьезной работой стала реконструкция особняка в городке Фот рядом с Будапештом для графа Иштвана Каройи. Семейство Каройи – один из знатнейших венгерских родов, известный с XIII века, а в XIX и XX веках исправно поставлявший стране политиков первого ряда.

Михай Каройи был премьер-министром и президентом Венгрии в 1918–1919 годах; это памятник ему в 2012 году убрали с площади у Парламента. Дьюла Каройи занимал пост премьер-министра дважды, в 1919 и в 1931–1932 годах. Скульптура еще одного из графов Каройи, Шандора, политика и мецената, встречает туристов в замке Вайдахуньяд: печальный бронзовый мужчина сидит, положив рядом книги и шляпу, на каменной скамье напротив Якской часовни.

Хозяин особняка в Фоте, граф Иштван Каройи – тоже не последняя фигура в национальной истории – политик, академик, меценат… Возможно, разговор сворачивает от самой постройки к ее хозяевам как раз потому, что про особняк-то сказать нечего. Обычная классицистическая постройка, симметричная, простая. Пожалуй, даже слишком простая…

Но параллельно Ибл работает еще над одним строением, уже совсем другим. Тридцатилетний архитектор строит в том же Фоте римско-католический собор. В историческом, «средневековом», стиле. Вот так и формируются мастера «прекрасной эпохи» – рисуя на одном чертеже колонный портик с ионическими капителями и в то же время на другом – базиликальный храм с романским порталом и готическим окном-розой. Однако до шизофренического раздвоения личности дело не доходит: основа конструкции и там и там – стена; ни готического каменного каркаса, ни романских контрфорсов не видно. Мыслит архитектор все же как человек XIX века.

В конце 1850-х Миклош Ибл получает работу в Будапеште. В Пеште, точнее. В хорошем месте, неподалеку от Национального музея, строит Манеж. Функционально – это то же самое, что и классицистические Манежи в Москве и Петербурге, то есть зал для тренировок кавалерии, для парадных конных выездок. Только Манеж в Санкт-Петербурге у Джакомо Кваренги (1804–1807) – чистый Парфенон, в Москве у Бетанкура и Бове (1817–1825) – тоже нечто импозантное, пафосное, гвардейское. Пештский Манеж будет поскромнее, да и мода архитектурная не стоит на месте. В 1850-е годы, действительно, не каждое общественное здание строится по античному образцу; иногда Манеж – это просто манеж. А чтоб не спутали со складом – статуя коня наверху.

И тогда же в творчестве мастера начинается главная тема эпохи – городские дома. Кажется, что строения такого рода ускользают от глаз туристов (и исследователей), потому что занимают место в промежутке между двумя жанрами. Это не вполне обычный городской дом, поскольку рассчитан только на одну семью и подчеркнуто параден. Но и «дворцом» его не очень хочется называть: не так уж демонстративно противостоит он окружающей среде; он тут – достойный среди равных, в своем обществе, а вовсе не барин в окружении холопов. В Венгрии используется слово palota, отсылающее к «палатам». В 1860-х Ибл строит один из таких городских дворцов – дворец Каройи (Károlyi-palota, Pollack Mihály tér 3). Строит щедро: тут и парадное крыльцо, и французские мансарды-башенки по бокам (графские дочки, что ли, оттуда из окошек кавалеров присматривать будут?), и статуи между окнами, и вообще много всего.

Понятно, что архитектор – фигура зависимая. Он работает на заказ, как портной. И трудно сказать, глядя на этот сливочно-шоколадный «тортик», один из многих будапештских «тортиков», как было дело. Может, заказчик, как в той петербургской шутке, требовал: «Строй во всех <стилях>, за все уплочено», а архитектор, скрипя зубами, нанизывал балюстрады на башенки. А может, как раз архитектор, по собственной инициативе, создавал своего рода демонстрационный образец, chef-d'œuvre для портфолио: я, мол, и так умею, и так, и эдак – выбирайте.

На момент создания дворца Иблу уж сорок девять лет. Он должен уже уметь многое и намерен работать еще долго. Тем более, что после Соглашения 1867 года и рождения Австро-Венгрии Пешт явно идет на подъем и на все находятся деньги: на землю, на стройматериалы, на архитектурные проекты, на оплату работы скульпторов, кузнецов, лепщиков, мозаичистов и прочих художников, украшающих новопостроенные здания. Такие, как Сберегательный банк Пешта (Első Pesti Hazai Takarékpénztár, Ybl-palota, Károlyi Mihály utca, 12; 1869). Это на полдороге от Университетской площади с двуглавой барочной церковью к площади Францисканцев. Здание выходит углом на перекресток и завершается четырехгранным куполом с окнами в огромных наличниках. Там, под куполом, спрятана роскошная, разворачивающаяся спиралью, лестница – белая с золотом, торжественная, как симфония, и, как оперетта, изящная. Сейчас в здании размещаются офисы, но взглянуть на нижние витки спирали можно, как и на просторный внутренний дворик.

Следующее здание Миклоша Ибла, позволяющее понять логику развития архитектуры Будапешта (да, уже Будапешта: города объединились в 1873 году), – это Главная таможня на набережной Дуная возле моста Свободы, тогда еще не существовавшего (Fővámház, сейчас Közgazdaságtudományi Egyetem, Budapest, Fővám tér 8; 1870–1874). Ныне все внимание оттягивает на себя Центральный рынок, стоящий слева и принадлежащий уже следующей эпохе, хотя и отделенный от времени Ибла всего четвертью века. Изначально же главенствовала, конечно, она. Но всю ее объять взглядом трудновато, и при нормальном восприятии с высоты человеческого роста, с набережной, с перекрестка, взгляд выхватывает детали. Вроде безупречных по ремесленному исполнению сдвоенных окон со скульптурами или тяжелых, под треугольными фронтонами, рам входных дверей. Это одно из первых зданий города, где нащупывается новая эстетика: горизонтали преобладают над вертикалями, протяженность фасада перестает требовать центрального элемента вроде купола или главенствующего фронтона. Здание понимается как часть ряда, из таких же зданий состоящего; тело города уже не желает быть просто фоном для дворцов и храмов…

Тут есть еще маленький, но симпатичный педагогический сюжет о том, как в ходе работы над зданием Таможни, или чуть раньше, маститый и опытный к тому времени Миклош Ибл заметил молодого немецкого каменщика без всякого образования, но зато, похоже, с фантазией, Хенрика Шмаля… Задачка для Вазари или для киносценариста: что это должна быть за ситуация? Что такое должен сказать, сделать, нарисовать молодой человек, как проявить себя, чтобы Ибл «взял его под свое крыло и обучил за собственный счет»[64]? Не ошибся мастер: выпущенный в свободный полет, Хенрик Шмаль создал вскоре одно из самых оригинальных, хотя и малоизвестных, строений Будапешта – Párizsi udvar, «Парижский двор».

Дальше, конечно – Опера. Собственного здания Оперы – вот чего так не хватало в 1870-е годы жителям самых богатых городских районов, Липотвароша и Терезвароша. Разрешение от императора и короля Франца Иосифа было получено в 1873 году, и городская власть объявила конкурс проектов, причем требования прописали самые жесткие: архитектор должен был озаботиться и эффектным внешним видом здания, и акустикой, и удобством помещения для певцов и актеров, и механизмами смены декораций. После того, как 8 декабря 1881 года произошел катастрофический, со многими жертвами, пожар в венском Рингтеатре, на первый план вышли вопросы пожарной безопасности. По тем временам действенных средств решения задачи не было; материалы в распоряжении строителей имелись только традиционные – камень плюс все то изначально пожароопасное хозяйство, которым набит любой театр: дерево мебели и декораций, ткани… В здании был запроектирован металлический занавес, но насколько он надежен?

Ибл находит решение, не выходя за пределы собственной профессиональной компетенции, то есть в рамках возможностей архитектуры. В его проекте предусмотрен выход из зрительного зала на масштабную арочную галерею на фасаде. Из нее публика, в случае чего, может выйти на большой балкон над центральным входом, а там… Там – хоть лестницы приставить, хоть телегу с сеном подогнать – путь к спасению открыт, здание уже – не ловушка. К счастью, опробовать не пришлось: пожаров в будапештской Опере не было ни разу.

Как раз взгляд на Оперу позволяет понять художественную логику того варианта эклектики, что называется боз-ар. Для этого надо рассмотреть здание последовательно, начав издалека, но постепенно приближаясь к нему.

Итак, мы смотрим на фасад Оперы с противоположной стороны проспекта Андраши и видим в целом довольно сложное по силуэту и внутреннему наполнению сооружение; видим крупные детали: то самое крыльцо в три арки, пять арок галереи выше, скульптуры в нишах и у верхней балюстрады. Здание напоминало бы букет, если б природа знала параллельные линии и прямые углы; три темные розы – арки крыльца, пять гвоздик – арки второго яруса, листья чего-то темного и густо-зеленого – боковые ризалиты, и веточками кружевной зелени на фоне неба – скульптуры…

Подходим ближе. Целиком в поле зрения здание теперь не помещается: мы уже не видим крыши с ажурным коньком, из двух сфинксов разглядеть можем только одного, и одного из двух сидящих в нишах композиторов – или Ференца Листа, или Ференца Эркеля; на выбор, по очереди, но не обоих сразу. Становятся видны окна за аркадой наверху, а при окнах – фронтоны и контрфорсы, перед окнами – перила и балюстрады, а в боковых арочных нишах – скульптуры. Сложность силуэтов всех деталей и само соотношение количества деталей к целому остается примерно то же. Более того, мы можем подойти вплотную к одной из этих деталей – хоть к черному чугунному столбу, например – и убедиться, что и здесь сложный силуэт состоит из множества более мелких, но не менее сложных деталей… В точных науках такое называется «фрактал»: геометрическая фигура, обладающая свойством самоподобия, то есть составленная из нескольких частей, каждая из которых подобна всей фигуре целиком[65].

В архитектуре речь идет не о подобии самих форм, но о соотношении их характеров; о том, что степень их сложности на всех уровнях масштаба остается в целом неизменной – как при восприятии всего здания в целом, так и при рассматривании какой-либо маленькой его детали.

Причем предыдущий стиль, классицизм, ничего подобного не знает: уперевшись носом в колоннаду какого-нибудь восьмиколонного портика, мы увидим гладкую, в лучшем случае каннелюрованную колонну, ничего не говорящую ни о размерах, ни о силуэте здания в целом. «Фрактализация» архитектуры – свойство именно этого стиля, боз-ара второй половины XIX века. И, возможно, именно поэтому городские здания того времени выглядят такими естественными, органичными и человекосоразмерными. Уровень детализации (видимое нами богатство оформления) остается примерно тот же все время – смотрим ли мы издалека на здание в целом или вблизи на его фрагмент. И архитектор этим процессом управляет…

Похоже, эта сторона архитектурного искусства на какой-то момент стала главной. Не столько создание огромных архитектурных ансамблей (тут классицизм вне конкуренции), не столько оригинальность идей и новаторство замыслов (на этом поле начнут игру архитекторы следующего поколения), не столько масштаб самих сооружений (больше! выше! – это уже после войны), сколько гармоничное распределение красоты. Так это и понималось.

В конце концов, если принятое в отечественном искусствознании слово «эклектика» восходит к греческому «выбирать» и говорит о методике работы архитектора, то французское beaux-arts характеризует получающийся результат. А он должен радовать глаз; здание должно выглядеть нарядно, торжественно, празднично. Должно быть «сделано как следует», как говаривал император Франц Иосиф.

Между тем город начинает готовиться к празднованию Тысячелетия, и Миклош Ибл возводит еще одно сооружение. Варкерт (Várkert, Крепостной, или, пожалуй, Замковый сад, Ybl Miklós tér 9, 1874–1982) – это идущая вдоль набережной на Будайской стороне система террас, галерей и аркад. Как многие другие постройки Будапешта того времени, она создавалась не ради практической цели, а исключительно для украшения города – как променад, место прогулок, как еще одна точка, откуда можно любоваться видами Дуная и Пешта. При садах – павильон с башней и легкими аркадами. По виду, да и по сути, – игрушка, вроде Будайского фуникулера, тщательно продуманная, старательно исполненная вещь для нашего удовольствия. Возможно – отдых и разминка для мастера, которому в ближайшие годы предстоят работы максимально крупного, «градообразующего», масштаба. Вести он их будет, похоже, все одновременно, во всяком случае, в качестве финальной даты работы мастера над обеими последними постройками указывается обычно не момент «сдачи в эксплуатацию», а год его смерти, 1891-й.

В 1874-м Иблу исполнилось шестьдесят лет. Для архитектора – хороший возраст. Растрелли начал строить Зимний дворец в пятьдесят четыре года, Гюстав Эйфель свою башню – в пятьдесят пять, Микеланджело занялся куполом святого Петра и вовсе в семьдесят два года.

Миклош Ибл к этому времени все знает, все умеет. Репутация завоевана. И – это уже мастеру повезло – стиль, в котором он продолжает работать, эстетика, которой он придерживается, его собственная манера еще все так же актуальны и никому пока не кажутся устаревающими. Гюстав Эйфель еще только через десять лет займется своей башней, с которой начнется новая эстетика, эстетика металлоконструкции; пока же он тут, в Будапеште, строит вполне согласующийся по духу с работами Ибла Западный вокзал. Относятся мастера к разным направлениям и эпохам, но работают в одном месте в одно время. Интересно было бы узнать об их взаимоотношениях… И работ в это время Ибл ведет много: даты строительства и проектирования нескольких важнейших сооружений 1870–1880-х годов накладываются друг на друга.

Вскоре Ибл получает заказ на работу с главным храмом города. Судя по датам, он еще продолжает вести строительство предыдущих сооружений, но с базиликой ситуация форс-мажорная. Начинал ее строить Йожеф Хильд – архитектор, родившийся еще в XVIII веке, правильный классицист, строивший дома и храмы в эстетике «благородной простоты и спокойного величия», как завещали Палладио и Винкельман.

Его проект базилики в Будапеште явно напоминает о базилике в Эстергоме, что, во-первых, правильно, поскольку в церковном смысле архиепархия Эстергома-Будапешта едина, а во-вторых, неудивительно, так как Хильд принимал участие и в ее проектировании. В 1867 году 78-летний архитектор, почти закончив работу, скончался, а 22 января в следующем, 1868-м, купол, венчающий базилику святого Иштвана, рухнул. Завалы разбирали и выясняли причины до 1871 года. Затем проектированием занялся Ибл.

Вся верхняя часть здания – его рук дело. Собственно, за этот возвышающийся над городом купол и две башни-колокольни базилику и любят будапештцы. И не очень любят специалисты – за очевидный диссонанс между верхней и нижней частями фасада. Зная историю Венгрии, велик соблазн прочитать фасад базилики как ее краткий конспект, как формулу совершившегося в 1867 году преобразования. Стилистика Хильда ориентирована не только на классицизм, но и на тот «порядок вещей», что сложился в середине столетия. Австрия – абсолютистская монархия, Венгрия – ее подчиненная и побежденная провинция. Официальный язык – немецкий, делами ведают присланные из Вены немецкие чиновники. Названия улиц и площадей на указателях и табличках в городе – на немецком. А в старую церковь Матьяша в Будайском кремле венгров просто не пускают. И этот же холодный Ordnung, эта же замешанная на военном подавлении дисциплинированность явно видны в сухом и скучном рисунке нижней части фасада.

Когда за работу принимается Ибл, Венгрия – уже вполне полноправная половинка двойной империи. Будапешт – одна из двух столиц Австро-Венгрии. Дела идут, промышленность развивается, буржуазия крепнет… И вообще, юбилей скоро, Тысячелетие – праздновать будем! Веселиться будем! С этим настроением и создаются купол базилики и обе ее колокольни. И видно с холмов Буды только эту часть – то, что делал Ибл; тело здания, построенное Хильдом, кажется только подставкой, вазой для торжественно развернутого к небу букета.

Собственно, Оперы и базилики уже достаточно для того, чтобы имя мастера было вписано в мировую историю архитектуры.

И самый последний штрих. То, чего больше не существует. Работа, которая – вместе с куполом базилики – должна была стать вершиной профессиональной карьеры архитектора. И таковой стала. Но мы этого не увидим.

Первый Королевский дворец на холме в Буде над Дунаем был построен еще при короле Беле IV, в XIII веке. Перестроен при Сигизмунде, при турках использовался как военные бараки и конюшня. Во время взятия Буды доблестным Карлом Лотарингским разрушен, но в середине XVIII века отстроен заново. Полностью сгорел в ходе революции 1848–1849 годов, никто не жег его преднамеренно, так получилось. Отстроен снова, но без особого блеска.

И еще раз возродился в новых формах в 1880-е, когда Миклош Ибл и Алайош Хаусманн перестроили дворец в том буржуазном, нарядном стиле, что уже был отработан на всех этих многочисленных «дворцах» Будапешта, функционирующих в качестве банков, ресторанов, отелей или музеев, но выглядящих неизменно настоящими дворцами. Пусть этот стиль называется «неоренессансным», если угодно, или «необарочным», боз-аром или эклектикой, главное в нем – соответствие духу буржуазного города, спокойного, довольного собой, сытого, уверенного в том, что Европа вышла-таки на путь Прогресса и Цивилизации и сворачивать с него не будет. О том, как он выглядел, теперь можно судить по фотографиям в книгах, на стенах кафе и ресторанов, на популярном сайте Fortepan. hu, куда усилиями добровольцев сложена огромная коллекция любительских снимков Венгрии за ХХ век.

Но – только по фотографиям. Перестроенный Миклошем Иблом и Алайошем Хаусманном дворец был разрушен весной 1945-го. Он стоял на макушке холма, простреливалось все; и если находящиеся в Пеште базилика и Опера не пострадали, то дворец погиб. Он был восстановлен, конечно, после войны, но – в общих чертах. Внимательный взгляд заметит несообразные статусу детали: не бывает в королевских дворцах пластиковых окон, не бывает пустым, лишенным статуй, тимпан треугольного фронтона. И что это за пустой и мертвый щит торчит над фронтоном, словно забытый там строителями? Первоначально от колонного портика фасада, смотрящего на Дунай, отходили плавными дугами навстречу друг другу две лестницы – сейчас их нет. Нынешний купол – просто купол, без характера, без стиля. Безвозвратно пропали дворцовые интерьеры; внутри дворца теперь – Национальная галерея, ни лепнины, ни росписей, ни скульптурного декора, ни королевской мебели там нет. И ничто не отвлекает от разглядывания картин.

На довоенных фотографиях видно, что комплекс дворца главенствовал над городом, а над ним, как вершина, как главная макушка города, возвышался великолепный, сложного рисунка, купол. Напротив, на том берегу Дуная, ему отвечал купол базилики, и не нужно было пересчитывать грани и ребра, чтобы увидеть их очевидное родство. Но купол дворца, пожалуй, все же пышнее, наряднее; королевская власть к тому времени – не столько тягость, сколько приличествующая независимому государству реликвия, и архитектура дворца жизнерадостна, оптимистична и нарядна, как никогда до того и никогда потом.

Бронзовый памятник Миклошу Иблу стоит в Буде, внизу, под Королевским дворцом, рядом с Варкертом на площади Миклоша Ибла. Будапешт своих героев помнит…

Частная инициатива

Воспринимая город по аналогии с самым городским городом России, Петербургом, взгляд ищет в Будапеште следы руководящей императорской воли. Петербург основал и построил Петр – вспомнить хотя бы первые царские чертежи Адмиралтейства и его же замыслы касательно планировки Васильевского острова. Кто построил Будапешт (заметим заодно игру аббревиатур – ПБ и БП)? Никто – и все. Именно смесь разных воль и желаний без одного управляющего руководства – то, что улавливается в городе позднее всего. Именно это вообразить труднее: такой город построен частными лицами, для себя, как дом, хотя и как «фасад империи» тоже. Но если Питер – фасад империи прежде всего (и потому – Адмиралтейство, Зимний и Исаакий), то Пешт – прежде всего дом. Дом с внутренним двориком.

Двор. Основа жизни

Типичный двор будапештского дома австро-венгерских времен (bérház – доходный дом) объясняет устройство социального мира наглядно, как на уроке. Дом – прямоугольник. Один фасад смотрит на улицу, противоположный – тоже на улицу, на другую. В середине фасада, на нижнем, нежилом этаже, паузой среди витрин магазинов и кафе – высокая и широкая дверь. Она или металлическая, кованая, и тогда на ней цветут лилии и вьются розы, или деревянная, непременно с филенками, с резным орнаментом, пусть скромным, но обязательным.

Сразу за дверью начинается проход, за неимением лучшего слова называемый подворотней. С колоннами и пилястрами, со сводчатым потолком, с лепниной и росписями. Ведет он во двор, и тут у посетителя предсказуемо падает с головы кепка. На высоту всех четырех или пяти этажей двор опоясан рядами галерей и потому выглядит как декорация к сказке. Кажется, жить здесь должны исключительно персонажи опер, в крайнем случае – оперетт. И трудно поверить, что все эти волшебные кружева – белые, если лепные, или черные, если кованые, – окружают обыденную жизнь обычных людей. Дом, красивый изнутри даже в большей степени, чем снаружи, – это само по себе достойно размышления о роли эстетики в мире, но оставим эстетику в стороне. Интереснее разглядеть социальное устройство такого двора.

Парадная лестница (белую лепнину, пилястры с базами и капителями можно и не упоминать: все присутствует) спрятана в теле дома и ведет на галереи. По ним-то здешний житель и идет мимо соседских окон, чтобы попасть в свою квартиру. И его все видят: когда пришел, с кем пришел, что принес. В свою очередь и он видит, как живут соседи. Или, если занавески закрыты, хотя бы слышит: тут целуются, тут ругаются, тут кофе пьют, там молоко убежало. Все со всеми знакомы, все со всеми здороваются при встрече.

Галереи – общественное пространство. Захламить их вынесенным из квартиры барахлом нельзя: и соседи не одобрят, и пожарные оштрафуют. Нельзя также натянуть веревки и развесить над двором белье, как это обязательно сделали бы в Неаполе или Одессе. Но нельзя не потому, что «запрещено», а потому, что не принято, неприлично, не одобряется… Кем? Кажется, мы подошли к самому важному.

Обитатели дома, объединенного внутренним двором с галереями, – не что иное, как живая ячейка общества, по сути – полноправные и дееспособные граждане дворовой республики. Это они определяют, что такое хорошо и что такое плохо, руководствуясь собственными представлениями. Если те же неаполитанцы, например, решили, что двор с пододеяльниками и простынями, развевающимися на ветру и загораживающими небо, – хорошо, значит, так тому и быть. Неписаный дворовый закон принят и исполняется. Белье – сохнет.

Будапештцы решили, что – нехорошо. И потому веревки через двор не натягивают и белье над двором не вывешивают. Нигде. Не только в солидных домах на проспекте Андраши, по соседству с Оперой, но и в отдаленном бедном цыганском районе, в доме с несчастной судьбой, с облезшей до красного кирпича штукатуркой и осыпавшейся черепицей, не видавшем ремонта с 1896 года, зато попавшем под горячую руку в 1956-м, ничьих мокрых портков над головой висеть не будет. Причем без всяких писаных инструкций, запретов и предупреждений: «За нарушение – штраф». Для того, чтобы люди жили по законам, ими самими над собою признанными, не нужен, как выясняется, надзор вышестоящего начальства. Не нужен учет и контроль со стороны, не нужна вертикаль власти. Нужна – правильно – горизонталь галереи.

На фоне привычной городской архитектуры галереи выглядят творческим решением автора-архитектора или капризом заказчика, но на самом деле идея их уходит глубоко в века. И если связывать внутренний двор будапештского дома напрямую с античным атриумом было бы натяжкой, то сопоставить его устройство с народными венгерскими традициями вполне логично. Крестьянский дом здесь, как правило, представляет собой в плане длинный прямоугольник, вдоль продольной стены которого тянется крытая, спасающая от жаркого солнца, галерея[66]. Соответственно, вход в кухню ведет прямо с галереи. Любопытно, что, когда в ХХ веке богатые городские квартиры в Будапеште начали делить на несколько семей, самым частым решением стала ликвидация отдельных прихожих. Другое возможное решение – сэкономить на персональных кухнях или туалетах и организовать то, что называется «местами общего пользования», – решением не считалось вовсе. Кухня и туалет должны принадлежать одной семье, и обсуждать здесь было нечего. А заходить в квартиру через кухню – дело привычное по крестьянскому прошлому и никого не удивляющее.

Именно отсутствием таких галерей отличаются питерские дворы от будапештских. Причина понятна: архитектор не включил их в проект, поскольку северный климат не располагает к прогулкам под открытым небом. Но важнее причины – следствие. Если нет галереи, значит, никто никого не видит. Значит, соседи могут годами не общаться и даже вовсе не знакомиться. Значит, в доме, где живет человек, не складываются предпосылки для создания сообщества соседей. Значит, этого простейшего, элементарного, как атом, сообщества – нет. Значит, не из чего вырасти обществу города, обществу страны… Как в той песенке: «Потому что в кузнице не было гвоздя». Потому что питерские архитекторы не проектировали, а заказчики не заказывали дворы с галереями. Так архитектура определяет жизнь.

Еще пример: во дворе с галереями невозможна компания шумных подростков с гитарами-магнитофонами-пивом. Не дураки же они, в самом деле, сидеть прямо перед глазами всех соседей, под присмотром бдительных бабушек из каждого окна? Тинэйджеры уходят на спортплощадки, в клубы; в пивные, как подрастут. А во дворе – тишина и благорастворение. Кто обеспечил? Архитектор.

Тот же архитектор позаботился о том, чтобы двор не превратился в автостоянку. Рецепт совсем прост – колонна, установленная посреди подворотни, две-три ступеньки у начала двора. И никто не заводит свою тарахтелку, пока вы спите, и никто не перекрывает машиной вам выход из подъезда.

В будапештском дворике невозможен Раскольников с топором под мышкой. Непременно ведь увидят, поприветствуют и спросят: «Куда идешь? Что несешь? Что невесел? Пойдем-ка пропустим по кружечке…» И осталась Венгрия без великого романа.

Архитектура – величайшее из искусств не потому, что «застывшая музыка», а потому, что определяет наше бытие и, следовательно, сознание. Мы в ней живем – как рыба в воде, как птица в воздухе. Она определяет наше поведение, наше понимание собственного места в мире. Низкий дверной проем вынуждает кланяться при входе. Высокая стрельчатая арка наводит на мысли «о высоком». Соседство монументальных колонн заставляет выпрямиться – или, наоборот, признать собственное ничтожество и постараться прошмыгнуть незаметно. Высота потолка коррелирует с самооценкой. Двор с галереями формирует соседское общество.

Архитектура формирует общество, и это приходится признать. Но верно и обратное: по архитектуре можно судить об обществе. Из всех искусств зодчество – самое объективное и вполне красноречивое. Именно потому, что по форме бытования – коллективное, то есть социальное. Поэт может писать «в стол». Художник может заставить холстами всю мастерскую и не показывать картины никому. Это их личное дело, обществу не больно-то и интересное. Но чтобы на свет появилось нечто архитектурное, необходимо, чтобы пришли к некоему согласию заказчик, архитектор и строитель. Нужно, чтобы первый сформулировал, что он, собственно, хочет. Второй – смог это смутное «ну, что б красиво, и вообще» перевести в проектную форму. Третий – сумел воспроизвести проект в материале, не перепутав местами этажи. Так что архитектура всегда выражает не автора-гения-индивидуума, а общество-нравы-эпоху.

И судить об обществе, если по справедливости, надо не по выдающимся шедеврам, хотя они тоже куда как красноречивы… Чтобы далеко не ходить: здание Парламента в Будапеште по стилистическим и эстетическим характеристикам близко к зданию Парламента британского, Вестминстерскому дворцу, возведенному на полвека раньше. Но наглядно отличается отсутствием чего-либо похожего на Биг-Бен, тем самым полностью проговариваясь насчет национального характера и образа жизни: часы на башне нужны тому городу, что неустанно торгует, бежит и торопится, и не нужны тому, что блаженно раскинулся на берегах Дуная, среди виноградников на зеленых холмах под ласковым солнцем.

Главный урок будапештского дворика с галереями – в идее соседства. Любить соседа не обязательно. Братских чувств к нему питать не нужно. Нужно лишь учитывать его присутствие и не делать в отношении него того, чего не хотел бы по отношению к себе. Золотое правило этики вытекает из жизни в таком доме само и с большей определенностью, чем из кодексов и проповедей. И распространяется на мироощущение большего масштаба.

Дворы Будапешта – выражение духа города в значительно большей мере, чем базилика (хотя бы потому, что религия никогда не была здесь на первом месте), чем Парламент, и даже – да простит нас Миклош Ибл – чем Королевский дворец. Двор может оказаться блистательным изначально и тщательно отреставрированным, а может – изначально бюджетным и безнадежно запущенным. Но ярусы галерей в нем будут, а, значит, будет нагляден механизм формирования общества. Так нагляден принцип действия механических часов и в Биг-Бене, и в старых ходиках: не в степени респектабельности дело, а в логике взаимодействия элементов.

Картинка из учебника

В учебнике для начальной школы под названием «Édes hazánk», то есть «Милая (дорогая) наша родина» (дословно – «сладкая»), описывается природа и история Венгрии: голубой Дунай, зеленые холмы, добрый король Матьяш и смелый герой Тольди. По ходу рассказа авторам надо донести до детей идею о том, что страна находится в Европе. Делается это так. На полях страницы – картинка: изображено многоэтажное здание с вывеской по верху «Hotel Európa». Шестой этаж, третье сбоку окно – красно-бело-зеленый флаг. Венгрия.

Векерлетелеп. Город-сад

Чуть в стороне от центральных улиц Пешта, в XIX районе, находится Векерлетелеп, Wekerletelep, или поселок Векерле – жилой комплекс начала ХХ века, который должен был стать примером идеального города: уютный, чистый, архитектурно привлекательный, самоуправляющийся.

Он был попыткой решения болезненных проблем, с которыми столкнулись тогда все большие города. Уж на что быстро строился Будапешт в XIX столетии, но жилья не хватало катастрофически. За последнюю четверть века население города выросло в два с половиной раза. Застройщиков интересовали приносящие немедленную прибыль доходные дома-дворцы, которые теперь составляют архитектурную славу Будапешта. Они строились со скоростью и сейчас невероятной, а тогда это должно было казаться чудом: проспекты и бульвары росли на глазах.

Но жильем для низших и средних классов никто не озадачивался. Результат – теснота и резкий рост квартирной платы. У Будапешта в это время не оказалось художника, который бы запечатлел картины городской бедности, но то, как она выглядит, можно представить по лондонским гравюрам Гюстава Доре – удручающе. Смрад, теснота, грязь. Каменные джунгли.

Тогда и возникла идея города-сада. В самом деле, почему бы не попробовать соединить новые возможности Его Величества Прогресса со старыми мечтами Ренессансной Европы? С одной стороны – электричество, комфорт, гигиена, наука, с другой – уже имеющиеся, в XVI веке придуманные и нарисованные планы идеального города. На картах Гугла этот поселок внутри Будапешта бросается в глаза сразу: жесткая центральносимметричная композиция на основе квадрата, от центра которого во все стороны прочерчены линии улиц. Это кажется странным, но Векерлетелеп выглядит в точности, как идеальный город на рисунках Дюрера или Альберти. С одним отличием: те планы остались на бумаге, а Векерлетелеп был построен в срок и существует в реальности. Можно приехать и увидеть своими глазами.

Путешественника встретит квадратная площадь, окруженная небольшими уютными домами под черепичными крышами, восемь главных улиц и сады. Много зелени – таков был центральный пункт городской программы, придуманный премьер-министром Шандором Векерле (его именем и назван район). Людям, оторванным от своих садов и полей, с непривычки тяжело в большом каменном городе. Пусть этот новый, специально проектируемый район соберет в себе все лучшее, что может дать город… Но пусть при этом он останется немножко деревней. Это была принципиальная установка: нельзя людям жить без зелени деревьев, без шума листвы, без запаха цветов. Нельзя!

И дело даже не в том, что в центре города зелени мало. Ее не мало – вполне достаточно. Но в самом Будапеште, как и в Париже, и в Лондоне, сплошная городская каменная застройка с крохотными вкраплениями одиночных деревьев или вазонов с цветами чередуется с большими участками, отведенными только под зелень – природными резервациями в виде садов, парков и скверов. А здесь, по деревенской традиции, «человеческое» и «природное» нарезано мелко и перемешано старательно: дерево – дом, лавка – куст, дорожка – грядка. В первые же годы в Векерлетелепе было высажено шестьдесят тысяч деревьев. Красную герань на окнах жильцы завели уже себе сами: без этого никак. А вдоль заборов насадили кусты смородины, причем в 1917 году урожай ее оказался настольно хорош, что жильцы, продав смородину, вернули до четверти годовой арендной платы.

Кстати, про 1917-й год. Строительство «идеального города» пришлось на время Первой мировой войны, для Австро-Венгрии несчастной и неудачной. На следующий год после того славного ягодного урожая вспыхнет бунт на флоте, число дезертиров из армии достигнет 250 тысяч человек, в самом Будапеште разгорится вооруженное восстание, будет убит взбунтовавшимися солдатами премьер-министр граф Иштван Тиса, и рассыплется в прах сама империя… Глядя на домики Векерлетелепа, ни о чем подобном не думаешь.

Думаешь о том, что городок получился милый и уютный, симпатичный и доброжелательный, но что-то в нем смущает. Чего-то не хватает. Что-то не так. Потом приходит догадка. Картина мира, которую держали в уме авторы Векерлетелепа, неполная. Здесь есть скверы для прогулок с младенцами, дворики для детишек, пивные для взрослых мужчин и кондитерские для взрослых женщин, уютные тенистые уголки с лавочками для стариков и старушек. Кто пропущен? Правильно, подростки.

Как и в идеальном городе Альберти, в идеальном мире Векерлетелепа настоящим населением считаются взрослые, в крайнем случае – взрослые и их малые дети. Взрослому здесь есть чем заняться и есть где отдохнуть. Подростку же приткнуться некуда. Не для него пивная («Молод еще!»), не для него детские уголки («Что я, маленький?!»). Ни стадиона, ни танцплощадки. Куда тинэйджеру податься? Может, проектировщики полагали, что он пойдет в церковь? Церковь-то есть…

Подростки, о которых не подумали, мстят. Путешественнику торжественный портал одного из зданий издалека может показаться украшенным разноцветной мозаикой. Ничуть – на стенах яркие, разноцветные, но бездарные граффити. И не приходится удивляться: куда-то же надо выплеснуть энергию этим «несосчитанным» архитекторами деткам.

И это не частная ошибка проектировщиков Векерлетелепа. Таков был мир тогдашней Европы: молодежь, подростки еще не составляли в нем отдельной группы. Грань между детством и взрослостью рисовалась четко. Во всех социальных слоях ребенок становился взрослым сразу, как только заканчивалось детство. Молодость, как состояние неопределенности, незрелости, считалась подозрительной. Газеты рекламировали средства для ускоренного роста бороды, молодые люди без всякой медицинской надобности носили очки и трости, чтобы казаться солидней и старше. И, как замечает Стефан Цвейг, тонкий и наблюдательный свидетель эпохи, «на любом поприще молодость являлась недостатком, а старость – достоинством».

Через полвека все изменится. Поколение бэби-бума сформирует культ молодости, у населения появится свободное время, в моду войдет спорт, исчезнут бороды, девушки наденут мини-юбки, а парни освоят велосипеды, ролики и скейты, появится специальная молодежная одежда и даже специальная молодежная музыка.

И выяснится, что задуманный как идеальный город, Векерлетелеп вошел в историю градостроительства не моделью будущего, а сразу – памятником прошлого. Его любят, о нем пишут в путеводителях, за ним по мере сил ухаживают, чистят и моют. И сохраняют, как сохраняют в Будапеште все – от фрагмента крепостной стены, в Средние века окружавшей Пешт, до старинных часов, едва ли не с тех же пор стоящих в холле гостиницы «Астория».

Цинциннат, призванный от сохи

В холле отеля «Астория» на каминной полке (камин давно не действует), отражаясь в зеркале, стоят часы с бронзовой фигурой. Сказать бы, что часы старинные, но достаточно упомянуть, что «Астория» эта – будапештская, и слово «старинные» начинает звучать тавтологией. Да и часов-то, честно говоря, нет. Постамент есть, отдельная приступочка на постаменте имеется, есть протянутая над пустым местом, где они когда-то были, бронзовая рука знаменитого римлянина. Но сами они уже призрак. Отель с тикающими по ночам невидимыми часами-привидением? С Будапешта станется.

В отличие от многих прочих мест и объектов, и постамент, оставшийся от часов, и отель не только старинные, но и просто старые. Откровенно старые, без притворства. Без показного «антиквариатства», без привязки к императрице Елизавете или другим знаменитым именам. И без глянца свежей реставрации. Прямой и честный взгляд: «Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной».

Римлянин, красиво стоящий слева от исчезнувших часов, изображен еще раз, на бронзовом рельефе, украшающем переднюю стенку постамента. Имя ему Цинциннат, Луций Квинкций.

Оный Цинциннат изображен в тот самый главный, самый опознаваемый момент биографии, который, собственно, и ввел его в историю. Это мы сейчас с ходу и не сообразим, что за Цинциннат такой. А гимназисты тех времен, когда «Астория» строилась, Цинцинната с Цицероном еще не путали, хочется верить.

Хотя дело-то давнее. Теперь уже и не выяснить, правда ли, что его, известного скромностью, стойкостью и приверженностью к простым сельским трудам и добродетелям, позвали раз ввиду опасности, исходившей от сабинян, в диктаторы. Приди, мол, и возглавь. Он, конечно, пришел и возглавил, и разбил, но главное – как позвали. Он в тот момент трудился на поле. Самолично, как подобает. Шел за быками своими, тяжкий сей труд исполняя… И вот являются к нему в такой ответственный момент послы от Римского Сената и первым делом просят надеть тогу. С собой они ее принесли, что ли? Будем считать, что принесли. Белую, шерстяную. Тяжелая вещь, кстати, – шестиметровое полотнище. Плащ-палатка практически. Цинциннат, значит, весь потный, взмокший, ему бы воды кто подал, а тут – тога. Но он человек ответственный, государственный. Надо – надел.

Тут вот, правда, имеется замечание Сергея Сергеевича Аверинцева, что тогу никак не надеть без посторонней (рабской) помощи. Пахал, значит, сам, а тогу надевать раба позвал? В Аверинцева, впрочем, только загляни – хочется цитировать целиком: «Гражданское достоинство римлянина, римская «важность» зримо воплощалась в рисунке складок тоги – достаточно вспомнить прославленный стих Вергилия о «племени, облаченном в тогу»… Греко-римское представление о человеческом достоинстве связано со зрительным идеалом благородно-независимой осанки; так, Каллисфен мог как угодно льстить Александру, но умер, чтобы не отвешивать ему земного поклона, т. е. не погрешить против осанки»[67].

Эта сцена – с быками и послами, а не с Александром – и изображается в барельефе на часах «Астории». Скульптурный Цинциннат, что наверху – уже при параде. Тот, что на рельефе – в какой-то рабочей накидке и при быках. Так, с предметами, служащими опознавательными знаками персонажей, будут потом изображать христианских святых: Лаврентия – с решеткой, Дионисия – с собственной отрубленной головой. Те, кто сумел войти в историю не смертью, а деяниями, совершенными при жизни, тоже обычно сопровождаются опознавательными знаками, как Иероним львом. Цинциннат – тот теперь навсегда с этими быками, без быков его даже гимназисты не опознают.

Сюжет с быками и Цинциннатом запомнился человечеству благодаря Титу Ливию, которого тоже цитировать – одно удовольствие. Вот ведь как формулирует, будто сразу в мраморе каждое слово высекает, потомкам (нам?) в назидание: «Об этом полезно послушать тем, кто уважает в человеке только богатство и полагает, что честь и доблесть ничего не стоят, если они не принесут ему несметных сокровищ. Последняя надежда римского государства, Луций Квинкций владел за Тибром, против того самого места, где теперь находится верфь, четырьмя югерами земли, называемой с тех пор Квинкциевым лугом. Копал ли он канаву или пахал – мы не знаем. Точно известно только, что послы застали его за обработкой земли и после обмена приветствиями в ответ на их просьбу нарядиться в тогу для того, чтоб выслушать послание сената, если он дорожит благополучием Рима и своим собственным, Квинкций удивленно спросил, что стряслось, и велел жене Рацилии скорей принести ему тогу из их лачуги. Когда он, отерши пыль и пот, оделся и вышел к послам, те радостно приветствовали его как диктатора и, описав, в каком страхе пребывают воины, призвали в Рим»[68].

Стало быть, в лачуге тога хранилась. Лачугу сенатора – не дворец – вообразить себе непросто… У художников, изображавших эту сцену на барельефе часов «Астории», тоже не очень-то получилось. Ну и бог с ней, с лачугой. Зато Цинциннат-то тут уж больно хорош. Идеал государственного мужа и мужа-кормильца, от земледельческих трудов отрывающегося только ради защиты Отечества, а от дел государственных – только чтобы вернуться к тем праведным трудам. Герой. Образец и пример для подражания.

Достоин запечатления в бронзе и в строках Тита Ливия, которые, как показало время, всякой бронзы прочней, не говоря уж о винтах, крепивших когда-то к постаменту на каминной полке будапештского отеля «Астория» часы, давно пропавшие.

Столицу, по крайней мере, украсить

– Так, значит, Пешт становится центром светской жизни, судя по тому, что у тебя здесь квартира. И что же вы поделываете тут?

– Цивилизацию насаждаем. Поскучнее, конечно, чем сезон в Париже, но несколько венгерских магнатов вбили себе в голову, что в Пеште будут жить, вот ради них и всех прочих и пришлось осесть в симпатичном этом городе.

Мор Йокаи. Венгерский набоб

Арх. обл., земля Франца Иосифа

От австро-венгерских времен остался неожиданный знак на карте России – архипелаг, названный именем короля и императора, но административно относящийся к Архангельской области…

История этого наименования связана с кораблем «Адмирал Тегетгофф». Принадлежал корабль австро-венгерской полярной экспедиции, отправившейся в 1872 году в эти края в поисках – как многие прежде – Северо-Восточного прохода к странам Дальнего Востока. А почему бы и нет? Начало 1870-х – неплохое время для Австро-Венгрии. В 1860-е проведены необходимые реформы, экономика империи догоняет развитые страны Европы, венский биржевой крах 1873 года еще впереди, Франц Иосиф – монарх в самом расцвете сил. И пора бы озаботиться колониальными приобретениями и некоторой, умеренной, как все в Дунайской империи, внешней экспансией.

В экспедицию вложили деньги имперские богачи: австриец граф Вильчек (побольше) и венгр граф Зичи (поменьше). Двуединая монархия в новом своем статусе существовала еще только первое десятилетие, и по всему выходило, что совместные усилия идут на пользу обеим половинкам.

Во главе экспедиции стояли два человека.

Первый, Карл Вейпрехт, морской офицер и геофизик, был прежде всего человеком науки. У него имелись собственные планы исследования Арктики, он изучал полярные льды и природу северного сияния. Многого сделать не успел: умер от туберкулеза вскоре после возвращения.

Второй, Юлиус Пайер – художник. Впрочем, художник – потом. Сначала унтер-лейтенант, с семнадцати лет участвовавший в битвах, затем преподаватель истории в кадетской школе, позже альпинист и картограф. Все это – до экспедиции. Вернувшись, он начал обучаться живописи – в тридцать пять лет! Написал целый ряд картин по арктическим впечатлениям и книгу «725 дней во льдах Арктики», открыл школу живописи для девочек в Вене и уже семидесятилетним собирался совершить плавание на Северный полюс на подводной лодке.

Один прожил сорок два года, второй – семьдесят два. Год жизни оба провели на вмерзшем в лед паруснике, без связи с миром, понимая, что надежда увидеть в полярных широтах море, свободное ото льда, увы, не оправдывается.

В августе 1872-го корабль попал в ледяной плен.

Наступила осень, потом полярная ночь. Весной над горизонтом появилось, наконец, солнце, и наступило полярное лето. Корабль все так же во льдах. Вокруг все так же снег, лед и иногда белые медведи.

Пайер пишет: «Еще больше, чем опасность, нас угнетает плен, потому что в опасности даже слабые оказываются сильными при том условии, что они могут дать хотя бы пассивный отпор. Подняться с койки, схватить ружье и мешок и выбежать на палубу стало механическим действием. Одеяло ночью примерзало к борту… под койками образовывались маленькие ледники…»[69]

На корабле двадцать четыре человека. Команда – Австро-Венгрия в миниатюре: немцы, итальянцы, славяне, венгры. Судовой язык, кстати, итальянский. Еще – восемь собак. Одну потом утащит медведь.

Пайер ведет дневник, делает зарисовки. Он вообще натура поэтическая, как видно по текстам: «Медленно и гордо, будто на параде, тянется вечная очередь белых гробов-айсбергов к своей могиле, к южному солнцу».

Стараются не отчаиваться. Охотятся на тюленей и медведей. Открыли школу для матросов, чтобы не поддаваться скуке. По воскресеньям – праздничный обед. Но… «Это было действительно ужасное время. Нам предстояло в лучшем случае возвращение в Европу с достижениями, состоящими только из собственного спасения».

18 августа 1873 года отпраздновали, как полагается, день рождения императора. А через несколько дней: «Было около полудня. Мы стояли облокотившись на борт и смотрели в облака тумана, между которыми изредка проскакивал солнечный луч, как вдруг заметили в одном из таких промежутков далеко на северо-западе суровые скалистые горы. Через несколько минут перед нашими глазами предстала в солнечном сиянии прекрасная альпийская страна! В первое мгновение все замерли точно прикованные к месту и не верили глазам. Убедившись в действительности нашего счастья, мы радостно, громко закричали: «Земля, земля, наконец-то земля!»»

Через два месяца смогли высадиться. Еще через год по льду, преодолевая полыньи на шлюпках, добрались до Новой Земли. Вся экспедиция заняла 812 дней. На правах первооткрывателей Вейпрехт и Пайер дали земле имя Кайзера Франца Иосифа. Кстати, о том, что в этом районе Северного Ледовитого океана, между Новой Землей и Шпицбергеном, должна быть земля, говорил еще Ломоносов. Затем в 1865 году в «Морском сборнике» то же предположение высказал лейтенант (впоследствии вице-адмирал) Николай Шиллинг. А в 1871 году свой проект экспедиции для поиска этой земли представил в Русское Географическое общество Петр Кропоткин. Но эти планы не осуществились, открытие же земли произошло, как и писал Пайер, случайно: «Нам подарил ее каприз пленившей нас льдины…»

А дальше? А дальше – ничего. В следующие десять и двадцать лет Земля Франца Иосифа не привлекала ничьего внимания. Все-таки времена были еще довольно патриархальные. «Земля» – это прежде всего плодородная земля. Рассматривать любые новые территории на предмет, «нет ли там какого-нибудь никеля-молибдена-урана и прочей нефти», европейцы еще не привыкли, дорогу к полюсу посчитали закрытой.

Позднее Гашек, писатель, погубивший репутацию Австро-Венгрии, будет издеваться над имперской «ледяной промышленностью»: мол, с Земли «нашего всемилостивейшего монарха» всей Европе поставляется лед, вот только перетаскивать его через полярный круг трудновато.

Итак, Земля Франца Иосифа лежит безвидна и пуста, сам Франц Иосиф занят текущими делами империи, Франция дарит Соединенным Штатам статую Свободы, в Россию приезжает с концертами Иоганн Штраус, Вейпрехта уже нет на свете, Юлиус Пайер в Париже пишет драматические картины на полярные темы.

В это самое время зачисляется в «1-й Его императорского высочества генерал-адмирала Константина Николаевича экипаж» еще один герой нашей истории – подпоручик корпуса флотских штурманов Исхак Ислямов, а в северных морях снова начинается оживление. В 1895–1896 годах на Земле Франца Иосифа после неудачной попытки добраться до Северного полюса зимует Нансен. Штурмуют Северный полюс Роберт Пири и Фредерик Кук. С 1912 года дрейфует в районе Земли Франца Иосифа «Святая Анна» Георгия Брусилова. В 1912-м уходит к Шпицбергену и не возвращается экспедиция Владимира Русанова. Зимой 1914 года на пути к полюсу пропадает экспедиция Георгия Седова.

И в 1914 году Морское ведомство России отправляет искать три последние пропавшие экспедиции четыре корабля под общим руководством Ислямова. Найти не удается никого, но на мысе Флора на Земле Франца Иосифа команда Ислямова обнаружила послание, оставленное двумя единственными спасшимися моряками «Святой Анны». Тогда же Исхак Ислямов водрузил на Земле Франца-Иосифа российский флаг и объявил архипелаг территорией Российской империи.

А что же Австро-Венгрия, что же Франц Иосиф? Как отреагировал император на то, что земля, названная его именем, объявлена собственностью другого государства?

Никак. Императору было не до полярных замороженных земель: август 1914 года уже наступил, убийство в Сараево уже произошло, война, которую участники назовут Великой, а потомки – Первой мировой, уже началась.

Не до того было и Российской империи. Ислямов, сообщив о приобретении для страны новой территории, предлагал незамедлительно переименовать ее из Земли Франца Иосифа (странно, в самом деле, именовать собственный архипелаг именем монарха-противника) в Землю Романовых. Предложение застряло в бюрократических дебрях. А там ушла в прошлое сначала одна империя, а сразу за ней другая. Исхак Ислямов стал членом Гельсингфорсского мусульманского исполкома армии, флота и рабочих, потом воевал в составе Белой армии, эмигрировал, заведовал в Константинополе гидрографической частью Русской морской базы.

В 1926 году ЦИК СССР принял декрет, по которому все арктические острова, примыкающие к сухопутным границам государства, объявлялись советской территорией. Через три года, летом 1929-го, Отто Шмидт в ходе полярной экспедиции на ледокольном пароходе «Георгий Седов» водрузил на острове Гукера Земли Франца-Иосифа советский флаг. Вот так и получилось, что самой северной точкой территории России оказалась Земля Франца-Иосифа, австро-венгерского императора, точнее – остров Рудольфа, названный в честь его сына.

Стихи в тему

«Вышли в прихожую. Вспомнили Австрию

И императора Франца Иосифа.

Все, что осталось от вечной династии, —

Имя для незаселенного острова…».

Александр Винокур. Снег в середине июня

Исключительная роль

«…в проблематике единства империи Габсбургов Венгрия с самого начала играла исключительную роль, будучи единственной страной, где так и не победил габсбургский абсолютизм, страной, которая никогда полностью не теряла свою государственность и оставалась для Габсбургов источником постоянных национальных противоречий, а затем привела к формированию дуалистической структуры Монархии; исключительная прочность этой структуры сделала невозможной реорганизацию национальной федеративной системы».

Оскар Яси. Распад Габсбургской монархии

Еще путешественник-венгр. Дервиш-полиглот

Этот человек мог бы быть не менее знаменит, чем Афанасий Никитин или Тур Хейердал. Его путешествия были не менее рискованными, а написанная им книга – не менее увлекательна.

Он родился на территории Австрийской империи в 1832 году, а умер, когда двойная Австро-Венгерская империя доживала последний счастливый год, в 1913-м. Звали его Арминий Вамбери, если по-венгерски, или Герман Бамбергер, если по-немецки. Бедный, хромой с детства, сирота: отец умер до его появления на свет. В остальном – типичный умненький еврейский мальчик, каких много знала Дунайская империя, разве что с не совсем типичным увлечением: его влекла культура другой империи, Османской.

Двадцатипятилетним юношей он отправился в Стамбул эту культуру изучать, причем на жизнь там зарабатывал преподаванием французского языка в домах турецкой знати, а занимался тем, что готовил к изданию (и издал в двадцать шесть лет) турецко-немецкий словарь. Из Стамбула вернулся в Будапешт, кажется, только для того, чтобы, получив деньги от академии наук, снова устремиться на Восток. Только теперь дальше – в Среднюю Азию. И тайно. В костюме дервиша, под именем Решид Эфенди. Сначала в Турцию, оттуда в Тегеран. В Тегеране встретил паломников, возвращавшихся из Мекки. Вместе с ними – в Иран, а затем в Хивинское и в Бухарское ханства.

Там европейцев не жаловали. А уж европейцев, выдающих себя за азиатов, тем более. Несколько раз чуть не разоблачили, но его спасало знание всех сторон жизни Востока – от вопросов религии до школ арабской каллиграфии.

Откуда, кстати, знания? Путешествовал он в 1861–1864 годах, отправился в двадцать девять лет, вернулся в тридцать два года. Конечно, еще в Европе перечитал все, что было написано про мусульманский мир на европейских языках. В Стамбуле, надо полагать, также изучение жизни знакомством с турецкой знатью не ограничивал. Но все же начитанность – это одно, а способность раствориться на рынке Хивы, где все всех знают, где по повадкам вмиг отличают пришельцев с юга от пришельцев с севера, где надо говорить так, как все, жестикулировать так, как все, дышать так, как все, – это совсем другое.

Случались ситуации, когда он был на волоске от провала. Впрочем, иной раз сама ситуация выглядит невероятно: будь она сценой из фильма, на сценариста посмотрели бы неодобрительно. Однажды в Герате во дворце местного сановника Якуб-хана Вамбери услышал, к своему удивлению, венский вальс в исполнении ханского оркестра. Заслушался и непроизвольно начал отбивать такт ногой. Тут же был притянут к ответу, ведь на Востоке подобное не принято. Еле отговорился, убедив Якуб-хана в своем истинном и неподдельном мусульманстве.

А вот как описывает специфику «экстремального туризма» второй половины XIX века сам Вамбери: «Зная, например, за собой привычку размахивать руками при разговоре, что на Востоке не дозволяется, я, из боязни выдать себя, прибег к насильственным мерам, т. е. подвязал себе руку, сказав всем, что она у меня болит, и рука скоро отвыкла от непроизвольных движений. Я остерегался есть что-нибудь лишнее на ночь, боясь, что обременённый желудок нагонит тяжёлые сны и что я во сне заговорю, пожалуй, на каком-нибудь европейском языке… Мне приходили только на ум слова одного из моих спутников, который однажды утром пренаивно заметил мне, что я храплю совсем не так, как храпят жители Туркестана, на что ему кто-то поучительно заметил: «Да, так храпят в Константинополе!»[70].

Четыре раза Вамбери переходил из иудаизма в ислам и обратно. Приходилось контролировать себя день и ночь: свою речь, свои движения, свой храп. В странствиях он всегда вел дневник, что было вообще-то смертельно опасно. Писал на клочках бумаги, которые прятал в лохмотьях. Впрочем, вряд ли кто-нибудь в Азии смог понять его записи, да и в Европе таких знатоков можно было по пальцам пересчитать: он писал арабскими буквами, но на венгерском языке. Все – ради науки.

Но этнографом он был постольку, поскольку того требовала ситуация. Увлечен же был, и серьезно – лингвистикой. Что неудивительно: родиться евреем в венгерской провинции, где язык администрации и науки – немецкий… Тут поневоле станешь полиглотом. У Вамбери имелась своя теория происхождения венгерского языка, не имеющего родственников в Европе. Он выводил его от языков тюркской группы, доказывая именно тюркское, а не финно-угорское происхождение, и сам полагал, что преуспел в этом. Современная лингвистика с Вамбери не согласна, но ценность его трудов никем не оспаривается.

Арминий Вамбери был бы хорош на страницах приключенческого романа. Борису Акунину должны нравиться такие персонажи – самостоятельные единицы, движимые не корыстью и даже не служением идее, а чистым и неуемным любопытством.

В роман он и вправду попал – в «Дракулу» Брэма Стокера. Когда герои, столкнувшись с чередой невероятных событий, немыслимых в Лондоне в девятнадцатом веке, убеждаются, что все они – дело рук вампира, то приходят к выводу, что единственный способ остановить зло – найти, где обитает вампир, и лишить его возможности покидать свой гроб. Тогда профессор Ван Хельсинг обращается за консультацией именно к Арминию Вамбери: «Я просил своего друга Арминиуса, профессора Будапештского университета, дать о нем сведения; он навел справки по всем имеющимся в его распоряжении источникам и сообщил мне о том, кем он был. По-видимому, наш вампир был тем самым воеводой Дракулой, который прославил свое имя в войне с турками из-за великой реки на границе с Турцией»[71].

Вот! Чтобы поставить знак равенства между фантастическим исчадием ада и реальным, хотя тоже далеко не добродетельным, трансильванским воеводой, Стокер ссылается на авторитет Вамбери, знатока истории и этнографии, с которым был знаком лично. Будет ли преувеличением сказать, что вся последующая репутация Влада Цепеша, вся его кинематографическая слава и окончательное отождествление с бессмертным вампиром, и «Носферату – призрак ночи», и «Бал вампиров», и «Бэтмен против Дракулы» – последствия этой ученой консультации?

Из путешествия на Восток Вамбери вернулся в сопровождении ученика. Молодой мулла из Хивы по имени Исхак последовал за Вамбери в Венгрию в качестве друга и слуги. Или – зеркального отражения: человек Востока отправляется познавать Запад, встретив человека Запада, приехавшего познавать Восток. Единственный плюс: ему не надо было скрываться, и разоблачение не грозило смертью. Он выучил венгерский, в Будапеште стал учителем восточных языков и библиотекарем Академии наук. Его родным языком был узбекский, при этом он прекрасно знал средневековый среднеазиатско-тюркский литературный, так называемый чагатайский язык.

Можно представить, каким сокровищем оказался Исхак для тогдашних лингвистов. «Это как если б один из гребцов с корабля Одиссея пришел в Голландскую морскую академию проводить мастер-класс по вязанию морских узлов», по словам одного исследователя.

На самой знаменитой фотографии Арминий Вамбери изображен сидящим на ковре, босиком, в чалме и халате дервиша. И если б речь шла о персонаже авантюрного романа, то легко представить себе такой, например, поворот сюжета. Бедный дервиш, благодаря редкому уму и находчивости – этакий Ходжа Насреддин – оказывается при дворе восточного владыки, и тот демонстрирует его европейскому послу как диковинку или, напротив, как типичного представителя… Посол просит разрешения сфотографировать его для газеты, а дервиш молит всех богов, чтобы тот не вспомнил, как они однажды дискутировали на заседании научного общества.

Но нет – фотография была сделана в Лондоне, в студии, куда Вамбери специально принес наряд дервиша, а после фотосессии, переодевшись, он отправился на прием к лорду Пальмерстону. Ведь он, кроме всего прочего, был еще, похоже, разведчиком. Или шпионом? По известной отечественной традиции придется назвать его шпионом, поскольку действовал он против России. Он был связан с британской разведкой, и одна из сторон его работы состояла с том, чтобы поставлять в Лондон разведданные, необходимые, чтобы обеспечить военное присутствие Великобритании в мусульманской Азии, а присутствие там России, напротив, свести к минимуму. В Лондоне его ценили. В мае 1889 года он даже был официально представлен королеве Виктории как «верный и преданный друг».

Он прожил долгую жизнь, сорок лет возглавлял кафедру восточных языков в Будапештском университете. Совершенное им путешествие еще долго оставалось случаем уникальным и во многом непревзойденным. Нынешним туристам, наматывающим километры по земному шару под спасительным присмотром экскурсионных бюро, трудно представить, какая смелость и сила духа требовалась от человека, отправляющегося в такое путешествие полтора века назад.

Когда Арминий Вамбери собирался в путь, один страстный антрополог предложил поручить ему привезти несколько азиатских черепов, чтобы сравнить их с мадьярскими, но президент Венгерской академии возразил ему на это: «Прежде всего пожелаем нашему сотруднику привезти в цельности свой собственный череп; так он лучше всего исполнит наше поручение».

Топонимика

На набережной возле Цепного моста стоят две американки, развернув карту, и взывают о помощи:

– Это ведь Цепной мост Сечени, да? Это площадь Сечени. За деревьями памятник Сечени. Так? Дальше будет набережная Сечени, правильно? Купальни где?

Венгрия. Три имени

Это сейчас для всего мира Сечени – купальни, Ракоци – проспект, а Эстерхази – пирожное. А тогда…

А) Граф, который построил мост

Имя «лучшего», точнее «наивеличайшего из венгров» (legnagyobb magyar), граф Иштван Сечени заслужил не за один какой-либо героический поступок, а по итогам всей жизни, по сумме сделанного. Причем назвал его так (а венгры согласились) не друг, не соратник, не биограф, а человек, который мог считать себя вечным оппонентом и политическим противником Сечени, Лайош Кошут.

Граф Сечени родился в более чем состоятельной аристократической семье. Его отец, Ференц Сечени, был из той породы настоящих аристократов, которые полагали, что их привилегированное положение в обществе означает только то, что и обязанностей перед обществом у них куда больше, чем у людей обыкновенных. Вечную благодарность потомков он заслужил уже тем, что основал Венгерский национальный музей и Венгерскую национальную библиотеку. Сын этот взгляд полностью разделял, тем более что его время предъявляло деятельному человеку еще большие требования и давало больше возможностей, чем отцовский XVIII век. Европа прощалась с феодализмом, и страны, которые не смогли бы уловить дух эпохи, рисковали попасть в число отставших неудачников. В ранней юности граф Иштван Сечени успел прикоснуться к Большой Истории: в составе австрийской армии участвовал в наполеоновских войнах и даже в самой Битве народов под Лейпцигом в 1813 году. После двадцати пяти лет вышел в отставку и принялся изучать текущую политику и экономику Европы. И не по книгам, а лично: путешествовал, смотрел и знакомился, убеждаясь, что дела на континенте обстоят как в не написанной еще сказке Льюиса Кэрролла: «Здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте! Если же хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать по меньшей мере вдвое быстрее!» «Вдвое быстрее» для Венгрии первой половины XIX века означало «быстрее, чем предписывает традиция, быстрее, чем диктует привычный образ жизни», и даже «быстрее, чем Австрийская империя», в состав которой страна тогда входила. Нужно было разбудить соотечественников, вдохновить дворянство и дать свободу предпринимательской инициативе. Сечени начинает с того, что в 1827 году открывает политический клуб «Nemzeti Kaszinó» – площадку для политических дискуссий венгерского дворянства. Сам выступает инициатором обсуждения настоящего и будущего страны: публикует политические трактаты «Hitel» («Кредит», 1830), «Világ» («Мир», 1831), «Stádium» («Стадия», 1833). Главная их идея: страна должна модернизироваться, и заниматься развитием страны обязано именно дворянство. Славу ему приносит жест щедрый и красивый: в 1825 году граф жертвует годовой доход от всех своих имений на создание Венгерской академии наук[72].

В 1830–1840-х годах Сечени полон энтузиазма и азарта. Он повсюду, его все знают. Устраивает первые Пештские скаковые соревнования (надо развивать коневодство), создает Венгерское экономическое общество (магнатам пора изучать экономику – с азов, с Адама Смита!). Учреждает Будапештское мостостроительное товарищество. Руководит работами по урегулированию нижнего течения Дуная и одновременно выступает инициатором строительства Национального театра в Пеште. Сечени – один из основателей, учредителей и активных участников таких предприятий, как Акционерное общество по строительству первой паровой мельницы в Пеште, Шопронско-Вашское тутовое общество, Заводское общество, Акционерное общество по строительству железной дороги, Балатонское пароходное общество и Общество по урегулированию бассейна Тисы. И вряд ли этот перечень полный.

Самая успешная его затея этих лет – знаменитый Цепной мост, Lánchíd. История его создания уже отшлифовалась до состояния легенды. Она, возможно, не совсем соответствует действительности, зато естественно вошла в корпус представлений, связанных со словом «Венгрия» (так история короля Артура – это история Англии, а рассказ о походе князя Игоря на половцев – история России, независимо от того, велика ли в этих сюжетах доля исторической истины).

Итак, в декабре 1820 года в Вене умирает отец Иштвана Сечени. Сам граф в это время в Пеште, и ему, чтобы добраться до Вены, нужно прежде всего переправиться с Пештской стороны на Будайскую. Но на Дунае лед, слишком тонкий для того, чтобы перейти через реку пешком, и слишком опасный, чтобы переплыть на лодке. Лодочники, во всяком случае, перевозить знатного пассажира отказываются: «Нельзя, ваше сиятельство, нельзя!..» Обыкновенный человек в такой ситуации сетовал бы на судьбу и проклинал погоду. Граф Сечени, вернувшись с похорон, смог в семейном несчастье увидеть национальную проблему: Пешту и Буде, народу, Венгрии нужен мост. На реализацию этой идеи понадобилось почти тридцать лет. Мост требовался первоклассный, построенный на века. Инженеров, способных спроектировать такое сооружение, в Венгрии не было. Сечени вспоминает о своих британских контактах и находит в Англии проектировщика: им становится инженер Уильям Тьерней Кларк, к 1839 году представивший заказчикам проект моста с центральным пролетом в 202 метра. На месте его строительством руководил другой британский подданный, шотландец Адам Кларк. Завершение работ пришлось на сложное время: в феврале 1848 года случилась революция во Франции, затем – волнения в Пруссии и Баварии. Восстали поляки в Познани, взялись за объединение страны итальянцы, и неспокойно было в самой метрополии – в Вене. Начиналась «Весна народов». Само собой, у венгров тоже хватало поводов выступить против тирании Габсбургов. Главным борцом за независимость Венгрии стал Лайош Кошут, революционер из тех, кто готов сражаться за идею до последней капли крови. А Сечени… Сечени, похоже, считал, что предпочтительный путь для Венгрии – развитие страны в составе Австрийской империи, а не борьба против нее, романтичная, но безнадежная. Он был против революции. Но революции начинаются помимо воли отдельных людей, даже самых умных.

В марте начались волнения и в Пеште. Венгры требовали независимости. Лайош Кошут создал новое национальное правительство. Сечени начал в нем работать. Занял пост министра путей сообщения и общественных работ: правительства приходят и уходят, а страна остается. Его мучили другие, не романтические заботы. Чем дальше, тем яснее он видел, что революция, начатая Кошутом, ведет страну к краху: Австрия, безусловно, была сильнее; победа Австрии означала бы гибель не только надежд на независимость, но и планов демократического переустройства общества. Венгерский историк Дьердь Шпира в книге «Четыре судьбы», написанной витиеватым языком, в духе едва ли не XVIII века, рисует жуткую картину: «Рабство или смерь нации – эти два одинаково страшных видения преследовали Сечени; не необходимость выбора между контрреволюцией и революцией, а необходимость выбора между терзавшими его воспаленный мозг двумя чудовищами обусловила его бессилие сделать выбор, и он с вконец расстроенными нервами бежал от самого себя, повинного, по его мнению, в том, что вызвал к жизни эти чудовища, сначала пытаясь покончить жизнь самоубийством, а потом укрывшись в психиатрической клинике»[73]. Австрийцы победили. 6 октября 1849 года в Пеште был казнен премьер-министр независимого венгерского правительства Лайош Баттяни, а 13 октября в Араде – тринадцать генералов венгерской армии. Через месяц, 20 ноября 1849 года, был открыт Цепной мост. Но графа Сечени на торжественной церемонии не было. Он так ни разу и не прошел по своему мосту.

Сделанное им для Венгрии сопоставимо со сделанным для России Петром I при том, что ни императором, ни королем Иштван Сечени не был и на всем протяжении своей жизни оставался частным человеком. Теперь его именем называют здесь самое важное, самое любимое – планы экономического развития, улицы городов, будапештские купальни.

Б) Бочка токайского для Петра Великого

Проспект Ракоци, Rákóczi út, идет от Восточного вокзала по направлению к мосту Елизаветы до станции метро «Астория». Посередине проспекта, деля его пополам, находится площадь Луизы Блахи, а рядом возвышается шпиль дворца «Нью-Йорк» со знаменитым кафе. Так что миновать проспект Ракоци, будучи в Будапеште, крайне сложно.

Путешественник увидит статую Ракоци на площади Героев, в колоннаде, где стоят скульптуры самых важных политических деятелей Венгрии. Здесь он – между Тёкёли и Кошутом, предпоследний в ряду. Впрочем, не только в Будапеште, но и едва ли не в каждом венгерском городе можно встретить улицу Ференца Ракоци. Его же портрет – на пятисотфоринтовой купюре. Самое главное – не путать этого человека с Ракоши, «лучшим венгерским учеником Сталина».

Трансильванский князь Ференц II Ракоци, живший триста лет назад, – настоящий национальный герой, которого помнят, любят и уважают. Юность его пришлась на бурное время, причем наблюдать ход истории с самого близкого расстояния Ракоци мог уже в детстве. Его отчим Имре Тёкёли (на той же колоннаде слева) чуть было не отправил мальчика в качестве заложника в Стамбул. А в десятилетнем возрасте он пережил осаду австрийскими войсками Мукачевского замка, причем руководила обороной его матушка Илона Зрини. Дальше – больше. Ракоци хотел освобождения Венгрии от власти Австрии и вышел на контакт с Людовиком XIV, у которого c австрийцами были свои счеты. Переписку обнаружили, Ракоци был арестован и ждал казни, но сумел бежать в Польшу. Оттуда – в Венгрию, где уже собиралась крестьянская армия повстанцев-куруцев… И в бой! К сентябрю 1703 года вся Венгрия до Дуная была освобождена от австрийцев, а сам Ракоци избран князем независимого от Австрии княжества Трансильвания. Однако ж ему и этого было мало. Ракоци намеревался вовсе лишить Габсбургов венгерского престола. За помощью обратился к России, и в 1707 году состоялось заключение договора между Ференцем Ракоци и Петром I. Причем, если не вдаваться в подробности, кажется, что договор этот выгоден только одной стороне. Петр обещал князю двадцать тысяч русских солдат для борьбы с Габсбургами за то, что тот (внимание!) станет польским королем. У иного закружилась бы голова от таких перспектив, но Ракоци хорошо представлял себе расклад политических сил, и договор, так и остававшийся тайным, реализован не был. Может, напрасно? Удача немедленно отвернулась от него: пошла череда военных поражений, в одном из боев Ракоци серьезно пострадал при падении с лошади, а войско, увидев, что вождь упал, бежало… Ракоци оставил армию на барона Шандора Каройи, поехал в Польшу просить помощи у России и Франции, где и узнал, что без его ведома и согласия куруцы капитулировали. Венгрия была для Ракоци потеряна. Он жил в России, во Франции, в Турции, пытался опереться на Османскую империю в борьбе с Австрией, предлагал туркам создать регулярный корпус из венгров, албанцев и запорожских казаков – бесполезно. Там же, в Турции, умер.

Через много лет его прах будет привезен в Венгрию, и торжественное шествие пройдет от вокзала именно по той улице, что сейчас носит его имя. Еще Ференца Ракоци называют одним из воплощений Сен-Жермена – кандидатура, во всяком случае, не хуже прочих. И именно с Ракоци начинается практика постоянных поставок в Россию венгерских вин, высоко ценимых в XVIII веке. В свое время трансильванский князь подарил бочонок Петру I, и тот, говорят, на следующий день поделился с Ракоци впечатлениями: «До сих пор меня не одолел никто и ничто, но вчера ночью меня осилило токайское вино».

В) Эстерхази: торт, мадонна, дворец, кино и постмодерн

Считается, что торт «Эстерхази» назван в честь Пала Антала Эстерхази, министра иностранных дел Австро-Венгерской империи. Но с именем этим можно встретиться здесь не только в кондитерских. В Будапештском музее изобразительных искусств хранится незаконченная работа, написанная в 1508 году двадцатипятилетним Рафаэлем. Когда-то она принадлежала папе Клементию XI, а с начала XIX века числится как «Мадонна Эстерхази». Собственно, большая часть коллекции музея – это и есть собрание Эстерхази, формировалось оно долго, зато получилось вполне представительным. В 1983 году Музей был ограблен. Воры унесли семь картин, включая произведения Тинторетто, Джорджоне, Тьеполо – и нашу «Мадонну». На месте преступления полиция нашла отвертку итальянского производства и пришла к выводу, что коль импорт в социалистической Венгрии редок, не иначе как действовали совместно венгры и итальянцы. Венгерская полиция быстро вычислила «своих», а итальянская арестовала главаря банды Джакомо Морини, который заявил, что заказчиком преступления был грек Евфимос Москохлаидис. И вскоре в саду монастыря Эгион под Афинами обнаружился большой чемодан, а в нем – картины. «Мадонна Эстерхази» вернулась домой.

Сама фамилия Эстерхази в Венгрии – понятие почти нарицательное, синоним богача. Княжеской линии дома Эстерхази в XIX веке принадлежало двадцать девять имений с шестьюдесятью городками и четырьмя сотнями деревень. Что род идет от Аттилы, конечно, неправда, но среди Эстерхази были несколько имперских фельдмаршалов, министры, меценаты, премьер-министр Венгрии. Богатство семьи началось с правильного выбора веры. Когда Европу разрывала пополам борьба католицизма и протестантизма, некто Миклош Эстерхази был изгнан из своей протестантской семьи за то, что исповедовал католицизм. Дважды женился на молодых богатых вдовах (католичках, конечно). Разбогател, стал важным человеком. Габсбурги заметили борца за веру, и в 1625 году он был назначен пфальцграфом Венгрии.

Князь Пал Эстерхази в 1687 году получил титул князя Священной Римской империи. Музыкант, композитор. В 1711 году опубликовал сборник своих сочинений «Небесная музыка». Его дворец в Айзенштадте[74] был одним из культурных центров империи Габсбургов.

Князь Пал Антал Эстерхази стал знаменит как фельдмаршал, неплохо игравший на скрипке и виолончели. Не слишком отличавшиеся батальными успехами габсбургские военачальники вообще любили музыку. Пал Антал основал в Айзенштадте музыкальную школу и в 1761 году пригласил на должность вице-капельмейстера Йозефа Гайдна. Как раз для капеллы и домашнего театра Эстерхази написано большинство опер и симфоний Гайдна, в том числе получившая широкую известность симфония № 45 фа-диез минор, та самая «Прощальная» (1772), в конце исполнения которой музыканты один за другим прекращают играть, гасят свечи и уходят со сцены.

Это, как видно, семейное: князь Миклош Эстерхази, получивший прозвище «Великолепный», был тоже фельдмаршал и тоже музыкант. При нем превратился в «австрийский Версаль» и до того роскошный дворец семейства в городке Фертёд на западе Венгрии. Здесь Йозеф Гайдн был назначен уже главным капельмейстером и находился на этом посту до самой смерти князя Миклоша. И внук его, Миклош Эстерхази-младший, также покровительствовал музыкантам. По его заказу писали музыку Йозеф Гайдн и Людвиг ван Бетховен, в его оркестре работал Георг Адам Лист, отец Ференца Листа.

Графы и князья Эстерхази нередко оказывались в непосредственной близости к событиям, меняющим Европу. Граф Валентин Ладислав Эстерхази застал последние дни Старого режима во Франции, но, став свидетелем всех ужасов террора, он решил не возвращаться более во Францию, которую считал своей второй родиной. «Я присутствовал, – писал он, – на всех торжествах, происходивших в Вене по случаю бракосочетания Марии-Антуанеты, участвовал в придворных балах в Бельведере и во французском посольстве во всех кадрилях. Провожая из Вены эту принцессу, которая должна была служить украшением великолепнейшего трона в мире… я был далек от мысли, что ее ожидал эшафот…»[75].

К счастью для репутации рода, майор Фердинанд Вальсен-Эстерхази, офицер французского генерального штаба, один из главных фигурантов дела Дрейфуса, принадлежал к побочной его линии. И потому можно перейти сразу к ХХ столетию.

Графиня Агнесса Эстерхази первую роль в кино получила в Будапеште в 1920 году, а с 1923 до 1943-го снялась почти в тридцати фильмах – пока в кино не пришел звук. У нее был многолетний роман с Имре Кальманом; похоже, именно она стала вдохновительницей «Сильвы», «Марицы» и «Принцессы цирка».

Еще имя – граф Янош Эстерхази, политический деятель Словакии времен Второй мировой войны. Он единственный голосовал против, когда в 1942 году парламент страны высказался за депортацию евреев в нацистские лагеря. «Мне стыдно, что руководство страны, считающее себя благочестивыми католиками, готово отправить словацких евреев в гитлеровские лагеря смерти», – заявил тогда Эстерхази. В 1944 году Янош Эстерхази спас сотни евреев, чехов, словаков и поляков. Гестапо объявило его в розыск, но арестовал его после войны уже КГБ. Словаки признали его виновным в сотрудничестве с фашистами и приговорили к смертной казни, затем заменив ее на пожизненное заключение. Умер в тюрьме. В 1993 году посмертно реабилитирован. В 2011-м посмертно же награжден премией Антидиффамационной лиги за спасение евреев во время Второй мировой войны.

В ХХI веке имя Эстерхази связывается не с музыкой и армией, как раньше, но прежде всего с литературой, причиной чему – писатель Петер Эстерхази. В романе «Harmonia caelestis» он собирает концепт своего «отца» как мозаику из биографий всех названных и неназванных Эстерхази, начиная с Миклоша, основателя рода. Когда же дело доходит до реального отца писателя, Матьяша, и повествование перебирается во времена до– и послевоенные, становится ясно, что многие понятия, известные по российской истории, в истории Венгрии наполнены несколько иным смыслом. Аристократическое семейство (дед автора, Мориц, в 1917 году был премьер-министром) в 1951 году депортировано из столицы в местечко Хорт в шестидесяти километрах от Будапешта, куда отец писателя при необходимости тайно ездит на автобусе. Крестьяне встречают сосланных приветствием: «Добро пожаловать, господин граф!» – отводят им лучшее помещение в доме, ни словом, ни жестом не обнаруживая привычной в российской исторической картине классовой ненависти. И вскоре предлагают вернуть свои земельные наделы господину графу: «Пусть управляет как прежде, оно так привычнее»[76]. После выхода романа автор получил возможность ознакомиться с материалами архивов венгерской службы госбезопасности, из которых следовало, что отец его в течение многих лет с этой службой сотрудничал, будучи активным агентом и осведомителем, и, следовательно, несет свою долю ответственности за дела режима. Результатом этого открытия стал роман-продолжение, роман-самоанализ «Исправленное издание. Приложение к роману “Harmonia caelestis”»[77].

Доброе слово ушедшей эпохе

«Куда девался тот мир, когда специально для Франца Иосифа пекари в Пеште месили и пекли хлеб? Когда за тем, чтобы в пекарне работники не чесали себе уши и пальцы на ногах, следила тайная полиция? Капут. Дурак всякий, кто пережил Франца Иосифа».

Дюла Круди. Boldogult úrfikoromban

«Трижды нет!»

Так расшифровывается в Венгрии слово «Трианон», для остального человечества означающее всего лишь название версальского дворца. И без упоминания о нем будапештский характер понятен не будет.

Добившись равенства с Австрией (и обойдя соседей по империи), построив роскошную Оперу, величественный Королевский дворец, шикарное кафе «Нью-Йорк», открыв линию метро и купальни-термы, под стать древнеримским, с пафосом отпраздновав Миллениум, Будапешт так и дожил в настроении умеренного оптимизма и наглядно растущего благополучия до 1914 года.

За благополучием, однако, скрывались проблемы, решить которые сил не имелось ни у кого. Трагедия Австро-Венгрии заключалась в том, что она строилась как многонациональное государство именно в тот период европейской истории, когда на первый план вышли вопросы не имущественные, не религиозные, как в годы Реформации, не классовые даже, но именно национальные. С прочими стоявшими перед ней задачами империя в общем и целом справилась, обеспечив подданным полвека сравнительно мирной, сытой и безопасной жизни. С этой – не смогла, хотя о «тюрьме народов» в отношении ее говорить по меньшей мере несправедливо. Как пишет историк Ярослав Шимов, «можно вести речь скорее об «инкубаторе народов», в котором были созданы достаточно благоприятные условия для культурного, экономического, а затем и политического развития множества этносов и постепенного превращения их в современные нации. К началу ХХ века «гнездо» стало тесным для «птенцов», Первая мировая довершила дело, и «инкубатор народов» был разрушен»[78].

При этом Венгрия сама функционировала как Австро-Венгрия в миниатюре, будучи той ее частью, что подобна всей фигуре в целом, как фрактал. Для хорватов, евреев, словаков, цыган, румын и других составляющих Венгрию народов венгры были тем же, чем для них самих – австрийцы: привилегированной нацией, элитой, учителями, начальниками, притеснителями и цивилизаторами. Теми самыми нелюбимыми «старшими».

Далее – Первая мировая и поражение Австро-Венгрии.

В обстановке повсеместного хаоса последних месяцев Великой войны парламент Венгрии 17 октября 1918 года расторг унию с Австрией и провозгласил независимость страны. Через месяц Карл I, второй после Франца Иосифа и последний император Австро-Венгрии, объявил, что «отстраняется от управления государством». Австро-Венгерская монархия перестала существовать. Дело было не только в военном разгроме: внутри самой монархии центробежные силы, долгое время сдерживаемые, возобладали над идеей «общего дома». Спустя год страны-победительницы подписали Версальский договор, официально завершивший Первую мировую войну, а еще через год – Трианонский договор с Венгрией. По нему страна лишалась двух третей своей бывшей территории и около 60 % населения (в том числе трех миллионов этнических венгров), 88 % лесных ресурсов, 83 % производства чугуна и 67 % банковско-кредитной системы. Из Венгрии «по живому» вырезали территории для Чехословакии (Словакия до 1920 года числилась «Верхней Венгрией», Братислава была известна как Пожонь или Прессбург), Румынии (ей отошла Трансильвания), Королевства сербов, хорватов и словенцев, позднее ставшего Югославией, и Австрии, а также Италии и Польши. При этом стране запрещалось отказываться от суверенитета, то есть пытаться вновь объединяться с Австрией, и содержать армию численностью свыше 35 тысяч пехотинцев.

В тот день, когда в Большом Трианонском дворце Версаля был подписан договор, сотни тысяч протестующих граждан вышли на улицы Будапешта. Затем страна погрузилась в траур. Катастрофа коснулась каждого, и помощи ждать было неоткуда. Такого просто не бывало раньше – никогда и ни с кем. Все флаги в стране были приспущены до 1938 года. Каждый учебный день начинался с молитвы о восстановлении родины в прежних границах. Историки фиксируют: «Этот день превратился в кошмар, всегда преследовавший сознание и память венгров». Всеобщее потрясение, как всегда, высказали в словах поэты. Строчка из стихотворения Аттилы Йожефа «Nem, nem, soha!» («Нет, нет, никогда!») стала выражением мыслей и чувств каждого венгра – и тех, что остались внутри новых границ, и тех, что оказались за пределами родины.

Как пишет Ласло Контлер, Трианон «потряс даже наиболее жестких критиков темных сторон довоенного режима в Венгрии и его национальной политики. Для них шок оказался особенно глубоким потому, что в большинстве своем они были выходцами из политически прогрессивного лагеря, хорошо относившимися к западным либеральным демократиям, единственно ответственным за их собственную политическую гибель. Трагедия последствий Первой мировой войны и Трианонского мира обусловливалась не столько тем, что эти события несли на себе печать роковой неизбежности, сколько парадоксальным стечением обстоятельств, из-за чего сохраниться сумели как раз те самые силы, которые и привели страну к войне и были виновны в ее финале»[79].

И еще (это позиция венгерского историка, видящего ситуацию изнутри, и уже потому важная для понимания Венгрии): «Венгерское национальное самосознание было скроено по образцу, вполне соответствовавшему мироощущению граждан среднего по размерам государства с 20–30-миллионым населением, в котором мадьярский приоритет базировался не только на вульгарных принципах статистического большинства и расовой принадлежности, но и на исторических и политических достижениях нации. Такое самосознание испытало ужас ментальной клаустрофобии, когда его заставили втиснуться в узкие пределы маленькой страны, населенной всего 8 млн. граждан. Нацию охватили чувство ярости и жажда мести, спрессованные в лозунг: «Нет, нет, никогда!» И поскольку послевоенное мироустройство на континенте было явным образом далеко от совершенства, ни одна политическая сила, рассчитывавшая на успех в Венгрии в межвоенный период, не имела возможности появиться на общественной сцене, если в ее программе не содержалось требований по пересмотру условий мирных договоров. Этого требовали и консерваторы из старой политической элиты, господствовавшие в Венгрии в течение всего периода консолидации 1920-х годов, и крайне правые силы, чередовавшиеся у власти с консерваторами на протяжении 1930-х годов и во время Второй мировой войны. По вполне понятным причинам Венгрия вновь вступила в войну в союзе с Германией и вновь потерпела сокрушительное поражение»[80].

Австрия без Габсбургов, Венгрия без Австрии

«Когда исчезла монархия, нужно было восстанавливать связи, а прежде всего задаться вопросом, кто они, люди, которые собираются их восстанавливать. Что такое Австрия без Габсбургов и может ли она, такая крохотная, вообще оставаться Австрией? Неопределенность эта вместе с тем означала свободу. Венгрия же ощущала только увечность, исчезли две трети страны, и никто, включая моего отца, не думал о том, что четыреста лет спустя она опять стала независимой, об этом они забывали».

Петер Эстерхази. Harmonia cælestis.

Эйфелев вокзал и национальная яма

Для Будапешта как города потрясение Трианона имело самые наглядные последствия. Прежде всего, не может не броситься в глаза, что, судя по состоянию городской застройки, после 1920 года серьезное строительство в столице остановилось. У страны опустились руки. Если что-то и возводилось, то не более чем жилые дома или небольшие церкви на окраинах; между последним мостом прекрасной эпохи, мостом Елизаветы 1903 года, и следующим, мостом Петефи 1937 года (тогда он назывался именем регента Миклоша Хорти) – три десятилетия. И – ничего сопоставимого со зданиями Парламента, Оперы, Базилики… Главные же архитектурные проекты ХХ века раз за разом превращаются в истории несостоявшихся затей, как задуманный было тридцатиэтажный монстр на площади Ференца Деака (нынешнее самое высокое здание площади, Anker-ház, не доходило бы этому «зиккурату» и до половины высоты).

Вот две такие истории.

…Когда градоначальники Пешта в 1870-х годах выбирали компанию, которой можно будет доверить строительство первого большого железнодорожного вокзала, они не промахнулись. Строить вокзал был приглашен Гюстав Эйфель, за которым на тот момент числились два небольших вокзальных здания во Франции, католическая церковь и синагога в Париже и два газовых завода в Южной Америке. И никакой башни!

Заказ на самое знаменитое сооружение Эйфеля еще ждал его в будущем, через десять лет. А пока сорокалетний инженер, выпускник Центральной школы искусств и мануфактур в Париже, предлагал городу проект вокзала-красавца, по сложности общего силуэта и обилию декоративных деталей сопоставимого со зданиями Оперы, Парламента и кафедрального собора. Впрочем, ни Парламент, ни Опера на тот момент еще построены не были, а базилика пребывала в лесах. Так что это не вокзал подстраивался под стиль городской архитектуры, а напротив – здание вокзала задало тон для прочих общественных зданий, ввело моду на восьмигранные высокие купола, барочные чердачные оконца, ажурные чугунные аркады и прочие замечательные декоративности.

Так строили вокзалы только в те времена… Вокзалы XIX века – это новые центры притяжения для больших и малых городов, вполне выдерживающие соперничество с центрами старыми – храмами и театрами. Места притягательные, соблазнительные. Помните: «Запрещается ученицам младших и особенно старших классов появляться на вокзале в дневное или вечернее время, но особенно в часы, когда проходит дизель-электропоезд Бухарест-Синая…»[81]?

Вокзалы выглядели, казались и действительно были средоточиями соблазна, местами романтики. Будапештские молодожены завели обычай проводить первую брачную ночь в поезде, идущем на Вену с Южного вокзала. На Восточный вокзал Будапешта приходил знаменитый «Восточный экспресс», курсировавший между Парижем и Стамбулом с 1883 года. А на Западный вокзал обычно приезжала императорская пара – Франц Иосиф и Елизавета. На этот же Западный вокзал 27 декабря 1916 года приехал с супругой и наследником на собственную коронацию и новый император Австро-Венгрии, Карл. Как оказалось, последний император, на последнюю коронацию.

В 1930-х годах, после развала Австро-Венгрии и катастрофы Трианона, возникла идея реконструкции Западного вокзала. Причем не внутренней территории (Эйфель строил с размахом, в пространстве вокзала тесно не стало и через полвека), а фасада, декорации, того архитектурного «костюма», который отвечает не за утилитарную функцию железнодорожной станции, а за художественный ансамбль города, за его характер, стиль и образ. Намеревались заменить «французские» крутобокие крыши флигелей, те, что с башенками и окошками-брошками, на вертикально поставленные прямые параллелепипеды. Само собой, убрать корону. Поставить вместо арок на фасаде аскетичную стоечно-балочную конструкцию. Возвести позади еще один гигантский вертикальный параллелепипед – для административного аппарата, надо полагать.

Коротко говоря, планировали смахнуть с конструктивной основы все то, что придумано было для ее украшения и очеловечивания, срезать твердой рукой все ленточки-бантики и выпустить в свет практически голышом. Часы на фасаде, и те казались лишними: их не видно на проекте реконструкции. Из украшений – только государственные флаги. И это тоже симптоматично: какие брачные ночи, какие Восточные экспрессы? Вокзал отныне дело государственное, а не частное, как и поездки граждан. Как и сама их, граждан, жизнь…

Перестройка не состоялась. Вокзал сейчас именно такой, каким был до Первой мировой войны – со стенами из красного и желтого кирпича, с чешуйчатой металлической кровлей, с башенками, фигурными карнизами, арочными окнами самых разнообразных очертаний, с часами посередине стеклянного фасада, с чугунными листьями аканта на капителях колонн и короной на коньке крыши.

Что касается героя второй истории, театра, то он с 1880-х годов стоял на площади Луизы Блахи, главным фасадом в сторону Дуная, боковым – к проспекту Ракоци и задним, но тоже торжественным – к Большому бульвару. И выглядел так, как и полагается выглядеть главному театру столицы империи. Хорошо, пусть одной из двух, пусть даже второй, все равно – столице. Был центром значительного пространства, украшением района. Шестиколонный портик коринфского ордера, фронтон со скульптурной композицией, росписи, лепнина, статуи. Театр благополучно пережил начало и конец Великой войны и Венгерскую советскую республику 1919 года. Вторую мировую тоже пережил. В революцию 1956-го ему крепко досталось (это граница Эржебетвароша и Йожефвароша – здесь стреляли; чуть дальше по бульвару, на том конце Йожефвароша, у кинотеатра «Корвин» шли в ноябре самые серьезные бои[82]).

В конце 1950-х здание театра полностью отремонтировали. И тогда же решили провести здесь вторую линию метро. С большой станцией. Как раз под театром. И в апреле 1965 года здание взорвали. На фотографиях видны этапы разрушения: вот уже нет зала, осталась часть со сценой – колонны в два этажа, фрагменты театральной машинерии, высокая кровля коробом, со шпилями. Театру обещали новое помещение и новое место – то возле Варошлигета, то на площади Елизаветы. На площади Елизаветы успели даже выкопать яму под фундамент.

На этом деньги кончились. Яма осталась. Народ окрестил ее «Национальной ямой». Был Национальный театр – стала «Национальная яма». В таком виде площадь пережила все главные события страны на рубеже ХХ – ХХI веков: смену режима, расставание с социализмом, возвращение на Запад и вход в Евросоюз. Наконец, нашлись умные люди – стены ямы сначала просто забетонировали, а затем облицевали камнем, а само пространство отдали молодежи. Место немедленно стало модным, там поселился клуб «Яма», затем «Аквариум», теперь кафе, музыка и танцы по пятницам.

А когда новое здание театра в конце концов все же было построено, перед его фасадом был устроен фонтан, в котором с тех пор лежит, частично уходя под воду (в историю? в память?) белый шестиколонный портик того, уничтоженного, театра. Как напоминание, как урок…

Обида

«Пережитая несправедливость – как с нами поступила Европа в 1920-м! – до сих пор глубоко сидит в сознании среднего венгра. Даже венгры последовательно либеральных убеждений до сих пор считают Трианон несправедливостью, просто они не предлагают всe пересмотреть радикально».

Александр Стыкалин. Драматизм истории Венгрии в XX веке велик.

Старое и новое

Город, отказавшийся приобретать современный, модный, технологичный облик, сознательно выбрал верность веку девятнадцатому, той самой «прекрасной эпохе». Можно выводить закон: «современные» здания Будапешта в исторической части города появляются тогда и только тогда, когда первоначальное сооружение было уничтожено в ходе Второй мировой войны. При этом они всегда занимают ровно то же место, где стояло предыдущее – по периметру ранее стоявшего корпуса. Никогда не превышают его, исчезнувшего, по высоте. И в большинстве случаев, все более внятно и определенно по мере приближения к нашим дням, стремятся превратиться в зеркало. Так, чтобы не спорить с «настоящей», австро-венгерской эпохи, архитектурой, а отражать ее, удваивать. Ни в коей мере не претендовать на главное место в ансамбле, а сознательно держаться на шаг позади. В зданиях 1970–1980-х тема смирения еще не столь очевидна, а то, что проектировалось позднее, почти всегда сознательно аккомпанирует австро-венгерским солистам: особнякам, доходным домам.

Таково, например, здание торгового центра на площади Вёрёшмарти, на той ее стороне, что ближе к Дунаю. В годы «золотого века» на его месте стояло здание, известное как Haas-palota – с кариатидами, вазами, портиками и арками; стилистически – более пышная, более импозантная версия в те же годы построенной Миклошем Иблом Таможни. В 1896 году здесь работала касса, продающая билеты на выставку Тысячелетия. В войну здание погибло. В советское время на его месте появилось новое строение – «бетонные панели и нахальные ребра фасада семидесятых»[83]. В свою очередь с наступлением новой эпохи оно тоже было разобрано, и на его месте появилось стеклянное сооружение, не превышающее окрестную застройку по высоте, в гранях которого и отражаются прочие, старые, австро-венгерские здания площади.

Главным принципом городской жизни становится сохранение наследия «золотого века». Любой доходный дом, любой уличный фонарь или почтовый ящик воспринимается теперь прежде всего как память о былом величии, о лучшей поре в жизни города, о «прекрасной эпохе» и о Великой Венгрии, Nagy-Magyarország, которые были, и уже – не будут. Именно поэтому в современном Будапеште можно встретить немало того, что обветшало, состарилось или ждет ремонта с того самого 1896 года, но… Но совсем немного того, что намеренно поломано, испорчено, порушено.

Фасады с осыпавшейся штукатуркой в контексте города воспринимаются как знаки долгой прожитой жизни. Это морщины и седина. А не синяк под глазом.

Более того, на Западном вокзале в отдельной, похожей на шкатулку пристройке, все это время сохраняется в полной неприкосновенности Королевский зал ожидания. Интерьер, убранство, мебель… Почему? Видимо, потому, что отсутствие короля – еще не повод для уничтожения короны. Или потому, что ломать что бы то ни было – занятие неблагодарное и неприятное. И желающих уничтожить нечто красивое, хотя вроде бы в настоящее время и ненужное, просто не находится.

Торцы площадей

Туристы ходят по Будапешту, беспечно задрав головы вверх, разглядывая купола, портики и балконы. У знаменитого здания Оперы – тоже. Там – циркульные дуги арок, и пышные капители, и своды с кессонами. Однако стоит взглянуть и вниз, под ноги. Там, перед самым входом в Оперу, каменная брусчатка сменяется деревянной. Это – торцы. Те самые, из Ахматовой:

Мне ответь хоть теперь: неужели

Ты когда-то жила в самом деле

И топтала торцы площадей

Ослепительной ножкой своей?[84]

В XIX веке торцами, деревянными брусками, вертикально вбитыми в землю, были замощены все центральные улицы Петербурга. Такие мостовые называли еще «уличным паркетом»: он избавлял горожан от неумолчного грохота колес по камням булыжных мостовых, а лошади не разбивали на нем копыта.

Идея была предложена изобретателем Василием Гурьевым в начале XIX века. Первая торцевая мостовая появилась на участках Большой Морской и Миллионной улиц в 1820 году, а через двенадцать лет – на самой важной и модной части Невского проспекта, от Адмиралтейства до Фонтанки. Гурьев с гордостью отчитывался: «Все дома на Невском проспекте избавились от беспрестанного дрожания, которое повреждало их прочность. Жители успокоились от стуку, лошади ощутили новые силы и, не разбивая ног, возят теперь рысью большие телеги. Экипажи сохраняются, а здоровье людей, особливо нежного пола, получило новый быт от приятной езды…»[85].

Именно деревянными торцами, кстати, решено было замостить Адмиралтейскую площадь на время строительства Исаакиевского собора, а также проезд от Невского к Зимнему дворцу, когда возводилась Александровская колонна. В обоих случаях торцы прекрасно выдержали тяжесть огромных каменных блоков и остались неповрежденными. Затем торцовые мостовые и тротуары появились в Лондоне, Париже, Берлине, Чикаго. И в Будапеште.

В Петербурге торцы чаще всего выглядели как шестигранные «шашки» и напоминали соты. Будапештские – прямоугольные или, как у Оперы, квадратные. Петербургские торцы вошли в русскую словесность. Их вспоминали Пастернак, Бродский, Гиппиус. Дмитрий Лихачев писал: «На булыжной мостовой потряхивает. При въезде на торцовую мостовую (а торцы были по «царскому» пути от Зимнего к Царскосельскому вокзалу, на Невском, обеих Морских, кусками у богатых особняков) потряхивание кончается, ехать гладко, пропадает шум мостовой»[86].

Искать торцовую мостовую в Петербурге сейчас бесполезно. Не сохранилось ничего. При всех очевидных плюсах, торцы имели и существенный недостаток, точнее слабость: за ними нужно было постоянно ухаживать, мыть их, чистить и регулярно чинить. Во времена мира и покоя заниматься этим еще можно, но одновременно с революциями – затруднительно. Кроме того, они обернулись сущей катастрофой в наводнение 1924 года: всплыли и потащили за собой прохожих, как вспоминал Лихачев.

С тех пор их и перестали использовать. Так что единственная возможность прикоснуться рукой к недавней, но уже исчезнувшей истории столицы Российской империи – в Будапеште. Самые доступные и оберегаемые торцы находятся у здания Оперы. Известные лишь местным жителям квадратные – под аркой двора на внутренней стороне Музейного бульвара, прямоугольные – за входными воротами дома Густава Эмича в Йожефвароше. Можно нагнуться и потрогать пальцами старый деревянный брусок, теплый, отполированный миллионами подошв, с прожилками годовых колец и столетними трещинами.

Молитва венгра

«Верю в единого Бога. Верю в единую Родину. Верю в бесконечную милость Божию. Верю в возрождение Венгрии. Аминь».

«Молитва венгра», ежедневно произносимая венгерскими школьниками в 20–30-е годы ХХ века

Межвременье

Если о прекрасной эпохе Будапешт говорит каждой улицей, каждой фигурой атланта над аркой доходного дома и каждым квадратом торцовой мостовой под ногами, говорит красноречиво и с удовольствием, то о времени между Первой и Второй мировыми войнами – умалчивает. Может показаться, что от этой эпохи в Будапеште не осталось ничего. Более того, что ничего и не было построено. Тянутся квартал за кварталом респектабельные доходные дома времен Франца Иосифа, и ни одного небоскреба… После Трианона Венгрии было не до строительства, и в городе действительно нет ни одного строения, сопоставимого по праздничности силуэта и щедрости декоративного убранства с Парламентом, Оперой, Базиликой.

Сороковые годы – тоже время потерь. У путешественника может шевельнуться неощутимое подозрение, что с великолепными домами, фланкирующими самое начало проспекта Андраши, что-то не так. Не совсем понятно, почему статуя Гермеса на здании слева одиноким силуэтом рисуется на фоне облака и что там такое на крыше здания справа. Но выплывает монументальная апсида базилики святого Иштвана, и это смутное чувство тут же забывается. А между тем на обоих зданиях до войны возвышались купола, и силуэт города был совсем иным… Впрочем, с утратами времен войны все понятно.

Любопытней те объекты, что в ХХ веке все же строились или хотя бы планировались.

Дом, стоящий на Малом бульваре и отделяющий его от улицы Дохань, на глаза попадается всем, поскольку тут же – удобный транспортный узел, но в памяти обычно не остается: дом как дом. Однако на старых фотографиях видно, что крыша его завершалась пятью башнями, напоминающими то ли древние зиккураты, то ли египетские пирамиды, выполненные в стиле ар-деко. Или трубы корабля, причем военного: в их очертаниях угадывается нечто технологическое, даже милитаристическое, и не вполне понятно, зачем они вообще нужны нормальному доходному дому. Построено здание в 1911 году, когда, если верить Цвейгу, все в империи «прочно и незыблемо стояло на своих местах, а надо всем – старый кайзер; и все знали (или надеялись): если ему суждено умереть, то придет другой и ничего не изменится в благоустроенном порядке»[87]. Жизнь выглядела устойчивой и правильной. Откуда же эта ассоциация с военными кораблями? Предчувствия того, что еще не наступило и пока только зреет где-то за горизонтом, бывает, высказывают поэты. Но архитекторы?

Однако на верфях Англии, а затем Германии уже строятся тяжеловооруженные корабли, броненосцы, предназначенные отнюдь не для мирных пересечений океанов, как «Титаник», ушедший под воду в год, когда в дом с башнями въезжали первые жильцы и выставляли на подоконники горшки с красной геранью, знать не зная о том, что мирной жизни осталось три года… «Эти корабли сделали для войны. И для них устроили войну»[88]. Кстати, стоящий на следующем перекрестке отель «Астория» обязан своим именем основателю гостиничной сети Джону Джекобу Астору, ушедшему под воду вместе с тем же «Титаником». Мирные времена заканчивались; симптомами будущих катастроф выступали военно-морские известия, но и в сухопутном Будапеште, как видно, ощущалось: время вывихнуло сустав.

Неподалеку, тоже на Малом бульваре, стоит повернуть голову, стоит здание, для Будапешта не характерное. Небольшую площадь Мадач (Madách tér) организует П-образный корпус краснокирпичной отделки, на бетонных ножках-столбах, лишенных намека на ордер, с плоскими крышами, без капителей-фронтонов-атлантов-львов и прочего, зато с огромной приплюснутой аркой. Отсюда, по замыслу, должен был начинаться новый проспект Елизаветы (Erzsébet sugárút). Предполагалось, что он прорежет кварталы между улицами Кирай и Доб, пройдя в том же направлении, что и проспект Андраши, и после площади Клаузал сольется с улицей Доб, а дальше – через Большой бульвар на восток. Арка должна была открывать собой проспект, мощные флигели (в проектах они существенно выше) – служить торжественными пропилеями. Новые дома по линии будущего проспекта начали строить уже с учетом его расположения; так, в частности, появился отступивший от старой красной линии дом на улице Доб, из-за которого у дома соседнего оказался открытым глухой брандмауэр. Оба дома сейчас имеют собственную славу: поздний, 1939 года постройки – благодаря жившему в нем музыканту, а ранний, с брандмауэром – благодаря росписи на этом брандмауэре; речь об обоих – далее.

Проспект должен был быть величественным (что странно для страны, только что лишившейся двух третей территории), вдохновляющим массы на подвиги и свершения (пример Германии и СССР, возможно, казался универсальным) и рассчитанным на восприятие не столько с нормальной человеческой точки зрения, сколько с точки зрения некой надчеловеческой сущности. Симметрия его торжественного портала и значительность масштаба полностью оцениваются только при взгляде из-под небес. Судя по проектам, авторы вдохновлялись теми же идеями национального величия и так же склонялись к пафосу и гигантизму, как проектировавший «Зал Народа» для новой столицы Третьего рейха Альберт Шпеер или собиравшийся возводить в Москве четырехсотметровый Дворец Советов Борис Иофан.

Венгрия, никогда никуда не торопящаяся, к счастью, и тут не угналась за первопроходцами: проспект проложен не был, и дома времен Австро-Венгрии по большей части и сейчас пребывают на своих местах.

Исчезающий город

«Будапешт тогда был уже городом исчезающим, теряющим память, куда-то вдруг подевавшимся – непонятно было, где он, откуда явился, куда держит путь».

Петер Эстерхази. Harmonia cælestis

Шуточки пост-Трианона

Летом 2009 года в Словакии, до Трианона носившей имя «Верхней Венгрии», собирались открывать памятник святому королю Иштвану. На открытие намеревался приехать и принять участие в торжественной церемонии президент Республики Венгрии[89] Ласло Шойом. Несмотря на то, что обе страны к тому времени были членами Евросоюза и Шенгерской зоны и что границы между ними стали понятием условным, Словакия запретила президенту въезд на территорию страны. Было сказано, что турпоездки частных лиц – это одно, а официальный визит президента – другое, указано на нарушение «стандартов благопристойности», а также на то, что 21 августа – не только день памяти первого венгерского короля, но и день начала вторжения войск Варшавского договора (и Венгрии в том числе) в Чехословакию в 1968-м. А потому визит венгерского президента – нежелателен. Международные СМИ тогда с удовольствием прогнозировали внутриевропейскую бузу, предвкушая дальнейший обмен оскорблениями. Узел-то в этих краях завязан тугой и давний; в Центральной Европе говорят: «Словак – это чех, который говорит по-венгерски» (A szlovák az a cseh, aki tud magyarul). Разгорелся скандал. И вскоре потух: дело отправилось в Европейский суд и окончилось ничем.

Через полтора года, зимой 2011 года, случился следующий казус. В зале здания Совета Европы в Брюсселе по случаю начала председательства Венгрии в ЕС появился ковер размером в двести квадратных метров, изображающий карту Венгерского королевства по состоянию на 1848 год. То есть включающего в себя территории Словакии, половины Румынии, Закарпатской области Украины, сербской Воеводины, а также части территорий Австрии, Словении и Хорватии. И опять разгорелся скандал, и сказано было немало резких слов о попытках венгерского реваншизма. И – снова кончилось ничем.

Трианон – это то, что действительно болит. В городе время от времени попадаются на глаза то наклейки на машинах в виде карты той, до-трианонской Венгрии, то ее же силуэт на сувенирной кружке. Пройдет мимо местный житель в майке с надписью «Nem, nem, soha!». И время от времени, в той или иной форме, эта боль выплескивается наружу этаким нарывом, фурункулом. Но формы он принимает несколько комические, скорее в духе историй Швейка, если уж не покидать культурной сферы региона. И потому в катастрофу не превращается. А нарыв… Ну что ж, бывает. Главное – вовремя йодом смазывать.

Неизвестная страна

Обычная реакция приезжающих в город туристов: «Говорили нам, что Будапешт хорош, но чтоб настолько… Никак мы не ожидали от Будапешта такой красоты!» За этой репликой скрывается и радостное удивление, и косвенное признание в огорчительном невежестве. Венгрия до сих пор по инерции воспринимается как страна бывшего соцблока.

Ни одна другая страна в Европе не порождает во внешнем мире столько путаницы. В сетевых публикациях на русском языке периодически появляются венгры с фамилией Наджи или Наги, хотя имеется в виду Надь (Nagy). Город Печ (Pecs) превращается в Пекс, Шопрон (Sopron) в Сопрон, Дьёр (Győr) в Гьёр. И Буда, ожидаемо, – в Будду. По тому, знают ли российские журналисты, как звучит название партии Jobbik, можно судить о степени их осведомленности в делах венгерской политики. Сами же венгры, устав объяснять разницу между Будапештом и Бухарестом, запустили серию интернет-плакатов с выразительными картинками румынской столицы и подписью: «Budapest not Bucharest».

Современная Венгрия – загадочная страна. В еще большей степени – если говорить не о современном государстве, а о его «золотом веке», временах австро-венгерских. Приходится признать: Австро-Венгрия в целом (и в особенности ее венгерская составляющая) неизвестна и нелюбима в России. Неизвестна, потому что нелюбима, и нелюбима, потому что неизвестна[90].

Во-первых, век ее был недолог. Не век, всего полвека, пять десятилетий – с 1867 по 1918 год. Во-вторых, в эти полвека российскому обществу вся Европа должна была казаться не более чем пригородом манящего, сказочного, дразнящего Парижа. Какая Вена, какой Будапешт? Нет, матушка, тут магнит попритягательней. Париж слыл центром мира. По старой памяти смущала, видимо, умы Германия и раздражала Англия – чего еще придумает англичанин-мудрец? Не угонишься, черт побери. Потом ее место заняла плохо отличимая из-за равности языка и такая же заморская Америка.

Австро-Венгрии в общественном сознании места не хватало. И уж точно не было шансов у Будапешта выйти из тени первой имперской столицы, Вены. Общее мнение выражает российский журналист: «Вена солнечней и «возвышенней»: это прежде всего музыкальная и театральная столица Европы, делящая лавры первенства с Парижем. Это город уютных кофеен, которые словно воплощают дух старой доброй Австрии. Будапешт, формально второй город империи, находился вне этого синтеза, являясь самостоятельным центром, однако, скорее, центром провинции, чем государства, а тем более культуры»[91].

С 1914 года Дунайская империя стала врагом. А с 1917-го и далее любая «заграница» начала приобретать черты «того света», и всю Австро-Венгрию, с ее венским кофе, Штраусом и Фрейдом, с пирожными, актрисами и замками Эстерхази, с бульварами и опереттой, припечатала одна фраза Швейка. На Австро-Венгерскую империю полагалось смотреть свысока, как на списанный в архив, неудавшийся исторический проект. При наличии собственного катастрофического опыта ХХ века, правда, предъявлять дуалистической монархии серьезные обвинения не получалось. Журили ее, например, за бюрократизм: «…исключительно бюрократизированное государство. Ведь кроме бюрократической машины абсолютной монархии в Австро-Венгрии было мало других, объединяющих империю факторов. Не хватало даже того, что было в Российской империи, – одного явно преобладающего по численности народа. Неудивительно, что бюрократизм Австро-Венгрии «вскормил» и Гашека, и Кафку, и Чапека. Чапек придумал слово «робот». Кафка на первое место поставил бесчеловечность бюрократической машины, состоящей из людей-функций. А Гашек выявил во всем блеске идиотизм повседневной жизни»[92].

В текстах историков по поводу Дунайской империи звучит недоумение: «Самое удивительное, что Австро-Венгрия продержалась еще больше полстолетия – по 1918 г. Ее должны были бы разорвать славяне через 10–15 лет…»[93]

В социалистические времена все страны соцлагеря, даже европейские, воспринимались массовым российским сознанием как нечто второсортное, не дотягивающее ни до остальной Европы, ни до Советского Союза. Просеянные через сито советской прессы новости стран социализма выглядели той же серой полосой (с соцсоревнованиями и первомайскими демонстрациями), но меньшего, чем в Союзе, несерьезного масштаба.

Венгрия из сознания выпадала вовсе[94] – просто на уровне непосредственного восприятия: славяне выглядели братьями по судьбе, гэдээровцы – бывшими, но перевоспитанными врагами, а куда отнести этих, говорящих на непонятной языке? «Трибуна люду» плохого не напишет, что ясно уже из названия, а чего ждать от газеты, невыговариваемо называющейся «Нэпсабадшаг»?

«Популярно объясняю для невежд: Я к болгарам уезжаю – в Будапешт»[95], – пел Высоцкий в 1970-е, а к 2015-му российская публика уже подзабыла, какая именно из социалистических стран, Венгрия, Польша или Югославия, называлась «самым веселым бараком в соцлагере», legvidámabb barakk.

Петр Вайль, чье имя незримо витает над страницами этой книги, писал, объясняя Европу как «дом с множеством помещений и пристроек»: «Две комнаты, вокруг которых построено все остальное, – Греция и Италия. Есть побольше, вроде Германии, и поменьше, вроде Дании. Есть просторные залы от моря до моря – как Франция. Зимние и летние веранды – как Англия и Испания. Чердак – Швейцария, погреб – Голландия. Стенные шкафы – Андорра или Лихтенштейн. Солярий – Монако. Забытые чуланы, вроде Албании…»[96]. Венгрия забыта настолько, что ей вовсе не находится места в этом перечне.

И до сего дня государство под названием Magyarország (Мадьярорсаг) – самая непонятная страна Европы, а эпоха Австро-Венгрии – самая непонятая страница европейской истории.

Венгерская тоска

«Пессимизм – похоже, это действительно характерная черта венгерского менталитета – всегда предполагать неблагоприятные повороты судьбы».

Иштван Барт. Русским о венграх. Культурологический словарь.

О проигрышах и разгромах

Из трех главных национальных праздников, два – 15 марта, день начала антиавстрийской революции 1848 года, и 23 октября, день начала восстания 1956 года, – посвящены революциям и восстаниям проигранным.

Точнее, счет великих венгерских поражений начинается с 1526 года, с битвы при Мохаче, когда Сулейман Великолепный разгромил венгерскую армию и османы заняли большую часть страны. Тогда погиб и последний национальный венгерский король, двадцатилетний Лайош II, и все его полководцы. Тело короля долго не могли найти. На картине Берталана Секея бледный и мертвый Лайош покоится на белом полотне посреди южновенгерской степи; у него небольшая бородка и аккуратно подстриженная челка; вокруг склонились в одеждах, скорее оперных, чем подлинных, его воины; сцена торжественна и печальна. В реальности все выглядело, вероятно, менее благообразно: король утонул в речке, спасаясь бегством после разгрома войска, останки Лайоша были найдены лишь через два месяца. Первая венгерская катастрофа означала разделение страны на три части, разрыв преемственности и утрату значительной части культурных завоеваний прошлого: Венгрия при Матьяше – ренессансное государство, равное среди равных; Венгрия XVIII и первой половины XIX столетий – глушь, провинция, захолустье. В Венгрии до сих пор жива поговорка: «Больше потеряно при Мохаче» (Több is veszett Mohácsnál), успокаивающе произносимая при обычных житейских неприятностях. Так частная жизнь поверяется национальной историей, причем подходящим историческим воспоминанием оказывается именно воспоминание о величайшем бедствии…

А 4 июня страна вспоминает вторую венгерскую катастрофу. За названием «День национального единства» (A nemzeti összetartozás napja) скрывается все та же, самая болезненная для страны тема – Трианон. Поминальные службы, лекции, концерты. День – официально рабочий, но трамвайный маршрут № 2 работает в укороченном режиме: на площади перед Парламентом ожидаются демонстрации, на площади Героев активисты разворачивают огромный сине-желтый секейский флаг – в память об утраченной Трансильвании.

Повышенное внимание венгров к датам разгромов и поражений производит сильное впечатление на наблюдателей. Кшиштоф Варга, автор книги «Гуляш из турула» с типично польским именем и типично венгерской фамилией[97], пишет: «На самом деле венгры больше острого, жгучего любят сладкое. А больше всего – сладкий вкус поражения. <…> Список венгерских побед короток, а значит, его легче забыть. Как может благородно страдать страна, которой случалось выигрывать? Но кто запретит плакаться над собою стране, которая всегда проигрывала? Память о том, что проигрывали всегда, помогает забыть, что не всегда Венгрия была жертвой – случалось ей бывать и палачом. Списком венгерских поражений смягчается перечень венгерских преступлений»[98].

Версия убедительная, и оспаривать ее, если что, – самим венграм. Про Венгрию в роли палача тоже найдется что вспомнить: 1914 – Талергоф, 1942 – Нови-Сад, 1942–1943 – Дон, 1944 – Холокост в Будапеште и провинциях, 1968 – Прага. Можно, однако, предложить и другую версию. Венгры празднуют проигранные революции? Дело в том, что через некоторое время после формально проигранных революций в стране наблюдается определенный расцвет и вполне ощутимое благополучие. Через два десятилетия после подавления революции 1848 года Венгрия вступает в лучшее время своей истории, что особенно заметно по столице: «С 1867 по 1914 год наблюдался максимальный подъем солнца Венгрии над политическим горизонтом. Это зенит будапештского благоденствия и благополучия: это пора реформ, возведения величественных монументов (во второй половине XIX века в Будапеште появилось 63 «полноформатных» памятника) казавшейся беззаботной жизни»[99].

И предложенный авторами цитированной книги Шимовым и Шарым термин «венгерский полдень» столь же выразителен и столь же емко описывает положение дел «через два десятилетия после поражения», как привычный уже термин «гуляш-коммунизм» – положение дел «через десятилетие после поражения» революции 1956 года.

Через полвека после 1849-го Венгрия окажется на пике своего экономического и культурного развития, подтверждением чему – город, отстроенный к празднику Тысячелетия. Через полвека после 1956-го, в 2006 году, страна уж два года будет членом Евросоюза и ответит решительными акциями протеста, едва не перешедшими в восстание, на провал политики Социалистической партии Ференца Дюрчаня (это тогда мир облетели кадры с танком Т-34, едущим по площади Ференца Деака в Будапеште[100], снова заставляя вспомнить 1945 и 1956 годы). Как всякое более или менее стихийное народное выступление, это не обошлось без акций вандализма: среди прочего был сбит герб Советского Союза с памятника Красной Армии на площади Свободы. И если экономически страна выглядела слабой, то политический курс был очевиден – на Запад, в Европу, как в 896-м, как в 1956-м. Но пораженья от победы ты сам не должен отличать. Может быть, это касается не только поэтов?

Как полагают специалисты, в 2010 году «правительство Виктора Орбана получило от предшественников страну с деградирующей экономикой, крупнейшим в мире внешним долгом и полуразрушенной социальной сферой»[101]. При этом в 2013 году Венгрия досрочно погасила свои долговые обязательства перед Международным валютным фондом (МВФ), выплатив ему сумму в размере 2,85 млрд долларов[102], и обогнала Россию в рейтингах глобальной конкурентоспособности (2013–2014)[103].

Так и живет страна, идя от катастрофы к катастрофе, – в центре Европы, в течение более чем тысячи лет, под давлением то Римской империи Германской нации, то Османской империи, то Австрийской империи, то Советского Союза, то – Европейского. Живет, не пропадает.

Еврейский квартал

История соседства

Словосочетание «Еврейский квартал» для Будапешта – понятие условное, поскольку на протяжении тысячелетней истории страны гетто в городе не было.

Считается, что еврейская община Буды была основана в XI веке, а первое официальное упоминание относится к временам Белы IV, то есть к ХIII веку: король дал Саулу из Офена (Обуды) и Саулу из Пешта грамоту с привилегиями, разрешающую поселение в Секешфехерваре. Вторая версия говорит, что еврейское присутствие в Венгрии следует отсчитывать с самого начала венгерской истории, поскольку переселение в Европу мадьяры совершили в компании с хазарами-иудеями. Версию эту в свое время популяризовал писатель Артур Кёстлер[104]. Серьезной поддержки предположение Кёстлера в научной среде не имеет, но как раз в Будапеште эта версия выглядит не такой уж невероятной. Кёстлер – будапештец. К тому времени, когда семья его перебралась из Венгрии в Австрию, скульптуры семи всадников, вождей семи мадьярских племен, еще не были установлены на площади Героев. Однако имена их и так знал каждый школьник: Арпад, Таш, Елот, Тохотом, Онд, Конд, Хуба. Так же как и то, что название, под которым Венгрия известна в мире (нем. Ungar, англ. Hungaria), происходит из булгарского оn ogur или тюркского оn oguz, то есть «десять огузских племен». Десять минус семь – три племени: три хазарских рода, исповедовавших, как считается, иудаизм, стоят у начала венгерской истории рядом с мадьярами.

Но «Еврейский квартал» для Будапешта – понятие условное еще и потому, что гетто в Будапеште было. Термином «Еврейский квартал», Zsidónegyed, пользуются в целях туристических, и есть некоторая неловкость и неправильность в том, что это имя закрепилось за частью города, вырезанной из его тела на период с 29 ноября 1944 года до 18 января 1945 года насильственно и противоестественно.

«Золотой век» Будапешта, его расцвет в последние десятилетия XIX века, без учета вклада еврейского населения города совершенно необъясним. Будет ли преувеличением сказать, что венгры и евреи соответствовали друг другу как две по-разному функционирующие половинки единой живой системы? Крестьянский неторопливый характер венгерской культуры требовал дополнения – интеллектуального, индивидуалистического. Иного.

Во всяком случае, именно такие мысли приходят в голову путешественнику, пересекающему улицу Кирай, которая отделяет солидный Терезварош (Опера, проспект Андраши с кофейнями и дорогими магазинами, Западный вокзал, на который прибывал из Вены поезд императора Франца Иосифа) от Эржебетвароша, частью которого и является Еврейский квартал. Достаточно пройти через две улицы, чтобы респектабельная имперская эклектика с ее бесконечными вариациями на тему барочных куполов, ренессансных арок и классицистических колонн осталась позади и ей на смену пришла архитектура, которой не так-то просто подобрать название. Скажем так. Если, планируя возвести здание возле Оперы или в районе Базилики, заказчик формулировал техзадание архитектору словами: «Мне – дом, как тот, что рядом, но попышнее и поэффектнее, то есть побогаче», то заказчики с улиц Доб или Вешшелени говорили, похоже, такое: «А мне – дом, какого нигде и ни у кого больше никогда не было».

Здесь, между Большим и Малым бульварами, в пространстве, ограниченном проспектами Ракоци и Андраши, среди обычной застройки, напоминающей одновременно Петербург и Париж, внезапно встречаются дома, не напоминающие вообще ничего, своеобразные, неповторимые. То с полукруглыми эркерами в три этажа, завершаемыми пещерообразной нишей, перекрытие которой несет на себе шестиколонный портик (Dob utca 8, Glücksman-ház, 1913). То с цилиндрическими башнями по углам, начинающимися на уровне второго этажа, с окнами, лишенными наличников, зато украшенными не имеющими названия декоративными элементами (Wesselényi utca 13, 1908). То со скульптурными украшениями высотой в два окна, изображающими крылатую полуобнаженную женщину, и это аккурат в пространстве между тремя синагогами (Schiffer ház, Wesselényi utca 18, 1908)…

Смелость заказчиков производит, пожалуй, даже большее впечатление, чем талант архитекторов: в других районах города работали не менее талантливые мастера, но подобной концентрации новаторской пластики там не наблюдается. У этой части города – определенно свой характер, и прогулка по его улицам исподтишка подготавливает путешественника к восприятию неожиданного факта: в доме, стоявшем практически на том месте, которое сейчас занимает Большая синагога на улице Дохань, родился Теодор Герцль, основоположник сионизма. Отсюда, с угла, где в Еврейском квартале встречаются улицы Дохань и Вешшелени, начинается, по сути, история современного государства Израиль.

Присутствие евреев в различных сферах общественной жизни Венгрии до Второй мировой войны зафиксировано и в облике города, и в данных статистики. В комментариях к книге венгерского историка Иштвана Бибо сказано: «При том, что доля евреев-иудеев в общей численности населения Венгрии не превышала 5,6 %, в 1930 году евреями (по вероисповеданию) были 55 % врачей, 49 % практикующих адвокатов и юристов, 30 % инженеров, 59 % банковских служащих, 46 % торговцев. Если сюда же были бы отнесены также крещеные евреи, то цифры оказались бы еще более внушительными. Не менее трети евреев имели свой бизнес»[105].

Каким же образом получилось, что евреи стали в Венгрии движущей силой прогресса? Автор объясняет, в силу каких исторических причин в Венгрии сформировались более благоприятные, чем в большинстве европейских государств, условия для продвижения евреев по ступеням социальной лестницы. Это, прежде всего, давние традиции веротерпимости в многоконфессиональном венгерском обществе (так, в Трансильванском княжестве еще в 1571 году был принят закон, уравнивавший в правах католиков, кальвинистов и лютеран; в 1782 году Иосиф II издал Указ о терпимости; в 1783 году евреям было разрешено селиться в «королевских городах»). А также этническое разнообразие земель венгерской короны, где собственно венгры составляли всего около 50 %, что влекло за собой сознательные попытки правительства увеличить долю венгерского элемента за счет ассимиляции (мадьяризации) пятипроцентного еврейского национального меньшинства, и, как следствие, последовательное снятие экономических ограничений по отношению к евреям[106].

Надо сказать, что правители-Габсбурги на вопросы веры в большинстве своем смотрели достаточно прагматично. Более того, их собственная прокатолическая позиция была в значительной мере вынужденной: поставленные перед необходимостью защищать Европу от турецкого нашествия, они не смогли бы справиться с этой задачей самостоятельно, без помощи других европейских монархий. Объединяющей же силой выступал именно Рим, католическая церковь и папа, рассчитывать на поддержку которых можно было, только сохраняя верность католической вере[107]. На протяжении веков отношения между еврейской и христианской (католической и протестантскими) общинами Буды и Пешта складывались по-разному – в зависимости от расклада политических сил и личных взглядов на приверженность вере и пределы веротерпимости, присущих тому из Габсбургов, кто в данный момент занимал венский трон[108].

Будапешт начала ХХ века, случалось, называли Юдапештом. Неологизм придуман венским бургомистром Карлом Люгером, и сейчас не столь важно, с какой интонацией произносилось это название. Важно, что венгерская столица замкнутой, мононациональной, единообразной в этническом и религиозном отношении не была ни в коем случае.

Внимательный наблюдатель за жизнью Будапешта мог бы добавить сюда и указание на сравнительную слабость здешнего религиозного чувства, низкий градус религиозности населения. В городской жизни празднование Пасхи проходит совершенно незаметно и уж точно вызывает куда меньше энтузиазма, чем день святого Иштвана. В самой базилике святого Иштвана главный объект почитания – сам первый венгерский король, а изображение Христа нужно еще найти, и даже в витражах окон, освещающих храм, – корона Иштвана, а не агнец с крестом и не символ Троицы. Венгрия за всю свою историю не дала Европе ни одного сколько-нибудь заметного религиозного деятеля, известного за пределами страны. Иезуит и просветитель, основатель Трнавского университета Петер Пазмань, националист и традиционалист Оттокар Прохазка, антифашист и антикоммунист Йожеф Миндсенти – все это фигуры, важные для страны, но несопоставимые по значению с итальянцем Франциском, испанцем Лойолой, чехом Гусом, французом Кальвином, швейцарцем Цвингли, шотландцем Ноксом, не говоря уж о немце Лютере. Понятно, что и в отношениях между венграми и евреями собственно религиозные разногласия не играли заметной роли; и катастрофу 1944 года легче объяснить конфронтацией экономической, проще говоря, завистью, чем несовпадениями взглядов по вопросам веры.

Довольно долго венгерские дворяне, пестуя обиженную национальную гордость, дела коммерции и тем более промышленности почитали ниже своего достоинства. Как писал поэт эпохи барокко, барон Орци: «Если у нас достаточно еды и вина, то чего еще нам желать? К чему венгру копить деньги?»[109].

И только тогда, когда венгерское среднепоместное дворянство осознало, что эпоха феодализма окончилась и что успех, благосостояние и власть зависят теперь от законов капиталистической экономики, а не от длины родословной и даже (это была новость!) не только от размеров земельных владений, оно увидело в евреях, вышедших на этот путь раньше, своих конкурентов, уже занявших все ключевые экономические позиции. «Пока мы проливали кровь за Отечество, они разбогатели!» До этого, фактически до политического кризиса 1905–1906 годов, в Венгрии можно было говорить о политике экономического благоприятствования по отношению к евреям.

Иными словами, экономический и культурный взлет Будапешта во второй половине XIX века и наглядный расцвет будапештской еврейской общины в то же время – явления одного порядка. Евреи, «как неофиты впитывали в себя цивилизацию XIX века, давая выход энергии, накопленной за века изоляции»[110], и за прогресс, за движение в будущее, за динамику и разнообразие жизни в пространстве Австро-Венгрии, похоже, отвечали именно они. И Габсбурги по большей части это понимали. Прочие – догадывались.

Зонт святого Петра и госпожа Розалия

Свои соображения на тему соседства мадьяр-христиан и евреев-иудеев имелись и у крестьянского населения Венгрии. В романе Кальмана Миксата «Зонт святого Петра» (1895) есть любопытнейший эпизод. Действие происходит в австро-венгерские времена в глухой провинции («где-то среди гор Шелмецбани и Бестерце»). Жители деревни, называемой Бабасек и славной уже тем, что в ней раз в году случается ярмарка, решили, что ей пора и быть и слыть – городом: «…В городе все как-то гораздо значительнее, солиднее: земля, сады и даже люди. Само слово «горожанин» уже кое-что значит. Выберут тебя, допустим, в управу – и ты уже сенатор; древний домишко с соломенной крышей, где заседают старейшины, это тебе не что-нибудь, а магистрат; «десятский», в бочкоры обутый, в городе гайдуком прозывается, и хоть нет на нем доломана путного, зато медная пряжка так и сверкает на самом брюхе. Гайдук этот в придачу ко всему должен еще уметь в барабан бить – по той простой причине, что в городишке барабан имеется; а города побогаче, те даже пожарными насосами обзаводятся. Ничего не поделаешь – положение, как говорится, обязывает»[111]. Жители же соседних деревень посмотрели на затею скептически и недоверие свое к замыслам бабасекцев выразили такими словами: «Тоже город называется! Да там ни одного еврея нет! А ведь дело известное: ежели еврей какое место обошел, жизни тому месту не видать и городом не бывать».

Деревенские, однако, оказались людьми деятельными, и положили во что бы то ни стало завести у себя еврея, чтобы можно было этому критерию города, заявленному народным мнением, соответствовать. Затея, хоть и не вполне, но удалась, и в Бабасек прибыла вдова Мюнц, еврейка, госпожа Розалия: «Вначале многим не нравилось, что магистрат приобрел для города не еврея, а еврейку – ведь насколько респектабельней, горделивей звучали бы случайно оброненные бабасекцем слова: «А наш еврей сказал то да это. Наш Мориц или Тобиаш сделал то или это»; на долю же бабасекцев досталось лишь: «Наша еврейка или наша Розалия», а этого, в общем-то, было мало и звучало чересчур скромно. Одним словом, в Бабасек следовало привезти, конечно, еврея с длинной бородой, с горбатым носом и, лучше всего, с рыжими волосами – вот это был бы настоящий еврей!». Тем не менее появление в центре рынка прямо напротив кузницы настоящей еврейской лавки сразу заставило соседей смотреть на Бабасек с должным уважением. А уж «когда на пурим или, скажем, на кущи со всего света съезжались семеро сыновей Мюнц и на виду у целого города прохаживались по рыночной площади в праздничных господских костюмах, в ботинках со шнурками и в шляпах-котелках, жители Бабасека не выдерживали, выползали в свои садочки и, прямо-таки раздуваясь от гордости при виде столь внушительного зрелища, обменивались замечаниями через плетень:

– Говорю тебе, сват, уж коли наш город не город, тогда и нетопырь козявочка!

– Само собой, – поглаживая пузо, отвечал сват, – Пелшёцу и в десять лет не перевидать столько евреев».

Роман написан цветисто и увлекательно, в лучших традициях европейской беллетристики XIX века, но даже в потоке разнообразных приключений многочисленных персонажей не теряется этот, внятно высказанный, тезис: поселению, чтобы называться городом, нужно быть космополитическим, интернациональным, соединяющим в себе разные модусы жизни, разные мнения, разные веры, темпераменты, нравы… Что в условиях венгерской провинции тех времен означает: город – тогда город, когда в нем живет хоть один еврей.

И еще цитата: «Муниципальные власти дошли до того, что, по предложению дальновидного бургомистра Бабасека Яноша Мравучана, при переделе приусадебных земель специально выделили два участка: один под синагогу, другой под еврейское кладбище, хотя в городе и была одна-единственная еврейка.

А ведь если подумать, так не все ли равно? Будущее – оно впереди, и кто знает, что еще ждет их в этом будущем. Зато какое удовольствие, когда можно этак совсем небрежно вставить в разговор с чужаками: «Так ведь от бабасекского еврейского кладбища до места того рукой подать», или: «Совсем с синагогой рядом», или еще что-нибудь в этом роде».

История соседства. Продолжение

Традиции, во всяком случае, по большей части склоняли более к соседству, пусть и не всегда исключительно дружественному, чем к бескомпромиссной взаимной ненависти. Во времена Черной смерти XIV столетия, пандемии чумы, охватившей всю Европу и повсюду сопровождавшейся погромами и массовыми убийствами евреев, в которых видели «организаторов» бедствия, в австрийских и венгерских землях особых эксцессов засвидетельствовано не было. Во всяком случае, правление Людовика I Великого (1342–1382) обошлось без антиеврейских акций, а его сосед и современник австрийский герцог Альбрехт II (1330–1358) смог сдержать погромы в своих владениях, объявив о неминуемом наказании для их инициаторов.

На литографии[112], изображающей встречу короля Матьяша и его супруги Беатрисы Арагонской ликующими жителями Буды в 1476 году, среди граждан города изображены почтенные евреи со свитками Торы в руках. Историческим документом по эпохе короля Матьяша литография, отпечатанная в 1864 году, конечно, не является, но о взглядах общества своего времени судить позволяет: для Венгрии середины XIX века соседство христиан-венгров с евреями – факт, уже прочно вошедший в самосознание национальной культуры.

Отношения христиан-венгров и евреев никогда не были идеальными, как почти никогда не бывают идеальными отношения между людьми, волею обстоятельств живущими бок о бок, между соседями. Но показательно сравнение положения вещей в Венгрии и в Италии эпохи Возрождения. В 1555 году папа Павел IV издал буллу «Cum nimi absurdum», предписывающую, что «в Риме и прочих городах папских владений евреи обязаны жить совершенно изолированно от христиан, в помещении или на улице, где имелись бы один вход и выход; лишь одну синагогу они могут иметь, и никакой земли они не должны унаследовать». От остального города гетто отделялось сплошной стеной. Единственный колодец появился в нем лишь через полвека, при другом папе. На ночь ворота гетто закрывались на ключ.

Буда и Пешт времен ренессансного короля Матьяша ничего подобного не знали.

Османское завоевание, по общему мнению, также не было связано с ухудшением положения евреев: «Еврейские источники характеризуют общину Буды того периода как одну из процветающих»[113]. Турецкая перепись 1547 года говорит о 238 христианских, 74 еврейских и 60 коптских семьях в Буде. К концу XVI столетия еврейская община Буды насчитывала около 700 человек. Будайская еврейская община была едва ли не самой процветающей в Европе.

Относительно безопасно евреи чувствовали себя и в той части Венгрии, что сохраняла независимость. Габор Бетлен, князь Трансильвании в 1613–1629 годах, приглашал в страну на поселение евреев из других земель, а в 1650 году в венгерском городе Надьида состоялся еврейский конгресс, на который прибыли для обсуждения религиозных вопросов евреи со всей Европы, в том числе около трехсот раввинов.

Во время осады Буды евреи города сражались на турецкой стороне, против наступающей на город австрийской армии. И сразу после изгнания турок им было запрещено жить в Буде; с каждого еврея, проведшего там день (и тем более ночь), власти взимали специальный налог.

Пожалуй, именно XVII век и начало XVIII века – худшее время для евреев Венгрии. Из многих городов они были изгнаны. Возвращение еврейских общин приходится уже на вторую половину XVIII столетия. К этому времени еврей – привычный обитатель венгерских провинциальных городков. Евреи занимаются торговлей, обеспечивают связи с соседними странами, поставляют кошерное вино с предгорьев Токая своим единоверцам в Польшу и Россию.

В Буде и Пеште этой эпохи вопрос о возможности проживания евреев в христианской стране был постоянным предметом споров между муниципалитетом и имперской властью до тех пор, пока «Указом о терпимости», изданным Иосифом II в 1782 году (сначала для евреев Вены, а затем распространенным на другие земли империи), не было провозглашено принципиальное равенство всех жителей империи перед законом. С этого момента евреям разрешалось заниматься ремеслами, земледелием, свободными профессиями, владеть мануфактурами и нанимать рабочих-христиан, свободно менять место жительства и поступать в высшие учебные заведения.

Указ открывал для евреев пути вперед, к европейской цивилизации и прогрессу, к тому, что привлекало горожан. Однако евреями провинции указ воспринимался как покушение на народные и религиозные традиции, поскольку ощутимо ограничивал еврейское самоуправление в религиозных и общинных вопросах. И в этом с евреями оказались солидарны венгры.

Объективно Габсбурги способствовали цивилизационному развитию Венгрии, искореняя феодальные порядки, грозившие закрепить отсталость аграрной страны. Но проводили они свою политику без всякого снисхождения к обычаям и предрассудкам общества. Можно сказать, что венгры относились на этом этапе к австрийцам примерно так же, как непослушный ученик к деспотическому учителю – саботировали, дерзили, бунтовали. Но, кто тут ученик, а кто учитель, сомнений ни у одной из сторон не было. При Габсбургах у венгерских евреев появилась возможность вырваться вперед, и было положено начало подозрению, что не просто «вперед», а «за счет венгров». В середине ХХ века подозрение принесет свои кровавые плоды. Но до того времени, в рамках полувековой истории Австро-Венгрии, венгерско-еврейско-австрийское соседство будет работать, как кажется, на пользу всем трем сторонам.

Синагога и базилика

Большая синагога на улице Дохань и базилика святого Иштвана – практически ровесники: строительство базилики началось в 1851 году, синагоги – на три года позднее, в 1854-м. Из-за обрушения купола христианам пришлось потратить на возведение полвека (1851–1905), иудеи уложились в пять лет (1854–1859).

Расположены оба здания на расстоянии около полукилометра. Колокольни и купол базилики хорошо видны с перекрестка перед синагогой, а увенчанные шарами башни синагоги – с галереи базилики, еще лучше.

И там и там присутствуют явные несовпадения с канонами и правилами, и не будет слишком большой вольностью увидеть в этих отклонениях нечто общее, то, что объединяет жителей Пешта, евреев и христиан середины XIX века (и в еще большей мере – последующих десятилетий). Базилика и синагога – неподалеку друг от друга, и впечатление, оставленное знакомством с одним сооружением, нетрудно сопоставить с непосредственным впечатлением от следующего. Итак, взглянем внимательно.

Базилика святого Иштвана – крупнейший христианский храм столицы, служащий сокафедрой примаса Венгрии, то есть сокафедральный – вместе с базиликой святого Адальберта – собор архиепархии Эстергома-Будапешта. Интерьер собора великолепен: красный мрамор, золото, мозаики и витражи. Художественное качество и вещественное богатство его соперничают за внимание зрителей, «оспаривая пальму первенства в их сердцах», как написали бы газетчики прежних времен. В апсиде, на фоне мраморных пилястр с золочеными капителями, чередующихся с бронзовыми многофигурными барельефами, возвышается перед полукруглой колоннадой монументальное сооружение – своего рода роскошный балдахин, увенчанный куполом с фигурой ангела на вершине. Под балдахином – статуя в полный рост из белого каррарского мрамора. Естественно было бы ожидать (а не слишком внимательный посетитель именно так и подумает), что статуя изображает Христа, коль скоро стоит в главном христианском храме страны… Нет, перед нами – король Венгрии, Иштван I. Изображение Иисуса в будапештской базилике центрального места не занимает. Живописное распятие здесь имеется, но – слева, в стороне, по дороге к капелле святого Иштвана, где в золоченой раке хранится его, Иштвана, правая рука. И точно так же в полукруглом витражном окне, освещающем пространство храма, не будет ни образа Иисуса, ни агнца с крестом, ни треугольника как символа Троицы. Здесь изображена корона венгерских королей, та самая, с погнутым крестом поверху, которой Иштван был коронован на Рождество 1000 года.

Синагогальный ковчег, арон-кодеш, или шкаф для хранения свитков Торы, установленный в синагоге на улице Дохань, менее всего можно назвать шкафом. Это восьмиметровое сооружение, увенчанное опять же куполом с позолоченными орнаментальными деталями, ни масштабом, ни величественностью, ни нарядностью алтарю базилики не уступает. И если купольная конструкция балдахина базилики завершается фигурой ангела, то купольная конструкция синагогального ковчега увенчивается декоративным венцом; силуэты и пропорции обоих сооружений обнаруживают куда более взаимного подобия, чем различий. Белый камень и позолоченные подсвечники сияют в лучах полутора тысяч ламп, а в солнечный день зал синагоги заливается солнечным светом сквозь разноцветные витражные окна.

Пышность интерьера, его яркость и многоцветие не дают сразу обратить внимание на неожиданное присутствие тут же огромного органа из пяти тысяч труб, что лишь чуть меньше, чем в базилике святого Иштвана. И установлен он не позади молящихся, как в христианских церквях, а непосредственно за синагогальным ковчегом. Орган в синагоге – хоть и не абсолютное нарушение правил (в реформистских синагогах органы появились в начале XIX века), но все же не менее наглядное отступление от традиции, чем статуя главы государства в алтаре христианского храма. Как выражается русскоязычная рекламная брошюра, «согласно современному ироническому комментарию, храм Дохань является самой красивой католической синагогой в мире»[114].

Далее. В базилике святого Иштвана у северного левого столба установлена кафедра, как то обычно в католическом храме. В синагоге в норме кафедр не полагается, но здесь их – две: слева и справа от центрального прохода.

И витражей в синагоге не меньше, чем в базилике. Фантазия подсказывает подходящий образ – калейдоскоп, в который насыпали разноцветных драгоценных камушков: заглянули в окуляр, увидели сияющий орнамент, а затем повернули, и орнамент изменился. Раз! – центральный неф базилики. Два! – зал синагоги.

Таковы визуальные впечатления. Не менее интересны истории обоих зданий. И если место рождения Теодора Герцля делает синагогу чуть ли не символом становления государства Израиль, то базилика – наглядное пособие по истории другого государства, Австрийской монархии, как раз на стадии ее превращения в монархию Австро-Венгерскую. Начиналось строительство храма в 1851 году, на второй год после подавления антиавстрийской революции. Время для страны не лучшее. Премьер-министр Баттяни и тринадцать высших генералов расстреляны, граф Сечени болен, поэт Петёфи убит, граф Андраши – в изгнании, в Европе, Кошут – в Америке. И соответственно выглядит та часть здания, что выполнена по проекту Йожефа Хильда – сухо, академично, безрадостно. А завершает строительство в 1870–1890-х годах Миклош Ибл и, существенно переработав первоначальный замысел, возводит эффектный, богато украшенный купол и две колокольни – как достойное украшение города к празднику Тысячелетия. При этом рубежом в судьбе здания стал 1868 год, когда рухнул практически завершенный купол. А это тот самый год, с которого официально начинает существование новое государственное образование – Австро-Венгрия, и именно в составе двойной Австро-Венгерской империи переживет Будапешт свои лучшие годы.

Синагога демонстрирует, таким образом, территориальное совпадение важных исторический явлений, базилика – хронологическое, и трудно сказать, какое из них удивительнее.

Еще раз вернемся к базилике. Именно глядя на ее сияющий золотом и мрамором интерьер, стоит вспомнить, что здесь же, в главном христианском храме столицы, похоронен самый знаменитый венгерский футболист. Эта история – уже из 1950-х годов ХХ века. Англичане в те времена приглашали к себе европейские футбольные команды и – благополучно всех обыгрывали. Осенью 1953 года дошла очередь до Венгрии. Венгерская команда к тому времени выиграла двадцать пять из последних тридцати двух встреч и уже стала победительницей Олимпиады 1952 года в Хельсинки. Но англичане продолжали относиться к венграм свысока. Да и на самом деле, до того никому с континента не удавалось разбить команду Англии на ее собственном стадионе. То, что произошло 25 ноября 1953 года в Лондоне, на стадионе Уэмбли, оказалось неожиданностью для всех: венгры разгромили английскую команду со счетом 6:3. «О, как газетчики орали: «Шесть-три, мы Лондон обыграли!!!»»[115]. Больше всех удивились, похоже, сами англичане и на следующий год приехали в Будапешт поправлять пошатнувшуюся репутацию. Матч в Будапеште закончился со счетом 7:1 в пользу Венгрии.

Однако это история не только про футбол. Не стоит забывать, что тогда прошло лишь восемь лет с окончания Второй мировой войны. Войны, из которой англичане вышли героями и победителями (вместе с Советским Союзом и Соединенными Штатами), а венгры оказались в положении проигравшей стороны. И не просто проигравшей, но запятнавшей себя союзом с Гитлером, антиеврейскими акциями, дважды оккупированной (в 1944-м году – германской и в 1945 году – Красной армиями). Настроение в обществе царило соответствующее… Победа «Золотой команды», Aranycsapat, как с тех пор называют в Венгрии сборную того состава, должна была сдвинуть дух страны с этой мертвой точки, позволить вновь вздохнуть и расправить плечи. После поражения революции 1956 года Пушкаш, как многие, эмигрировал (страну тогда покинуло около двухсот тысяч человек). Уехал в Испанию, стал игроком мадридского «Реала». Он был объявлен ФИФА лучшим бомбардиром XX века, признан лучшим венгерским футболистом всех времен, а по опросам – одним из величайших игроков в истории футбола в целом. В кадаровские времена порядки режима смягчились, и в 1981 году Пушкаша официально пригласили в Венгрию, выдали венгерский паспорт, устроили в его честь показательный матч. И когда в 2006 году семидесятилетний Ференц Пушкаш скончался, его торжественно, воздав военные почести на площади Героев, при большом стечении народа, при трансляции церемонии в прямом эфире по национальному телевидению, похоронили в крипте базилики святого Иштвана…

При Большой синагоге, слева от основного корпуса, в маленьком сквере вдоль улицы Вешшелени – кладбище. Захоронений при синагоге по строгим правилам иудаизма быть не должно, но эти появились в неестественной ситуации и в неправильных условиях. «Помню, уже в середине января стало известно, что на нашем пути находятся какие-то кварталы, сплошным забором изолированные от остальной части города. В политотделе армии мне сказали: это созданное фашистами гетто. От пленных стало известно, что территория гетто заминирована и противник намерен уничтожить всех его узников. <…> Рано утром 18 января наши солдаты гранатами забросали пулеметные гнезда неприятеля и поднялись в атаку. Они взломали стену…»[116].

Сразу после освобождения на территории гетто только на площади Клаузал было обнаружено около трех тысяч непохороненных мертвых. На кладбище во дворе синагоги похоронено было в двадцати четырех общих могилах 1140 опознанных и 1170 неопознанных тел. Всего же, по последним данным, в Будапеште, где удалось предотвратить истребление обитателей большого гетто, погибло сорок процентов евреев, в венгерской провинции – семьдесят пять процентов[117].

И, говоря о Большой синагоге и Еврейском квартале, нельзя обойти тему Катастрофы.

Сегодня и семьдесят лет назад

Год 2014-й и следующий за ним 2015-й прошли в Будапеште под знаком воспоминаний о Холокосте, и довольно скоро эти воспоминания вышли за пределы официального регламента и стали частью живой жизни города.

Весной, в апреле, в Будапеште состоялся «Марш жизни» («Élet menetе»): под звуки шофара от моста Елизаветы до вокзала Келети прошла многолюдная демонстрация. Когда первые ряды приближались к вокзалу, завершающая часть колонны еще проходила площадь Луизы Блахи.

В июне на площади Елизаветы, в самом оживленном месте центра города, был установлен памятный знак в честь Рауля Валленберга. Выглядит он так: на гранитной скамье стоит бронзовый портфель с буквами над замком – R W. Тем, кто знает, о чем речь, лишних слов не требуется. Для остальных – текст на вертикальной грани скамьи. Впрочем, будапештцев в числе «остальных» быть не должно: скульптурные памятники Валленбергу имеются в аллее на Будайской стороне и в парке святого Иштвана в Пеште, большая мемориальная табличка с полуфигурным портретом – на улице его имени. Его же именем назван мемориальный парк при синагоге. Табличками отмечены здания английского посольства (тогда Национального банка, где посольство Швеции арендовало помещения; Harmincad utca, 6), посольства Австрии (Benczúr utca, 16), вокзал в Йожефвароше, здание шведского посольства в Буде, на улице Минерва (Minerva utca 3 / b). Так что имя это в Будапеште известно. Так же, как имена других праведников мира: Карла Лутца, Анхеля Санс-Бриса, Джорджо Перласки.

А в середине июня началась акция «Желто-звездочные дома», когда на стенах домов появились плакаты с разорванной шестиконечной звездой на желтом фоне и текстом: «Знаете ли вы, что этот дом в 1944-м был отмечен звездой?» (Tudta-e Ön, hogy ez az épület 1944-ben csillagos ház volt?) Город вспоминал: «16 июня 1944 года указ мэра Будапешта обязал всех жителей города, определенных как евреи, – это более 220 000 человек, которые также должны были носить желтую звезду, – к 21 июня переехать в обозначенные «желто-звездочные дома». Это означало, что почти две тысячи зданий по всему городу были отмечены желтой звездой и в течение полугода, до учреждения в Будапеште гетто, каждый прохожий мог видеть, кто именно преследуемые в Будапеште евреи и где они живут»[118].

И 21 июня – через семьдесят лет после этого указа – в Эржебетвароше, той части города, к которой относится Еврейский квартал, в скверах собирались на вечера памяти окрестные жители. Говорили о том, что было тогда. Пели песни. Читали воспоминания тех, кто жив и помнит.

В октябре на улице Дохань в Еврейском квартале открыли памятную стену с картой гетто. Если остановиться перед ней, становится понятно: тут рядом, на улице справа, Nagy Diófa (Больша Ореховая по-русски), и на улице слева, Kazinczy (ул. Ференца Казинци), где сейчас кипит жизнь вокруг знаменитой ромкочмы «Симпла», осенью 1944 года нацисты построили стены-перегородки от дома к дому. И на следующих вправо и влево улицах – тоже, превратив район в гетто. Тысячу лет гетто в Будапеште не было – до ноября сорок четвертого… В металлической части памятной стены вырезан текст, а в саму карту вмонтированы крохотные окошки-иллюминаторы, заглянув в которые прохожий видит фотографии – Будапешт, гетто, 1944-й год.

В ноябре на площади Клаузал, прямо на спортплощадке, была устроена выставка «Памяти Пештского гетто: 29 ноября 1944–18 января 1945». Столько существовало в Будапеште гетто, столько и работала выставка: с 29 ноября до 18 января. Вдоль ограды спортплощадки выстроены были щиты, на них развешены фотографии и увеличенные копии газетных страниц, на футбольных воротах укреплена большая карта гетто, из которой становится понятно: на улице Акации действовали отделения Красного креста, на улице Вешшелени работали отделения скорой помощи шведской миссии. А посередине карты, здесь, в сквере на площади Клаузал, черными шестиконечными звездами обозначены три братские могилы. Вход на выставку был свободный, но только для людей старше шестнадцати лет. Детей не пускали: не надо детям видеть такие фотографии.

В день годовщины освобождения гетто, 18 января 2015 года, в синагоге пел Ансамбль песни и пляски Российской Армии имени А. В. Александрова.

С зимы до апреля на площади Мадач была устроена выставка фотографий – портретов местных жителей 1940-х годов рождения вместе с их внуками и правнуками. То есть тех, кто выжил, кому удалось родить собственных детей и не дать прерваться линии жизни. Бабушки-дедушки, состарившиеся, кто в традиционных еврейских нарядах, кто в обычных одеждах, рядом с внуками-подростками, с правнуками-малышами, с праправнуками-младенцами на руках. Мысль выставки из самих фотографий прочитывалась однозначно; словами же она была сформулирована так: «Никогда нельзя забывать этого ужаса, необходимо помнить и напоминать об уничтожении, но надо провозглашать жизнь, провозглашать живое настоящее и растущее будущее». Пишут, раз или два кто-то пачкал краской фотографии, – но их сразу же заменяли на новые.

Как только закрылась в середине апреля эта выставка, перед дверями синагоги открылась следующая. На сей раз на больших белых пластиковых фигурах-единицах были размещены фотографии живших здесь когда-то евреев с краткими подписями: имя, годы жизни (вторая дата чаще всего – 1944), профессия. Большинство имен, как всегда, мало известно внешнему миру. За одним исключением – Гедеон Рихтер, создатель знаменитой фармацевтической фабрики. Ему было семьдесят два года, когда, среди многих прочих, он был расстрелян салашистами на берегу Дуная. Слоган выставки звучал так: «Пусть о нас говорят наши дела. Мы можем гордиться нашим прошлым, давайте строить будущее вместе!»[119]. Иными словами, человек определяется тем, что он делает, и лишь это обстоятельство, и ничто иное, должно определять отношение к нему.

Летом 2015 года в Еврейском квартале прошел, с музыкой и ярмаркой, уличный фестиваль под названием «Польские евреи – Еврейские поляки» (Lengyel zsidók – Zsidó lengyelek). Если все прочие акции напоминали о страшных страницах истории, работали, пользуясь своего рода «мертвой водой» из народных сказок, то фестиваль выполнял функцию «живой воды» – давал непосредственный опыт общения разных культур.

Наконец, эти два года стали – неожиданно для всех – временем противостояния общества и правительства по вопросу о собственной истории, и главной точкой в этом споре оказались именно события семидесятилетней давности, 1944 года. Но это – отдельный сюжет.

«Обувь на Дунае»

На самой кромке набережной, над водой, посередине между зданием Парламента и Цепным мостом стоят чугунные ботинки, туфли, сандалии, тапочки. Памятник открыли в 2005 году, в шестидесятую годовщину окончания Второй мировой войны, потому и обуви было шестьдесят пар. Автор замысла, Дюла Пауэр, художник кино и актер, рассказывал, как в первые же дни видел иностранного туриста, который ставил свой башмак между этими, металлическими, и с увлечением фотографировал. Потом прочел английский текст на табличке. Смертельно побледнел и ушел.

Про орла и ангела

На майские праздники горожане разъехались, как обычно, на отдых, а вернувшись, обнаружили, что на площади Свободы начато строительство нового монумента. «А что это тут у нас?» – поинтересовалось население. И получило от правительства ответ, из которого следовало, что это – монумент в память о печальной дате: семьдесят лет тому назад, в марте 1944 года, Венгрию оккупировала Германия. (Напомним в скобках порядок событий: в 1940 году под давлением Германии Венгрия присоединяется к военному союзу Италии, Японии и Германии. Венгерские войска поддерживают германское вторжение в Югославию в обмен на возврат утраченных по Трианонскому договору территорий. 27 июня 1941 года, после провокации в Кошице, Венгрия объявляет войну СССР. Вторая венгерская армия доходит до Дона и гибнет в ходе Сталинградской битвы. Правительство Хорти начинает искать пути выхода из войны, и в марте 1944 года территорию Венгрии занимают германские войска). «Так вот, – продолжило правительство, – в память об этом печальном событиии строится мемориал, причем выглядеть он будет так: в центре – фигура ангела, который символизирует Венгрию, а над ним – страшный и противный орел, Германия; вот таким образом». Горожане переспросили: «Это Венгрия – ангел? Венгрия в годы Второй мировой – ангел? А установленный десять лет назад памятник тут же рядом, в трехстах метрах, на набережной, где стоят над самой водой бронзовые ботинки, туфли, сандалии, – это тогда о чем?»

И вышли на площадь. Встали, взявшись за руки, в цепочку вокруг стройки и сказали: «Нет! Не была Венгрия ангелом в годы войны. Некрасиво и неправильно сваливать всю вину на Германию, когда и за Венгрией числится немало грехов. И уж совсем негоже поворачивать дело так, будто мы о своем прошлом забыли». Остановили строительство, написали на ограде стройки слова протеста и разложили перед ней в линию, параллельно ограде, знаки возражения. Камешки. Свечи. Цветы – букетами и сразу в горшках и вазах. Фотографии. И, как цитату из памятника, что на набережной, – ботинки, туфли, сандалии. Там, на набережной, зимой 1944-го фашисты, немецкие и местные, расстреливали евреев, семьями. Обувь приказывали предварительно снимать. Тела сбрасывали в Дунай. Теперь такие же ботинки и туфли горожане положили перед строящимся памятником: как после этого может быть Венгрия ангелом?

И ситуация зависла на три месяца. Прошел май, июнь, июль… Стройка стоит, правительство молчит, народ митингует – весь газон истоптали… Наконец, 20 июля ночью, перед рассветом, приехали на машинах монтажники и под присмотром полиции установили и ангела, и орла. Тот день выпал на воскресенье, и к вечеру на площади было не протолкнуться. Горожане стояли стеной, с цветами, с музыкой, с плакатами и лозунгами. Над площадью был протянут транспарант со словами: «Искажение истории – это интеллектуальное преступление», причем для слова «преступление» было использовано выражение «отравление колодца»[120].

Черный орел – Германия, ангел – Венгрия. «Они» – плохие, «мы» – хорошие. Почему же горожане против? Да потому, что поворачивать дело так, будто до 1944-го, до оккупации, в стране царила тишь да благодать, – значит врать. Собственная фашистская партия «Скрещенные стрелы» была основана еще в 1935 году. Еврейские законы, Первый, Второй и Третий, установившие для евреев ограничения на работы, постановляющие считать евреями и тех, кто крестился, и, наконец, запрещающие браки и сексуальные контакты между евреями и венграми, приняты были в 1938–1941 годах, до всякой оккупации[121]. И кошмар Холокоста, развернувшийся здесь с 1944 года, никак не получается списать исключительно на германских нацистов: нацисты собственные, венгерские, как говорят, взялись тогда за дело с энтузиазмом, удивившим даже немцев.

Памятник ставился правящей партией Фидес и чуть ли не по личной инициативе премьер-министра Виктора Орбана и трактовку истории предлагал очень удобную: Венгрия – «жертва», Германия – «агрессор». Иными словами, все зло – «от них», а «мы» – ни при чем. На самом деле все не так просто.

Среди фотографий, лежащих, висящих, качаемых ветром, – та, где в открытой машине едут по Будапешту плечом к плечу регент Миклош Хорти и Адольф Гитлер. Тут же портреты людей из 1940-х годов, мужчин и женщин – «Это мои бабушки и дедушка. Увезены в Аушвиц. Убиты в 1944-м». Фотопортрет молодой улыбающейся женщины – «Моя мама, за две недели до Аушвица». Колонны депортируемых евреев. Тут же – копии документов, свидетельства о смерти, фотографии тех, кого Будапешт тоже помнит: Рауля Валленберга, Карла Лутца. Снимок, изображающий монумент венграм, павшим под Воронежем – «По каким таким ангельским делам ходила на Дон Вторая венгерская армия?»

С тех пор горожане поддерживают памятник-возражение. Приносят новые свечи и цветы. Заменяют размокшие от дождей фотографии. Укрепляют на стойках ограждения копии документов. Раздают туристам листовки с объяснениями на всех языках: «Почему мы здесь?»[122]

Официального открытия монумента так и не было. Правительство молчит.

С 20 июля 2014 года стоит перед памятником деревянная конструкция, тогда, в день большого митинга, работавшая зеркалом: на ней была натянута фольга, и стоявшие на площади люди видели в ней свое отражение. Зимними ветрами фольгу разорвало, но деревянная конструкция осталась. На нее прикрепляют фотоотчеты о проходящих здесь митингах и лекциях – уже не столь многочисленных, как 20 июля, но почти ежедневных. На Рождество на площади обычно ставят вертеп и по периметру, прямоугольником – елочки. На Рождество 2015 и 2016 годов тоже ставили, только прямоугольник получился неровным: линия елочек обошла эту конструкцию по дуге, не задев, не сдвинув.

Люди, которые каждый вечер собираются у «живого памятника», памятник официальный не ломают, не пачкают, даже помидорами в него не кидают. Бросают иногда к нему бумажные самолетики с текстами. Сносить не призывают. В свою очередь правительство не пытается воспротивиться регулярным митингам у памятника, не убирает камни-цветы-плакаты. И каждый вечер с мая 2014 года здесь загораются свечи.

Имре Кертес. «Без судьбы»

«В конце концов, человек должен знать, за что его ненавидят», – широко раскрыв глаза, смотрела она на нас. И призналась: первое время она никак не могла понять, что же, собственно, происходит, но ей было очень больно чувствовать, что люди презирают ее «всего лишь за то, что она – еврейка»; тогда она впервые осознала: существует нечто, отделяющее ее от людей, она вроде как «другого сорта». Она стала размышлять над этим, пыталась найти ответ в книгах, в разговорах – и пришла к выводу: вот за то, что она «другого сорта», ее и ненавидят. Она так и сказала: «Мы, евреи, не такие, как все другие», – и в этом вся суть, из-за этого люди и ненавидят евреев. Еще она говорила, какое это странное ощущение: жить, «понимая, что ты другой»; из-за этого она испытывает иногда даже гордость, но чаще – что-то вроде стыда».

Имре Кертес. Без судьбы

Улица акации и окрестности

Еврейскому кварталу досталось и в 1956-м. Главные события восстания локализованы чуть дальше: в начале парка Варошлигет, где 23 октября демонстранты сбросили с постамента стоявшую там статую Сталина; на площади перед зданием Парламента, где в «кровавый четверг», 25 октября, состоялся митинг, закончившийся большой стрельбой (убито, по разным данным, от 60 до 70 человек, ранено больше двухсот); у кинотеатра «Корвин» в Пеште и на площади Москвы в Буде, где 4 ноября оставались два крупных очага сопротивления, удерживаемые – и там и там – силами от полутысячи до тысячи повстанцев[123].

Но те – самые значимые – места уже в советское время были в общем и целом приведены в порядок. Восстановлен (и позднее реконструирован) разрушенный фасад отеля «Ройял». На месте уничтоженных зданий на Йожеф кёруте, той части Большого бульвара, что проходит мимо квартала при кинотеатре «Корвин», построены новые. Они, правда, категорически не вписываются в окрестную имперскую застройку. Когда ряд доходных домов бульвара, построенных в конце XIX века, австро-венгерских, буржуазных, с арочными проемами витрин первых этажей, с треугольными фронтонами окон и высокими черепичными крышами, внезапно прерывается параллелепипедами из стекла и бетона, – даже не знающий истории этих мест турист чувствует некоторое беспокойство: что-то здесь не так.

Менее очевидны, но оттого не менее откровенны другие ситуации. На проспекте Ракоци или на Большом бульваре время от времени можно заметить: явно старые дома, выстроенные на рубеже веков во все той же эклектической стилистике, в нижних этажах упираются в тротуар ножками-столбиками с облицовкой из дешевого искусственного камня, частично уже осыпавшегося. Диссонанс раздражающий: наверху – фронтоны, коринфские пилястры, сложного профиля карнизы, львиные морды в медальонах, облицовочный кирпич; внизу – серый бетон, прямые углы, аскетизм шестидесятых годов. Это тот самый случай: здесь шли бои, здесь разворачивались советские танки… Правительству Кадара, сумевшему выстроить в дважды побежденной стране вполне приемлемый для населения «гуляш-социализм», сил на полное восстановление каждого дома, разрушенного не в 1945-м, так в 1956-м, не хватало. Ограничились компромиссным решением: поврежденные строения оставили, наскоро залатав самые красноречивые следы.

Крохотная улица Papnövelde неподалеку от Дуная, в Белвароше – один из нагляднейших примеров. Четыре здания: темно-красная барочная Университетская церковь, желтый оштукатуренный корпус университета ELTE, далее – невысокий домик в три этажа с декоративным рельефом посередине; на углу – дом начала ХХ века с полностью, до кирпича, осыпавшейся штукатуркой. На третьем по порядку доме явственно видны следы от пуль на каменной облицовке – между окнами, вокруг декоративного рельефа с амурами.

Сохранились фотографии, сделанные осенью 1956 года жителем этой улицы по имени Дюла Надь (Nagy Gyula). Он снимал из окна, из дома напротив церкви. Одна фотография зафиксировала, как по Университетской площади движется в сторону Малого бульвара советский танк. На снимках видно, что сбитая штукатурка и следы пуль – на всех четырех зданиях. Церковь с тех пор отреставрирована, университет свой корпус отремонтировал, последнее здание ждет ремонта, а этот дом с рельефом остался таким, каким был: штукатурить камень смысла нет, и следы от пуль видны сейчас точно так же, как и в 1956-м.

Такие же следы – сплошь и рядом на зданиях в глубине Еврейского квартала. Это места не самые туристические, во всяком случае, таковыми оставались до конца социалистического ХХ века, когда Будапешт завлекал гостей видами Рыбацкого бастиона на Будайской стороне, величественной громадой Парламента, увенчанной пятиконечной звездой, и мостами над Дунаем (вспомним советско-венгерский фильм 1981 года «Отпуск за свой счет»). Район, переживший ужас 1944 года, а затем ставший свидетелем столкновений жителей Будапешта с частями советской армии, вышел из ХХ века в состоянии практически руинированном. Здесь не сразу понятно, что считать причиной печального состояния зданий: возраст (а это все постройки конца XIX века, редко и эпизодически – начала ХХ века), или Катастрофу (сколько людей, населявших эти дома, не пережили зимы 1944–1945 годов?), или боевые столкновения осени 1956-го, или просто небрежение? Просто экономический упадок, ведущий за собой снижение социального статуса населения района?

Без учета последствий 1956 года нынешний характер Еврейского района и окрестных улиц объяснить и понять невозможно. Помогает литература. «Черно-белый снимок, смазанный, выполнен из окна второго этажа, с перекрестка Большого Кольца и проспекта Ракоци, сбоку величественное здание кафе «Нью-Йорк», одного шпиля не хватает, едва успели восстановить и вновь разбили снарядами. Выжженное нутро магазинов, зияющие проемы некогда стеклянных дверей, тщательно нагроможденные по краям тротуаров обломки камней и штукатурки, точно сугробы суровой, снежной зимой. Пустые рельсы, несколько машин, видавший виды автобус, старенькая «победа». И пешеходы, видимо-невидимо. Люди высыпали на улицу, покуда перестрелка стихла, прогуляться по проезжей части, тротуары сплошь завалены руинами, там не пройти, на людях драповые пальто, ветровки, начало ноября 56-го, вдруг это не просто временная передышка, а мир, мир окончательный, и тогда снова вернутся прогулки, бесконечные гуляния, разглядывание витрин…»[124].

Помогают фотографии.

Угол проспекта Ракоци и улицы Акации: дальних домов не видно за дымом; горит БТР-152; «коктейль Молотова» – действенное оружие в условиях города.

На улице Акации – толпа. По лицам, по одежде видно: это не люмпены. Мужчины в длинных пальто, в плащах, многие с галстуками. Интеллигентская униформа – шляпы и очки. Горожане. Впрочем, действительно страшных кадров, с трупами, с разъяренной толпой, тоже немало.

Бульвар Елизаветы, Эржебеткёрут, тогда – бульвар Ленина: перед входом в кафе «Нью-Йорк» (сейчас отель «Босколо») лежат на тротуаре обрушившиеся фрагменты карниза; выбиты стекла, разрушены фигуры атлантов. Снова бульвар Елизаветы: у отеля «Ройал» выбиты все окна, обрушен карниз; на стенах – пробоины от попавших снарядов.

Улица Дохань: перед фасадом Большой синагоги горит опрокинутая пушка; трое пожилых будапештцев наблюдают.

Универмаг на проспекте Ракоци, 24, в районе улицы Казинци: стекла выбиты, фронтоны над окнами обрушены, за арками первого этажа – черные провалы. На телефонной будке надпись: «Русские идите домой». Сейчас на фасаде этого дома вместо первоначальных чередующихся треугольных и лучковых фронтонов – прямые карнизы; телефонной будки уже нет, но афишная тумба на своем месте.

Улица Акации, угол проспекта Ракоци: разбитый советский БТР-40.

Снова улица Акации, чуть дальше от проспекта: неподалеку от того БТР-а лежит поверженная статуя Сталина; ее окружает толпа. Фотографий этого момента много; можно разглядеть лица людей; молодой человек колотит по бронзовой махине молотом; в толпе вокруг молодые люди; на лицах – скорее спокойное удовлетворение, чем азарт. На одной из фотографий идет дождь: блестит мокрая бронза, раскрыты зонтики. На других пасмурно, но сухо: среди собравшихся несколько горожан на велосипедах. Хорошо известная фотография, где голова статуи Сталина пребывает на трамвайных путях, показывает чуть другое место: это площадь Луизы Блахи на пересечении проспекта Ракоци и Большого бульвара; отсюда до тогдашней площади Сталина, где стояла статуя, примерно полтора километра по прямой.

Продырявленный город

«Город весь издырявлен снарядами, дыры зияют в домах и промеж домов, новые дыры не отличить от старых, и становится постоянной темой вопрос, пострадал ли тот или этот дом во время осады или в дни революции, в 56-м или в 44-м, нет, этот в 44-м не мог, он же новый, да какой там конструктивизм, что, не видишь, как выгнута у него терраса! Но вот пошел снег, дыры скрылись, потом выпал новый снег, свежий снег смешался со старым, и никто уж не мог сказать, какой снег – старый? новый? – залепил эти раны; люди ждали тепла, изнуренные бесконечной стужей. Сорок тысяч больших дыр и несколько миллионов маленьких. Будапешт – продырявленный город».

Петер Зилахи. Последний окножираф

Мрачное воскресенье, светлый подъезд

На той же самой улице Акации в доме, явно знававшем лучшие времена, находится кафе под названием «Gloomy Sunday». Английский вариант – для иностранных туристов, местные жители знают его как «Szomorú Vasárnap», то есть «Мрачное воскресенье». Совсем местным, эржебетварошским обитателям, оно известно под собственным именем «Kispipa» – «Кишпипа» – то есть «Трубочка» (маленькая курительная трубка). А если пройти по этой улице чуть дальше, на пересечении с улицей Доб повернуть налево, обнаружится перекресток, где пешеходам невозможно не задержаться хоть на минуту. Они и задерживаются и стоят, разинув рот, глядя на большую настенную роспись. Правда, минута-другая обычно уходит на то, чтобы осознать: и окна, и черепичная крыша, и рабочие, эту крышу ремонтирующие, и крадущаяся по карнизу кошка – нарисованы. Нарисована и овощная лавка, и ее хозяйка Жужанна, но об этом речь впереди.

Выше овощной лавки нарисован балкон, а балконе тетушка цветы поливает, дядюшка газету читает. Если повезет, можно увидеть, как на настоящий балкон рядом стоящего дома выходят они же – настоящие. И приветствуют прохожих не хуже королевы Елизаветы с принцем Филиппом.

А если повезет по-настоящему, можно увидеть, как тетушка с нарисованного балкона выходит из подъезда. И попросить ее показать подъезд, что она сделает незамедлительно и с удовольствием, ведь там, прямо на первом этаже, рядом с почтовыми ящиками, развернута организованная жильцами выставка про человека, который жил в этом доме когда-то.

Звали его Режё Шереш, с ударениями на первые слоги.

Трудно выговариваемое венгерское имя ограничивает его славу пределами страны, хотя сочиненная им песня известна всему миру.

Рассказывают так. Режё Шереш в тридцатые годы работал пианистом в ресторанах Пешта. Дольше всего – в ресторане «Кишпипа» на улице Акации, в двух шагах от этого дома. Немного сочинял. Одна песня, «Еще одну ночь…», даже была записана на пластинку в 1925-м тиражом в шестнадцать тысяч экземпляров; автору тогда было тридцать шесть. Другая песня, «Кто была та дама…», стала особенно популярна среди публики попроще. Стонет скрипка, грустит певец… Вполне ресторанная песня, жестокий романс эпохи джаза.

Знаменитым же Шереша сделала песня «Мрачное воскресенье». Он написал ее в 1933 году, слова и музыку – грустную песню о том, что «все проходит». Песню услышал репортер криминальной хроники из газеты «Восемь часов» Ласло Явор. И предложил собственный вариант текста. С «мрачным воскресеньем», «сотней белых цветов», «траурной вуалью» и «гробом». Режё спел ее раз, спел другой… Публика пришла в восторг. В интервью, данном одной из будапештских газет в декабре 1956 года, композитор рассказывал, что как-то за вечер сыграл ее «раз двадцать-тридцать».

И тут пошли плохие новости. Поступило сообщение, что некая девушка-горничная покончила с собой, и у тела нашли листы с нотами песни. Прошла неделя, выстрелил себе в голову советник министра финансов, и рядом с его прощальным письмом – снова ноты «Мрачного воскресенья». Потом последовали известия из Берлина, Нью-Йорка, Рима, Лондона… Дальше за дело взялись газетчики, и теперь уже трудно сказать, действительно ли все тогдашние отвергнутые влюбленные и отчаявшиеся неудачники уходили на тот свет под мелодию Режё Шереша или пресса несколько преувеличивала роковую роль песни. Но случаев таких оказалось вполне достаточно, чтобы за «Мрачным воскресеньем» прочно закрепилась репутация «песни самоубийц».

Здесь надо представить себе то время, далеко не самое веселое. Первая мировая война закончилась, навсегда отодвинув в прошлое «прекрасную эпоху» и оставив после себя двадцать миллионов трупов и руины четырех империй. Для жителя Будапешта, каким был Шереш, положение осложнялось еще несколькими обстоятельствами государственного, национального, личного масштаба.

Первая беда была общегражданская и называлась «Трианон». Страна, в одночасье уменьшившаяся втрое, была вынуждена привыкать жить в новых условиях, и оптимизму в них места не было. Вторая касалась не всех, но многих, и Режё Шереша в том числе. Шереш – еврей; собственно, невенгеризированная его фамилия звучит как Spitzer. Что это значило там и тогда? Христианская и еврейская общины Будапешта жили если не по-братски, то по-соседски с незапамятных времен – да. Но за годы Второй мировой войны в Венгрии будут убиты полмиллиона евреев. Уже с 1938 года правительство начнет принимать антиеврейские законы, а фашистская партия «Скрещенные стрелы» в 1944-м, при немцах, фактически станет правящей в стране. Тогда начнутся депортации в лагеря и массовые расстрелы евреев, и очевидец запишет: «Четверо или пятеро мальчишек из «Скрещенных стрел» в возрасте от 14 до 16 лет конвоировали их от улицы Кечкемети до моста Эржебет. Вот, обессилев, упала пожилая женщина. Вполне понятно, что она не поспевала за колонной. Один из юнцов принялся избивать ее прикладом винтовки. Я был одет в военную форму и решил подойти к нему: «Сынок, у тебя есть мать? Как ты можешь так себя вести?» – «Но ведь это всего лишь еврейка, дядя», – отвечал тот»[125].

Ничего подобного в 1933 году вообразить было еще невозможно… Но не эти ли будущие юнцы из «Скрещенных стрел» играют в мячик в парке или гуляют с родителями по набережной Дуная – там, где зимой 1944-го будут расстреливать евреев семьями, требуя предварительно снять обувь – пока в ресторане «Кишпипа» на улице Акации Режё Шереш наигрывает свое «Мрачное воскресенье»?

И сам Режё совсем не баловень судьбы. Самую знаменитую свою песню он написал, когда ему было уже сорок четыре года. Про него упорно говорили, что он не знает нот и играет исключительно по памяти и вроде бы даже только одной рукой. В детстве он убежал к циркачам, стал воздушным гимнастом; ожидаемый результат – падение и травма, от которой он толком и не оправился. На жизнь зарабатывал, играя на фортепиано в ресторанах Пешта и исполняя свои песни, хотя «пением» это трудно назвать. В записях слышно, что он скорее читает под музыку стихи, чем поет.

Так что удивляться приходится не тому, что такой популярной стала песня с трагическими паузами в каждом куплете, песня про расставание и смерть, а тому, что сам ее автор сохранял удивительное в этих обстоятельствах жизнелюбие. Ни ростом, ни красотой он не отличался. Однако был говорлив и обаятелен. В памяти ресторанных завсегдатаев остался диалог Режё с приятелем:

– Не болтай столько, Режё, а то скоро я засуну тебя себе в карман!

– Что ж, тогда, друг мой, – отвечает Шереш, – в кармане у тебя будет побольше, чем в голове[126].

А что касается обаяния, то не зря же к нему ушла одна из красивейших женщин Пешта, бросив вполне респектабельного мужа, офицера венгерской армии.

Дирижер Отто Клемперер сформулировал коротко: «Он не музыкант, он просто гений».

Потом, в 1999 году, режиссер Рольф Шюбель снимет фильм под названием «Мрачное воскресенье». Тапер в ресторане, композитор и автор той самой песни, в фильме – молодой, высокий и красивый – влюблен в очаровательную Илону и вполне счастлив с нею. Владелец ресторана ее тоже полюбит, и она ответит взаимностью обоим, связав двух влюбленных в нее мужчин бескорыстной дружбой, какой, наверное, и не бывает на свете. В фильме, как и жизни, в Венгрию приходит война (а жить в стране-агрессоре иногда ничуть не слаще, чем в той, на которую напали), и, как и в жизни, будучи бедствием для всех, для одного из героев она становится бедствием двойным, поскольку он – еврей.

Ресторан на улице Акации сейчас живет воспоминаниями. Белые скатерти, люстры в стиле ар-деко, портрет Режё Шереша на стене. Иностранные туристы сюда не добираются: за ХХ век Еврейский район Пешта пережил столько, что от былой респектабельности не осталось и следа; недаром именно здесь возникли и уже приобрели всеевропейскую славу будапештские руин-пабы, ромкочмы. Но надо представить, какой славой ресторан «Кишпипа» пользовался во времена Шереша! Именно благодаря ему, конечно. Имена знаменитых гостей, приезжавших, чтобы услышать игру Рёже Шереша, можно перечислять строчка за строчкой. Впрочем, так же, как и имена певцов, включивших «Мрачное воскресенье» в свой репертуар: Луи Армстронг и Элла Фицджеральд, Поль Робсон и Билли Холидей, Серж Генсбур, Марианна Фейтфулл, Бьорк…

Выставка, посвященная Режё Шерешу и другим, тоже жившим в этом доме музыкантам, встречает приходящих сразу за дверью подъезда – портреты, фотографии, вырезки из газет. Каждый день жители дома ходят туда и обратно, встречаясь взглядом с человеком, придумавшим известную всему миру песню. В этом доме он жил до смерти в 1968 году. Какой должна была стать смерть автора «гимна самоубийц»? На семьдесят девятом году жизни он выбросился с балкона своей квартиры.

На стене дома, возле двери, ведущей в подъезд, – мемориальная табличка с двумя именами: кроме Шереша, в этом же доме жил джазовый музыкант Йено Бемтер, известный под именем Буби. От прочих многочисленных будапештских мемориальных табличек эта отличается строчками снизу: там написано, что установлена в 2006 году она была не мэрией города или управой района, а самими жителями дома.

Кто спасет одну жизнь

Будапешт – памятливый город. Он знает по именам своих жителей, вошедших хотя бы в местную, городскую историю. Он рисует на тротуаре улицы Ваци очертания фундамента давно исчезнувших городских ворот, по прошествии полугода ставит памятник последнему, 2013 года, наводнению и на специальных страницах Википедии перечисляет порайонно все мемориальные доски, установленные на домах города.

В Еврейском квартале есть памятник из двух фигур. Одна лежит на земле, на камнях тротуара. Вторая, позолоченная, над ней, укрепленная на стене, на высоте второго этажа, держит в руках полотнище, спускающееся к нижней, – помощь поверженному. Рядом на тротуаре надпись по-венгерски: «Кто спасет одну жизнь – спасет целый мир»[127]. Памятник всегда притягивает внимание туристов. Рассказывая всю эту историю, начинать, естественно, приходится с Валленберга и им же рассказ и закачивать. Но Будапешт помнит и итальянца Джорджо Перласку, и испанца Анхеля Санс-Бриса, и Карла Лутца, швейцарца. Всех этих людей объединяет то, что действовали они вполне самостоятельно, не имея никаких прав на свои действия и никакой официальной поддержки со стороны вышестоящих начальников. Собственно, и никаких полномочий делать то, что они делали, у них не было. Но…

Карл Лутц, швейцарский дипломат, выдавал евреям защищающие их документы. Началось, пишут, с того, что он стал решать вопросы эмиграции в Палестину детей, оставшихся без родителей, тех, кто уже получил разрешение на основе соглашения 1939 года между Еврейским агентством и британским правительством, но застрял в Венгрии. Затем с его помощью более десяти тысяч евреев уехали из Венгрии между 1942 годом и началом немецкой оккупации в марте 1944-го.

Документы свидетельствовали, что их владельцы собираются выехать в Палестину, и поэтому их не обязательно отправлять в лагеря смерти, не обязательно убивать. Таких документов он имел право выписать на восемь тысяч человек, а выписывал на восемь тысяч семей, в двое-трое увеличивая число. «Невозмутимым и бесстрашным» (unruffled and fearless) называет его автор статьи в «The Budapest times». Карл Лутц вел переговоры и с правительством, и с венгерской нацистской партией «Скрещенные стрелы».

Лутц сумел объявить здание фабрики стеклянных изделий, «Стеклянный дом», что неподалеку от площади Свободы, территорией швейцарского посольства, куда был запрещен доступ немецким и венгерским властям. В «Стеклянном доме» можно было спрятаться. Сначала, правда, нужно было принять как данность ту мысль, что город, где ты родился, страна, где родились твои предки до бог знает какого колена, теперь – опасное для жизни место. Место, где могут арестовать, посадить в поезд, и отправить туда, откуда не возвращаются. Или просто расстрелять на месте – на набережной; там теперь те самые бронзовые ботинки, туфельки, сандалии. Около трех тысяч венгерских евреев нашли убежище в «Стеклянном доме» и в соседнем здании. Пишут, что люди жили там в течение недель или даже нескольких месяцев – в подвале, в углу или на чердаке. Там же работала типография, печатавшая бланки для документов, оформлявшихся Карлом Лутцем и другими дипломатами.

Говорят, всего Лутц спас более шестидесяти двух тысяч человек. Сам он об этом не рассказывал ни слова.

Камни преткновения

В десяти из двадцати трех районов Будапешта: в будайских Втором, Четвертом и Двадцать втором, в туристическом Пятом, Белвароше, в респектабельном Шестом, Терезвароше, в Седьмом, Эржебетвароше, и еще в четырех других пештских районах на асфальте – квадратные латунные таблички. Уложены они в полуметре от стены дома, прямо под ногами прохожих, вровень с землей. Небольшие, сторона квадрата сантиметров десять. Шесть-семь строчек текста. Но слова – венгерские, и большинство, ничего не поняв, проходят мимо.

Там написано: «Itt lakott…» («Итт лакотт…», то есть «Здесь жил…»), а далее имя, год рождения, дата и место смерти. Дата – 1944 или 1945, естественно. Место – Маутхаузен, Равенсбрюк, Будапештское гетто, Шопрон, просто Будапешт.

Это Stolpersteine, «штольперштайне» – «Камни преткновения». Их придумал в 1990-х немецкий художник Гюнтер Демниг.

Первые таблички с именами погибших во Вторую мировую войну появились в Берлине и Кельне. К 2010 году было установлено более двадцати семи тысяч «камней преткновения» в Германии, Голландии, Бельгии, Италии, Норвегии, Австрии, Польше, Чехии, Украине и Венгрии. К 2012-му – больше тридцати двух тысяч.

Начинался проект с самой болезненной национальной темы. На первых камнях стояли имена евреев и цыган – тех, кого убивали за сам факт принадлежности к народу. Сейчас он разросся, и речь идет о жертвах войны вообще. Но – поименно. И у дома, где человек жил, где его, возможно, помнили.

Это очень частные, личные, совсем не государственные памятники. Государство, к слову, вообще не имеет к ним отношения. Частная инициатива Демнига поддержана частными же пожертвованиями горожан – что в Германии, что в Венгрии. Каждый камень обходится в 120 евро, включая материал, работу и установку на месте. Это бетонный куб с латунной табличной на одной стороне. Установкой камня художник обычно занимается сам. Все просто.

Гюнтер Демниг устанавливает свои «камни преткновения» прямо на тротуаре, хотя время от времени звучат вопросы: «Хорошо ли так, по именам – ногами?» Но дома разрушаются, ремонтируются и перестраиваются, они чья-то собственная недвижимость и часто – памятники архитектуры. Так что укрепить табличку в стене здания возможно не всегда. Тротуар же – городское публичное пространство, оно открыто всем и каждому. «Камни преткновения» – это обращение ко всем. Когда в 1992 году художник уложил на улицах немецких городов первые латунные «камни», у него не было ни разрешения от властей, ни поддержки. Решил, что это сделать надо, и сделал. Демниг говорит, объясняя свой проект: «Окончательно умирает только тот, чье имя забыто». И пишет имена, одно за другим, на латунных квадратных табличках.

От многочисленных военных монументов они отличаются тем, что говорят не о героях, а об обыкновенных людях. На табличках – ни слова про подвиг. По большей части сами имена ничего не говорят даже будапештцам, даже профессия человека не указана. Эти люди просто жили здесь, в домах с атлантами и мозаиками или без атлантов и мозаик, мимо которых мы сейчас проходим. И были убиты. Мы не знаем, и никогда не узнаем, какими они были; здесь нет разделения на умных и глупых, добрых и злых, добропорядочных и вольнодумных. На улице Рона на табличке – имя Имре Кински, знаменитого фотографа, но тоже без упоминания рода деятельности и степени известности; просто «Здесь жил, родился в 1901-м, депортирован в Заксенхаузен, убит в 1945 г.».

На улице Арпад в Четвертом районе у дома номер 42 установлено сразу шесть таких табличек. Семьи Нашшер: Андраш 1928 года рождения, депортирован в Аушвиц, убит в 1945-м; Бёжи 1908 года рождения – то же; Дежё 1900 года рождения, убит в гетто; Георгия 1904 года рождения, депортирована в Аушвиц, убита в 1945-м; Иштван 1931 года рождения, депортирован в Аушвиц, освобожден 30 апреля 1945 года; Петер 1943 года рождения, депортирован в Аушвиц, убит в 1944-м.

«Здесь жил…», «Здесь жил…», «Здесь жил…»…

Среда обитания

Пиво, герань и купальни

Город заселен людьми, которые вчера, или позавчера, или в прошлую пятницу провели полдня в горячей купальне.

Купальни Будапешта старше и города и страны. О том, что здешние берега Дуная – место благодатное и особенное, догадались еще римляне. Город, основанный в северной части нынешней Обуды, они назвали словом «Аквинк» или «Аквинкум» (Aquincum), в котором определенно слышится указание на воду. Именно римляне построили здесь самые первые термы, заложив основы уже двухтысячелетней, как выяснилось, банной культуры Будапешта. Кочевникам-мадьярам, разделявшим с прочими кочевниками представление о том, что «умоешься – удачу смоешь», вероятно, и воды Дуная поначалу должны были казаться чудом. Но уже в XII веке, когда монахи Ордена святого Иоанна открыли больницу у подножия горы Геллерт, появляются первые упоминания о лечебных свойствах здешних источников. Ценил водные радости и король Матьяш: в ряд понятий «королевская охота» и «королевская библиотека» естественно встала и «королевская баня».

По-настоящему же распробовали прелесть купания в природной горячей воде турки. К делу они отнеслись обстоятельно и построили здания купален: Кирай, Рудаш, Вели-Бей. Их медные приплюснутые купола делают купальни похожими на выросшие из земли грибы – приземистые, старые, живущие своей, равнодушной к внешнему миру жизнью. Если Будапешт в целом живет в XIX веке, по возможности не обращая внимания на вмешательство ХХ столетия, то в купальнях так и остался XVI век. С тех пор туда провели электричество и поставили на входе кассу. Всё! Прочее – как было при Османах: горячая вода, все так же текущая из-под земли, пар над водой, косые лучи света, падающие из шестигранных окошек на воду сквозь туман.

В 1810 году русский морской офицер Владимир Броневский, возвращаясь в Петербург из Триеста, посетил Буду и Пешт (он говорит «Пест», на английский манер), о чем подробно рассказал в вышедших в 1828 году записках. Нашлось в его рассказе место и купальням: «Бани в такой здесь моде, что по утрам съезжается к ним лучшее общество. Дамы в прелестном утреннем наряде, состоящем в кисейной кофточке и юбке, которых они не снимают, когда купаются, прогуливаются по набережной в ожидании свободного номера. Для простого народа выкопан обширный бассейн, в котором мужчины и женщины, едва прикрытые, купаются вместе. Впрочем, в сих удушающих ваннах воображение не слишком может разгорячиться»[128].

По русской привычке он называет купальни банями, хотя собственно «русскими банями» в это время зовутся паровые купальни. Сейчас, при наличии водопровода в квартире, становится очевидно, что купальни Будапешта – это не бани как средство гигиены и не лечебное учреждение, хотя оздоравливающий эффект неоспорим. Будапештские купальни – заведения не для поддержания чистоты и не для лечения, во всяком случае, не это в них главное. В них купаются, то есть получают удовольствие от общения с водой. Посещение купальни – это такое же наслаждение для души и тела, как визит в музей или оперу – для интеллекта, слуха и взгляда.

Купальни Сечени строились в 1909–1913 годах уже с полным пониманием такой их функции. Недаром типичный диалог туриста и местного жителя, демонстрирующего красоты Варошлигета, выглядит так: «Ой, – спрашивает приезжий, только что рассмотревший парадные фасады двух музеев на площади Героев, скульптуры Монумента Тысячелетия и башни замка Вайдахуньяд, а теперь обнаруживший среди парка сооружение с пятью куполами, коринфскими колоннами, держащими портик, и разнообразными скульптурами, – ой, что это тут у вас? Дворец чей-то? Театр? Музей?» Настоящему будапештцу полагается выдержать паузу, а еще лучше подвести путешественника к резным дверям и, открыв их, пригласить его в фойе со скульптурой вставшего на дыбы кентавра, под купол с лепниной и мозаикой: «Это у нас… купальни».

Здесь всегда полным-полно народу, и удивляешься тому стихийному социальному упорядочиванию, которое складывается вроде бы само собой, без чьих бы то ни было усилий и уж точно не по приказу.

Две трети посетителей не говорят по-венгерски. У каждого свои национальные привычки, своя манера поведения, свои понятия о вежливости, о приличиях и о гигиене, в конце концов. И всем при этом друг с другом хорошо: никто никого не толкает, никто никому не мешает.

В купальне Сечени начинаешь лучше думать о человечестве. Свалились в одну емкость с водой будапештские пенсионеры, английские студенты, вьетнамцы с рынка, командированные русские, молодые голландцы, путешествующие по Европе на велосипедах, украинские мамы с детьми, туристы-американцы, французы, немцы – и им не тесно! Наблюдать в Сечени за людьми – отдельное удовольствие.

…Рослый венгр с длинными гусарскими усами у края бассейна ведет амурный разговор с тоненькой, хрупкой как статуэтка, японочкой. По-венгерски. Машет руками, рассказывает истории, читает стихи. Она улыбается и смотрит на него, как на бога, поскольку ни один японский мужчина не станет исполнять перед ней чардаш, стоя по грудь в горячей воде. Он, в свою очередь, понимает, что ни одна венгерская женщина не будет смотреть на него, безудержно болтающего, как на бога, и воодушевляется еще больше.

…В большом бассейне проплывает компания из шести китайцев. Хочется сказать: «коллектив китайцев». Один за другим. Никого не задевают. Кажется, даже вода не колышется от их движений. В обратную сторону плывут четверо итальянцев. Крик, шум, визг, брызги, «мамма мия», вода в бассейне ходит ходуном и выплескивается за борт.

…Пенсионеры, по грудь в теплой воде проводящие день за днем, играя в шахматы, – неизменная достопримечательность купальни Сечени. На рекламных плакатах про туризм в Венгрии надо бы изображать не девушек, а дедушек: девушки-то везде хороши, а вот таких загорелых стариков в иных краях еще поискать… Один из дедушек привел с собой внука. Внук в шахматах соображает, но ростом пока не вышел, и ему, чтобы следить за игрой, нужно постоянно работать ногами, держаться на плаву. Работает, держится, подает деду советы.

…Компания молодых англичан сидит в маленьком бассейне. Тощие, лопоухие, все похожие на принца Гарри, один рыжий и веснушчатый. Греются. Температура воды сорок градусов. Переглянувшись, выскакивают из бассейна и в два прыжка – в соседний. А там – двадцать градусов! Глаза выпучены, зубы стучат и полное счастье на физиономиях. Рыжий не выдерживает первым и сигает обратно. Веснушки делаются малиновыми. Вот теперь – точно счастье!

Еще явственнее дух торжествующего гедонизма проявляется в купальне Геллерт. Достаточно вспомнить, что строительство ее относится ко временам Первой мировой и, что существеннее для венгров, к временам сразу после Трианона. В 1918 году купальня открылась, в 1920-е годы в большом бассейне установили механизм, создающий искусственную волну. И пошла в столице страны, только что проигравшей мировую войну и потерявшей две трети территории, курортная жизнь. То есть полный комфорт: солнце и пальмы, оркестр и шампанское, кофе и пирожное «эстерхази», два шага до трамвая – и тут же почти океанская волна.

За почти столетнюю историю купальня Геллерт знавала и пик популярности (это в ее интерьерах поет Марта Эгхерт в немецком музыкальном фильме 1936 года «Wo die Lerche singt» по оперетте Франца Легара), и бомбежки Второй мировой, после которых здание долго реставрировалось. Но с возрастом она, как кажется, становится только лучше: жаль утраченных деталей убранства, но зато нарастают легенды, фантазии, воспоминания, и возникает чудо погружения в иную эпоху… Именно «погружения» – купальня все-таки.

Любопытно рассматривать фотографии купальни Геллерт, сделанные на протяжении прошедшего столетия. Трианон, Великая депрессия, Вторая мировая война, разгром венгерской армии под Воронежем, кадаровский «гуляш-коммунизм», освоение космоса, холодная война… На снимках, независимо от даты – плещущиеся в воде люди разной степени обнаженности, распластанные под лучами солнца тела, на заднем плане – отдыхающие с кружками пива в руках, пальмы, красная герань, расставленные там и сям скульптуры.

Купальни заставляют пересмотреть сложившееся представление о венграх как о нации пессимистов. Пишут о них: «A spleen that is specifically Magyar, a sense of the joys and inexplicable sorrows of life»[129], и культурная память вытаскивает в пару к «английскому сплину» пушкинскую «русскую хандру». Вспоминают пословицу «Sírva vigad a Magyar» – «Венгр веселится, плача». Цитируют гимн (действительно, безрадостный и сумрачный), содержащий слова про отчий дом: «Для детей своих же стал Извечным ты гробом». «Плач, стенания смертей», «слеза сиротских глаз», «тягость рабского ярма», «кровь потоком», «пожара столп» – тоже слова из национального гимна.

Именно такое впечатление создается, если читать тексты и верить словам. А если смотреть глазами, то как хотите, но Будапешт мысль эту опровергает. Пессимизм вербальности уравновешивается и побеждается гедонизмом телесности.

Главный город страны носит оксюморонный титул «столицы-курорта». Сама страна выбирает себе символом – торт. Каждое здание в городе – тоже своего рода торт: кондитерское барокко и карамельный модерн, кремовые розочки из песчаника, марципановые наличники, а легкая запущенность только добавляет сходства – ну, осыпались чуть-чуть орешки, изюминка упала.

В тоске и печали не построить этот город, весь в завитушках, розочках и орнаментах, которым можно наслаждаться с утра до вечера и с вечера до утра. Сплин – плохой помощник для того, чтобы сохранять в городе старые здания, а вокруг города – леса с оленями. И, грустя и плача, не завести себе автобус, плавающий по Дунаю – да, тоже только развлечения и удовольствия ради.

Венгерская литература о купальнях молчит, хотя функционировали они и во времена Петёфи, а во времена Аттилы Йожефа имелись уже и Сечени, и Геллерт. Купальни остаются интимным делом города, которым наслаждаются, но не хвастаются. В конце концов, все, что нужно знать о блаженстве купания, сказано уже древними: «Бани, вино и любовь разрушают телесные силы? Но ведь и жизни-то суть в банях, вине и любви»[130].

Купальни Геллерт – весомейший аргумент в споре о характере венгерской национальной культуры. Самого Геллерта, кстати, называют мучеником и просветителем, но никогда – чудотворцем. Может быть, и в этом надо верить не словам, а собственным глазам. Чем Геллерт не чудо?

Рассказ петербургского туриста о купальне Геллерт

«…Это – как по Эрмитажу плавать!.. Но если пришел сюда в первый раз, Геллерт – сущий лабиринт. Куда идти? Где поворачивать? Направляющие надписи на стенах выглядят так: «Csak nők részére!» С восклицательным, прошу заметить, знаком. Английскими надписями они дублируются, говоря по правде, но не везде и маленькими. Висит на дверях скотчем приклеенный листочек с душевными совершенно объявлениями примерно такого содержания: «Здесь не выход в большой бассейн! Чтобы найти выход, вам надо пройти через участок кабинок для переодевания, а потом повернуть налево». Разворачиваешься, идешь куда-то мимо кабинок, обнаруживаешь, что мужские кабинки незаметно перешли в женские, тут видишь мелькнувший в коридоре белый халат, и на том языке, какой есть, вопрошаешь: «Так куда идти-то?» В ответ – улыбка и махание руками. «Go, go, go, go, – говорят, – go és left». Раздражаться после сауны невозможно совершенно, поэтому мурлычишь про себя: «А что, тоже развлечение: может, так и задумано было, с головоломками, чтобы не весь интеллект растерять в термальных водах…»

Без луж

Чтобы заметить это обстоятельство, не обязательно ехать именно в Будапешт. В Париже и Лондоне, в городах Германии – та же практика. Но все же знают, что в Париже нужно смотреть Эйфелеву башню, в Лондоне идти на Трафальгарскую площадь, где колонна Нельсона, или в Кенсингтон, где «Harrods». Это города с устоявшимися мифологиями. Круг их достопримечательностей, персонажей и образов известен заранее: не железная башня – так мушкетеры с импрессионистами, не площадь – так гвардейцы в медвежьих шапках и королева из окошка ручкой машет. Кто ж тут будет обращать внимание на водосточные трубы?

Иногда, как на проспекте Андраши в Будапеште, обратить на них внимание действительно невозможно – при всем желании. Нет их там. Тянется фасад за фасадом: колонны, атланты… Дорогие магазины есть, уличные кафе есть, а водосточных труб нет. В Буде, возле Королевского дворца или у церкви Матьяша, имеются, конечно. Но взгляд туриста скользит мимо: надо разглядеть на церковном шпиле большого черного ворона с золотым кольцом в клюве или сфотографироваться на фоне панорамы Пешта сквозь арки Рыбацкого бастиона. Опять не до того.

Поэтому правильнее будет остановиться по дороге в отель, где-нибудь на бульваре, между аптекой и гастрономом, внимательно посмотреть на стену ближайшего дома и заметить, в конце-то концов: в городе нет водосточных труб, которые открывались бы раструбом на тротуар.

В российской жизни трубы, из которых в дождь вода хлещет на асфальт, – дело привычное, даже поэтизированное. В фильме «Я шагаю по Москве» жених-призывник Саша бежит мимо таких фонтанирующих, что твой Петергоф, труб – и от его самозабвенного бега по лужам у зрителя на сердце становится весело, бодро и оптимистично, и смотрит он на эту сцену с несомненной надеждой на общее светлое будущее и собственное личное счастье.

В Будапеште же подобного нет. Каждая водосточная труба, протянувшись от крыши каждого дома вдоль его стены к земле, тут же под землю и уходит. Открытый раструб отсутствует или, по крайней мере, встречается очень редко как симптом незаконченного или не начатого пока ремонта. В нормальной ситуации дождевая вода уходит с крыш прямо в ливневую канализацию, а не прохожим под ноги.

В итоге дожди есть, а луж нет. В тех домах, что посолиднее, трубы упрятаны совсем внутрь здания, как пищевод в человеческое тело, как механизм часов под диск циферблата. Работу они свою выполняют, но снаружи не видны. И ничто не отвлекает внимания от архитектуры зданий, от витрин магазинов, расположенных в этих зданиях, от уличных кафе, выбирающихся на тротуары перед этими зданиями, и от сидящей в них беззаботной публики. У фасадов домов попроще, старых или новых, водосточные трубы, как правило, присутствуют, но не бросаются в глаза, потому что сразу уходят под землю. И снова – функция выполняется, но побочных эффектов в виде мокрой обуви не дает. Как электрическая плита, что варит суп, не сообщая об этом столбом дыма; как птица, парящая без шума пропеллеров.

Это давняя технология. Известна в мире не меньше столетия. Не найти этих труб с раструбами и на старых, начала ХХ века, фотографиях Будапешта, где прогуливаются по бульварам дамы в длинных платьях с тонкими талиями и господа в шляпах и с тросточками. В России эту технологию тоже узнали не вчера. Одно из первых зданий без наружных водосточных труб – дом Акционерной компании Зингер в Петербурге, напротив Казанского собора, построенный к 1904 году. По тем временам, сто двенадцать лет назад, это был новаторский проект. Архитектор Павел Сюзор впервые использовал в конструкции здания металлический каркас, что позволило сделать непривычно большие окна. И о том, чтобы спрятать внутрь здания водостоки, он тоже задумался в России первым. Здание получилось эффектным. Внутренние водосточные трубы исправно служат до сих пор.

И все же это скорее исключение, чем правило. В Москве и Петербурге, в Иванове, Архангельске и в Сочи и сейчас общее правило – это жестяная или пластиковая труба, из которой при любом дожде вода выливается на асфальт, так что пройти, не замочив ноги, становится невозможно. Наверное, так достигается единение с природой. Будапештский способ контактирования с природой проще: достаточно выйти на Дунай. Там воды – сколько душе угодно. А на тротуаре ей не место.

Какая Тереза?

Шестой район – Терезварош. Его главная церковь носит имя святой Терезы, испанской монахини, жившей в XVI веке и известной в мире в основном по алтарной скульптуре Бернини, где она возлежит на облаках у ног ангела, а в России – по диалогу Венички Ерофеева с Господом Богом: «А для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны». При этом все понимают, что район назван как в ее честь, так и в честь императрицы Марии Терезии, правившей страной в XVIII веке. Петербуржцы поймут: так назван и их город – одновременно в честь святого Петра-апостола и Петра Алексеевича Романова.

Городские стены

Эржебетварош, «город Елизаветы», – район старый, застроенный во времена Франца Иосифа и названный именем его супруги. До сих пор район был знаменит расположенным здесь Еврейским кварталом. В последнее время – заведениями под названием «ромкочмы», то есть превращенными в молодежные клубы домами, состарившимися настолько, что жить в них стало нельзя – только пить пиво и разговаривать. И муралами – большими настенными росписями. Их здесь много, и новые появляются каждый год.

Для двух таких росписей источником вдохновения стали хорошо известные всем горожанам фотографии Большого бульвара. На них – конные экипажи, желтые трамваи, дамы в длинных платьях, мужчины в цилиндрах или котелках, здания со шпилями, атлантами и балкончиками, более всего напоминающими завитушки крема на тортиках в здешних кондитерских.

Если от Большого бульвара свернуть по направлению к центру, к Дунаю, а через три квартала обернуться, обнаружится на стене нарисованная овощная лавка с нарисованной же хозяйкой по имени Жужанна, каковая Жужанна во плоти в настоящей уже овощной лавке с удовольствием продаст клубнику и красную паприку покупателю, изумленно поглядывающему сквозь стекло на Жужанну нарисованную[131].

Чуть дальше, во весь брандмауэр – два дуба с зелеными кронами, издалека кажущиеся, во-первых, одним деревом, а во-вторых – живым и настоящим. Это про взаимоотношения Венгрии и Польши: по поговорке, существующей в обоих языках, «поляк да венгр – два брата, хоть за саблю, хоть за чарку»[132].

А если этим путем дойти до Малого бульвара, то наверняка попадется на глаза весьма значительных размеров монументальная роспись, занимающая всю заднюю стену старого доходного дома и посвященная тому историческому футбольному матчу 1953 года, когда «Золотая команда» разбила англичан и венгры впервые после поражения во Второй мировой войне перевели дух. Изображает она страницу газеты с репортажем о матче и две черно-белые фотографии атаки венгерских футболистов («И мяч летит в ворота… Гоо-о-ол!»). И сам мяч, конечно, такого размера, что припаркованные рядом грузовики кажутся на его фоне не крупнее спичечного коробка.

В прежние времена каждому городу полагались стены, что защищали население от внешних врагов. В Будапеште сохраняются их фрагменты; на Музейном бульваре, например, с табличкой, текстом и схемой, объясняющей, что к чему, случайному туристу. Или во дворах домов, построенных в свое время на фундаментах тех стен, – можно попросить ключ, посмотреть, потрогать. Городские стены как военная необходимость ушли в прошлое. Но и эти, расписанные, превращенные в картины, тоже по-своему защищают город. Оберегают его от забвения, от пессимизма. От злобы. И от скуки. И горожане за этими картинками с дубами, футболистами и овощной лавкой – как за каменной стеной.

Мемориальная табличка

«В этой подворотне впервые поцеловались Додо и Убул 14 декабря 1999. Благословение этому дому и жителям! Установлено в честь десятилетия свадьбы мужем (Убул). 2011»[133].

Будапешт, Rumbach Sebestyén utca

Та лавка и эта лавка

– А горошек зеленый есть? – спрашивает покупательница в овощной лавке.

– Нет, к сожалению, кончился, – отвечает продавщица.

Покупательница смотрит через стеклянную, плотно закрытую по случаю летней жары дверь и спрашивает, указывая через дорогу:

– А в той лавке, как думаете, есть?

«Ту лавку» два месяца тому назад художники нарисовали на стене дома. Это был обычный для здешних мест, для района Эржебетварош, в самом центре Будапешта, дом – солидно-буржуазный, четыре этажа, где квартиры с потолками под три с половиной метра, сдвоенные окна с арочным завершением наверху, черепичная крыша.

В сторону «этой лавки» смотрит его стена, по-русски называемая немецким словом брандмауэр, а по-венгерски «огневая стена», tűzfal. Если бы следующий дом строился как положено, в ряд, он эту стену собой закрыл бы. По позднейшим градостроительным соображениям соседний дом отступил на несколько метров вглубь квартала, и брандмауэр оказался явлен миру. Так и стоял себе не меньше полувека, со следами осыпавшейся штукатурки и дурными граффити, пока весной 2013 году группа художников не взялась за него.

Сделали вот как: все членения главного фасада, все карнизы и сдвоенные окна воспроизвели на голой стене, будто волшебным образом продолжили фасадную стену и завернули ее за угол. На первом этаже нарисовали овощную лавку. С вывеской. С желтыми лимонами, оранжевыми апельсинами и красными помидорами на витрине. С полосатой зеленой маркизой, чтоб фрукты-овощи не завяли на солнце. Со знаменитым красным будапештским почтовым ящиком и собакой, сидящей рядом. С велосипедисткой в темных очках и длинном зеленом платье. Еще два персонажа по всей логике истории изобразительного искусства должны быть автопортретными. Один на черной доске пишет сегодняшние цены, второй на стекле заканчивает надпись «Овощи – фрукты». Так Карл Брюллов изобразил себя среди жителей гибнущих Помпей с ящиком красок, а Боттичелли – в «Поклонении волхвов», где все персонажи смотрят на младенца, а он, художник, – на зрителя.

Художник будапештской стены на зрителя не оглядывается, он делом занят – букву S, которая в венгерском читается как Ш, дорисовывает. Этажом выше дедушка на балконе читает газету, бабушка рядом поливает герань. Точно такая же бабушка, только не нарисованная, а живая, выглядывает из окошка дома, что слева, машет рукой. На подоконнике – та же красная герань.

По карнизу третьего этажа крадется кошка. Карниз нарисованный, кошка тоже, а про голубя, на которого она охотится, так сразу и не скажешь. Их там только что два сидело – а ну как и этот взлетит?

Еще выше завершается ремонт: один рабочий в каске висит в люльке – стену красит, другой новую черепицу на крышу укладывает. Со следующего перекрестка их, на верхотуре-то, не очень и разглядишь, да и что так разглядывать: ну, дом, ну крышу ремонтируют – так давно пора, вон тут в окрестностях сколько домов старых красивых, их бы всех помыть-почистить, цены б городу не было!

А в дверях лавки – хозяйка, Жужанна. Откуда известно, что Жужанна? Так в «этой лавке», настоящей, – та же Жужанна, что и в «той», ровно в той же полосатой кофточке, в том же фартуке: это ее портрет в полный рост.

Настоящая Жужанна для статьи на сайт русского журнала GEO позирует с удовольствием, на стену с живописью показывает с гордостью. В день съемки она была в белой кофточке в цветочек, но задачу поняла с полуслова: «Ту маечку надеть, полосатую? Она у меня всегда с собой». И через две минуты фотограф уже снимал Жужанну из «этой лавки» на фоне Жужанны из «той лавки».

Да, а как же горошек и покупательница, что хотела пойти за ним в «ту лавку»? Есть там зеленый горошек? Жужанна выдерживает паузу, поправляет прическу и с явным удовольствием отвечает:

– Сомневаюсь… Но я бы на вашем месте посмотрела.

Новогодние праздники в Венгрии

«…24 декабря уже закрыто все совсем

на три дня как минимум

если не на всю рождественскую неделю

только немногие сетевые супермаркеты

из последних сил

окормляют любителей все отложить на потом

даже наш круглосуточный суперларек

польских иммигрантов

работавший все майские все летние все октябрьские

все государственные

и все религиозные праздникиподряд

закрыт накрепко

на двери под круглосуточным расписанием работы

циничное поздравление с праздником и замок

весь транспорт

метро автобусы трамваи и даже такси

ушел в депо

в опустевшем и вдруг притихшем городе

смолкла его главная музыка

сирены служб спасения

скорая помощь и полиция празднуют

самое время брать банки мосты телеграф

в городе так тихо что хочется ступать на цыпочках

и бронзовых мужчин больше чем обыкновенных

уже в десять вечера улицы города совершенно пусты

пройдя за тридцать минут от дома до набережной

через центровую площадь Октогон

и узловую площадь пересадок Деак Ференц

по туристической улице Ваци

и по набережной напротив Замка

мы единственно встретили

компанию приезжих из провинции венгров бухую

веселую и совершенно самодостаточную

и россыпью два десятка обалдевших

от пустынности города туристов

а новогодняя ночь в Будапеште

это антиполюс ночи Рождества

все заведения открыты

на улицах наливают горячее вино

второй и шестой трамваи ходят до двух утра это точно

и на улицах где в Рождество было запустение и эхо

стало яблоку плюнуть негде

и уши закладывает от грохота петард

и рева фейерверков

в детстве читая описание карнавала в Гель-Гью

я жалел что никогда не увижу такого праздника

чтобы веселая толпа сутолока шум гам салюты вино

и чтобы вокруг был прекрасный город

и чтобы извинялись с улыбкой случайно задев соседку

и чтобы добрые красивые лица

и чтобы все поздравляли всех

ну и чтобы вообще вообще все все все было

супер классно

ну так вот оно пожалуйста забирай»

Максим Гурбатов. Книга Букв

Куда уходит прошлое

Известное дело: во всех старинных (и не очень) городах нужно время от времени сворачивать с проспектов и бульваров на маленькие улицы. Хорошо бы на те, что не упоминаются в путеводителях. Совсем замечательно, если на эту улицу гарантированно не протиснется автобус с туристами, если местные жители бредут здесь в булочную в шлепанцах, а проезжую часть неторопливо переходят голуби. Значит, тут-то и будет самое интересное.

Например, магазинчик старинных вещей.

Это не антиквариат, хотя слово такое вполне может стоять на вывеске – просто из тех соображений, что оно выглядит солиднее, чем правильное, чем венгерское régiség, «старина, древности». В Будапеште существует целая улица антикварных магазинов, там – и фарфор, и холст-масло, и бронзовые канделябры, и гравюры трехсотлетнего возраста.

Зато в этих, на маленьких улочках, – забытые игрушки нашего детства, настольные лампы ар-деко с распустившейся от времени нитяной оплеткой проводов, чьи-то семейные фотографии пачками (1990-е годы, 60-е, 40-е, 20-е… Когда фотография появилась? В середине XIX века? Конца XIX века вполне можно экземпляр-другой обнаружить).

Или вот это – большой гипсовый бюст Ильича с узнаваемым прищуром и хитроватой улыбочкой из-под усов. Такие когда-то стояли в пионерской комнате каждой советской школы, под сенью красных знамен, а по праздникам – в окружении пионерского же караула. У этого окружение веселее – та самая настольная лампа, пара плюшевых барбосов, стеклянная бутыль из-под чего-то крепкого и аппетитного.

Плюс табличка: «Kérem üzletemben a politikai véleménynyilvánitástól tartózkodni», то есть «Прошу в моем магазине от высказывания своих политических убеждений воздержаться». Держите их, в смысле, при себе.

Венгрия коммунистической страной побывала, и свои пионеры у таких же точно бюстов Ленина в здешних пионерских комнатах стояли тоже, и каждый будапештец старше пятидесяти пяти лет и сейчас без запинки произносит школьный пароль: «Товарищ учительница, я вам докладываю: в классе никто не отсутствует!»

Но очень заметно, как коммунистическое прошлое уходит туда, где ему и место, – в историю, располагаясь где-то рядом с временами имперскими, габсбургскими, если не с турецкими и анжуйскими. В Будапеште не осталось ни одного памятника Ленину – так здесь и ни одного памятника Францу Иосифу, законному императору, не осталось тоже. «Лениным» еще повезло: их, как и Марксов-Энгельсов, не стали ни крушить, ни взрывать, ни отправлять на переплавку, хотя из иного бронзового «вождя народов» немалую пользу можно было бы извлечь для народного хозяйства. Их просто свезли на окраину города, в специально для этой цели созданный парк: кому надо – может возложить красные гвоздики, но, как сказано, «не в моем магазине».

Ленины, Марксы-Энгельсы, красные знамена, социалистические плакаты – уже история. Уже давнее-предавнее прошлое, не лишенное интереса и поучительности, но безнадежно утратившее жизненную силу. Дела давно минувших дней. Тема для доклада на уроке истории. Преданье старины глубокой. Городская байка. И уходят постепенно знаки этого прошлого в такие маленькие магазинчики. В музеи, конечно, тоже. Но музей – институция серьезная, да и не напасешься музейных залов на всех этих Лениных из каждой пионерской комнаты каждой школы каждого города. В магазине же старины (или «старья», если чье-то сердце к пыли веков равнодушно) найдется место и для Ленина, и для Франца Иосифа, и для Гитлера, и для Сталина… В таком же магазинчике на соседней улице для большого портрета Сталина, правда, как раз не хватило места на стенах. Ничего, наклеили прямо на потолок.

Так все и оседает здесь естественным порядком. Кое-кто купит, большинство просто посмотрит-полюбопытствует: вот монеты имперских времен, вот послевоенные купюры в миллион и сто миллионов, вот красный пионерский галстук, вот фотокарточка, где запечатлен кто-то, кажется знакомый в какой-то (постойте, в какой?) военной форме… Прошлое уходит, усыхает, как лист в гербарии, выдыхается, как недопитое вино в открытой бутылке. Всем доступное, всем принадлежащее, никого уже не способное ужалить. И магазинов таких на маленьких улочках старого Пешта, куда гарантированно не протиснется автобус с туристами, полным-полно… Может, в России прошлому просто некуда уходить? В Будапеште – есть куда.

Дворовая демократия

«Проблема у сообщества нашего дома выявилась, да еще какая. Предыдущая начальница управляющей компании вместе с деньгами жильцов скрылась в неизвестном направлении, по слухам – в Конго. Денег уволокла немало. Полиция этим вопросом занимается, но где Седьмой район Будапешта, а где то Конго. А ремонт делать надо. Вот народ и собрался решать, что делать и как выходить из положения.

В пять вечера начали, стулья дамам вынесли, желтый мусорный бак для бумаги на середину выкатили, большим картонным листом накрыли – трибуна получилась. Пришли не то чтобы совсем все жильцы, но человек двадцать набралось. Пришел даже похожий на мумию дедушка, пребывающий в том возрасте, когда главными событиями жизни становятся вдох и выдох, перемещение тела из вертикального положения в сидячее. Он, похоже, почти ничего не видел и точно ничего уже не слышал, но сидел и присутствовал, пассивно, но участвовал. Инфантильный и безответственный сосед Шани пойман был любимой нашей соседушкой Юткой и сколько мог тоже постоял, покивал. Выступал инженер из газовой службы, объяснял, что необходимо сделать то-то и то-то, а иначе, мол, katasztrófa-katasztrófa. Выступала дама из банка, рассказывала, как наименее затратно взять банковский кредит на ремонт. Народ слушал, обсуждал, спорил, но – без нервозности. Говорили спокойно, не шумели, почти не перебивали, а перебивали, так сразу извинялись. Улыбались. Возражали друг другу, но доброжелательно. Как начали с «Добрый вечер, рад вас видеть, как дела?», так в той же тональности и закончили: «Приятно было увидеться, всего доброго, спокойной ночи».

Закончили обсуждение уже как стемнело. Будем новую управляющую компанию приглашать, пусть берутся за ремонт. А там посмотрим».

Третья жизнь вещей

Похоже на то, что у старых предметов в Будапеште нет шансов попасть на помойку. Старый бабушкин чайник с китайскими пионами и бабочками настоящий будапештец отнесет (если, конечно, вообще решит с ним расстаться) сначала в один из антикварных салонов на улице Микши Фалька: «А вдруг это из настоящего сервиза «Виктория», сделанного фабрикой «Херенд» для английской королевы?» Если там укажут на отсутствие клейма и забракуют, чайник все равно выкинут не будет, а будет отнесен в магазинчики классом ниже, в один из многочисленных «регишегов». И там не взяли? Указали на отбитый носик? На сей случай имеются блошиные рынки. Большой, на окраине, «Эчери», и маленький, работающий по выходным в парке Варошлигет. Правда, там полагается заплатить за аренду торгового места, но можно присовокупить к чайнику коллекцию заслушанных в хлам пластинок «Битлз» и прадедушкины карманные часы без стрелок и рискнуть. Но если и это предприятие закончится неудачей, настоящий будапештец все равно чайник не выкинет. Он дождется «дня избавления от хлама» и с чистой совестью выставит его на тротуар, между холодильником «Саратов», от которого наконец-то избавились соседи сверху, и связкой детективов довоенных лет издания, вынесенной соседом снизу.

Выглядит это так. Раз в год в каждом из районов города объявляется день «ломталаниташ» (lomtalanítás), когда жители могут вынести прямо на улицу всякий накопившийся в доме хлам. А другие жители – забрать из этого хлама все, что им покажется нужным или полезным. Накануне районная мэрия специальными письмами, раскладываемыми по почтовым ящикам, предупреждает горожан: завтра – день Икс. И уже с утра улицы, обычно оживленные и полные людей, преображаются.

Между рестораном и парикмахерской громоздится куча старых стульев в компании вполне симпатичного, чуть-чуть потертого дивана. Ближе к перекрестку на боку лежит шкаф эпохи модерна: резные дверки, медные ручки. Кто-то, наверное, не местный, неосторожно припарковал свою «тойоту» неподалеку от двери, ведущей с улицы вглубь двора – как-то он будет потом отсюда выезжать?

Из двора несут и несут старую мебель: кожаные кресла, торшер без лампочки, холодильник, какие-то доски, полки, цветочные горшки. Горы старого барахла громоздятся выше капота машины, а к вечеру – и выше крыши.

По замыслу организаторов, «ломталаниташ» не подразумевает торговли. Вещи просто меняют своих хозяев: ведь если что-то не нужно одному человеку, оно вполне может пригодиться другому. На практике же, чтобы просто так забрать себе приличную вещь, надо поторопиться, иначе тут же найдется кто-то, кто объявит этот диван, шкаф или радиоприемник своим и попросит с вас… ну хотя бы тысячу форинтов.

Так, за тысячу форинтов каждый, предлагает два венских полукресла улыбчивая тетенька на бульваре. Англоязычные туристы прицениваются: действительно, милые кресла, и недорого, три с половиной евро. К тетеньке подбегает помощник и, чтобы показать изящество и легкость кресла, поднимает его за спинку. Ох, лучше бы он этого не делал! Верхняя часть кресла легко отделяется от нижней, и кресло распадается на две половинки. Туристы уходят. Тетенька кричит вслед: «А вот еще коврик! Тоже старинный! Ручная работа…»

Именно эта смутная коммерция и смущает власти. Строго говоря, криминала тут никакого нет: для того хозяин и вынес вещь на улицу, чтобы она нашла нового владельца. А уж каким образом тот ею распорядится – его дело. Может и продать. Но как-то хотелось бы не выпускать процесс из-под контроля…

Едва ли не главными действующими лицами в этот день становятся цыгане. Они соберут и присвоят все, что вынесут жители, перепродадут здесь же, на месте, или отвезут в дальние деревни: там-то уж точно все пригодится. В их руках ненужная бывшему хозяину вещь тут же приобретает хоть маленькую, но цену.

Обычная ситуация: возле школы грудой сложены стулья, поломанные учениками за истекший учебный год. Останавливается прохожий, вылавливает из этой кучи малополоманный экземпляр и порывается унести. Тут же подбегают два темпераментных молодых человека и требуют плату – все ту же тысячу форинтов. Прохожий пожимает плечами, без колебаний оставляет стул на тротуаре и идет дальше. Там, впереди, еще много чего интересного.

Вот пенсионер пытается продать пустую старую корзинку за цену трамвайного билета.

Вот, как колхозницы над арбузами, сидят толстые цыганки над кучей кинескопных мониторов б / у – караулят.

Молодые люди сосредоточенно работают отвертками, прямо на тротуаре разбирая старые компьютеры.

А вот вполне работоспособное кресло-качалка – тоже оказалось на улице.

Девушка из соседнего подъезда выносит целый ящик фарфоровых безделушек. Пастушки, зайчики и кошечки остались ей от прежних хозяев квартиры, год провалялись на чердаке и дождались, наконец, своего часа. Соседи мигом разобрали всю эту мелочь – пригодится.

Для кого-то разномастные глиняные кружки – лишь старый хлам, даром занимающий место на кухне. А для кого-то – любопытный образец народной керамики.

Кто-то купил новый стеллаж в Икее и не нашел покупателя на старый – на улицу его, пусть берет тот, кому нужно. И берут – студенты-молодожены, не имеющие за душой ничего, кроме стипендии, с удовольствием забирают себе мебель прошлого столетия, справедливо полагая, что в этом есть даже что-то романтичное.

«В хозяйстве пригодится!» – это пароль и девиз дня избавления от хлама. Кажется, именно эта мысль служит двигателем для районных властей и для самих жителей, заставляя год хранить невыброшенный цветочный горшок и терпеть сумасшествие этого дня, – эта оптимистическая мысль царит в головах у всех.

У мужчины средних лет, инспектирующего кучу деревянных досок («На полки сгодится? Или отвезти на дачу?»).

У бабушки, критически осматривающей старую кастрюлю («Почище бы…»).

У того, кто вынес кресло в сентиментальный викторианский цветочек и посматривает на стильную настольную лампу конструктивистского дизайна, и у того, кому давно осточертела эта лампа агрессивного конструктивистского дизайна, но так не хватает уютного мягкого кресла. Желательно в цветочек…

Город выглядит так, будто в нем затеяли было генеральную уборку, потом передумали и объявили ярмарку, а та превратилась в музей под открытым небом. Музей мебели. Музей посуды. Музей быта.

Город выворачивается наизнанку: то, что было спрятано в кухнях, кладовках и спальнях, в этот день оказывается снаружи, перед фасадами домов, на виду.

Так вот какие вазочки стоят у будапештцев на буфетах, вот какие картины маслом покупали в былые времена их отцы или деды, вот какая мебель считалась престижной в годы «гуляш-социализма»!

Во второй половине дня «ломталаниташ» достигает своего пика. Улицы заставлены мебелью, засыпаны тряпками и коробками. Машины с трудом пробираются сквозь завалы старых вещей: те, кто заехали в район, охваченный буйством дня избавления от хлама, пытаются как можно скорее выбраться на волю. Остальные при деле: вывозят добычу – то, что имеет хоть какую-нибудь ценность.

Подтягиваются вернувшиеся с работы жители соседних районов. Им тоже может приглянуться какая-нибудь табуретка, или цветочный горшок, или этажерка. В хозяйстве пригодится – хотя бы до того момента, когда день избавления от хлама будет объявлен в их районе.

К вечеру все самое интересное уже разберут.

Найдет себе место в квартире на втором этаже радиоприемник, вынесенный с первого этажа. Нелюбимая прежними владельцами прабабушкина статуэтка пополнит коллекцию собирателя довоенного фарфора. Стол, служивший трем поколениям жителей дома на улице Доб, послужит еще – теперь уже жителям соседней Королевской улицы. Торшер без лампочки успеет сменить трех хозяев, подорожать и подешеветь и, наконец, уедет в провинцию, за Тису. Чайник с пионами и бабочками переместится недалеко – на соседнюю улицу, в ромкочму «Симпла» или «Фогаш», в один из молодежных клубов, где и найдет себе место, будучи приклеенным за донышко к потолку, рядом с портретом Джима Моррисона, между детской коляской 1950-х годов и связкой кукол Барби.

Утром на улицах останется только абсолютный, стопроцентный хлам вроде разбитого унитаза или вконец развалившегося дивана. Приедут огромные мусоровозы, рабочие погрузят в них мусор и рухлядь, подметут тротуары, потом явятся поливальные машины, смоют пыль, и город снова станет самим собой.

Из детской книжки

«Мужчина со второго этажа схватил радиоприемник, который отправила на свалку тетенька с первого этажа.

– Зачем он вам? – удивилась бывшая хозяйка радиоприемника.

– В хозяйстве пригодится, – уклончиво буркнул мужчина, и тетенька тотчас пожалела, что выбросила вещь. Но сделанного не воротишь.

Зато ей приглянулся порванный абажур, с которым расстался как раз этот жилец со второго этажа.

– Для чего он вам? – подозрительно уставился на нее мужчина.

– В хозяйстве пригодится, – хихикнула тетенька.

Мужчина вмиг раскаялся, что поспешил выбросить абажур, но теперь уже ничего не поделаешь».

Пал Бекеш и Левенте Сабо. Сокровища на улице Сына Белой лошади

Три лица королевской улицы

Королевская, Кирай, Király utca, отделяет друг от друга два центральных района. С одной стороны – солидный Терезварош, где вальяжно располагаются проспект Андраши с дорогими магазинами, Опера, Западный вокзал, с которого отправлялись в Вену император с императрицей, и самое старое на континенте метро. С другой – не похожий на прочие районы Пешта вольный Эржебетварош, где Еврейский квартал с четырьмя синагогами, монументальная живопись на брандмауэрах и не поддающиеся учету молодежные клубы и пивные дворы.

На левой, терезварошской, стороне улицы Кирай то и дело попадаются синие ящики для собачьих какашек. На них нарисована длинная-предлинная такса и написан текст, содержание которого при незнании венгерского языка ожидается примерно таким: «Граждане-товарищи, оставлять собачьи экскременты на улице воспрещается, за нарушение – штраф», и пр. Не совсем… Надпись читается так: «Даже терезварошская собака сама за собой убрать не может». Точка.

А на правой стороне улицы – уже другой район. Мэр Эржебетвароша сам такой тонкой фразы про собаку не придумал, просто так чужую идею позаимствовать – не может. На правой стороне ящики стоят зеленые, обыкновенные, с нарисованным собачьим силуэтом, без надписей. Зато в этом районе – скопление самых интересных будапештских стенных росписей, муралов. Одна из них, в самом начале улицы изображает старинный фонарь; впрочем, что значит «старинный»? Вот он – здесь же, сегодняшний. Ниже – надпись в три строки: «Király utca – a legpestibb utca». То есть «улица Кирай – наипештская, самая пештская улица, из пештских пештская, квинтэссенция пештскости».

В XVIII веке, во времена Австрийской монархии, называлась она по-немецки Mittermayerische gasse, затем Английской улицей, а после Венского конгресса – улицей Трех королей, пока не стала, наконец, просто Király utca, что вообще-то правильнее переводить не прилагательным «королевская», а существительным в именительном падеже, «Король-улица», жаль, по-русски звучит непривычно.

О том, почему она самая пештская, представление дает фотография Имре Кински 1929 года. На фотографии дама в модной тогда глубокой шляпке, отвернувшись от коляски с младенцем, замерла перед витриной; девочки-подростки с той же витрины не сводят глаз, одна из них открыла рот от восторга. «Толпы автомобилей были на этой тесной улице, всяческих автомобилей, которые только можно встретить в городе. Нагруженные повозки приезжали и уезжали… Перед каждым магазином расставлены были тележки, как будто с утра до вечера целая улица собиралась переезжать с места на место. Ящики с лимонами, апельсинами, фигами сгружались у открытых ворот во дворах. Без перерыва следовали магазинные двери одни за другими, в каждом продавались разные товары, и только лавочники были одинаковы…»[134] До Второй мировой это был венгерский Кузнецкий мост – увешанная вывесками и рекламами улица, царство коммерции, ресторанно-магазинный рай. Потом, с 1950 по 1990 год, улица носила имя Маяковского и выглядела так, как полагается выглядеть улице Маяковского. К началу нового тысячелетия она пришла в полное запустение. С 2010-х начала оживать заново и меняется едва ли не каждый день.

Нижеследующее – моментальный снимок: три лица улицы по состоянию на 2016 год.

Итак, от площади Ференца Деака до Большого бульвара, вечер пятницы.

Начинается улица справа от большого желтого здания, регулярно провоцирующего типичный будапештский диалог: «А это что? Дворец? – Это? Дом. Люди живут». Имя его – «Анкер», якорь. Ближе к вечеру никакого указателя не потребуется. Группами, парами и поодиночке, местные жители и туристы, вида разгульного и приличного, молодые и нет – все пешеходы вливаются в эту улицу, как вода в проложенный для нее канал, и надо лишь следовать за идущими впереди.

Поверх голов видно: дома на улице старые, и то, что можно отреставрировать, активно реставрируется. На месте того, что уже не вернуть, встают плотно, как новый гардероб в прихожую, отели, офисные центры и хостелы. Встают вровень, по красной линии, не выше окружающей застройки, с типичным будапештским смирением, предписывающим новым зданиям держаться в тени старых. На одном таком старом доме в начале улицы – рельефы в духе одомашненного бидемайером ампира: младенцы-путти предаются ежедневным мещанским занятиям, разжигают печку, что-то рисуют. Это один из немногих «допотопных» домов Пешта, то есть переживших наводнение 1838 года. Отреставрированный, жилой.

Когда же и реставрировать уже невозможно, и сносить жалко, появляется компромиссное решение – монументальные росписи по старым стенам, особенно в этом районе. И на улице Румбах Шебештьен, что справа, мелькнет на брандмауэре портрет императрицы Елизаветы: это уже Эржебетварош, город Елизаветы.

Еще шаг – и перед путешественником распахивается жерло дворов Гожду. Эта анфилада из старых пештских двориков, протянувшаяся от улицы Кирай до улицы Доб, за последние пять лет обросла ресторанами и кафе, как жарким летом обрастает стена диким виноградом. Ночи Гожду-удвар не знает, как не знает паузы в праздниках: Рождество по юлианскому календарю плавно переходит в Хануку и Новый год, они – в Рождество православное, а оно – в Новый год по-китайски, и где-то между ними вклинится еще стартующий отсюда же забег голых Санта Клаусов. Это зимой. В прочие времена года поводов не требуется вовсе: столики с бодрой готовностью с утра и до утра ждут желающих приобщиться к вечному празднику в жанре «выпить и закусить». «Будьте готовы! – Всегда готовы!»; кто ж знал, что это про уличные кафе…

Следующий дом – о другом. В нем тоже кофейни, тоже кондитерские и сменяющие друг друга магазинчики цветов или модных дизайнерских штучек или секонд-хэнд, или все сразу. Как обычно, посередине фасада – двери, ведущие во внутренний дворик. И внезапно табличка: «Во дворе – стена гетто». Все стены Будапештского гетто при освобождении Красной армией были разрушены, этот фрагмент восстановлен – как память. Нужно дождаться, когда дверь откроет кто-нибудь из жильцов, и пройти внутрь. Стена будет дальше, во втором дворике. Удивительным образом именно она, сложенная из грубых камней, чередующихся с полосами кирпича, выглядит самой ухоженной. На лестнице же там темно и почти не осталось штукатурки, и насквозь проржавели ограды галерей. По двору бегают цыганские дети, без интереса и стеснения поглядывающие на незнакомцев: иностранные гости в этом дворе не редкость.

Еще шаг, и направо сворачивает улица Казинци, та самая. Кафе, дом с мемориальной доской, сообщающей, что здесь были отпечатаны первые венгерские игральные карты, хореографическое училище, два пивных двора (на стене – многометровое изображение чем-то закусывающего Минотавра, напротив – графическая композиция про Будапешт и сова в полете), ресторан в автомобиле, бар «Liter» и напротив бар «Méter», где алкоголь продают метрами (и можно провести между ними выходные, выясняя, сколько литров в метре и метров в литре), перекресток, откуда раньше было видно Жужанну в дверях «той» овощной лавки, а теперь готовится новая роспись, Ортодоксальная синагога, кошерный ресторан, полуподвальная галерея андеграундной живописи, кошерная пиццерия, Педагогический университет, Музей электротехники, совмещенный с рестораном «Тесла», двор уличного фастфуда, ритуальная иудейская купальня-миква и знаменитая ромкочма «Симпла», где пиво, музыка, молодежь, лавки, сделанные из отслуживших свое скейтов, и диваны из распиленного пополам «Трабанта», светильники из икеевских пластмассовых ведер, пиво. И туристы со всей Европы.

Если туда, вправо, на улицу Казинци, все же не сворачивать (хотя хочется), а пойти дальше, вперед, то вплоть до бульвара будет тянуться кусок улицы, по которому можно судить, какой она была года два-три тому назад. Это тот случай, когда бессмысленные граффити на стенах не вызывают обиды и раздражения: дома в таком состоянии, что граффити их, пожалуй, даже украшают.

Архитектурные красоты попадаются, но глаз выхватывает не их. На правой стороне улицы, напротив церкви святой Терезы, летом 2015 года появились еще две таблички из тех, что называются «камни преткновения». «Itt lakott…»[135]: Пал Киш и его жена Илона. Она убита в 1944-м, он в 1945-м. Ему было пятьдесят пять лет: он 1890-го года рождения. Ей сорок восемь: она родилась в том самом 1896 году, когда Будапешт самозабвенно праздновал Тысячелетие Венгрии и никто не мог вообразить, что ожидает мир в наступающем через четыре года столетии.

Перед Большим бульваром невозможно пропустить фантастическое здание Академии музыки. Здание выражает то настроение предвоенной Европы, когда пышная буржуазная эклектика Оперы или кафе «Нью-Йорк» начала выглядеть устаревшей и старомодной[136], а слово «буржуазный» у молодых литераторов стало превращаться в синоним пошлости и приземленного, ограниченного мещанства… Смена поколений: дети зрителей Оперы стали взрослыми, и захотелось чего-то более острого, нервного, но – не менее пышного, а по возможности еще более шикарного. Задача трудновыполнимая, но Будапешт справился. Теперь в фойе Академии путешественник рискует в полной мере пережить то, что вслед за Стендалем называют «флорентийским синдромом». По логике улицы Кирай находится здание Академии на левой, приличной, Терезварошской стороне.

Далее, от Большого бульвара до Варошлигетской аллеи – воспоминания о былом благоденствии.

Улицу пересекает Большой бульвар; слева он носит имя Терезы, справа – Елизаветы (в обоих случаях речь идет сразу о святой и об императрице). Улица – стрела, бульвар, идущий по дуге через весь Пешт от Дуная и до Дуная – лук. Самый длинный в мире шестивагонный пятидесятиметровый желтый будапештский трамвай ходит как раз по бульвару. Улица Кирай разрезает его почти пополам и, как стрела, летит дальше.

Архитектура здесь все та же, австро-венгерская – доходные дома под черепичными крышами, торжественные двери, треугольные фронтоны над окнами. Иное – состояние и настроение. И население. Построенные в конце XIX века, дома эти после социальных катаклизмов века ХХ стали местом жительства не то чтобы люмпен-пролетариата, но людей, до «среднего класса» не дотягивающих. Это мелкая буржуазия, лавочники, хозяева мастерских по ремонту часов и обуви, писчебумажных и овощных магазинчиков, парикмахерских на два кресла, китайских закусочных, простецких пивных. И их же посетители. Фасады обшарпаны. Вывески – только на венгерском. Ремонта не было с юбилейного 1896 года. «Трабанты» здесь – не деталь интерьера молодежного клуба, а средство передвижения. Мужчины бредут по тротуару в шлепанцах, в шортах, подозрительно напоминающих семейные трусы, и в китайских майках навыпуск. Женщины пенсионного возраста, выходя в лавку за хлебом и молоком, не надевают лифчиков. В лавках здороваются друг с другом и знают по именам продавцов: все свои.

Сквозь мельтешение самодельных вывесок проглядывает былое благополучие: балконы с внушительными балюстрадами, просторные эркеры, львиные морды на замковых камнях арок. Внутренние дворики в этих домах столь же обязательны, как и в остальном Пеште, но хвастаться ими жители не торопятся – нечем.

Еще перед Большим бульваром на улицу Кирай выезжает троллейбус номер 78; далее он будет сопровождать нас почти до конца пути. Самое время заметить, что троллейбусы в Будапеште бывают только семидесятые: № 70, № 71, № 72 и так далее. Есть еще пяток 80-х, но ни 1-го, ни 10-го, ни 20-го. Так и было задумано. Первая постоянная троллейбусная линия была открыта в Будапеште в 1949 году. Это был подарок коммунистической партии и советского народа трудящимся Венгрии в честь семидесятилетнего юбилея товарища Сталина[137]. Маршрут, в простоте душевной или с непонятной для Москвы хитростью, так и назвали – номер 70. Жители города про эту подробность собственной истории знают, с удовольствием как байку пересказывают туристам, но изменять номера маршрутов не торопятся. И не по причине ностальгии по советской эпохе (она если отчасти и есть, то по «гуляш-социализму», по временам кадаровским[138], но никак не сталинским, не «ракошивским»).

Когда троллейбус пересечет площадь, улица Кирай снова сменит облик, характер и теперь даже имя.

Последний участок, от площади Лёвёлде до парка Варошлигет – дачная местность. Завершающий отрезок улицы называется Варошлигетской аллеей.

Это действительно аллея: ставшая внезапно в два раза шире улица разделяется на три проезжих части и четыре тротуара. Шелестят листвой деревья. Пахнут цветы. Разом, как отрезали, пропадают дешевые харчевни и дядечки в шлепанцах.

На границе между двумя мирами установлен памятник. На камне вполоборота, откинувшись назад, в позе неустойчивой и неуютной сидит человек, втянув голову в плечи. Зовут его Артур Кёстлер.

Родился в Будапеште, в еврейской семье, был единственным ребенком. Поступил в Вене в Императорско-королевский политехнический институт и немедленно заразился идеями Теодора Герцля. Герцль умер за год до рождения Кёстлера, но биографию начинал точно так же: Пешт – Вена – университет. Главная идея Герцля сформулирована в книге с исчерпывающим названием «Еврейское государство. Опыт современного решения еврейского вопроса», вышедшей в Вене в 1896 году, то есть в том самом, когда Будапешт с азартом праздновал Тысячелетие обретения родины. Любопытно, отмечал ли кто-нибудь эту календарную подробность: 1896-й год – юбилей обретенного государства и первый замысел государства планируемого?

Не окончив учебы, Кёстлер уехал в Палестину, где работал как журналист, много путешествовал, брал интервью у королей и президентов. Вернулся в Европу. Год проработал в Париже. Переехал в Берлин. В 1931 году участвовал в полете на немецком дирижабле «Граф Цеппелин» в Арктику, затеянном на волне всеобщего энтузиазма и надежд на сотрудничество Советской России и Европы.

Увлекся идеологией коммунизма, как прежде идеями сионизма, и вскоре вступил в Коммунистическую партию Германии. В начале 1930-х совершил большое путешествие по Средней Азии. Трудно сказать, стала ли Средняя Азия за полвека между визитами Вамбери и Кёстлера заметно гостеприимнее к иностранцам, но живым вернулся. Желая изучить на месте опыт построения коммунизма, поехал в 1932-м в Советский Союз. Через Украину. Поездом. Получил много впечатлений: «На каждой станции толпились оборванные крестьяне, протягивали нам белье и иконы, выпрашивая в обмен немного хлеба. Женщины поднимали к окнам купе детей – жалких, страшных, руки и ноги как палочки, животы раздуты, большие, неживые головы на тонких шеях. Сам того не подозревая, я попал в эпицентр голода 1932–1933 годов, который опустошил целые области и унес несколько миллионов жизней…»[139].

В 1933-м вернулся в Европу, но уже не в Германию (что понятно), а во Францию. В июле 1936-го началась Гражданская война в Испании, и Кёстлер отправился туда. Искал доказательства прямого участия фашистской Италии и нацистской Германии в войне на стороне Франко. Публиковал статьи и репортажи. Был арестован франкистами. Приговорен к смертной казни по обвинению в шпионаже. Пять месяцев провел в камере смертников. Пишут, что на стене камеры выцарапывал математические формулы. Казни удалось избежать чудом: Кёстлера обменяли на жену франкистского летчика.

По возвращении во Франции поправил свои дела, быстро написав на заказ «Энциклопедию сексуальных знаний». Началась Вторая мировая война. Маршруты Кёстлера: Северная Африка, Лиссабон, Великобритания. И шесть недель в английской тюрьме за незаконный въезд в страну. Служил сапером, писал листовки для немецких солдат, участвовал в пропагандистских радиопередачах на немецком языке, дежурил по ночам во время воздушных тревог и водил санитарную машину. В 1941 году опубликовал в Великобритании роман «Слепящая тьма». До этого Кёстлера в СССР знали и печатали. После выхода романа о Кёстлере упоминать перестали: речь там шла о московских процессах 1936–1938 годов.

Написал семь романов, драму и несколько томов документальной прозы, в том числе о войне в Испании и о хазарах-иудеях, которых считал предками евреев-ашкеназов. Покончил с собой в семьдесят семь лет. Биография, которой хватило бы на десяток жизней.

Сразу за памятником Кёстлеру начинается Варошлигеская аллея – мир частной жизни. Изящные виллы и окруженные садами особняки строили здесь те, кто мог себе это позволить – по своему вкусу, по индивидуальным, естественно, проектам, часто в том стиле, который в России назывался «модерн», а в Австро-Венгрии – «сецессион». Это уже ХХ век, самое начало его, когда никто еще не подозревает о том, что «прекрасная эпоха» доживает последние годы. Характер зданий выдает в архитекторах и заказчиках людей последнего австро-венгерского поколения; оптимистическая эклектика Миклоша Ибла их взглядам на жизнь более не соответствует. Каждый дом отгораживается от тротуара пусть прозрачным и ажурным, но забором, отодвигается вглубь участка, прячется за деревьями и ни в коем случае не соприкасается стеной с домами-соседями, как то было обычно в городах уходящей эпохи. И вместо красной герани на окнах – олеандры и магнолии вдоль дорожек.

Последнее здание по левой стороне ставит точку в прогулке по имперскому Будапешту – прямоугольное сооружение на бетонных столбах с рельефом в духе плакатного соцреализма, построенное в 1954 году в качестве Дома культуры строителей; аллея тогда носила имя Максима Горького.

Заканчивается аллея и вместе с ней улица Кирай у начала парка Варошлигет, там, где в коммунистические времена стояла 25-метровая статуя Сталина и проходили первомайские демонстрации. В первый же день революции 1956 года, 23 октября, ее сбросили с пьедестала. Сейчас на ее месте – большой монумент в честь событий 1956 года, представляющий собой лес из вертикально установленных металлических балок, как будто взламывающих в движении мостовую.

Дальше – парк.

Хроника мелкой коммерции

«…Я иду торговать на блошиный рынок. Путеводители о нем не слишком распространяются. Непременно упоминая «Эчери» (большой и знаменитый рынок подержанных вещей на улице Надькёрёши), об этом, действующем в центре города в парке Варошлигет, они почему-то молчат. А зря!

Торговая жизнь начинается рано утром. Ворота откроют в восемь, но уже с половины седьмого вдоль забора выстраивается очередь торговцев с ящиками, коробками и сумками. Кто пришел первым, тот и занял хорошее место, прочим – что останется. Ближе к открытию мимо очереди, не торопясь, проходят постоянные продавцы, обладатели абонементов и закрепленных за ними на весь сезон торговых мест. А за полчаса до того, как двери откроются, успевает собраться и еще одна очередь – покупателей.

Я покупаю билет и талончик на стол, который нужно взять здесь же, у входа, и самостоятельно отнести на место торговли. К левому боку прижат стол, в правой руке – сумки, и вперед! Но куда идти не сразу и поймешь: эти, с абонементами, уже заняли все сладкие места вдоль главной дорожки. Нахожу участок где-то во втором ряду. Упитанный дядечка, глядя на мои старания, замечает: «Это – цыганское место». По интонации понятно, что человек хочет предупредить: занято. Что ж, встаю в третьем ряду. Товара у меня немного, да и смысл затеи больше познавательный, чем коммерческий. Знакомлюсь с соседями.

Слева тетушка средних лет раскладывает на столе посуду столетнего возраста. Медные кувшины и тазы для умывания остались еще с тех времен, когда в городе не было водопровода. Но эти – явно не из бедного дома: у них фаянсовые ручки в мелкий голубой цветок. Фарфоровые тарелки, тоже явно габсбургской еще эпохи, продаются вместе с полочкой тех же времен, они выставлены на ней в три этажа лицом к зрителю: и удобно и красиво.

Справа молодой черноволосый мужчина предлагает за недорого турецкие майки. Скоро выясняется, что сам он сириец, женат на венгерке, живет в Будапеште уже двенадцать лет, говорит по-здешнему более-менее сносно. Удивляется: «Я – сириец, а сыновья – венгры! Только по-венгерски и разговаривают…» Жалуется на тяжелые времена, на кризис, на то, что туристов мало.

Вдоль стены разместился торговец живописью. Виды Венеции, обнажёнка и местный специалитет – фантазии на тему Альфонса Мухи. Зрителей он собирает немало, с некоторыми затевает высокоинтеллектуальную, как видно, беседу. С размахиванием руками, с тыканьем пальцем в самые примечательные места, с демонстрацией обратной стороны холста и отдельно – рамы… Но в конце дня погрузит полотна обратно в тележку и увезет, так ничего и не продав.

Чуть дальше стоит мама с мальчиком лет восьми. Она продает бывшее в употреблении кожаное пальто, одеяло, занавески, что-то еще из домашнего тряпичного хозяйства. Мальчик на ящике разложил собственный товар – игрушки, которые стали ненужны и неинтересны. Я видела эту семью еще в очереди: их привез на машине папа, выгрузил, уехал по своим делам. То есть пальто и пластмассовые кубики появились здесь не по причине крайней бедности их обладателей, когда нужно выручить хоть копейку. А потому что – не выбрасывать же!

В самом деле, дарить старые вещи можно лишь тем, кто заведомо беднее тебя, выкидывать на помойку – грешно, а продать «за три копейки», за пятьсот форинтов, тому, кому эта вещь еще пригодится, пожалуй, разумно и гуманно. Разве нет?

«Тешшэ-эк!» – зазывают покупателей продавцы.

«Tessék» – это универсальное венгерское слово, означающее почти все что угодно, в диапазоне от «Пожалуйста, проходите!» до «Простите, что вы сейчас сказали, я не расслышал?» Мое «tessék» мигом выдает во мне иностранку, и посетители рынка, вместо того, чтобы смотреть товар, затевают разговоры на тему «А вы откуда?». Вспоминают, кто постарше, русские слова, выученные в школе («Спа-си-бо!»). Или напевают русскую народную песню, здесь знакомую каждому: «Танцевала репка с маком, а петрушка с пастернаком». В России я ее ни разу не слышала.

Между тем погода портится, поток покупателей заметно редеет, собирается гроза. Похоже, торговля на сегодня закончилась. Сосед справа, сириец, упаковывая свои майки, предлагает бизнес: он, мол, за три тысячи форинтов возьмет мой товар и попробует попродавать завтра. Э, нет, дорогой, за эти деньги ты как раз окупишь и стол, и место, а выложишь ли мой товар – еще неизвестно. Предложение с благодарностью отклоняется.

Резкий порыв ветра внезапно опрокидывает у соседки слева ту самую полочку со старинными тарелками. Тарелки с грохотом падают прямо на медный рукомойник и… И ничего. Вещи, сделанные при Франце Иосифе, пережили две мировые войны и пятикратную смену политической системы. Переживут и летнюю грозу. Хозяйка ставит на место полку и собирает в сумку так и не проданные (это минус), но и не разбившиеся (это плюс) фарфоровые тарелки с синим орнаментом.

Рынок закрывается. Начинается дождь».

Районное соседство

Характер у каждого района Будапешта свой. И если оставить в стороне совсем уж деревенского или социалистического вида окраины, то в центре картина вырисовывается ясная.

Первый район, Vár, Крепость, или Замок, как и вся Будайская сторона, наполнен воспоминаниями о великом прошлом.

Находящийся в Пеште Пятый район в той части, что называется Белварош, Belváros (имя хочется прочитать по-французски, как belle варош, «прекрасный город», но по-венгерски будет «внутренний город»), – это гостиная города: дорогие отели, шикарные рестораны, сувенирно-туристическая улица Ваци, ярмарки. Он же, но в части под названием Липотварош, «город Леопольда», – почти Сити: Парламент, главный храм, министерства. И если в Белвароше на первых этажах домов сплошь кафе, разбавляемые сувенирными магазинами, то здесь что ни вывеска – то «Нотариус», или «Адвокат», или «Юридическая контора».

От Шестого до Девятого – районы нанизаны, как бусины на нитку, на линию Большого бульвара, каждый назван именем кого-нибудь из правителей, от святого Иштвана до императора Франца I.

В названиях центральных районов сохраняется слово «город», что не дает забыть о принципиальной самостоятельности районов, куда большей, чем это привычно по российскому опыту. Среди прочего, каждый район считает необходимым иметь улицы, названные важными для венгров именами. В результате улиц Шандора Петёфи в Будапеште – четыре штуки, улиц Ференца Деака – шесть. Имя князя Ракоци в наименовании улиц и площадей венгерских городов появляется так часто, что журнал «TimeOut» как-то назвал его «принцем улиц». А улиц поэта Яноша Араня, прославившегося в 1846 году первым поэтическим произведением под названием «Потерянная конституция», затем написавшего трилогию о народном герое Тольди и переводившего на венгерский язык Шекспира, насчитывается в Будапеште одиннадцать штук: в II, IV, V, XV, XVI, XVII, XVIII, XIX, XXI и XXIII районах.

Монолог заказчика дома под именем bánd-ház (1910) на улице Nyár, воображаемый

«Хотелось бы такого, понимаете, современного, такого, знаете ли, энергичного, и трагичного в чем-то, и вечного, как античный мир, и несколько даже воинственного, в духе Ницше, хотя он, конечно, в радости жизни ничего не понимал, поэтому и завитушки, пожалуйста, тоже, как без них. Только пусть будут изящные. Но строгие. Тонкие. В балконной ограде, не более. А вот на колоннах этих завитушек – как, волюты на капители? – нет, их не надо. Но колонны – обязательно. И то, что вместо плоской стены выпуклые эркеры и заглубленные лоджии, – это хорошо, это про сложность духа наступившего века. И что вместо ровного карниза поверху – этот как бы фронтон, но без карниза вообще, – это тоже хорошо, это устремленность, это динамика, это бесстрашие и где-то даже «бездны на краю»… То, что надо!»

Ромкочмы Пешта

Днем их не разглядеть и не заметить. Тянется вдоль улицы ряд домов, построенных в позапрошлом веке еще, при Франце Иосифе, вплотную друг к другу, одним сплошным кварталом от перекрестка до перекрестка. В нижних этажах по большей части магазинчики или парикмахерские. Вот индийский вегетарианский ресторан, вот приемная дантиста, вот мастерская по ремонту велосипедов, вот ворота закрытые. И в следующем доме – тоже ворота закрытые.

Правильно: еще не вечер. Откроются они после полудня, часа в четыре. И будут открыты до рассвета. Это молодежные клубы с пивом и музыкой. Ромкочмы, если по-венгерски.

В новостройках они невозможны. Нужен именно такой старый город, с плотной, кварталами, застройкой, как на Петроградской стороне в Петербурге. Дома должны примыкать вплотную друг к другу, как зубы, как ягоды в виноградной грозди, а не стоять одинокими башнями посреди пространства, как это стало повсеместно обычным после Ле Корбюзье. Без пустот, сплошным фасадом, так, чтобы всем было очевидно: город – большое каменное тело… Но тело это старое, хорошо пожившее, а, значит, утраты и руины в нем неизбежны. Где-то дом состарился настолько, что жить в нем уже нельзя: стоят вокруг двора каменные стены, смотрят пустыми окнами квартир сквозь кружевные перила галерей. Где-то нет и самого дома после бомбежек 1944-го, только темные следы на стенах домов-соседей – здесь была крыша, здесь световой колодец…

В такие пустоты город и запускает молодежь. И молодежь обживает их, украшая по собственному вкусу и по карману. На стены – плакаты, или зонтики россыпью, или живопись высотой в десяток метров. Во двор – столики. У задней стены пристроится барная стойка, сцена, пульт диджея – что там еще нужно для счастья в двадцать лет?

Но это Будапешт, а значит, здесь будет своя атмосфера, свой дух, который не спутать ни с чем. На стойке будут стоять в ряд прикрученные к столешнице старые мясорубки десяти разных фасонов. Дверной проем весь покроется эмалированными табличками с прежними названиями улиц. Из-под галерей будут свисать композиции из раскрашенных в разные цвета велосипедов, венских стульев и чугунных кружевных опор от швейных машинок «Зингер». Над столиками, вперемешку с потемневшими еще до Второй мировой войны зеркалами и живописью в золоченых рамах, обнаружится распластанный по стене, поверх желтого кирпича с остатками серой штукатурки, как шкура неизвестного зверя, остов рояля.

Это Будапешт. Здесь «старое» вовсе не означает «никому не нужное», а «новое» вовсе не требует для себя чистого листа. С чистого листа здесь не начинают – предпочитают наращивать новое вокруг старого, вплетать одно в другое. Как в живой природе, где старый лист соседствует с новым, увядший цветок – со свежим бутоном, засохшая ветка – с веткой зеленеющей.

Это город. Он бывает разгневанным и буйным. Иногда. Бывает доброжелательным и мирным – в обычное, нормальное, не нуждающееся в революциях время. Он хранит свои состарившиеся трамваи, дома и храмы. И с легкостью находит новое место для древних стульев, комодов и швейных машинок «Зингер».

А уж собственной молодежи он точно место найдет: эти ромкочмы, или руин-пабы, появились в городе лет десять назад, всем понравились и стали еще одной достопримечательностью Будапешта, наряду со зданием Парламента и Рыбацким бастионом.

Так что надо выучить новое слово. Romkocsmа: корень rom – от слова «руина», «разрушение», kocsmа – то же, что «корчма» в языках-соседях. Получается «ромкочма». Стоит запомнить. Пригодится.

Секрет ночного клуба

По воскресеньям главный городской рынок в Будапеште закрыт. Обычно-то здесь тусуется молодежь всего Будапешта, и в пятницу вечером не протолкнуться.

Родители беспокоятся: в каком таком злачном месте чадо поводит вечера? Не обидят ли его там? Не научат ли, хуже того, плохому?

А в воскресенье сами идут сюда же за колбасой, медом и капустой. Оглядываются по сторонам. Присматриваются к интерьеру и посетителям. «Ну, ничего, приличное место. Пусть ходит».

Идучи за капустой и паприкой, берут с собой внуков. Внукам там – и леденец на палочке, и кнопки, которые нажимаешь – над головой звенит, мигает и светится, и чашка горячего какао с молоком. Внуки устраиваются поудобнее за столами, разрисованными разноязыкими надписями, оглядываются по сторонам. «Вырасту – сам сюда буду ходить, без бабушки».

Будапештская битва подушками

В апреле в Будапеште начинает бушевать весна. Зацветают деревья и принимаются немилосердно орать по ночам птицы. Учиться в этих условиях нет никакой возможности. И тогда студенчество Будапешта договаривается о месте и времени, сбивается в кучу и начинает битву подушками. На набережной Дуная возле моста Свободы, или на площади 15 марта, или на площади Героев – как сложится. Девушки приносят свои подушки – новенькие, только что специально для этого купленные – в пакетах и сумках. Сразу и не разглядишь. Мальчишки, студенты-первокурсники по виду, несут подушки, гордо закинув на спину. Этакие Давиды с пращей за плечами, в куртках и майках.

На месте ждут фотографы – куда ж теперь без них! И трое-четверо ребят в фиолетовых футболках – это организаторы. Инвентарь – рупор, чтобы отдавать команду к началу битвы, и баллоны с краской, чтобы трафаретить на подушках что-нибудь боевое и духоподъемное. Подходит парень в остроконечной меховой шапке, как у мадьяр-кочевников, и со здоровенным бубном в руках. Он здесь важная фигура. Его дело – задавать сражению правильный ритм.

Собрались, поздоровались со знакомыми (девушки обязательно целуются в обе щеки, парни – часто тоже), потолкались для разминки, попрыгали на одном месте. Ведущий дал команду в мегафон. Ударил бубен… И началось! Двести человек с детсадовским азартом лупят друг друга подушками, прыгают и хохочут. Девушки забрались парням на плечи и самозабвенно машут подушками сверху вниз, налево и направо. Мальчишка в желтой куртке верхом на папиных плечах проплывает сквозь толпу, как фрегат под парусами; хохот и визг, веселая толкотня и то упоение, которое поэт искал в бою, да не знал, что бой – подушками.

На десятой минуте лопается по шву чье-то «оружие», и первый пух летит над битвой, запутываясь в кудрях и налипая на шарфы. В правилах на этот счет сказано, что предпочтительнее подушки с искусственным наполнителем… Но и они лопаются на двадцатой минуте боя. Вот уже под ногами крутится белое легкое месиво – последний привет всем надоевшей зиме. Подушки мелькают над головами, а сверху на все это буйство невозмутимо смотрят каменные статуи…

Битва подушками – развлечение международное. В мире проходит уже не первый год, обычно в первую субботу апреля. Идут подушечные баталии в Нью-Йорке, Вашингтоне, Париже, Будапеште, Варшаве, Гонконге, Амстердаме, Лондоне. В Минске, говорят, запретили.

Похоже, города делятся на те, что могут себе позволить битву подушками, и на те, что не могут. Это вопрос характера городской жизни. Должен ли градоначальник с подозрением относиться к таким акциям? Следует ли мирным гражданам опасаться бойцов, вооруженных подушками? Необходимы ли при этом турникеты, входные рамки и системы ограждения? И сколько полицейских должны контролировать ход несанкционированного подушечного мероприятия?

Те, кто запрещают подобные действия, опасаются, видимо, что в них выплеснется накопленная агрессия, что они станут очагами негативной энергии. Им, мол, подушками подраться разреши, так они и с дубинами, глядишь, пойдут! Будапештскую подушковую битву, по-венгерски – párnаcsata, «парначата», никто не контролирует. Собирается молодежь через Facebook, сама себе устанавливает правила (главные: нападать только на тех, у кого в руках подушки; фотографов не трогать; за собой убирать), сама, наигравшись вдоволь, через час расходится.

Бой – но подушками! Выплеск молодой буйной энергии – но в такой форме, что понимаешь: безопасность окружающих – аксиома, не требующая отдельных объяснений. Школа самоорганизации для горожан, если угодно: раз могут собраться для развлечения, то, потренировавшись, смогут и для дела (во всяком случае, политические демонстрации самоорганизуются тут тоже без проблем). Все просто, все просто – доверие и взаимоуважение, причем и то и другое в статусе не декларации, не закона, а всеобщей привычки, которую никому и в голову не приходит обсуждать… Дух города, короче говоря. Характер. Стиль. Образ жизни.

В воздухе белый пух. Бубен замирает, ведущий дает команду и десятки подушек – белых, полосатых, красных – взлетают в воздух. С трамвая бежит запоздавшая компания, издалека размахивая «оружием». Снова трам-пам-пам-пам – последняя решительная атака и… всё. Игра закончилась. Народ целуется, обнимается, собирает в мешки белые хлопья с тротуара и белые пушинки с одежды. Все расходятся – может, по домам, может, по пивным, может, по кофейням. Довольные: сами себе добыли кусочек счастья, причем совершенно из ничего. Солнце как раз из-за облаков показалось.

Голос города

По Эржебетварошу расклеены плакаты – парой, по две штуки рядом. На каждом листе одной черной линией нарисованы глазки с черным же зрачком-кружочком. И фраза. Это диалоги. Примерно так:

– Мы тут вообще что делаем?

– Давай притворимся плакатами![140]

Или:

– Мне рассказать что-нибудь смешное?

– Зачем? Этим?[141]

Нюансы вскрываются, когда выясняется, что игра идет на уровне лингвистических тонкостей языка. Вопрос «Minek?» можно, конечно, перевести словом «зачем», но в форме «De minek?» будет уже значение «А на фига?». Уточняющее «Ezeknek?» – «этим» – можно было понять как «Им?», вот только не говорят по-венгерски про живых людей, используя местоимение Ezek… В итоге получается дразнилка, которую каждый волен применять (или не применять) к себе. При этом клеят такие плакатики именно на «нехорошие» места – на железные будки, на ржавые двери подвалов, на чистой же стене они не попадаются никогда.

Трамвай: два городских сюжета

Летом, по выходным дням, по улицам Будапешта ездят старые трамваи – те, что работали в 1980-е годы, в 1950-е и даже раньше. Они немилосердно дребезжат и качаются, в них нет кондиционеров, и у них непривычно высокие ступеньки. Но пассажиры не жалуются. Разглядывают вывешенные по стенам афиши и вспоминают, в кадрах кинохроники какого года видели эти вагоны: 1930-го, 1950-го, 1956-го?

Среди прочих выходит на маршрут самый старый трамвай, официально называемый BKVT V, собственность музея в городе Сентендре. Ему уже больше ста лет, в чем каждый может убедиться сам: чугунная табличка над колесами сообщает год изготовления – 1912-й.

В тот год Россия праздновала юбилей Отечественной войны, затонул «Титаник», началась первая Балканская война, президентом США стал Вудро Вильсон, Николай Гумилев придумал слово «акмеизм», умер автор книг про индейца Винету Карл Май, Роберт Скотт с командой достиг Южного полюса. И на улицы Будапешта вышел трамвай с деревянным корпусом и номером на боку – 1074. Их так и называли – «тысячные». Причем это был не первый трамвай Будапешта. Самые первые, немецкой фирмы Сименс, поехали по городу в 1887 году, а до того, еще с 1866-го года, по специально проложенным рельсам вагончики возили лошади.

У деревянного «тысячного» – в отличие от нынешнего шестивагонного желтого красавца – только один вагончик. В салоне лавки из реек. Экологически чистый, сказали бы сейчас, интерьер – только дерево, кожа и медь. Медные поручни прикреплены к спинкам деревянных сидений. Кожаные петли свисают с потолка – держаться на поворотах. И кожаный же ремень проходит по потолку сквозь весь вагон: собираясь тронуться, вагоновожатый дергает за него, и на задней площадке молоточек ударяет в звонок – дзынь, поехали! Вагоновожатый (в венгерском тоже есть такое слово – villamosvezető!) чем-то похож на бравого солдата Швейка – в синем форменном мундире и синей же фуражке с высокой тульей по старой австро-венгерской моде. На каждой остановке, обращаясь к людям, ждущим трамвай на улице, он объясняет, что это особый дополнительный рейс в рамках программы «Nosztalgia járat», что обычный трамвай придет через несколько минут, а за поездку на этом надо заплатить чуть больше, чем обычно. Реакция – разная.

Кто-то с удовольствием запрыгивает в этот движущийся экспонат, кто-то, оказывается, уже с утра караулил его с фотоаппаратом наизготовку, а кто-то остается ждать следующего. Остаются, прежде всего, пенсионеры. Льготы на «Ностальгия-рейсе» не действуют, а любопытство можно вполне удовлетворить внешним осмотром. Однако внукам на него – показывают.

Когда такой трамвай ездит по набережной, вдоль роскошной панорамы Дуная, от туристов, понятное дело, отбою нет, и финансовый план ретро-трамвай выполняет полностью. Но пускают его не только по этим «жирным» местам, но и по дальним окраинам города. Увидеть его можно практически за городом, среди почти деревенской застройки, прудов, где рыбаки сидят с удочками, и заброшенных дач. Иностранных туристов здесь нет вовсе, и выручка будет минимальная. Но что-то заставляет трамвайное управление охватывать «ностальгическими рейсами» и дачные пригороды Буды, и промышленно-спальный Уйпешт. Что? Желание показать эти трамваи прежде всего будапештцам – чтобы любили, гордились, помнили…

А зимой, в предрождественские праздничные дни, по городу ходят трамваи, от дуги до колес опутанные сетью светящихся огоньков, едет по темной улице этакое самодвижущееся облако и сияет.

Мандельштам заметил в те годы, когда порядок жизни начал рушиться: «Нам кажется, что все благополучно только потому, что ходят трамваи»[142]. Трамваи, получается, такой же символ спокойствия и нормального положения дел для городского человека, как кошка на печке и аист на крыше – для сельского. Во всяком случае, в Будапеште именно так…

А это подходит к остановке трамвай № 49. Трамвай как трамвай, желтый. Даже не тот знаменитый будапештский «четвертый / шестой», длинный, как электричка, а обычный, двухвагонный. Народ заходит – и улыбается… Все сиденья и все спинки кресел закрыты разноцветными салфетками и накидками. Красными, желтыми, сине-бело-розовыми вперемешку – это крючком вязали. Лиловыми в белую полоску – это, похоже, на спицах. На поручнях полосатые, как голландские чулки, вязаные чехлы из шерстяных ниток. На боковой стенке – салфетка-солнышко, вязаные цветочки на оранжевой ниточке свисают вниз. Через окно тянется гирлянда из чего-то тоже явно вязаного и буйно разноцветного.

Пассажиры, которые первый раз в этот трамвай попали, улыбаются, оглядываются: да, и позади тоже – весь трамвай от водительской кабины до последней двери выглядит так, будто его поймали, взяли в плен и, пока он не вырвался, сверху донизу оплели, опутали, изукрасили цветным рукоделием.

Мысль простая и очень человеческая – сделать город более обжитым, уютным, более своим. Так, Марина Цветаева, в детстве переписывая в тетрадку чужие стихи, как это делали и делают девочки, поэтически точно сформулировала цель: «Чтоб моее было». «Моее» – верное слово. Как-то случилась непривычно холодная зима, и будапештские вязальщицы одели в шерстяные перчатки руки бронзового Ференца Листа. Кто видел памятник, помнит: руки у Листа там длинные, и длинные-предлинные тонкие заледеневшие на холоде пальцы. Связали ему перчатки, чтобы не мерз. Скульптор на такое обращение с памятником, конечно, тоже не рассчитывал. Но никому не пришло в голову видеть в этом акте хулиганство или, не дай бог, оскорбление памяти гения.

Будапештские сайты, написавшие про обвязанный трамвай, рассказали о чем угодно, кроме того, за что цепляется посторонний взгляд. Мол, участвуют в этой затее около тридцати мастериц. Сначала, пишут, они хотели украсить вязанием автобус, идущий в гору, к Королевскому дворцу, но транспортное управление предложило им вместо автобуса трамвай. Авторы проекта согласились: «Трамвай? Пусть будет трамвай». И все довольны.

Так английский буклет, описывающий архитектурные достоинства здания лондонской мэрии, упоминает все, что угодно, кроме того, что потрясает до глубины души русского туриста: мэрия прозрачна. Здание лондонской мэрии выполнено из стекла, и все происходящее в кабинетах насквозь видно если не с улицы, то с любого этажа внутренней лестницы. Никаких секретов. Ничего такого, о чем не должен знать горожанин, ради которого и на деньги которого мэрия как раз и существует. «Чему удивляться? – не поймет лондонец. – Это же наша мэрия».

«Чему удивляться?» – скажет и будапештец. Наш трамвай, наш город, наш Ференц Лист, в конце концов. Город принадлежит горожанам, и связать цветную накидку на спинку трамвайного сиденья так же естественно, как повесить кружевную занавеску на окно собственного дома.

И то и другое – наше, вот в чем фокус.

Трамвай и скорая

Надо видеть, как в Будапеште гонит по самой середине улицы, по трамвайным путям, завывая, машина скорой помощи, как притормаживают или вдруг ускоряются трамваи, без разговоров давая ей дорогу. Это узаконенный маршрут для экстренных служб: трамвайные пути с упрятанными заподлицо с асфальтом рельсами позволяют полиции, пожарным и медицинским автомобилям развивать максимально возможную скорость. Никто другой на этот путь не покушается – ни чиновники, ни президент с премьером. Скорая мчится с включенной сиреной посреди улицы по трамвайным путям. Трамвай – чье-то спасение.

Трамвай – мифологический герой

Трамвай для Будапешта – нечто большее, чем транспорт. Символ нормальной жизни, маркер благополучия и критерий порядка, а не только средство передвижения. Можно было бы сказать, что так получилось само собой. Просто так. Просто среди руководства трамвайного управления почему-то оказались романтики, не ленящиеся устраивать для горожан летние прогулки на антикварных трамваях. Просто будапештцы почему-то полюбили трамвай больше, чем троллейбус (а это заметно: троллейбусы часто неухожены, в отличие от всегда чистых щегольских трамваев). Просто так вышло…

Не совсем. Мифология – дело рукотворное. Всегда должен быть в начале пути человек, который сделает, скажет, придумает нечто такое, что задаст тон и стиль. Укажет направление. Заложит первый камень.

Для трамвая Будапешта таким человеком стал кинорежиссер Иштван Сабо. Из общей симпатии будапештцев к этому уютному и полезному в городской жизни вагончику он сделал ясный и внятный художественный образ, наполнил смыслом, дал жизнь и характер. И уже в этом качестве ввел в свои фильмы.

Самый известный трамвай Иштвана Сабо – в фильме «Отец»[143], где ему посвящен центральный эпизод.

Весна 1945 года. Война закончилась. Где-то на окраине города стоит пустой трамвай с выбитыми стеклами. К нему выходят двое – мальчик и его отец. Отец пробует толкнуть трамвай, и он сдвигается с места. Тут же появляются еще люди и толкают помятый пустой трамвай по рельсам. Он проскакивает мост, въезжает в город. Пешеходы останавливаются, выходит врач из госпиталя, все новые люди присоединяются к маленькой компании незнакомых между собой будапештцев, и они толкают этот трамвай все вместе.

Рисуют мелом большую единицу на его кабине.

Подбегает женщина с вопросом: «Куда идет трамвай?» – «Прямо!» У нее в руках лист бумаги с фотографией, баночка клея, кисть. Она приклеивает бумагу на стенку трамвая, и на зрителя смотрит с фотографии лицо молодой девушки.

Пожилой венгр тоже клеит свой лист рядом: «Kenyeret sütök» – «Я пеку хлеб». Дальше адрес: «Данко улица, 27». Это в Йожефвароше, за площадью Матьяша.

Кто-то прикрепляет венок на кабину. Фотографий на борту трамвая все больше.

На соседнем листочке фото женщины в шляпке: «Keresem! Ki tud róla?» – «Ищу! Кто-нибудь знает о ней?» Строчкой ниже: «5 июня, в Аушвице».

Подбегает, оставив пост, советская девушка-регулировщица. На ее листочке надпись: «Сережа, я не могу жить без тебя. Люба». И схема: стрелочка ведет к дому на улице Томпа, от Ференц-кёрюта направо.

Трамвай идет по городу, солнце светит сквозь пыльные окна. Люди обнимаются… На рельсах лежит обломок фашистского самолета со свастикой во всю железяку – его оттаскивают в сторону, не останавливая движения. Парнишка с флейтой забирается на крышу, девушки протирают газетами стекла, с улиц через окно подают скрипку…

Трамвай идет по городу – значит, жизнь возвращается.

Город-дом

Узор мраморных плиток перед базиликой Иштвана – коврик при входе. Тротуар – пол. Горшки с пальмами на тротуарах – те же горшки с геранью в комнатах, только крупнее. Улица – коридор; и там и там вдоль стен велосипеды. Вода в городе – практически в формате домашнего водопровода: Дунай – в набережных, дождь – в трубах. Белварош – гостиная с накрытыми столами. Улочки Еврейского квартала – детские комнаты. Сентендре – веранда. Два-три раза в год одной большой столовой становится проспект Андраши. Купальни – ванные. И для полноты картины, хотя тут как раз гордиться нечем, парки служат спальнями для тех, у кого – ни гостиной, ни столовой, ни спальни.

Герань на окне

Темная сторона Будапешта. Заключение

Будапешт вовсе не оставляет впечатления рая на земле. Покинув пределы «городской гостиной», Белвароша, можно запросто угодить ногой в собачье дерьмо, несмотря на все остроумие надписей про терезварошскую воспитанную собаку. А в Буде, если забраться подальше, случается встретить меланхолически очаровательные примеры медленного дряхления – не умирания, нет, но того разрушения, которое придает общеизвестную прелесть тонущей Венеции.

При взгляде из Пешта дальние холмы Буды, те, что позади Крепости, выглядят необитаемыми. Зеленый бархат, причесанный европейский лес. Между тем как раз там, под покровом зелени, прячутся самые дорогие дома, и среди них – самые старые. Те, что «всё в прошлом». Там есть виллы и особняки довоенной постройки. Старые сады разрослись так, что за оградой (металлической, кованой, стиля сецессион) уже ничего не разглядишь. Плющ и прочий терновник охраняют лучше кусачей собаки. Таблички «Kutya harap», то есть «Собака кусается», давно проржавели, и не одна кутя умерла уже здесь от старости. Синяя ель или две-три сосны за эти годы вымахали так, что дом начинает казаться грибом, притулившимся у их стволов; тень от них густая и вечная, без паузы на зиму, и дом с каменными ступенями крыльца, стертыми посередине, кажется, уже давно не видел солнечного света.

Трамвай, идущий по району, называемому Hűvösvölgy, «Прохладная долина», проезжает мимо здания, от которого как будто веет холодом. Два этажа, стилистические черты все того же сецессиона, но не столько в декоре, которого мало, сколько в очертаниях окон, в пропорциях флигелей и крыши, в силуэте ворот. Стекла в окнах целы, и дверь заперта, но видно, что жизни внутри нет. Дом пуст и заброшен, но пуст и заброшен не так, как это бывает с жилыми домами. Ни на школу, однако, ни на контору не похож; он смущает и едва ли не пугает… Впрочем, в те края редкие небудапештцы попадут в одиночку, а значит, всегда найдется тот, кто объяснит: это лечебница для душевнобольных, закрывшаяся и покинутая обитателями несколько лет назад.

И в Пеште стоит приглядеться к зданиям хоть по ту, хоть по эту сторону Большого бульвара, нет-нет да и проявятся отпечатки кровавых времен: то объявится пошлая бетонная облицовка нижнего этажа вместо бывших когда-то аркад с витринами, то тень на закате обозначит страшные в своей наглядности следы пуль на фасадах, очередями, от окна к окну жилых домов в глубинах Йожефвароша.

«Там, где заканчивался Пешт, в районе моста Маргит, я видел океан огня. Кольцо святого Иштвана (бульвар св. Иштвана, часть Большого бульвара – А. Ч.) выглядело сплошным раскаленным полукругом, который тянулся до самой стальной громады здания Западного вокзала. Казалось, там должно было погибнуть все живое и теперь над руинами царят лишь огромные вздымающиеся ввысь языки пламени»[144], – цитирует Кристиан Унгвари воспоминания одного из бойцов университетского штурмового батальона.

«От моего дома частично уцелели лишь брандмауэры. Во время осады в него попали три бомбы и более тридцати гранат. Каким-то образом я умудрился забраться на уровень второго этажа <…> и увидел свой цилиндр и французский фарфоровый подсвечник, лежащие в месиве обломков <…>. Все это было усыпано фотографиями, среди которых я приметил и ту, что когда-то висела у меня над столом – Толстой с Горьким в Ясной Поляне. Я положил ее в карман и посмотрел, что бы еще прихватить на память», – вспоминает писатель Шандор Мараи[145].

«Многие здания в городе были разрушены до основания, все улицы завалены битым кирпичом, кусками бетона и целыми глыбами рухнувших стен. В сохранившихся коробках домов зияли бреши, пробитые снарядами. От руин тянуло запахом гари. Земля изрыта воронками, окопами и траншеями. Одна из красивейших европейских столиц напоминала не город, а кладбище. Все казалось здесь мертвым: транспорт не работал, людей почти не видно»[146]. Это взгляд «с другой стороны», воспоминания Ивана Замерцева, с апреля 1945 года коменданта Будапешта.

Королевский дворец особых восторгов у туристов обычно не вызывает: «Ну, дворец…» И надо увидеть его довоенные фотографии, чтобы понять: сегодняшнее здание – лишь слабая тень былого, результат половинчатой, на сколько сил хватило, реставрации 1960–1980 годов.

В тех краях, куда туристы заглядывают реже, картина еще более печальная: как пишет тот же Унгвари, «в результате налетов английской и американской авиации еще до начала осады в городе было повреждено до 40 процентов зданий, причем самые значительные разрушения пришлись на 9-й округ в Пеште и 12-й округ в Буде»[147].

И не забыть в Еврейском квартале о том, что происходило там осенью 1944-го: «На узкой улице Казинци истощенные мужчины, ссутулившись и склонив головы, толкали тачку. На грохочущей тележке лежали обнаженные, желтые, как воск, человеческие тела, вниз свешивалась окоченевшая рука с черными пластырями, которая билась о спицы колеса. Процессия остановилась у бань и осторожно свернула в решетчатые ворота. Во дворе бань, за неряшливым фасадом, лежали сложенные навалом, как распиленные дрова, окоченевшие трупы… Я перешел через площадь Клаузал. Посередине на корточках или на коленях сидели люди. Они собрались у трупа лошади и ножами отхватывали от него куски мяса»[148]. Это та самая улица Казинци, где в знаменитой ромкочме «Симпла» и окрестных барах проводит бурную ночь с пятницы на понедельник вся молодежь Будапешта.

Так же наглядны следы революции 1956 года. И еще вопрос, в каком случае они нагляднее – когда, как на улицах Акации или Попнёвелде, полвека остаются выбоины на карнизах и подоконниках или когда на месте разрушенного дома стоит дешевая блочная конструкция, катастрофически несовместимая с окрестными зданиями (особенно, когда одно из них – Музей прикладного искусства с зеленым куполом из цветной черепицы Жолнаи), как возле кинотеатра «Корвин». Фотографии самих событий, как и количество прерванных жизней (с 23 октября по 31 декабря 1956 года погибли 2652 венгерских гражданина; с советской стороны убиты 669 человек, 51 пропал без вести) и вовсе способны разбить любые иллюзии: это – не рай.

Есть в Будапеште и свои «плохие» районы. Чаще прочих поминаемый «плохой» – это Восьмой район, Józsefváros, Йожефварош. Речь идет не об окраинах, конечно. Йожефварош – это тоже настоящий, времен Австро-Венгрии, Пешт, застраивавшийся в ту самую «золотую эпоху», когда возводились Опера, Парламент, Рыбацкий бастион, базилика святого Иштвана, проспект Андраши и первая линия метро. Когда-то его центром было торжественное и пышное здание Национального театра, а вокруг сложилась богемно-разгульная среда с кабаками, борделями и прочими радостями. И это притом, что архитектурную основу района составляли такие же солидные пятиэтажные доходные дома, как и в современных ему кварталах Парижа. Сейчас здания постарели, театра полвека как нет, население не один раз сменилось, и заметно изменился сам дух, характер места. Дома выглядят как пушкинская Пиковая дама – былое величие и нынешняя неухоженность. Да, графиня пленяла и блистала, и была в большой моде, но – очень давно. Сейчас главная проблема Йожефвароша – не кабаки, которые такие же, как везде, мирные и тихие, не проститутки, которые, говорят, еще не так давно караулили кавалеров на каждом углу, да и сегодня долго искать себя не заставят, и даже не катастрофическая необходимость капитального ремонта каждого второго здания, а репутация. Район по мировым меркам безопасный. Архитектура – высший класс. Качество изначального строительства – более чем достойное… Но: «Где вы гуляли? В Йожефвароше?» – и брови удивленно поднимаются вверх. Из-за этой застарелой репутации «плохого места» в Восьмом районе не селится приличная публика, а значит, не поднимается цена на недвижимость, а значит, покупает ее только народ попроще, а значит, денег на ремонт этих дворцов с атлантами и мозаиками над окнами нет. Теперь нет, или пока нет. Весь этот центр города, от Дуная до Варошлигета, был выстроен к началу Первой мировой войны. На взлете, на энтузиазме, на больших и внезапных (откуда только взялись?) деньгах. А потом был 1914 год, и хуже – 1920-й, расколовший территорию и историю страны страшным словом «Трианон».

Вот и всё: глядя на облупленные фасады, достаточно вспомнить, что столицу строила для себя страна, бывшая в три раза больше нынешней. И что события, последовавшие за Трианоном и определившие судьбу Будапешта в ХХ веке, во всяком случае, не случайны и по-своему логичны. И облик города – тоже.

Пятидесятые и шестидесятые годы

«Пять с половиной лет провел я с тобой в разлуке, Будапешт. Первый мой путь с Восточного вокзала вел к Цепному мосту. Я не успел еще повидать мать, но увидеть мост мне не терпелось. Прощание с городом – четыре весны и пять ледоходов тому назад – было связано именно с этим мостом. Это было последней картиной, и когда в памяти возникал Будапешт – сто или тысячу раз на дню – я всегда видел перед собой Цепной мост таким же, как тогда: в легкой дымке, пропитанной ароматом цветущих акаций, в гирляндах сияющих фонарей весь будто сотканный из света. Это была последняя картина. Тогда, при прощании, мне казалось: я погибну. И вот, я цел-невредим, а мост – в руинах. Я все стоял и стоял, навалившись грудью на парапет, над громоздящимися внизу льдинами, не в силах оторвать взгляд от бессильного поникшего крыльями Цепного моста, от рухнувшего в воду моста Эржебет, схожего с поверженным ангелом…».

Иштван Эркень. Возвращение на Родину

Будапешт социалистический

Будапешта этой эпохи, «полупрошедшего венгерского настоящего»[149] – меньше всего. Некоторое количество кварталов, застроенных панельными домами-коробками, попадаются путешественнику, едущему в центр из аэропорта, недавно получившего имя Ференца Листа. Город знал аэропорт под именем Ферихедь, но власти, как видно, решили сжалиться над непривычными к венгерскому языку туристами. Дома эти так же несимпатичны, как и в Перми или Северодвинске, и спасает лишь то, что бетонные кварталы перемежаются вполне деревенскими районами – с маленькими домиками в садах и вечной тишиной.

В советское время над куполом Парламента возносилась пятиконечная звезда. На проспекте Юллои высился памятник капитану Рабоче-крестьянской Красной Армии Илье Остапенко, который в декабре 1944 года был отправлен парламентером к окруженному будапештскому гарнизону с ультиматумом о капитуляции и погиб под минометным огнем на обратном пути. У монумента Свободы (тогда – Освобождения) стояла скульптура советского солдата. Проспект Андраши носил имя Сталина, затем назывался проспектом Венгерской молодежи, бульвар Терезы – бульваром Ленина, Октогон – площадью 7 Ноября…

Сейчас улицы снова называются теми же именами, что и при Франце Иосифе. Звезда и памятники – все, кроме монумента Советским солдатам на площади Свободы, – убраны. Обелиск в память советских солдат был установлен на площади Свободы сразу после войны, в 1945 году, на месте разрушенной скульптурной группы, посвященной оторванным после Трианона территориям. В 1956-м герб СССР был с него сброшен, а на вершине вместо пятиконечной звезды был поднят флаг Венгрии; через год и то и другое вернулось на место. Герб сбивали еще раз в 2006-м, после чего памяиник был окружен высоким забором; забор убран в 2014 году. Время от времени высказываются требования о переносе его к месту захоронений советских солдат на кладбище Керепеши. Память о советской роли в венгерской истории ХХ века двойственная, и дискуссий еще будет много, но время сбрасывания памятников, кажется, уже миновало.

Сколько-нибудь заметных построек, по духу, стилю или хотя бы функции соответствующих идеологии социализма, за сорок лет так и не появилось. Будапешт искренне не понял и не принял пафоса строительства нового мира. Слишком убедителен, видимо, был мир ушедший. Не зря же венгры, половину своей истории боровшиеся с Австрийской империей, не стали сочинять на нее карикатуру, в отличие от чехов, давших миру Швейка.

Александр Каверзнев, один из ведущих телепрограммы «Международная панорама», в 1981 году в рубрике «На меридианах дружбы» журнала «Вокруг света» опубликовал статью, где вспоминал о своем визите в город в 1967 году:

«По утрам к окну на седьмом этаже лепился мокрый снег, а потом моросил дождь; по стеклам плыла копоть, густо падавшая на город из тысяч старых печных труб. За окном ни домов, ни деревьев – только зыбкие волны тумана, на которых качались зеленые и фиолетовые отражения неоновых вывесок. Да еще снизу, со дна мутной пропасти, тревожно мигали красные стоп-сигналы: там, на круглой площади Бароша, перед Восточным вокзалом, под пеленой смога буксовали грузовики и отчаянно лязгали трамваи. Их шум проникал из другого мира, а в самой гостинице было пусто и тихо, лишь отсчитывали минуты большие часы в коридоре»[150].

Будапешт 1967 года в его описании выглядит неуютно, хотя о событиях 1956-го автор на всякий случай умалчивает. Не акцентирует он и тот факт, что по логике войны это был вражеский город, и медаль из знаменитой песни[151] – не «За освобождение», а «За взятие Будапешта». Автору не просто найти политически правильную интонацию для описания города, который так недавно дважды штурмовала советская армия.

Спасает Австро-Венгрия. Как видно, она вполне сохраняла живое дыхание: «В маленькой кондитерской улыбалась любезная старушка, которая пекла пирожные еще при императоре Франце Иосифе, и столь же приветлив был древний дядюшка, по сей день не снимающий со стены табачной лавчонки поминальный список клиентов, погибших в первую мировую войну». Замечательно это удивление советского журналиста: надо же, не снимает список погибших клиентов… Как и то, что он недоговаривает: кондитерская-то у старушки и лавочка у дедушки – скорее всего, свои собственные, частные.

Советский облик Будапешта был призрачен и непрочен и исчез сразу, как только страна рассталась с социализмом и вернулась в Европу. Ломать ничего не пришлось. В политике так же: смена режима в 1989 году произошла без каких бы то ни было эксцессов. Заплатив за свой европейский выбор кровью в 1956 году, в 1989-м страна перешла из социалистической системы в капиталистическую так аккуратно, что слово «революция» выглядит гиперболой.

На память о той эпохе остался парк советских скульптур, памятник на площади Свободы, повсеместное знание пожилыми венграми фразы про «Товарищ учительница» и гипсовые бюсты Ленина-Сталина в магазинчиках старинных вещей.

Венгрия на качелях

«Как это ни покажется парадоксальным, но политика лавирования Кадара в известной степени восходит к «политике качелей», которую использовали в начале 40-х гг. Хорти и его премьер-министр Миклош Каллаи. Суть ее состояла в том, чтобы посредством целой серии маневров умудриться сохранить в тени великой державы возможность для проведения относительно самостоятельной политики. В 60–80-е гг. сменились держава (раньше была Германия, теперь – СССР) и официальная идеология (раньше был национализм, теперь – коммунизм), но суть самой «политики качелей» осталась примерно той же».

Дмитрий Травин, Отар Маргания. Европейская модернизация

Столичный вопрос

Будапешт становится понятнее, если сравнить его с Петербургом, причем не поодиночке, а в парах: Будапешт – Вена и Петербург – Москва.

Будапешт времен Австро-Венгрии гордился званием «маленького Парижа», Петербург примерял на себя маски северной Венеции, Амстердама или мало кем виденной Пальмиры. Черепичные крыши, дворики с галереями – Будапешт. Каналы и шпили – Петербург. Противоположности? Да, пока за прекрасными видами не обозначится вопрос, с которым оба города обращаются к миру, один по-русски, другой по-венгерски: «Что значит быть столицей?»

Слово прозвучало – и тут же становится ясно, что давний спор Питера и Москвы имеет ту же природу, что и соперничество Будапешта и Вены во времена Габсбургов. И печаль, носящая в Питере имя русской тоски, а в Будапеште называющая себя венгерским пессимизмом, обнаруживает, наконец, точку опоры.

Оба города во времена своего расцвета называли себя столицами великих империй. И в одночасье, в 1918 году, столицами империй быть перестали.

За плечами Будапешта – тысячелетие, но сам собой он стал в 1873 году, когда в один город объединились королевская Буда, патриархальная Обуда и торговый левобережный Пешт. В тот год Санкт-Петербургу как раз исполнилось сто семьдесят – что за возраст для города? Но почти все эти 170 лет город и считался, и служил столицей огромной Российской Империи.

История Петербурга – не рост, а взлет, на редкость быстрый и непривычно четко организованный. Петербург удивлял иностранцев простором и обилием величественных зданий, подданных России – тем, что появился на поверхности земли как будто бы сразу во всем величии и размахе. Он казался не столько местом для человеческого обитания, сколько воплощенной идеей Петра Великого, гениальным планом, начертанным сразу на земле, а не бумаге линиями гранита, а не карандаша. Город был задуман одним человеком, реализован волей одного этого человека. И стал блистательной столицей великой империи.

Будапешт о мировом величии не помышлял – по крайней мере, до середины XIX века. История у Венгрии выдалась неспокойная, и в роли столицы выступала не только Буда, но временами и Вишеград, и Эстергом, и Пожонь, она же Прессбург, она же Братислава. В 1867 году на свет появилось единственное в своем роде государственное образование – дуалистическая Австро-Венгерская империя. Ей полагался один император и две столицы. Первая, само собой, – Вена. А вторая – Буда, старая резиденция короля Матьяша? Что вы, господа, XIX век на дворе, время пара, коммерции, юриспруденции и Прогресса. Миром теперь управляют не из королевских дворцов, пусть и стоящих на таком высоком берегу, как в Буде, а из банков, заводов и бирж.

Центром торговли и промышленности был лежащий на другом берегу Пешт, в противоположность дворянской, католической, рыцарской Буде – буржуазный, реформатский, торговый город. И был человек, способный сделать существующим то, что другим казалось лишь возможным и желаемым.

Граф Иштван Сечени, наследник одного из богатейших семейств Венгрии, стал инициатором строительства моста, ведущим менеджером, как сказали бы сейчас, добрым гением. Финансировали строительство венские и пештские банкиры; граф Сечени также внес собственные средства, и в 1849-м Цепной мост был открыт. Только после того, как оба берега соединись постоянной связью, и стало возможным говорить о будущем объединении городов в единый Будапешт.

Когда в 1873 году Европа узнала о появлении новой имперской столицы, столица российская пребывала на пике красоты и величия. Все главные сооружения уже построены. Вдоль рек и каналов возведены каменные набережные. Город производил незабываемое впечатление: «Золото куполов и шпилей сияло на самой богатой, самой изумительной диадеме, которую когда-либо мог нести город на своем челе… Что может сравниться в великолепии с этим золотым городом на серебряном горизонте, над которым вечер белеет рассветом?»[152]. Так написал Теофиль Готье, видавший уже и Париж, и Рим, и Лондон, но очарованный Петербургом.

Однако как раз тогда, во второй половине XIX века, «дух времени» начинает заметно меняться. Столицу критикуют. В знаменитой формуле Карамзина, назвавшего Петербург «блистательной ошибкой» Петра I, ударение все чаще ставят на второе слово. Жалеют мужиков, умерших в болотах при строительстве города. Припоминают Петербургу его «умышленность», его неестественность. И начинается: Петербург де голова, да Москва-то – сердце; Петербург и говорить по-русски не умеет; Москва женского рода, Петербург – мужского… Эйфория западничества кончилась – русские вспомнили о старой уютной столице, которая, оказывается, роднее и милее, чем холодный Питер. И началась не смолкающая до сего дня песня про две противостоящие столицы, про бордюр и поребрик, про подъезд и парадное.

Как Петербург не мог жить без оглядки на Москву, так Будапешт не сводил глаз с Вены. Как ни крути, а она считалась главным городом двойной империи Габсбургов. В Вене, в Хофбурге, Франц-Иосиф жил, в Будапешт приезжал. Вена – признанный центр европейской культуры, и тут соперничать с ней дозволялось, но без надежды на успех. В конце концов, у Вены был Моцарт… Моцарт! Вена лидировала и в сложном деле превращения феодального города в город буржуазный. Как раз тогда на Рингштрассе, на месте снесенных крепостных стен, возводилась череда зданий, выражающих никак не имперско-рыцарские, но вполне определенно буржуазно-гуманитарые идеалы, – Университет, Ратуша, Парламент, Опера. И, конечно, новые здания музеев и театров, без которых Вена – не Вена.

Если москвичи-философы и петербуржцы-поэты, решая столичный вопрос, извели тонны бумаги, то венцы и будапештцы дискутировали на поле музыки и архитектуры. Вальсы Штрауса или оперетты Кальмана – что круче? Австрийцы строят с размахом, но фасады венских зданий, по сравнению с пышной женственной пластикой фасадов Будапешта, кажутся сухими и плоскими. Как говорили в Одессе, «у нас такие прыщики мажут зеленкой». Немецкий дух упорядоченности и дисциплины в Вене виден в мерном ритме архитектурных деталей, в строгости расцветок. Будапешт отвечает безудержным разнообразием декора, позаимствованного у архитектуры восточной, ренессансной, египетской, французской – какой угодно. Он лежит всего-то на градус южнее Вены, но иногда кажется городом едва ли не средиземноморским – и не решить, хорошо это или плохо.

Что безусловно хорошо – «человекосоразмерность» Будапешта. Венгры, не связанные с античностью ни кровно, ни организационно, пришедшие в Европу тогда, когда там некому было читать Аристотеля и Протагора, впитали – из воздуха? – идеи греческой философии о том, что человек есть мера всех вещей и что добродетель не в крайностях, а в золотой середине. И город построили по мерке человека. Площади Будапешта соразмерны прогуливающейся семье или компании, но не военному параду с тяжелой техникой. Улицы не так узки, как в средневековых кварталах европейских городов. Но и не так широки, чтобы, как где-нибудь в Москве на Кутузовском, превращать переход с одной стороны проспекта на другую в разновидность экстремального туризма. Все в меру, все впору человеческому существу. Даже памятник Сталину здесь воздвигли не самый большой за пределами СССР – эта сомнительная честь выпала Праге.

То, что называется сейчас «памятниками архитектуры Санкт-Петербурга», построено по большей части во времена петровские, екатерининские и александровские. Затем наступила очередь городского благоустройства: прекрасные декорации готовы, дело за освещением и канализацией. Вторая половина XIX века в Петербурге – сплошная череда мероприятий по улучшению условий жизни горожан. На улицах появляются скамейки для отдыха пешеходов и почтовые ящики, отменяются шлагбаумы, прежде ограничивавшие передвижение частных лиц, начинают работать городской водопровод и первая в России станция скорой помощи. Петербург славен летними белыми ночами, но теперь и в прочие сезоны город не погружается во тьму по вечерам. Хроника такова. 1873 год – впервые опробовано электрическое освещение улиц. 1879-й – лампочки Яблочкова освещают новый Литейный мост. 1884-й – началось регулярное электрическое освещение Невского проспекта. 1887-й – Петербург становится первым европейским городом, полностью освещенным электричеством.

Само «тело» города меняется. Все реже строятся особняки для вельмож, все чаще – доходные дома «под жильцов». Северная Пальмира, вдохновлявшая стихотворцев на оды в честь «великолепных чертогов», озабочена теперь вентиляцией дворов-колодцев и санитарным состоянием чердаков и лестниц. Город дворцов и храмов становится городом жилых домов, магазинов, фабрик, больниц и вокзалов.

Петербург развивался в одном ритме и в одном направлении с европейскими городами: в те же десятилетия шла перестройка французской столицы префектом Османом, и петербургский дом «под жильцов» почти ничем не отличался от immeubles de rapport Парижа и bérház Будапешта. Вся Европа ощущала тогда, что жизнь стала другой: остались в прошлом кровопролитные войны и голод, люди перестали чувствовать себя «бездны на краю», и наступил, как казалось, «золотой век надежности». «Никогда Европа не бывала сильнее, богаче, прекраснее, никогда не верила она так глубоко в свое прекрасное будущее; никто, кроме двух-трех ветхих старцев, не оплакивал, как прежде, доброе старое время. Не только города, но и люди становились красивее и здоровее – благодаря спорту, лучшему питанию, сокращению рабочего дня и углубившейся связи с природой»[153]. Так описал последние десятилетия XIX века Стефан Цвейг, а ему, современнику, можно верить.

Надежда на прекрасное будущее царила всюду, но у жителей Будапешта имелся еще один повод украшать родной город. Весной 1838 года случилось наводнение. А в 1896-м Венгрия собиралась праздновать Тысячелетие. В этот промежуток между потопом и юбилеем и уложилась вся новая застройка Пешта. В Будапеште появились новые вокзалы, мосты и возведенный из металлоконструкций крытый рынок – как в Петербурге. Хроника благоустройства Будапешта выглядит калькой с того же процесса в Петербурге: с 1873 года на улицах появились электрические фонари, вскоре затем – трамваи, заработал городской телефон. И уж совсем родственниками смотрятся доходные дома, украшенные кариатидами, гирляндами, львиными мордами и танцующими младенцами.

Будапештцы, как, впрочем, и венцы, и петербуржцы, и москвичи, и парижане, намеревались жить долго и счастливо, строили удобные, теплые, красивые дома в расчете на столь же долгую, мирную и счастливую жизнь детей и внуков. Они искренне надеялись разрешить в скором времени остававшиеся пока проблемы и утвердить на земле мир и процветание… Надеялись до самого 1914 года.

На Первой мировой войне Россия и Венгрия воевали по разные стороны фронта, но ее финал стал трагичен для обеих. Россия в 1917-м пережила социалистическую революцию, затем гражданскую войну. Венгрия – коммунистический террор Белы Куна в 1919-м и катастрофу Трианона в 1920 году. Петербург утратил статус столицы России, когда в 1918 году правительство Ленина переехало в Москву. И, начиная с того же 1918 года, Будапешт стал столицей национального государства Венгрия, но навсегда расстался со статусом столицы имперской.

«Столица» – не более, чем слово, и как питерцев, так и будапештцев куда больше волновали будничные заботы: дрова, продовольственные карточки, расселение и уплотнение, потом письма с фронтов Второй мировой (опять же с противоположных сторон), потом восстановление разрушенного города. Ощущение утраты столичного статуса пришло позднее. Тогда и стало очевидно, что Петербург – «великий город с областной судьбой», не civitas, а действующая модель в натуральную величину… Будапештское самоопределение звучало еще более трагикомично: Венгрия – «самый веселый барак в соцлагере», а бывший когда-то имперской столицей Будапешт теперь, стало быть, «центр барака», с красной звездой над куполом здания Парламента? И без королевской короны. Добавим: корона святого Иштвана, которую теперь можно увидеть в зале под куполом Парламета, с 1945 до 1978 года хранилась в США, на военной базе в Форт-Нокс в штате Кентукки, пока не была возвращена Венгрии Джимми Картером.

Оба города живут памятью о былом величии. Петербург вернул себе имя, но вынужден, скрепя сердце, согласиться со званием только лишь «культурной столицы». Будапешт не хочет забыть о Трианонском договоре – на здании Парламента справа от входа полномочно присутствует государственный флаг Венгрии, а слева – сине-желтое полотнище венгров-секеев, чьи земли в Трансильвании после 1920 года оказались в составе Румынии[154].

Столичный вопрос обоих городов уже принадлежит истории и вряд ли получит новый ответ. Но и другие «вечные темы» обеих стран перекликаются, неожиданно находя отражение в водах другой реки. Так языковое одиночество Венгрии, не позволяющее миру по достоинству оценить ее литературу, не напоминает ли о религиозном одиночестве России? А муки русского выбора между Европой и Азией находят удивительно близкое соответствие в венгерской антитезе «Паннония – Хунния».

Двойственность столичного статуса Петербурга и Будапешта различна, но она есть и накладывает на город на Неве и город на Дунае узнаваемый отпечаток, очевидный для внимательного наблюдателя. Как заметил филолог Омри Ронен, имевший опыт жизни и там, и там: «Я вижу много общего между Петербургом и Будапештом. Оба города невыразимо грустны».

Штрих

Летом 2015 года в городе появились большие плакаты с государственной официальной символикой и призывами «Если приехал в Венгрию, не отнимай работу у венгров!» и «Если приехал в Венгрию, уважай нашу культуру!». Население быстро сообразило, что плакаты на венгерском языке рассчитаны никак не на иммигрантов, которым еще этот язык учить и учить, а на возможный электорат националистической партии «Йоббик», с которым правительству, хочешь не хочешь, а надо заигрывать. И началось: на плакатах закрашивали одни буквы, дописывали другие, и тексты получались новые. «Не ешь печень венгров!»: выражение nem veheted el («не отнимай») превращается в nem eheted el («не ешь») путем ликвидации всего одной буквы. «Если приехал в Англию, не отнимай работу у венгров!», «Если приехал в Венгрию, ешь шоколадный батончик!», «Если приехал в Венгрию, нормальных людей тоже можешь встретить», «Если приехал в Венгрию, не мог бы ты привезти здравомыслящего (нормального) премьер-министра?»

Появились даже плакаты, использующие как основу всем в стране со школы известную картину Михая Мункачи, где изображен приход венгров в Европу в IX веке. Усатые всадники на могучих конях выступают из леса, а ниже – надпись: «Если пришел в Карпатский бассейн, не отнимай работу у аваров!»

Как показало время, идеи этой стихийной акции разделяют в Венгрии, мягко говоря, не все. Но акция была, и голос прозвучал.

Дух компромисса

Будапешт не оставляет впечатления рая на земле. Более того, в характере города нет стремления к достижению рая, как нет особого азарта в стремлении к достижению каких бы то ни было рубежей и высот. Наглядно в городской среде это находит выражение в повсеместно бездействующих, стоящих городских часах. Это конфликт долга и души: вроде бы долг обязывает к динамике, к развитию (Европа все же), но на самом деле торопиться никуда не хочется: вот Дунай, вот солнце, вот уже построенный великолепный город – чего ж еще? Стоят часы на двух башнях синагоги. На церковных колокольнях – по-разному: какие-то часы остановились в незапамятные времена, какие-то честно работают. Удивительнейшим, невероятным образом демонстративно не функционируют самые большие в мире песочные часы, восьмиметровые, семитонные, установленные в парке Варошлигет в 2004 году в честь вхождения Венгрии в Евросоюз. Символично?

В дуалистической Австро-Венгрии главной была Австрия, и о том, чтобы обогнать ее хоть в технике, хоть в искусстве, речи не было. К светлому будущему коммунизма во времена соцлагеря венгры и вовсе не торопились. Будапешт слушался, когда Москва учила и командовала, но первым учеником становиться не стремился. Тем более не торопится сейчас рвать грудью ленточку в экономическом марафоне Евросоюза.

Будет ли преувеличением сказать, что позднейшую историю Будапешта осеняет слово «компромисс»?

То историческое соглашение между Австрией и Венгрией дало обеим странам редкий в мировой истории опыт взаимных уступок. И правильно поступают те, кто переводят его название (нем. Ausgleich, венг. Kiegyezés) как «Компромисс», поскольку обе стороны отказываются по нему от очень важных для себя положений, что, надо полагать, было очень непросто. Каково, в самом деле, было австрийцам уступить права на территорию, завоеванную кровью, отвоеванную у Османской империи героическими усилиями принца Савойского и его армии? И каково было венграм отступиться от идеалов свободы, провозглашенных Кошутом, воспетых Петёфи, освященных кровью «арадских мучеников»[155]? Лайош Кошут, пламенный революционер, не отказался от них до конца своей долгой девяностолетней жизни. И приверженцев у него имелось немало – во всяком случае, похороны «великого сына нации и почетного гражданина столицы» вылились в гигантскую демонстрацию, когда 1 апреля 1894 года в траурной процессии от Национального музея до кладбища Керепеши прошло не менее полумиллиона человек. Но, с одной стороны, отдавая почести борцу с австрийским господством, венгры не демонстрировали никаких намерений эту борьбу продолжать, а с другой – император Франц Иосиф не сделал ни малейших попыток воспрепятствовать выражению признательности политику, всю жизнь отдавшему борьбе с ним, с императором.

И чем, как не возведенным в политический принцип компромиссом, был «гуляш-социализм» – со статуями Маркса и Энгельса, но без отмены частной собственности, со словом «социалистическая» в названии правящей партии, но без централизованного планирования, с коммунистической идеологий (на словах) и рок-музыкой, джинсами и «западным влиянием» (на практике). Название эпохи – исчерпывающее: гуляш – и социализм.

Отношение к ситуации после Трианона – в том же ряду: боль не прошла, но желающих предпринимать решительные действия среди серьезных людей не видно.

Слова «консенсус», «компромисс», «уступки» постоянны в разговоре об истории Венгрии, что при империи, что при социализме. «Оглядываясь назад на тридцатилетие с середины 60-х гг., мы видим, что при малейшей угрозе конфликта на экономической почве, будь то забастовка или демонстрация, напряжение всегда снимали путем переговоров и уступок»[156], – отмечают историки. И выдвинутый Кадаром во времена «гуляш-социализма» лозунг «Кто не против нас, тот с нами»[157] выглядит принципиальным компромиссом на фоне его первоисточника.

Более того, исследователи проводят параллели между временами имперскими и социалистическими, видя и там и там именно компромиссы, к которым удается приходить власти и населению: «В восприятии венграми своей истории практически общим местом стало сопоставление Кадара с Францем Иосифом, хотя их пути прихода к власти были принципиально противоположными. Однако и того и другого население смогло в основном принять, несмотря на трагические события 1848–1849 гг. и 1956 г. И тот и другой сумели добиться относительной социально-политической стабильности, позволившей возрасти материальному благосостоянию широких слоев»[158].

На новом этапе истории города – тот же расклад. Противостояние правительства и горожан, не согласных с памятником оккупации Венгрии Германией, идет упорное, продолжительное, принципиальное, но – при полном уважении к мнению оппонента. Поливают цветы, зажигают вечерами свечи, обновляют листовки, объясняющие, почему они против: «Здесь и сейчас мы протестуем против корыстной и инфантильной подделки истории. Против отлитого в бронзу вранья… Мы не знаем, как правильно. Мы знаем, что так нельзя». Протестующие не пытаются памятник сломать, не пачкают его и не настаивают на немедленном сносе. В свою очередь, правительство не предпринимает санкций против митингующих и не покушается на сам «живой памятник», несмотря на постоянно появляющиеся среди фотографий и плакатов реплики в адрес действующего премьер-министра и карикатуры на него же.

Это отсутствие стремления во что бы то ни стало настоять на своем, отсутствие «великой истины», ради которой не жаль принести любые жертвы, и составляет, вероятно, особую прелесть Будапешта. Чем выше истина, чем блистательнее идея, тем большим для нее обычно можно пожертвовать. Но путь этот ложен, поскольку его провозвестники в жертву приносят обычно именно тех, ради которых, собственно, все и затевалось.

Город существует в динамическом равновесии в пространстве и времени. Вечно активному Пешту отвечает живущая воспоминаниями Буда. День политической активности и идеологического размежевания, 15 марта, уравновешивается днем национального единения, 20 августа. Таким образом, равновесие противоположных направлений и установок на пространственном уровне наличествует постоянно, а на временном – воспроизводится периодически, в соответствии с распорядком календаря.

И даже нынешний статус Еврейского квартала как центра молодежной жизни – чистый компромисс. Местным жителям, конечно, досаждает бесконечное празднование неведомо чего, гонки на пивных тележках и обязательное буйство приезжающих на мальчишники англичан. Но молодежь оставляет в барах и ромкочмах немалые деньги, и репутация модного места делает район привлекательным для ресторанного и гостиничного бизнеса, и в казну района идут налоги, и ремонтируются дороги, и обновляются дома, и, вздохнув, жители лишь поплотнее закрывают окна в пятницу вечером («Молодежь гуляет…»), утешая себя тем, что в августе случится музыкальный фестиваль «Сигет» и тогда закрывать поплотнее окна придется всему городу.

Возможно, гордиться здесь нечем. Как умиляющая иностранцев бережливость по отношению к городской среде, к антикварным трамваям и красным почтовым ящикам имеет в генезисе травму Трианона и является ничем иным, как формой ностальгии по великой стране и великой эпохе, которых нет и уже никогда не будет, так и навыки компромисса – результат тяжелых уроков истории. Мудрость битых, за которых, как водится, двух небитых дают; опыт жизни проигравших… Милан Кундера нашел объясняющее слово для таких стран, как Венгрия, – «не победительницы». «Неотделимые от истории всей Европы и не могущие без нее жить, они, жертвы и аутсайдеры, стали словно оборотной стороной этой истории. Оригинальность и мудрость их культур вытекает из полного разочарования историческим опытом»[159].

Но и разочарование можно обратить во благо. Не лидирующая ни в каких мировых рейтингах Венгрия нашла способ выстраивать жизнь по человеческой – не великанской, не героической, не ангельской – мерке. Кажется, что-то похожее имел в виду Пико делла Мирандола, когда в «Речи о достоинстве человека» доказывал, что жребий человека – лучше и предпочтительнее, чем жребий ангела.

Будапешт – не рай, он лучше. Приезжающие туристы, рассказывая потом о своих впечатлениях, чаще всего используют прилагательное «человеческий», говоря что о размерах скамеек (на одного человека), что о городской скульптуре, чаще изображающей безымянных персонажей, чем великих исторических личностей, что о ритме городской жизни, что о купальнях. И это тоже правильно.

Будапешт интересен не тем, что он столица Венгрии, хотя без представления об ее истории город не понять. Важнее, что он существует как культурный феномен, впитывающий любые новые идеи, усаживающий за один стол носителей разных вер и мнений, наглядно демонстрирующий преимущество горизонтального устройства социальной жизни перед вертикальным и компромисса перед противоборством. Будапешт – из тех городов, что, как Лондон, Флоренция, Париж или Нью-Йорк, принадлежат не столько собственной стране, сколько Европе и миру. Национальные различия, в Будапеште всегда очевидные, однако почти всегда преобразуемые не в разногласие, но в разнообразие, перестают быть определяющими. Поверх границ города передают привет друг другу. Петр Вайль, в чьей книге «Гений места» Будапешт отсутствует (что и сделало возможным написание этого текста), утверждал: «Современная Европа все более и более состоит не из стран, а из городов»[160]. Умберто Эко и вовсе предсказывал «новую федерацию городов»[161] – как шанс для существования Европейского союза.

Город, выстроенный по человеческой мерке, – Будапешт говорит миру не о венграх, но о горожанах, то есть о бюргерах, буржуа, мещанах, обывателях. Гражданах. Не претендуя быть раем на земле, он устроен не для ангелов, а для людей – тех, что строят дома, воспитывают детей, проводят выходные в теплых купальнях, берегут построенное до них, вечерами любуются на закат солнца над Будайскими холмами, учат иностранные языки, чтобы беседовать с соседями по Европе, варят гуляш, разговаривают на никому не понятном языке и сажают на подоконниках и балконах красную герань.

Литература

A Vár Budapest. Fényképezte Lugosi Lugo László. Budapest: Vince Kiadó, 2004.

Europe in Budapest. A guide to its many cultures. Budapest: Terra Recognita Foundation, 2011.

Hungarian open air museum Szentendre. Szentendre, 2003.

Hungarian short stories (19th and 20th centuries). Introduction by István Sőtér.

Krúdy Gy. Boldogult úrfikoromban. Budapest: Szépirodalmi Könyvkiadó, 1954.

Kubesch M. Budapesti városnézés. Budapest, 2010.

Pojsl M. Olomouc: Biskupská residence. Historická společnost Starý Velehrad, 2010.

Séták. A 6-os villamos vonalán. Budapest: Vince Kiadó, 2008.

Szabó Levente, Békés Pál. Lomtalanítás a Fehérlófia utcában. Csodaceruza Bt., 2007.

Zsidó Budapest. Fényképezte Lugosi Lugo László. Budapest: Vince Kiadó, 2002.

Аверинцев С. Поэтика ранневизантийской литературы. М.: CODA, 1977.

Алексеев Д. Мостовые старого Петербурга // Бизнес сегодня (СПб.) Август 2008, С. 24–25.

Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII–XIV вв. о татарах и восточной Европе // Исторический архив. М.—Л., 1940. № 3. С. 71–76.

Ахматова А. Поэма без героя. М.: Эксмо, 2007.

Барт И. Русским о венграх. Культурологический словарь / Пер. Т. Воронкиной. М.: Радуга, 2005.

Беде Б. Венгерская архитектура Ар-нуво. Budapest: Corvina Kiadó, 2012.

Бекеш П. Чикаго. История одного будапештского квартала. М.: МИК, 2009.

Бекеш П., Сабо Л. Сокровища на улице Сына Белой Лошади / Пер. Т. Воронкиной. М.: ИД КомпасГид, 2010.

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. М.: Культурный центр имени Гете; Медиум, 1996.

Бибо И. Еврейский вопрос в Венгрии после 1944 года. М.: Три квадрата, 2005.

Богемик. Богемские манускрипты. http://bohemicus. livejournal.com / 95968. html.

Борецкий-Бергфельд Н.П. История Венгрии в Средние века и в Новое время. М., ЛЕНАНД (Академия фундаментальных исследований: история), 2015.

Бродель Ф. Грамматика цивилизаций. М.: Весь мир, 2008.

Броневский В. Б. Путешествие от Триеста до С.-Петербурга, в 1810 году. Часть 1. М.: Университетская типография, 1828.

Вайль П. Гений места. М.: Независимая газета, 2001.

Вамбери А. Путешествие по Средней Азии. М.: Восточная литература, 2003.

Варга К. Гуляш из турула / Пер. c польского А. Миркес-Радзивон. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Венгерское искусство и литература ХХ века. СПб.: Алетейя, 2005.

Венгры и Европа: сборник эссе / Пер. с венгерского. Сост. В. Середы и Й. Горетича, предисл. и коммент. В. Середы. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Винокур А. Снег в середине июня. Тель-Авив: Beit Nelly Media, 2014.

Вишеградская Европа: откуда и куда? Два десятилетия по пути реформ в Венгрии, Польше, Словакии и Чехии / Под ред. д. и. н. Л. Н. Шишелиной. М.: Весь мир, 2010.

Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка во время Мировой войны. М.: Правда, 1958.

Глазычев В. Урбанистика. Часть 1. М.: Европа, 2008.

Готье Т. Путешествие в Россию. М.: Мысль, 1988.

Гришковец Е. Дредноуты. Спектакль (2006).

Гусарова Т. П. Венгрия под властью Габсбургов в XV–XVII веках (исторические оценки в прошлом и настоящем) // Венгры и их соседи по Центральной Европе в Средние века и Новое время (Памяти Владимира Павловича Шушарина) / Отв. ред. А. С. Стыкалин (Центральноевропейские исследования. Вып. 2). М., 2004.

Гусарова Т. П. Протестанты и католики на венгерских государственных собраниях в первой половине XVII века (к вопросу о формировании политической культуры) // Средние века. 2001. Вып. 62.

Джонстон У. Австрийский Ренессанс / Пер. с английского. M.: Московская школа политических исследований, 2004.

Европейская культура: вызовы современности. М.: Институт Европы Российской академии наук, 2014.

Желецки Б. Й. Венгры в Европе: идентичность и региональная принадлежность (проблема переплетения исторических и современных черт венгерской региональной идентичности) // Венгры и их соседи по Центральной Европе в Средние века и Новое время (Памяти Владимира Павловича Шушарина) / Отв. ред. А. С. Стукалин (Центральноевропейские исследования. Вып. 2). М., 2004.

Замерцев И. Т. Через годы и расстояния. М.: Воениздат, 1965.

Зилахи П. Последний окножираф. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791). Литературные памятники. М.: Наука, 1997.

Йокаи М. Венгерский набоб / Пер. с венгерского О. Россиянов. М.: Художественная литература, 1976.

Каверзнев А. Мостами сшитый // Вокруг света. 1981. № 10.

Кертес И. Без судьбы. М.: Текст, 2004.

Кестлер А. Автобиография. Том первый. Небесная стрела / Пер. с английского Л. Сумм // Иностранная литература. 2002. № 7.

Кестлер А. Тринадцатое колено. Крушение империи хазар и ее наследие. СПб.: Евразия, 2001.

Кинросс Л. Расцвет и упадок Османской империи. М.: Крон-пресс, 1999.

Кириченко Е. И. Русская архитектура 1830–1910-х годов. М.: Искусство, 1978.

Кнабе Г. Древний Рим – история и повседневность. М.: Искусство, 1986.

Книга Букв. http://kniga-bukv.livejournal.com /.

Контлер Л. История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы. М.: Весь мир, 2002.

Корнай Я. Макростабилизация в Венгрии: политэкономический взгляд // Мировая экономика и международные отношения. 1999. № 2.

Кундера М. Трагедия Центральной Европы / Пер. с английского А. Пустогарова. http://www.proza.ru / 2005 / 12 / 16–142.

Лихачев Д. С. Воспоминания. СПб.: Logos, 1995.

Мандельштам Н. Вторая книга. М.: Московский рабочий, 1990.

Маркс К. Кошут и Луи-Наполеон // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. М.: Государственное издательство политической литературы, 1959. Т. 13.

Махнач В. Историко-культурное введение в политологию. Лекция 10. Империи в мировой истории. http://www.kadet.ru / library / public / Machn / 10. htm.

Миксат К. Зонт святого Петра // Миксат К. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Художественная литература, 1966–1969. Т. 3.

Михайлин В. Ю. Тропа звериных слов. Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Михайловский-Данилевский А. И. Воспоминания. Из записок 1815 года. СПб: Тип. Александра Смирдина, 1831.

Молнар Ф. Мальчишки с улицы Пала / Пер. с венгерского О. Россиянова. М.: Детская литература, 1986.

Музиль Р. Человек без свойств. М.: Ладомир, 1994. Кн. 1.

Надаш П. Прогулки вокруг дикой груши / Пер. В. Середы // Звезда. 2011. № 3. С. 197.

Надкарни М. О времени, травме и монументе: Парк-музей скульптур в Будапеште // Новое литературное обозрение. 2014. № 126 (февраль).

Неприкосновенность частной жизни. Права и обязанности граждан. Семинар Московской Хельсинкской группы «Права человека». М., 1998. С. 4.

Николаева Е. В. Пост-постмодерн и мультифрактальная парадигма европейской культуры в XXI веке // Европейская культура: вызовы современности. М.: Институт Европы РАН, 2014.

Пайер Ю. 725 дней во льдах Арктики / Пер. и редакция И. и Л. Ретовских. Издательство Главсевморпути, 1935.

Парти-Надь Л. Мавзолей // Современная венгерская драматургия: В 2 кн. М.: Три квадрата, 2006. Кн. 1. Мавзолей.

Пидлуцкий О. Янош Кадар: создатель «гуляш-социализма» // Gazeta.Zn.Ua. http://gazeta.zn.ua / SOCIETY / yanosh_kadar__sozdatel_gulyash-sotsializma. html.

Попов П. Так кто же идиот? // Наука и жизнь. 2004. № 4.

Попов Е. Пролетарский граф Петер Эстерхази // Огонек. 2008, № 52.

Пунин А. Л. Архитектура Петербурга середины XIX века. Л.: Лениздат, 1990.

Рабинович Э. Спасение евреев Будапешта. // Еврейская старина. 2014. № 1 (80).

Рукописный трактат «О коронах» начала XIII века: памятник русско-венгерских культурных связей. Институт российской истории РАН и Печский университет в Венгрии. 2013.

Себастиан М. Безымянная звезда / Пер. с румынского М. Степновой.

http://www.theatre-library.ru/files/s/sebastian/sebastian_1.html.

Серебряная О. «Воспоминания о Венгрии». Отъезд и возвращение Шандора Мараи // Неприкосновенный запас. 2007. № 6 (56).

Аттила Йожеф. Стихи / Вступление В. Середы. // Иностранная литература. 2004. № 5.

Сёч Г. Либертэ – 1956 // Современная венгерская драматургия: В 2 кн. М.: Три квадрата, 2006. Кн. 1. Мавзолей.

Синагога на улице Дохань. Будапешт: Simix Print Kft, б / г.

Стокер Б. Дракула. Таллин: Валгус, 1990.

Стыкалин А. Драматизм истории Венгрии в XX веке велик. Интервью // Уроки истории. ХХ век. 7 апреля 2014. http://urokiistorii.ru / history / event / 52079.

Стыкалин А. С. От Венгрии 1956-го к Венгрии 1989 года: метаморфозы исторической памяти нации // Неприкосновенный запас, 2009. № 6 (68).

Стыкалин А. С. Прерванная революция. М.: Новый хронограф, 2003.

Тит Ливий. История Рима от основания Города: В 3 т. М.: Наука,1989. Т. 1. Книга III. Гл. 26.

Травин Д., Маргания О. Европейская модернизация: В 2 кн. М.; СПб.: АСТ; Terra Fantastica. Кн. 1.

Трухачев В. Игры с ковром, или Скандал в Евросоюзе. 07.02.2011.

http://www.pravda.ru / world / europe / easteurope / 07-02-2011 / 1065721-hungary-0 /.

Унгвари К. Осада Будапешта. 100 дней Второй мировой войны. М.: Центрполиграф, 2013.

Фадеева И. Еврейские общины в Османской империи. Страницы истории. М.: Крафт+, ИВ РАН, 2012.

Филлипс А. Прага / Пер. с английского Н. Мезина. М.: Эксмо, 2006.

Хаванова О. В. Нация, отечество, патриотизм в венгерской политической культуре: движение 1790 года. М.: Институт славяноведения РАН, 2000.

Хаванова О. В. Австрийский просвещенный абсолютизм и подготовка венгерского дворянства к государственной службе во второй половине XVIII века. М., 2006.

Восточный блок и советско-венгерские отношения: 1945–1989 годы / Под ред. Стыкалина А. С. и Хавановой О. В. Studia Hungarica. Центральноевропейские исследования. Вып. 5. СПб.: Алетейя, 2010.

Цвейг С. Вчерашний мир. Воспоминания европейца / Пер. с немецкого Г. Кагана. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2015.

Цвиич К. Похищение Центральной Европы (глазами очевидцев и пострадавших) / Пер. Ю. Колкера // Вестник, 1997. № 23 (177). http://www.vestnik.com / issues / 97 / 1028 / win / cvich. htm.

Чуканов М. Ю. Граф Альберт Аппони об условиях мирного договора с Венгрией (1920 год) // Венгры и их соседи по Центральной Европе в Средние века и Новое время (Памяти Владимира Павловича Шушарина) / Отв. редактор А. С. Стыкалин (Центральноевропейские исследования. Вып. 2). М., 2004.

Шарый А., Шимов Я. Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи. М.: КоЛибри, 2011.

Шмырев М. Венгры: третий лишний // Завтра. 12 сентября 2014. http://zavtra.ru / content / view / vengryi-tretij-lishnij /

Шейнин Б. Не дай умереть ребенку (воспоминания киносценариста) // Заметки по еврейской истории. 2006. № 5 (66).

Шимов Я. Австро-Венгерская империя. М.: Эксмо, 2003.

Шимов Я. Как погибал «Советский Союз Центральной Европы». Первая часть. Газета. Ru. 18.08.2006. http://www.gazeta.ru / comments / 2006 / 08 / 18_a_739331. shtml.

Шпира Д. Четыре судьбы: к истории политической деятельности Сеченьи, Баттяни, Кошута и Шандора Петёфи / Пер. с венгерского О. Громова. М.: Прогресс, 1986.

Шорске К. Э. Вена на рубеже веков. Политика и культура. СПб.: Издательство имени Н. И. Новикова, 2001.

Эркень И. Письма-минутки. Возвращение на Родину. Пятидесятые и шестидесятые годы. Из газеты «Новая Венгрия». 17 января 1947 г. // Иностранная литература. 2012. № 4.

Эркень И. Повести. Рассказы. Рассказы-минутки. М.: Радуга, 2000.

Эстергази В. Л. Из воспоминаний. (Отрывки и пересказ) // Pусская старина. СПб: Тип. М. П. С. (Т-ва И. Н. Кушнерев и КО), 1906. Т. 128. № 12. С. 614–651.

Эстерхази П. Harmonia cælestis / Пер. с венгерского В. Середы. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Яси О. Распад Габсбургской монархии. М.: Три квадрата, 2011.

Примечания

1

Honfoglalás [-a, – t, – ok] – ист. обретение родины (расселение древних венгров на территории Венгрии в 896 г.) – Magyar-orosz szótár. Második váltoаzatlan kiadás. Akadémiai kiadó «Russzkij jazik». Budapest – Moszkva. 1987

2

Цит. по кн.: Яси О. Распад Габсбургской монархии. М.: Три квадрата, 2011. С. 57.

3

Надкарни М. Парк-музей скульптур в Будапеште // Новое литературное обозрение. 2 / 2014. № 126.

4

Жаров А. В Донецке найден подарок Сталину // Донецк: история, события, факты. http://infodon.org.ua / stalino / 825.

5

Шарый А., Шимов Я. Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи. М.: КоЛибри, 2011. С. 11.

6

«Мы объехали почти весь Пест и Офен. Они некрасивы. Домы большею частию в одно и два жилья; лавки и магазины бедны; товары выставлены в них без разбора; широкие улицы наполнены старинными колясками, везомыми дурными лошадьми; не было ни одного экипажа, сделанного со вкусом. <…> После обеда мы отправились на высокую гору, называемую Блоскберг, откуда на большое пространство видно течение Дуная. На горе обсерватория. Начальник ея, известный Баварский художник Рейнхенбах, показывал нам астрономические инструменты» (Михайловский-Данилевский А. И. Воспоминания. Из записок 1815 года. СПб.: Тип. Александра Смирдина, 1831. С. 33–35).

7

«Пусть воюют другие, ты же, счастливая Австрия, заключай браки».

8

Банкль Г. Болезни Габсбургов. Цит. по кн.: Шарый А., Шимов Я. Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи. М.: КоЛибри, 2011. С. 32.

9

Pojsl M. Olomouc: Biskupská residence. Historická společnost. Starý Velehrad, 2010.

10

Травин Д., Маргания О. Указ соч. С. 611.

11

Михайлин В. Тропа звериных слов. Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

12

Taylor A. J. P. The Habsburg Monarchy. 1809–1918. London, 1948. Цит. по: Травин Д., Маргания О. Европейская модернизация: В 2 кн. М.; СПб.: ООО «Издательство ACT»; Terra Fantastica, 2004. Кн. 1. С. 656.

13

Контлер Л. История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы. М.: Весь мир, 2002. С. 349.

14

Контлер Л. Указ. соч. С. 329.

15

«Гёргей выполнил неизбежное: 13 августа признал безоговорочную капитуляцию, в Вилагоше сдавшись не Гайнау, а русским, все еще полагая, что это может облегчить участь побежденных. Однако такая выходка еще более разозлила австрийцев, и без того униженных прежними военными неудачами и необходимостью обращаться за внешней помощью» (Контлер Л. Указ. соч. С. 329).

16

Маркс К. Кошут и Луи-Наполеон // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. М.: Государственное издательство политической литературы, 1959. Т. 13.

17

Молнар Ф. Мальчишки с улицы Пала. М.: Детская литература, 1986.

18

Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791) // РАН. Серия «Литературные памятники». М.: Наука, 1997. С. 241.

19

Неприкосновенность частной жизни. Права и обязанности граждан // Сборник материалов Семинара Московской Хельсинкской группы «Права человека» (Москва, январь 1997 г.). М., 1998. С. 4.

20

Венгры и Европа: сборник эссе / Перевод с венгерского / Сост. В. Середа и Й. Горетич, предисл. и коммент. В. Середа. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

21

Попов Е. Пролетарский граф Петер Эстерхази // Огонек. 2008. № 52.

22

Mert elhagyott, mert a legelhagyottabb / Minden népek közt a föld kerekén.: Шандор Петёфи. Élet vagy halál!. Цит. по: Шарый А., Шимов Я. Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи. М.: КоЛибри, 2011.

23

Середа В. Аттила Йожеф. Стихи. Вступление // Иностранная литература. 2004, № 5.

24

Зилахи П. Последний окножираф. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

25

О существовании великой Венгрии, обнаруженном братом Рихардом / Пер. С. А. Аннинского. По изданию: Известия венгерских миссионеров XIII–XIV вв. о татарах и восточной Европе // Исторический архив. М.; Л., 1940. Т. III. http://www.vostlit.info / Texts / Dokumenty / Ungarn / XIII / 1220–1240 / Izv_veng_missioner / text1. phtml?id=3949

26

Кинросс Л. Расцвет и упадок Османской империи. М.: Крон-пресс, 1999.

27

«Пашалык» в Османской империи – провинция или область, находившаяся под властью паши.

28

«Nincs egyetlen tető, egyetlen szoba, még egy fagerenda sem: minden alapjáig, a pincéig égett le…» Werlein János István inspector, 1686. (пер. мой) https://hu.wikipedia.org / wiki / Budapest_története#T. C3. B6r. C3. B6k_kor. 2C_pusztul. C3. A1s_. C3. A9s_. C3. BAjratelep. C3. BCl. C3. A9s

29

Вишеградская Европа: откуда и куда? Два десятилетия по пути реформ в Венгрии, Польше, Словакии и Чехии / Под ред. д. и. н. Л. Н. Шишелиной. М.: Весь мир., 2010.

30

АЭС «Пакш» – единственная атомная станция Венгрии с четырьмя реакторами ВВЭР-440, ее первый энергоблок был пущен в 1982 году. В настоящее время доля электроэнергии, вырабатываемой на АЭС, составляет в структуре энергобаланса Венгрии порядка 50 %. – РИА Новости. http://ria.ru / world / 20150325 / 1054309328. html#ixzz^3h5ukKoPj

31

Надаш П. Прогулки вокруг дикой груши / Пер. с венг. В. Середы // Звезда. 2011. № 3. С. 197.

32

Цит. по: Шарый А., Шимов Я. Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи. М.: КоЛибри, 2011.

33

Джонстон У. М. Австрийский Ренессанс / Пер. с англ. M.: Московская школа политических исследований, 2004. С. 519.

34

Хаванова О. Нация, отечество, патриотизм. В венгерской политической культуре: движение 1790 года. М.: Институт славяноведения РАН, 2000. С. 72.

35

Хаванова О. Нация, отечество, патриотизм. В венгерской политической культуре: движение 1790 года. М.: Институт славяноведения РАН, 2000. С. 72.

36

По венгерской традиции фамилия предшествует имени.

37

«According to Houtermans, they are Martians, who are afraid that their accents will give them away, so they masquerade as Hungarians, i. e., people unable to speak any language but Hungarian without an accent» (Rhodes R. The Making of the Atomic Bomb (Simon and Schuster, 1986), 1986. Р. 106–107. http://en.academic.ru / dic. nsf / enwiki / 145942).

38

«Március 13-án… öt órakor újra megindult (a jég) s nemsokára tornyosulni kezdett, valamint törni és forrni a jégtömegeket duzzadva emelő s újra szétzúzó hatalma a dühöngeni készülő Dunának. A víz partjain már túllépett, a bőszült folyam a váci töltést már átszakította, de a jég folyvást haladván, a nézők csoportja s majd minden azt hitte, hogy mérgét már kiöntötte. Ezen reményben színházba mentem, s még nem vala vége a darabnak, midőn híre futamodott, hogy a víz már a városban van» (перевод мой). https://hu.wikipedia.org / wiki / 1838-as_pesti_árvíz.

39

«Париж после реконструкции середины XIX в., осуществленной префектом Османом, создал наиболее совершенную систему бульваров, накрепко сочлененных с проезжими улицами. Особенностью этой системы стали чрезвычайно широкие тротуары вдоль фронта домов, что позволило создать почти непрерывную цепь уличных кафе, так что и сегодня бульвары, некогда прославленные живописью импрессионистов, сохранили свое очарование» (ГлазычевВ. Урбанистика. М.: Европа, 2008. Ч. 1. С. 20).

40

Яси О. Распад Габсбургской монархии. М.: Три квадрата, 2011. С. 37.

41

Цвиич К. Похищение Центральной Европы (глазами очевидцев и пострадавших) / Пер. Ю. Колкера // Вестник. 1997. № 23 (177).

42

Шарый А., Шимов Я. Указ. соч. С. 11.

43

Богемик. Богемские манускрипты. http://bohemicus.livejournal.com / 95968. html.

44

Музиль Р. Человек без свойств. Книга 1 / Пер. С. Апт. М.: Ладомир, 1994. С. 3.

45

Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка во время Мировой войны. М.: Правда, 1958.

46

Цвейг С. Вчерашний мир. Воспоминания европейца / Пер. Г. Кагана. М.: КоЛибри; Азбука-Аттикус, 2015.

47

«Вначале – это основной момент – был «взлет». Подобно самолету, внезапно отрывающемуся от взлетной полосы, растущая экономика отрывается от предшествующего промышленного этапа, который как бы приковывал ее к земле» (Бродель Ф. Грамматика цивилизаций. М.: Весь мир, 2008. С. 371).

48

Цвейг С. Указ. соч.

49

Контлер Л. Указ. соч. С. 406.

50

«Ágai Porzó Adolf, a jeles városmonográfia író a következőkkel jellemezte a magyarok kávéház alapítási kedvét. – A német gyarmatosító – írja egy utazó – ha Amerikának valamely vadonjában megvette lábát, első sorban iskolát épít, az angol templomot, a francia meg színházat. Ha volna valahol a világon magyar gyarmat, ezt ismernék még, hogy mindenek előtt kávéházát csinálna magának!» Цит. по: Kubesch M. Budapesti városnézés. Budapest, 2010.

51

«Ezt a házat az Abbázia kávéház drága áriból loptam» («Это здание я украл из высоких цен кафе Аббазия») (Там же).

52

Если верить свидетельству писателя Шандора Мораи, эту роль «дома» для литераторов будапештские кафе продолжали играть и в следующем столетии: «В течение почти пятидесяти лет венгерские авторы писали преимущественно в кафе, прекрасно понимая, что им, тоскующим, кафе и рестораны представлялись в столь абсурдно идеализированном свете лишь потому, что у них не было «дома» в западном смысле этого слова» (Мараи Ш. Воспоминания о Венгрии. 1944–1948. Цит. по: Серебряная О. «Воспоминания о Венгрии». Отъезд и возвращение Шандора Мараи // Неприкосновенный запас. 2007. № 6 (56)).

53

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости / Предисл., составление, пер. и примеч. С. А. Ромашко. М.: Культурный центр имени Гете; Медиум, 1996.

54

Контлер Л. Указ. соч. С. 402.

55

Бекеш П. Чикаго. История одного будапештского квартала. М.: МИК, 2009.

56

http://hu.wikipedia.org / wiki / Nagykörút

57

Levente J. Konstantinápoly Budapesten. http://mult-kor.hu / 20120309_konstantinapoly_budapesten

58

Шарый А., Шимов Я. Указ. соч. С. 119.

59

Beaux-arts(фр.) – изящные искусства.

60

Чуть более поздний, но не менее значимый пример: Барановский Г. В. Архитектурная энциклопедия второй половины XIX века: В 7 т. СПб.: Редакция журнала «Строитель», 1902–1904.

61

«К началу ХХ в. сложилось убеждение, что архитектура 1830–1890-х гг. – время глубокого упадка некогда великого искусства» (Кириченко Е. И. Русская архитектура 1830–1910-х годов. М.: Искусство, 1978. С. 8).

62

Пунин А. Архитектура Петербурга середины XIX века. Л.: Лениздат, 1990. С. 72.

63

Шимов Я. Австро-Венгерская империя. М.: Эксмо, 2003.

64

«A szárnyai alá vette és saját költségén kitaníttatta építésznek» hu.wikipedia.org / wiki / Schmahl_Henrik.

65

«Понятие «фрактал» было введено в научный оборот французским математиком Бенуа Мандельбротом, разработавшим концепцию фрактальной геометрии (1975–1982), и в самом общем виде означает структуру, части которой в некотором смысле подобны целому. Это неформальное определение, которое Б. Мандельброт дал в частной беседе, получило широкое распространение в гуманитарном дискурсе» (Николаева Е. В. Пост-постмодерн и мультифрактальная парадигма европейской культуры в XXI веке // Европейская культура: вызовы современности. М.: Институт Европы Российской академии наук, 2014. С. 20).

66

Hungarian open air museum Szentendre. Szentendre, 2003.

67

Аверинцев С. Поэтика ранневизантийской литературы. М.: CODA, 1977. С. 70

68

Тит Ливий. История Рима от основания Города. Кн. III. Гл. 26.

69

Пайер Ю. 725 дней во льдах Арктики / Пер. и ред. И. и Л. Ретовских. Издательство Главсевморпути, 1935.

70

Вамбери А. Путешествие по Средней Азии. М.: Восточная литература, 2003.

71

Стокер Б. Дракула. Таллин: Валгус, 1990.

72

«Среди прочего поминают все графа одного известного, который заявил, что готов отдать годовой свой доход в размере шестидесяти тысяч форинтов на основание венгерской Академии наук, а когда спросили, на что же он будет жить, ответил: «Да годик перебьюсь у кого-нибудь из друзей»» (Йокаи М. Венгерский набоб / Пер. с венг. О. Россиянов. М.: Художественная литература, 1976. С. 244).

73

Шпира Д. Четыре судьбы: к истории политической деятельности Сеченьи, Баттяни, Петефи и Кошута / Пер. с венг. М.: Прогресс, 1986.

74

Город Айзенштадт принадлежал венгерскому княжескому дому Эстерхази с 1647 г. После Первой мировой войны перешел к Австрии, став столицей земли Бургенланд вместо Оденбурга (совр. Шопрон), когда Шопрон по референдуму 1921 г. отошел обратно к Венгрии.

75

Граф Валентин Эстергази. Из воспоминаний (отрывки и пересказ) // Русская старина. СПб., 1906. Т. 128.

76

«Хитроумный расчет диктатуры пролетариата на то, что депортация социально чуждого элемента побудит крестьян – в союзе с рабочим классом – еще пуще, и теперь уже в соответствии с предписаниями, ненавидеть своих вековых угнетателей и прогнивших насквозь господ, явно не оправдался.

Крестьяне, наоборот, прониклись к ним социально никак не дифференцированным чувством солидарности. («Не угодно ль пройти ко второй скамье от исповедальни, там оставлено кой-чего на зубок». – «Что, малец, столько кур отродясь, поди, не едал?») Ну а то досадное обстоятельство, что в собственном доме им приходилось спотыкаться о посторонних, крестьяне, во-первых, спокойно списывали на коммунистов, а во-вторых, почитали за честь.

Сообразно чему нам была предоставлена лучшая в доме комната, горница, хотя по бумагам положено было нас разместить в лепившейся к дому, практически не отапливаемой и загаженной курами сараюшке» (Эстерхази П. Harmonia cælestis / Пер. с венг. В. Середы. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 475).

77

«С Эстерхази случилось – точнее, стряслось! – такое, что писателю не приснится и в страшном сне: действительность восторжествовала над вымышленным им художественным миром; один из персонажей его романа, отец, внезапно покинул произведение и обнаружил страшный, непредставимый доселе оскал реальности…». – Золтан Андраш Бан (цит. по: ЭстерхазиП. Исправленное издание (приложение к роману «Harmonia caelestis»). Фрагменты книги / Пер. с венг. и послесл. В. Середы).

78

Шимов Я. Как погибал «Советский Союз Центральной Европы». Первая часть // Газета. Ru. 18.08.2006: http://www.gazeta.ru / comments / 2006 / 08 / 18_a_739331. shtml.

79

Контлер Л. История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы. М.: Весь мир, 2002. С. 424.

80

Контлер Л. История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы. М.: Весь мир, 2002. С. 424.

81

Себастиан М. Безымянная звезда / Пер. с рум. М. Степновой. http://www.theatre-library.ru/files/s/sebastian/sebastian_1.html.

82

«В 15 часов после двухчасовой артиллерийской подготовки по кинотеатру «Корвин» начался штурм этого опорного пункта. Одновременно наши войска атаковали мятежников в районе площади имени Москвы. Сопротивление мятежников в этих районах, в основном, сломлено. Здание кинотеатра «Корвин» горит. Продолжаются бои по уничтожению оставшихся групп, засевших в подвалах кинотеатра. В ходе боeв много мятежников уничтожено и до 70 человек захвачено» (Жуков Г. Цит. по: Россия (СССР) в войнах второй половины XX века. М.: Триада-фарм, 2002).

83

Филлипс А. Прага / Пер. с англ. Н. Мезина. М.: Эксмо, 2006.

84

Ахматова А. Поэма без героя. М.: Эксмо, 2007.

85

Алексеев Д. Мостовые старого Петербурга // Бизнес сегодня (СПб.). 2008. Август. С. 24–25.

86

Лихачев Д. Воспоминания. СПб.: Logos, 1995. С. 36.

87

Цвейг С. Указ. соч.

88

Гришковец Е. Дредноуты. Спектакль. 2006.

89

Республика Венгрия – название страны с 1989 по 2011 год.

90

Вплоть до «Венгры – народ чудовищный» (Махнач В. Из лекции «Славяне». Российский Православный университет. М., 2005–2006. http://maxpark.com / community / 2418 / content / 1663067).

91

Шмырев М. Венгры: третий лишний // Завтра. 2014. 12 сентября. http://zavtra.ru / content / view / vengryi-tretij-lishnij /.

92

Попов Г. Так кто же идиот? // Наука и жизнь. 2004. № 4.

93

Махнач В. Историко-культурное введение в политологию. Лекция 10. Империи в мировой истории. http://www.kadet.ru / library / public / Machn / 10. htm.

94

Так, советская пресса промолчала о важнейшем событии венгерской политической жизни – возвращении в 1978 году в Венгрию короны святого Иштвана, с 1945 года находившейся на военной базе Форт-Нокс в штате Кентукки, США. http://anna-bpguide.livejournal.com / 324992. html.

95

Высоцкий В. Инструкция перед поездкой за рубеж.

96

Вайль П. Гений места. М.: Независимая газета, 2001. С. 422.

97

Варга: varga (– ja, – t) – уст. сапожник: Magyar-orosz szótár. Akadémiai kiadó «Russzkij jazik», Budapest – Moszkva, 1987.

98

Варга К. Гуляш из турула / Пер. c польск. А. Миркес-Радзивон. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

99

Шарый А., Шимов Я. Указ. соч. С. 121.

100

«Участники протестов, вышедшие на улицы Будапешта, захватили танк Т-34, установленный в память о подавлении венгерского восстания в 1956 году. Об этом сообщает Газета. Ру со ссылкой на местные СМИ. Манифестанты направили танк в сторону полицейских кордонов». – http://grani.ru / Politics / World / Europe / m.113319.html. Информация неверная: в Будапеште нет танков, установленных в память о подавлении восстания 1956 года; танк был экспонатом временной выставки перед зданием Центральной мэрии https://hu.wikipedia.org / wiki / Zavargások_az_1956-os_forradalom_50._évfordulóján.

101

Вишеградская Европа: откуда и куда? Два десятилетия по пути реформ в Венгрии, Польше, Словакии и Чехии / Под ред. д. и. н. Л. Н. Шишелиной. Москва: Весь мир, 2010. С. 474.

102

Венгрия досрочно погасила долговые обязательства перед МВФ http://tass.ru / ekonomika / 587187.

103

Рейтинг глобальной конкурентоспособности 2013–2014 / http://ru.rr-f.ch / research / 562.

104

«…ощутимое большинство выживших евреев всего мира имеют восточноевропейские – а значит, возможно, именно хазарские корни. Если это так, то предки их пришли не с Иордана, а с Волги, не из Ханаана, а с Кавказа, когда-то считавшегося колыбелью арийской расы, и генетически состоят в более тесном родстве с гуннами, уйгурскими и венгерскими племенами, чем с потомками Авраама, Исаака и Иакова» (Кёстлер А. Тринадцатое колено. Крушение империи хазар и ее наследие. СПб.: Евразия, 2001).

105

Бибо И. Еврейский вопрос в Венгрии после 1944 года. Комментарии. М.: Три квадрата, 2005. С. 233.

106

«Можно сказать, что после либеральных националистических революций 1848–49 гг. было достигнуто неписаное понимание о разделении труда в модернизации Венгрии между правящим мелкопоместным дворянством и просвещенной, образованной, патриотической частью венгерского еврейства: евреи внесут инвестиционный капитал, обеспечиваемый большими европейскими банковскими домами, их способности к бизнесу, динамичность и трудоспособность, а нееврейская политическая элита обеспечит законодательную и административную поддержку, необходимую для экономического роста. Результат был поразительным. Хотя евреи составляли менее 5 % предвоенного населения, евреи создали, владели и управляли большей частью венгерской тяжелой промышленности, добычи ископаемых и почти каждым из больших банков… К началу 20-го века евреи также внесли большой вклад в государственную службу, юриспруденцию, офицерский корпус, крупное землевладение. Ассимиляция еврейской элиты все больше принимала форму смешанных браков» (Istvan Deak, The Holocaust in Hungary // Hungarian Quarterly. Budapest. Winter 2004. Р. 148–158. Цит. по: Рабинович Э. М. Спасение евреев Будапешта // Альманах «Еврейская старина». 2014. № 1 (80)).

107

Гусарова Т. Венгрия под властью Габсбургов в XV–XVII веках (исторические оценки в прошлом и настоящем) // Венгры и их соседи по Центральной Европе в Средние века и Новое время. М., 2004.

108

«Император [Иосиф II. – А. Ч.] значительно разумнее своей матери смотрел на роль различных религиозных конфессий в жизни страны. В 1781 г. лютеранам, кальвинистам и православным была дарована веротерпимость. Однако евреев Иосиф не любил, поскольку считал паразитами, склонными лишь к потреблению, а не к созиданию. Поэтому они были лишены важнейших прав, дарованных остальным подданным, что впоследствии (спустя более полувека) привело к возникновению серьезных финансовых проблем у монархии» (Травин Д., Маргания О. Европейская модернизация: В 2 кн. М.; СПб.: ООО «Издательство ACT»; Terra Fantastica, 2004. Кн. 1. С. 586).

109

Хаванова О. Нация, отечество, патриотизм в венгерской политической культуре: движение 1790 года. М.: Институт славяноведения РАН, 2000.

110

Джонстон У. М. Указ. соч. С. 36.

111

Миксат К. Зонт святого Петра. М.: Художественная литература, 1978.

112

Vízkelety Béla. Mátyás és Beatrix esküvői bevonulása Budára, 1864.

113

Фадеева И. Еврейские общины в Османской империи. Страницы истории. М.: Крафт+; ИВ РАН, 2012.

114

Синагога на улице Дохань. Будапешт: SIMIX PRINT KFT, б / г.

115

Сёч Г. Либертэ – 1956 // Современная венгерская драматургия: В 2 кн. М.: Три квадрата, 2006. Кн. 1: Мавзолей. С. 143.

116

Шейнин Б. Не дай умереть ребенку (воспоминания киносценариста) // Заметки по еврейской истории. 2006. № 5 (66).

117

См.: Бибо И. Указ. соч. С. 232.

118

Csillagos házak / www.csillagoshazak.hu.

119

«A tetteink minősítsenek! A múltunkra büszkék lehetünk, a jövőnket építsük együtt!»

120

Kútmérgezés. См., например: «Az emlékmű szellemi kútmérgezés, mert azt a hazugságot sugallja, hogy csak egy külső erő volt az oka, hogy 600 ezer magyart a halálba küldtek» (Bajnai Gordon, január 24.) – «Памятник – интеллектуальное отравление колодца, потому что предполагает ложь, будто бы только внешняя сила была причиной того, что 600 тысяч венгров были отправлены на смерть» (Гордон Байнаи, 24 января). http://www.origo.hu / itthon / 20140720-emlekmu-vita-minden-szemszogbol. html.

121

Антиеврейские законы 1930-х в Венгрии – тема, требующая отдельного рассмотрения. Э. М. Рабинович отмечает, цитируя слова М. Хорти: «после Аншлюса Австрии немецкое давление так усилилось, что для его смягчения правительство начало «готовить законодательство по ограничению гражданских прав еврейского населения в качестве его защиты». Имеется в виду позиция правителей Венгрии, полагавших, что они «антиеврейскими мерами удовлетворят Германию, которая отступится»». См.: Рабинович Э. М. Спасение евреев Будапешта // Альманах «Еврейская Старина». 2014. № 1 (80).

122

Фрагмент текста листовки: «1. Вторжение в Венгрию произошло не под символом имперского орла Германии, а под символом свастики нацистской Германии. 2. Вторжение в Венгрию не является оккупацией, так как Венгрия была в союзе с Третьим рейхом. Это был лишь военный маневр. 3. Среди жителей Венгрии одновременно были жертвы и виновники. Венгерское правительство и множество венгерских граждан активно участвовали в депортации и уничтожении почти 470 тысяч евреев, около 15 тысяч цыган, а также нескольких тысяч гомосексуальных граждан Венгрии. 4. Единогласное мнение многих скульпторов, что эта конструкция не удовлетворяет художественным требованиям памятника» (http://anna-bpguide.livejournal.com / 376404. html).

123

Стыкалин А. Прерванная революция. М., 2003. С. 166.

124

Бекеш П. Указ. соч.

125

Унгвари К. Осада Будапешта. 100 дней Второй мировой войны. М.: Центрполиграф, 2013.

126

«Ne beszélj olyan sokat, Rezső, mert mindjárt beduglak a mellényzsebembe. – Akkor, barátom – nevet vissza Seress —, több lesz a zsebedben, mint a fejedben…» (https://hu.wikipedia.org / wiki / Seress_Rezső).

127

Мишна, Сангед-рин, 4:5

128

Броневский В. Путешествие от Триеста до С.-Петербурга, в 1810 году. М.: Университетская типография, 1828. Ч. 1. С. 93.

129

Hungarian short stories. Introduction by István Sőtér.

130

Цит. по: Кнабе Г. Древний Рим – история и повседневность. М.: Искусство, 1986.

131

Эта роспись брандмауэра (см. ниже «Та лавка и эта лавка») существовала до сентября 2015 года, после чего ликвидирована из-за технических проблем; в 2016 году начато ее восстановление.

132

«Lengyel, magyar – két jó barát, együtt harcol, s issza borát. – Polak, Węgier, dwa bratanki, i do szabli, i do szklanki».

133

«Ebben a kapualjban csókolta meg egymást először Dodó és Ubul 1999. december 14-én. Áldás a házra és lakóira! Állíttatta házasságuk 10. évfordulóján a férj (Ubul). 2011»

134

«Temérdek kocsi volt ebben a szűk utcában; mindenféle kocsi, amely a város területén feltalálható. Nagy málhás-szekerek jöttek vagy mentek… Minden bolt előtt kézikocsik voltak felállítva, amelyekre reggeltől estig pakoltak, mintha egyetlen nap alatt akarna elköltözni az egész utca helyéről… Citromos, narancsos, fügés ládák tornyosultak a nyitott kapus udvarokon. Megszakítás nélkül következett egyik boltajtó a másik után, mindegyikben más portékát árultak, csak a boltosok voltak egyformák…» (пер. мой. – А. Ч.) (Boldogult úrfikoromban. Budapest: Szépirodalmi Könyvkiadó, 1954).

135

Király utca, 51. Kis Pál (1890–1945) és Kis Pálné szül. Klein Ilona (1896–1944).

136

«…И как это до сих пор публика нашего мира не закричала: «Занавес!» – не потребовала следующего акта с другими существами, отличными от людей, с другими формами, с другими праздниками, с другими растениями, с другими звездами, с другими изобретениями, с другими приключениями» (Мопассан Г. де. Цит. по: Жук М. История зарубежной литературы конца XIX – начала XX века. М.: Флинта, Наука, 2011).

137

Sztálin, a 70-es troli és a Magyar Rendőr. http://www.urbanlegends.hu / 2009 / 12 / sztalin-szuletesnapja-70-es-troli-magyar-rendor /.

138

«А что, собственно, означает слово «кадарка»?» – «Это вино назвали в честь Кадара», – с апломбом ответил молодой венгр. Я не знал, верить или нет. «Шучу, конечно, – признался патлатый ценитель рок-н-ролла. – Но если серьезно, то Старик того стоит. Нам в самом деле повезло с ним» (Пидлуцкий О. Янош Кадар: создатель «гуляш-социализма» // Gazeta.Zn.Ua http://gazeta.zn.ua / SOCIETY / yanosh_kadar__sozdatel_gulyash-sotsializma. html).

139

Кёстлер А. Автобиография. Том первый. Небесная стрела / Пер. с англ. Л. Сумм // Иностранная литература. 2002. № 7.

140

– Most mégis mit csinálunk? / – Plakátnak álcázzuk magunkat.

141

– Mondjak valami vicceset? / – Minek? Ezeknek?

142

Мандельштам Н. Вторая книга. М.: Московский рабочий. 1990.

143

Apa, 1966 год; режиссер и сценарист – Иштван Сабо; главный приз МКФ в Москве 1967 г.

144

Унгвари К. Осада Будапешта. 100 дней Второй мировой войны. М.: Центрполиграф, 2013.

145

Мараи Ш. Воспоминания о Венгрии. 1944–1948. Цит. по: Серебряная О. «Воспоминания о Венгрии». Отъезд и возвращение Шандора Мараи // Неприкосновенный запас. 2007. № 6 (56).

146

Замерцев И. Через годы и расстояния. М.: Воениздат, 1965.

147

Унгвари К. Указ. соч.

148

Там же. С. 136.

149

Парти-Надь Л. Мавзолей. // Современная венгерская драматургия: В 2 кн. М.: Три квадрата, 2006. Кн. 1: Мавзолей. С. 320.

150

Каверзнев А. Мостами сшитый // Вокруг света. 1981.

151

Исаковский М. В.

Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою? <…>

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд.

И на груди его светилась

Медаль за город Будапешт.

152

Готье Т. Путешествие в Россию. М.: Мысль, 1988.

153

Цвейг С. Указ. соч.

154

Секейский край – непризнанная национально-территориальная автономия секеев, венгерского меньшинства на территории современной Румынии.

155

Арадские мученики (венг. Aradi vértanúk) – тринадцать генералов венгерской армии, казненных 6 октября 1849 года в Араде после подавления революции 1848–1849 годов.

156

Корнай Я. Макростабилизация в Венгрии: политэкономический взгляд // Мировая экономика и международные отношения. 1999. № 2.

157

«Драматические события «будапештской осени» явно не соответствовали идеалу национального единства, а потому власти предпочитали о них не напоминать. В свою очередь общество, заинтересованное в стабильности и спокойствии, склонно было принимать эти правила игры: политическая активность сознательно приносилась гражданами в жертву материальному благополучию (и, более того, праву на обогащение!), что само по себе способствовало забвению». (Стыкалин А. От Венгрии 1956-го к Венгрии 1989 года: метаморфозы исторической памяти нации // Неприкосновенный запас. 2009. № 6 (68)).

158

Травин Д., Маргания О. Указ. соч. С. 111.

159

Кундера М. Трагедия Центральной Европы. http://www.proza.ru / 2005 / 12 / 16–142.

160

Вайль П. Указ. соч. С. 279.

161

Мильчин К. «Кто ваш враг?» Интервью с Умберто Эко. 24 ноября 2011 г. http://expert.ru / russian_reporter / 2011 / 46 / kto-vash-vrag /.

Content

Анна Чайковская
Триумф красной герани. Книга о Будапеште

Из прекрасной эпохи, с любовью. Введение

Вокруг Иштвана

С чего все началось

Торт Отечества

Кофе к торту

Геллерт

Выбор Венгрии. Историческое отступление

Вертикальная Буда и горизонтальный Пешт

Любовный треугольник

Елизавета, Франц Иосиф, Будапешт

Рождение Австро-Венгрии. Отступление в жанре исторического анекдота

Елизавета и Елизавета

Житейское

Сапоги императора

Елизавета, Франц Иосиф, Будапешт. Продолжение

Романтики и зануды

Мальчишки с улицы Пала

Императорская дача

Тысячелетие в центре Европы

Завоевание Родины

Поиск родни. Путешествие монаха Юлиана

Завоевание Родины. Продолжение

Про язык

Наводнение

Австрия и Венгрия

Золотой век

Миллениум

Эклектика

Прогулка по проспекту

Архитектор Будапешта. Миклош Ибл

Частная инициатива

Двор. Основа жизни

Векерлетелеп. Город-сад

Цинциннат, призванный от сохи

Столицу, по крайней мере, украсить

Арх. обл., земля Франца Иосифа

Еще путешественник-венгр. Дервиш-полиглот

Венгрия. Три имени

«Трижды нет!»

Эйфелев вокзал и национальная яма

Старое и новое

Торцы площадей

Межвременье

Шуточки пост-Трианона

Неизвестная страна

О проигрышах и разгромах

Еврейский квартал

История соседства

Зонт святого Петра и госпожа Розалия

История соседства. Продолжение

Синагога и базилика

Сегодня и семьдесят лет назад

Про орла и ангела

Улица акации и окрестности

Мрачное воскресенье, светлый подъезд

Кто спасет одну жизнь

Камни преткновения

Среда обитания

Пиво, герань и купальни

Без луж

Городские стены

Та лавка и эта лавка

Куда уходит прошлое

Дворовая демократия

Третья жизнь вещей

Три лица королевской улицы

Хроника мелкой коммерции

Районное соседство

Ромкочмы Пешта

Будапештская битва подушками

Трамвай: два городских сюжета

Трамвай – мифологический герой

Герань на окне

Темная сторона Будапешта. Заключение

Будапешт социалистический

Столичный вопрос

Дух компромисса

Литература

Примечания