Антология современной финской драматургии. Переводы с финского и шведского

Suomalaisen nykynäytelmän antologia

Издание подготовлено креативным агентством Adelfa Agency Oy при финансовой поддержке Министерства образования и культуры Финляндии, Центра информации о театральной жизни Финляндии TINFO, FILI – Finnish Literature Exchange и Kone Foundation.

Все пьесы в настоящей антологии напечатаны с разрешения правообладателей. Креативное агентство Adelfa Agency Oy благодарит за содействие в приобретении авторских прав на публикацию Agency North Ltd («В сапоге у бабки играл фокстрот» и «Человечный человек» Сиркку Пелтола, «Избранные» Эмилии Пёухёнен) и Nordic Drama Corner Oy («На привязи» Тумаса Янссона, «Зайка» Саары Турунен, «Военные туристы» Лауры Руохонен, «Гармония» Мики Мюллюахо).

За разрешениями на постановку просим обращаться к правообладателям по адресам contact@agencynorth.com и office@dramacorner.fi.

© Tomas Jansson, Mika Myllyaho, Laura Ruohonen, Sirkku Peltola, Emilia Pöyhönen, Saara Turunen, пьесы, 2016,

© А. Беликова, М. Людковская, К. Салмела, Б. Сергеев, А. Сидорова, Е. Тиновицкая, переводы, 2016,

© П. Руднев, предисловие, 2016,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2016

После семян воображения

В середине 2000-х годов в России случился очередной вираж интереса к финскому театру. Во многом это произошло потому, что финский театр в эти годы переживал эпоху расцвета, а в России и в Финляндии развился интерес к межнациональным культурным инициативам, кроме того, было реализовано несколько российско-финских театральных проектов, среди которых наиболее значимыми были Seeds of Imagination и Savotta – Zavod. Многие пьесы и мюзиклы были переведены на русский язык, были изданы, и в итоге по России прокатилась волна интереса к такого рода драматургии, сочетающей острую комедийность и жестокую социальную критику, документализм и сочувственное отношение к героям. Этот взаимный интерес двух театральных систем был тем более ценным, что предыдущим объектом интереса русского театра к финскому была пьеса знакомой Брехта Хеллы Вуолийоки «Женщины из Нискавуори» (1936). Таким образом в середине «нулевых» была преодолена пропасть более чем в полвека. По пьесам Юхи Йокела («Фундаменталисты»), Мики Мюллюахо («Паника», «Хаос»), Сиркку Пелтола («Малые деньги») и многих других была поставлена целая обойма спектаклей в различных городах России.

Второй сборник финских пьес, собранный знающими людьми, имеет ту же благую цель – взаимообогатить близкие театральные культуры. Финская драматургия, очень человечная, острая и вместе с тем нежная и сострадательная, может предложить русскому театру темы, которые отечественный театр захватывает крайне редко. Например, в этом сборнике есть пьесы о доверии к ершистому подростку и о доверии к пожилому аутсайдеру, или пьеса о феминистическом протесте, или комедия о том, что театр есть чудовищная иллюзия. Надо надеяться, что и у этих пьес будет прекрасная сценическая судьба.

Сиркку Пелтола

«В сапоге у бабки играл фокстрот»

У пьесы необычное, странное название, которое, безусловно, является эвфемизмом и значит примерно то же, что и наши «сапоги всмятку». В России мало пишут пьес о проблемах подростков. Эта часть аудитории считается крайне опасной и невосприимчивой к языку сцены. Но эта пьеса адресована скорее взрослым, здесь можно многое почерпнуть о характере взаимоотношений между тинейджерами и родителями. Она – про родительскую самоуверенность. Про то, как ребенок попадает в зазор между желанием родителей жестоко контролировать жизнь ребенка и их нежеланием касаться острых тем, острых поворотов в развитии детского сознания. Родители в пьесе Пелтола живут словно бы в скафандре, в коконе с тепличной обстановкой, где парадоксальные потребности ребенка, его дикие инстинкты не то чтобы полностью игнорируются взрослыми, но для них это то, «о чем не хочется думать». В какой-то момент комплексы людей средних лет, желающих прожить остаток жизни в покое, приходят в столкновение с пониманием того, что истинное лицо их детей им неизвестно. Оно полностью вытеснено их желаемым представлением о том, как должен выглядеть идеальный ребенок. Финская пьеса – о той разнице, которая существует между «не знать» и «не хотеть знать».

Тумас Янссон

«На привязи»

Любопытно организованная пьеса на трех артистов, один из которых играет и отца сына-подростка, и себя же в детстве. Такая диспозиция позволяет раскрыть главный конфликт пьесы: почему взрослый человек так быстро забывает, как нелегко быть молодым, и поступает с ребенком совсем не так, как хотел, чтобы с ним, юным, поступал его отец. Пьеса начинается и кончается разлукой: отец расстается с мамой, а сын в финале уходит из семьи. Дети покидают тот мир, который создан для них взрослыми, не желая жить в клетке, даже если она похожа на пусть строго регламентированный, но всё-таки рай. Это трагедия непонимания, неумения прислушиваться к сложному возрасту с его глубинными конфликтами и противоречиями. «Был ли я хорошим отцом?» – задает себе вопрос главный герой и мучается из-за того, что, сосредоточившись на стереотипах, он пропустил нечто самое важное в эволюции своего ребенка. «Мы своими руками создали мир, в котором нашим детям больно».

Эмилия Пёухёнен

«Избранные»

Пьеса состоит из трех историй, написанных разным языком и в разных жанрах. Избранные – это люди, отдающие свои силы другим, работающие на благо другого человека. Героиня третьей истории в своем монологе заявляет об этом прямо: «Вся боль мира – это моя боль». Важно осознать ответственность за весь мир и понять, что если мир и выживет, то только целиком, а не по частям. Дискриминация недопустима ни в какой форме: мир должен быть царством равных возможностей. В первой части идеализм социальных работников – финских миссионеров в Африке – наталкивается на барьеры реальности, но выживает в любви и теории малых дел. Центральная часть – история бескорыстного служения людям, окрашивающаяся в краски фантасмагории. Пьеса предполагает сложно организованный сценический язык.

Саара Турунен

«Зайка»

Под игривым, легким, пушистым заглавием кроется одна из самых сложных пьес сборника. На эту тему ни российский театр, ни российская пьеса пока не высказывались столь же определенно, как финская. Взрослая героиня пьесы от первого лица рассказывает, перевоплощаясь в разных персонажей, о конфликте, который возник еще в детстве. В пьесе разверзается бездна противоречий между нормативным воспитанием молодой девушки и опровергающей эту нормативность реальностью, с которой ей приходится встречаться лицом к лицу. Мама учила быть умной и опрятной, ведь «грязные девочки никому не нужны», учила искать мужчину, сильного, трудягу, красавца. Но в действительности таких мужчин не существует, как не существуют они и в реальности мамы. Почему же идеальное, наставительное представление о человеке так отличается от реального, естественного? Нужно ли хранить лживый идеал, не является ли он непосредственной причиной психических травм и дегуманизации, демпинга человечности? Чем больше будет нормативности в детстве, возможно, тем острее и травматичнее будет столкновение с действительностью. Девочка видит реальный мир и его карнавальный образ в телевизоре, где как раз над идеальным представлением издеваются. Эта спародированная копия убеждает ее стать такой же: не опрятной и нормативной, а циничной и злой, побуждает завоевывать и властвовать над неидеальным миром. Травма принуждает девочку молчаливо желать насилия, власти. Метод – обольщение и манипулирование: игрушка в руках мужчины-покровителя, она может становиться то послушной зайкой, то взрывной, обидчивой стервой. Все это приводит главную героиню и драматурга к мощной коде – монологу, в котором женщина отказывается от навязанной обществом гендерной роли «зайки», вещи или, как теперь говорят в интернетах, «мимимишечки». Отказ от гендерных стереотипов, утверждающих социальное неравенство полов, – еще одна грань свободы, которую стоит отвоевывать.

Сиркку Пелтола

«Человечный человек»

Пьеса посвящена теме, о которой в России тоже часто забывают: мирная старость, права пожилого человека. Герой «Человечного человека» Кари Куккиа, в одночасье лишился социального статуса, престижной работы, семейного благополучия и квартиры. Бывшая жена манипулирует им, использует его неугасшую любовь, а семья сына едва терпит его заботу. Сиркку Пелтола рисует не благостный, но счастливый пейзаж: самовосстановление человека, обретение нужности. Кари Куккиа, человек смелый и бескомпромиссный, раздает все свое добро людям и спокойно умирает. Это нежная притча о тихом подвиге незаметного человека, который преодолел трудности и помог другим выжить. Он был не нужен своей семье даже в образе Деда Мороза, но приходит смерть, и она поселяет в родных чувство невозвратной потери. Простой совет мудрого старика: помидоры нужно выращивать долго, медленно, следить за ростом, вовремя прореживать. Ничто на свете не исчезает. Очень дельный совет цивилизации, которая так любит скорость, высокую эффективность, результативность и одноразовость.

Лаура Руохонен

«Военные туристы»

Действие пьесы Лауры Руохонен имеет как будто бы вневременной характер, но все же драма насыщена аллюзиями на реальные события времен Крымской войны 1850-х. Команда опытных туристов разъезжает на старом судне по морям и океанам. Пожилой Адмирал ведет корабль к местам боевых сражений: военные туристы желают понаблюдать издалека за схваткой, затем покопаться в остывающей земле в поисках артефактов и готовы платить за это своеобразное зрелище деньги. Пока герои кричат лозунги вроде «Военные туристы за мир!», драматург предлагает нам парадоксы исторического развития: война – это культура, она двигает цивилизацию вперед. Готовы ли мы с этим смириться? И что стоит за простым человеческим желанием развлекаться, наблюдая за злом?

Мика Мюллюахо

«Гармония»

Это финал трагикомической трилогии, которую в течение нескольких лет сочинял успешный финский режиссер и художественный руководитель Национального театра в Хельсинки. Первые две пьесы из цикла «Паника» и «Хаос» оказались очень востребованы в репертуаре российских театров, стали определенным феноменом российско-финских театральных отношений последних лет. Пьеса «Паника» была «мальчишником», где трое мужчин в кризисе среднего возраста психовали, ссорились и сжигали свои никчемные стереотипы, просветляя свой жизненный путь. Пьеса «Хаос» была «девичником», где женщины говорили о засилии маскулинного мира и пытались научиться жить, совмещая зависимость от мужчин и свободу от них. В пьесе синтеза – финальной «Гармонии» – Мюллюахо, уже не веря, что гармония возможна в жизни, где царит только паника и хаос, помещает гармонию в театр, ибо в театре возможно все. Но и это только иллюзия, которую ежевечерне порождает театр. Супружеская пара – режиссер и сценограф, а также третий лишний – продюсер – живут, пытаясь обрести гармонию, но постоянно пребывают в конфликте, ибо они – люди театра. Семейный быт Олави и Саары посвящен творчеству: супруги ежедневно заняты сочинением спектаклей, обращая каждую деталь реальности в театральный предмет или повод к размышлению над очередной пьесой. Живут образными системами, и если говорят о том, что жизнь их превратилась в «стеклянный пустой дом», так напоминающий декорацию, то непременно предлагают: «А что если заполнить этот дом водой?» Все, что происходит в реальности, является репетицией перед спектаклем, который становится фактом искусства, и герои смиряются с осознанием того, что настоящей жизни у них давно нет, как нет детей и подлинных отношений, а единственным настоящим желанием оказывается желание постоянно читать и ставить пьесы. Но невзирая на это, пьеса Мюллюахо «Гармония» остается своеобразным памятником людям театра, смешным, алогичным, принимающим иллюзию за реальность, уверяющим нас со сцены, что гармония все равно существует, даже если ее нет в действительности.

Павел Руднев

Сиркку Пелтола

В сапоге у бабки играл фокстрот

Слушайся отца твоего: он родил тебя; и не пренебрегай матери твоей, когда она и состарится.

Притч., 23: 22

(Sirkku Peltola, Mummun saappaassa soi fox, 2000)

Перевод с финского Анны Сидоровой и Александры Беликовой

Действующие лица

МОНИКА, 40–50 лет

ВЕЙНИ, 40–50 лет

ТАРМО, около 8 лет, актер любого возраста

ЯНИТА, около 17 лет

УЧИТЕЛЬ

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Родители

В основном сидят на одном месте, словно бы защищая свое утраченное положение, воображаемую ценность и наивную любовь к единственным детям и ко всему миру. События проходят в период с четверга по воскресенье. Сценография лаконична, нет будничного реализма, хотя речь в спектакле идет о современной финской действительности

I действие

Сцена первая

Мальчик Тармо, восьми лет, бегает по сцене, возит за собой игрушечную машинку. Отец Вейни, около 45 лет, сидит в кресле, смотрит, раздражается. Четверг, вторая половина дня.

ВЕЙНИ. Не греми.

ТАРМО. Не-е. (Входит, в кузове машинки большой пакет с кукурузными хлопьями, уходит, возвращается с пустой машинкой.)

ВЕЙНИ. Не греми.

ТАРМО. Не-е. (Уходит, возвращается с подушкой в кузове.)

ВЕЙНИ. Слышь.

ТАРМО. Не-е. (Уходит, возвращается с пустым кузовом.)

ВЕЙНИ. Кому говорю!

МОНИКА (возвращается с работы, привычно садится на диван, надевает домашние тапочки). Иди, Тармо, погуляй. (Тармо уходит, увозя в кузове мобильный телефон.) Не кричал бы на ребенка.

ВЕЙНИ. Не кричал. Чего гремит. Назло.

МОНИКА. А что ты пристал, ну возит свой грузовик на веревочке и возит. В воскресенье бабуле восемьдесят. Все придут.

ВЕЙНИ. Мы не пойдем.

МОНИКА. Надо.

ТАРМО. Мама. Подмыть!

ВЕЙНИ. Сколько можно. Ему уже восемь.

МОНИКА. Он теперь редко просит. Только если сильно покакает, подмыть надо.

ВЕЙНИ. Зачем подмывать-то.

МОНИКА. Щиплет и чешется, если не подмыть. Аллергия.

ВЕЙНИ. Крахмал помогает. И ртутная мазь.

МОНИКА. Нет у него глистов.

ВЕЙНИ. Все равно помогает, тем более они и сейчас бывают. Глистов из задницы в этом мире пока еще не извели.

МОНИКА. Ладно. (Уходит.)

ВЕЙНИ (вслед). Хотя и Интернет повсюду!

Сцена вторая

Вейни один

ВЕЙНИ. В магазине утром была дегустация цельнозерновой булки с отрубями. Я четверть часа простоял в очереди вместе с домохозяйками, наркоманами, пенсионерами и прогульщиками. Консультант чинно раздавал малюсенькие, с ноготок, кусочки. Атмосфера была торжественная, как во время причастия. Я даже поклонился, но потом засмущался, и этот суперполезный цельнозерновой комок мертво встал у меня поперек горла. После долгих и нелепых попыток прокашляться у меня началась громкая безудержная икота. Бабки таращились на меня как на пьяницу. Ситуацию вряд ли уже что-то могло спасти, прочитай я хоть краткую лекцию о колебаниях на авторынке восточных производителей и о вызванных ими увольнениях. Решил просто пройтись, времени было десять утра, будний день, и марка в кармане. Купил Тармо чупа-чупс на заправке, где просидел без четверти три часа. Надо бы обновить бумагу на полках. Завтра схожу в магазин гляну, есть ли в голубенький цветочек. Голубой самый нейтральный и со всем сочетается. Хотя сама идея выстилания полок бумагой мне совершенно непонятна. Но пусть будет. Мать постоянно меняла. Каждую осень. Иногда дополнительно еще и на Рождество. С гномами. А на крещение что-нибудь весеннее, типа в желтый квадратик или одноцветное бежевое.

МОНИКА (входит). Что подарим.

ВЕЙНИ. Застегивающийся впереди лифчик х/б четвертого размера, 120 в обхвате, и мятный чай в пакетиках.

МОНИКА. Подарим.

ВЕЙНИ. Мать сама хотела. Звонила.

МОНИКА. Когда.

ВЕЙНИ. Как-то летом.

МОНИКА. А ты так и не озаботился.

ВЕЙНИ. Успеется.

МОНИКА. Где собираешься покупать.

ВЕЙНИ. В супермаркете.

МОНИКА. Интересно, а что Ирма думает и Мякинены.

ВЕЙНИ. Придут ли.

МОНИКА. Хоть увидимся.

ВЕЙНИ. Если придут. Но вряд ли.

МОНИКА. А Паули.

ВЕЙНИ. Наверное, не придет. Вряд ли придет.

МОНИКА. А чего бы ему не прийти.

ВЕЙНИ. У него там что-то.

МОНИКА. Но уж на восьмидесятилетие матери. Поди, и его отпустят.

ВЕЙНИ. Не так-то просто. В кино все зависит от погоды и договоров. Ничего нельзя сказать заранее. Так просто не уйдешь.

МОНИКА. Мирья, наверное, придет.

ВЕЙНИ. Неужели, одна.

МОНИКА. Если Паули не сможет.

ВЕЙНИ. Какой вообще смысл тогда. Ведь это ж Паули бабкин сын.

МОНИКА. Твоя мать уверена, что все придут. Говорит, вопрос уже решен.

ВЕЙНИ. Тогда точно надо идти.

МОНИКА. Заказала в одной фирме торт, закуски разные из кулинарного училища. Еще на прошлой неделе в несметных количествах.

ВЕЙНИ. Долго ли хранятся.

МОНИКА. Ну уж не бесконечно.

ВЕЙНИ. Ничего не поделаешь, надо ехать. Янита что ли пришла. (Откуда-то доносится громкая хеви-музыка, родители, сами того не замечая, начинают нервничать.)

МОНИКА. Похоже, пришла. Янита!

ВЕЙНИ. Разве ж услышит.

МОНИКА. Янита! (Берет швабру, бьет черенком в потолок, музыка умолкает.)

ВЕЙНИ. Выключила.

МОНИКА. Янита! Думаю, теперь услышит. (Слышны шаги с верхнего этажа на нижний.) Услышала. Теперь услышала.

ВЕЙНИ. Уже идет.

Сцена третья

Янита лениво идет к холодильнику, достает йогурт, съедает его. Возвращается обратно наверх. Спрашивает.

ЯНИТА. Ну.

ВЕЙНИ. Ты уже из школы.

ЯНИТА. Да вот. Учусь. Что еще.

ВЕЙНИ. Как денек.

ЯНИТА. Ха.

ВЕЙНИ. Как денек. Вообще как.

МОНИКА. Отвечай Вейни, отцу.

ЯНИТА. И что.

МОНИКА. Как денек.

ЯНИТА. Денек как денек. Привет. (Уходит.)

МОНИКА. Погоди. У Вейни к тебе разговор.

ВЕЙНИ. Поедем в воскресенье к бабуле. Все придут.

ЯНИТА. Вот и идите. У меня завтра контра по биологии. Так что. (Уходит.)

МОНИКА. Ты тоже должна пойти. Наверное, все придут. Хоть с двоюродными увидишься. Бабуле восемьдесят лет. Не обязательно быть в юбке.

ЯНИТА. Вот как.

МОНИКА. Что-нибудь чистое и приличное. Без причуд. Выпьем кофе, бабуля ждет.

ЯНИТА. У меня матч. Не успею.

ВЕЙНИ. Не убегай. Сходим перед матчем.

ЯНИТА. Он днем.

ВЕЙНИ. Тогда после.

ЯНИТА. Эй, аллё, после у нас разбор полетов и «Макдоналдс». (Уходит.)

ВЕЙНИ. Ну-ну, да-да, окей-окей. (Покорно соглашаясь.)

Сцена четвертая

МОНИКА. Ну вот, ушла.

ВЕЙНИ. Она не сможет. Слышала же.

МОНИКА. Ты ее балуешь.

ВЕЙНИ. Ну да.

МОНИКА. Ты ее балуешь.

ВЕЙНИ. Вполне возможно.

МОНИКА. Ну да. Она снова покрасилась.

ВЕЙНИ. Да ну. Она вроде уже давно такая. Разве ей не идет.

МОНИКА. Разве.

ВЕЙНИ. Ну да.

МОНИКА. Ты спрашивал, идет или не идет.

ВЕЙНИ. Ну да.

МОНИКА. Нельзя сказать «ну да», если я спрашиваю «идет» или «не идет».

ВЕЙНИ. Кто идет.

МОНИКА. Боже мой. Янита, Янита.

ВЕЙНИ. Она не сможет. Матч есть матч, и слава богу, что при деле.

МОНИКА. Да, да. Но а если другие не придут. Бабуля скучает, да и цвет волос уже обсудили.

ВЕЙНИ. Мать уже тридцать лет как седая. Домашними средствами красилась уже в семьдесят втором. Резиновые перчатки и шапочка из фольги. Тогда еще не трещали об экологии и гиперчувствительности. Вся улица воняла, когда мама красилась. Время покраски было что-то около двух часов, после чего и без того жалкие волосы навсегда теряли блеск и естественность. А если еще и начес сделать, то вся прическа походила на паклю. Как шерсть недокормленного барана или цирковой ламы.

МОНИКА. У кого.

ВЕЙНИ. Почти у всех в профтехучилище. И у меня тоже.

МОНИКА. Но ведь у тебя кудри от природы.

ВЕЙНИ. Это другое. Нужен был шик. А шик – это шик.

МОНИКА. Ладно. Как день.

ВЕЙНИ. Купил чупа-чупс для Тармо.

МОНИКА. «Покемон» или «Дабл Бабл».

ВЕЙНИ. «Дабл Бабл» со свистулькой. Сосешь и свистишь.

МОНИКА. Поди, понравился.

ВЕЙНИ. Какое-то время свистел.

МОНИКА. Хорошо.

ВЕЙНИ. Ну да.

МОНИКА. Тетка из садика опять жаловалась.

ВЕЙНИ. Он же уже не в саду. Ему восемь. Он в школу ходит.

МОНИКА. Да, но там есть продленка. Разве не знал. Тармо делает там уроки.

ВЕЙНИ. Ты сказала, из садика.

МОНИКА. Тетка.

ВЕЙНИ. Тетка из садика, так ведь.

МОНИКА. Продленка в садике.

ВЕЙНИ. Ну так Тармо как раз туда и ходит. Уроки там делает.

МОНИКА. Дразнит маленьких. Что-то про пипиську.

ВЕЙНИ. Как так.

МОНИКА. Вот так. Тетка так и сказала.

ВЕЙНИ. Дразнит пиписькой малышей.

МОНИКА. Разговорами про пипиську.

ВЕЙНИ. Ну и что.

МОНИКА. Говорят, это плохо.

ВЕЙНИ. Кто говорит.

МОНИКА. Та тетка.

ВЕЙНИ. Тетка, наверное, сама боится. Поди, никогда пипиську не видела.

МОНИКА. Вейни.

ВЕЙНИ. Поди, только под одеялом или во сне. Все они дуры религиозные или старые девы. Чертенок Тармо шутки шутит. А тетки переполошились. Тармо!

МОНИКА. Просила не говорить ему. Что рассказала нам.

ВЕЙНИ. Кто.

МОНИКА. Ну та тетка.

ВЕЙНИ. Тармо!

МОНИКА. Чтобы не потерять доверие среди ребят.

ВЕЙНИ. Оно уже потеряно. Тармо!

Сцена пятая

ТАРМО (входит). Уки ждет.

ВЕЙНИ. Ах, Уки Хейнонен.

ТАРМО. Угу.

ВЕЙНИ. Сядь-ка.

ТАРМО. Ну ведь ждет же, пока.

ВЕЙНИ. Понравился ли чупа-чупс.

ТАРМО. Какой?

ВЕЙНИ. Который принес.

ТАРМО. А, сегодня. Я уже съел.

ВЕЙНИ. Там была свистулька.

ТАРМО. Угу. Можно уже идти.

ВЕЙНИ. Мы тут с мамой говорили..

ТАРМО. Понравился. Можно идти?

ВЕЙНИ. Давай поговорим.

ТАРМО. Мы там в футбол играем. За домом.

ВЕЙНИ. А где твой грузовик?

ТАРМО. Его нельзя на улицу.

ВЕЙНИ. Ну, показать-то Уки Хейнонену можно.

ТАРМО. Нельзя. В колеса песок попадет.

ВЕЙНИ. А что, у отца Уки Хейнонена по-прежнему фирма недвижимости?

ТАРМО. Да, вроде бы.

ВЕЙНИ. Дела, поди, хорошо идут?

ТАРМО. Не знаю.

ВЕЙНИ. Сейчас цены за квадратный метр немыслимые, хорошие деньги, поди.

ТАРМО. Наверное. Можно мне идти?

МОНИКА. Да отпусти ты его поиграть, Вейни. Успеешь еще. (Многозначительно кивает, чтобы Вейни не говорил о пипиське.)

ВЕЙНИ. Все бы ничего, но малышам кто-то рассказывает о Петьке.

ТАРМО. Это не я. У нас вообще нет никакого Петьки. А, ты про этого Петьку.

ВЕЙНИ. Кто-то пугает. В садике. Какими-то ящерицами или троллями.

ТАРМО. Ха.

ВЕЙНИ. Не волнуйся. Парни есть парни. Это у теток там сплошь какие-то комплексы. У мужиков всегда свои разговоры.

ТАРМО. Можно идти? Уки ждет.

ВЕЙНИ (одобряюще, подражая молодежи). Йес, йес. (Тармо уходит.)

Сцена шестая

МОНИКА. Вот и поговорили.

ВЕЙНИ. Вроде как. (Пауза.) В наше время родители так не умели. Мы многого из-за этого лишились. Запреты и проблемы.

МОНИКА. Что-то я сомневаюсь, понял ли Тармо. Понял ли до конца.

ВЕЙНИ. Конечно, понял. Тармо будет держать хвост пистолетом.

МОНИКА. Говорят, Ирма совсем не общается со своими парнями. Не встречаются и вообще.

ВЕЙНИ. Бабуля, конечно, ждет их.

МОНИКА. Они не придут, боятся, что встретятся там с матерью.

ВЕЙНИ. Зря боятся. Ирма не придет. У нее нет денег даже на автобус.

МОНИКА. У нее же жених есть, разве не подбросит.

ВЕЙНИ. Подбросит, если есть.

МОНИКА. Если есть машина.

ВЕЙНИ. Они все еще помолвлены. То да, то нет.

МОНИКА. Напрасно парни не поедут. Если Ирма не собирается. Должны же внуки с бабушкой хоть иногда видеться. Даже если с матерью нелады.

ВЕЙНИ. Раз не могут, то не могут.

МОНИКА. От Яниты табаком пахло.

ВЕЙНИ. Когда.

МОНИКА. Сегодня. Только что.

ВЕЙНИ. Ты же говорила про волосы.

МОНИКА. Это ее друзья курят.

ВЕЙНИ. А, подружки.

МОНИКА. Запах может и от друзей пристать. Йони, как я поняла, тоже курит.

ВЕЙНИ. Кто?

МОНИКА. Парень Яниты.

ВЕЙНИ (беспомощный взгляд, не мог даже представить, что у Яниты есть парень). Ну да, ну да.

МОНИКА. К тому же Янита занимается спортом. Активно.

ВЕЙНИ. Вот как. Больше ничего, что ли. Только реклама. (В недоумении выбрасывает рекламную газету, оказавшуюся в руках.)

МОНИКА. Ты же дома был, когда почту разносили.

ВЕЙНИ. В супермаркете, да и тут тоже дела были.

МОНИКА. Да, да, но как-то меня все-таки тревожит. Пассивное курение тоже ведь вредно. Если много курить пассивно. Бледная она какая-то стала. Ни кровинки в лице.

ВЕЙНИ. Какой еще к черту Йони!!

МОНИКА. Ты же его видел.

ВЕЙНИ. Вот что значит все дозволено!!

МОНИКА. Он постоянно здесь ошивается. И дымит как паровоз. Должен был видеть. Ты же дома сидишь.

ВЕЙНИ. За руку не здоровался. Клянусь, не здоровался. Я бы запомнил. Я хоть и в вынужденном отпуске, но голова в порядке. Не здоровался, даже вопрос не стоял. Он и курит у нас, и Янита совсем бледная. Янита!

МОНИКА. Да разве ж услышит. Поди, в наушниках, раз так тихо.

ВЕЙНИ. У нее завтра контрольная по биологии. Ушла готовиться. Янита!

МОНИКА. Не слышит. Постучу. (Стучит шваброй в потолок, слышны шаги.)

Сцена седьмая

ЯНИТА (входит). Ну.

ВЕЙНИ. Тетя Ирма, похоже, помолвлена.

ЯНИТА. Ну.

ВЕЙНИ. С полной уверенностью нельзя сказать. Помолвлена ли. В прошлом месяце была. Какой-то на «мерседесе».

ЯНИТА. Ну.

ВЕЙНИ. Думали вот с мамой, приедут ли братья, раз бабуля так ждет. Генри и Ханнес, твои двоюродные.

ЯНИТА. Ну.

МОНИКА. Взрослые уже. Оба.

ВЕЙНИ. Точно. Янита гораздо младше.

МОНИКА. На два года и три месяца.

ВЕЙНИ. Ну да, Ханнеса.

МОНИКА. Ну да. Хотя нет, Генри.

ЯНИТА. Ну.

ВЕЙНИ. Так вот, из нас ведь никто никогда не курил. Волосы начинают вонять и обои.

МОНИКА. И постельное белье.

ВЕЙНИ. И вообще.

ЯНИТА. Ну.

ВЕЙНИ. Ну и что же он тогда делает?

ЯНИТА. Ха.

ВЕЙНИ. Ты прекрасно знаешь.

ЯНИТА. Ха.

МОНИКА. Йони.

ЯНИТА. Ах, Йони.

ВЕЙНИ. Ну.

ЯНИТА. Ничего. Работает.

ВЕЙНИ. Ах, работает. Он, значит, постарше.

ЯНИТА. На два года.

ВЕЙНИ. И работает. Где работает. Грузчиком.

ЯНИТА. Нет, в «Нокии».

ВЕЙНИ. Полы моет.

ЯНИТА. Типа. Тестирует программы и что-то по мелочи. Дизайн и прочее. Еще вопросы. Тогда пока.

ВЕЙНИ. Подожди. Где он учился.

ЯНИТА. Да толком нигде. У него врожденный талант.

ВЕЙНИ. Он курит.

ЯНИТА. Ха.

ВЕЙНИ. Табак.

ЯНИТА. Ха.

ВЕЙНИ. Этот твой врожденный талант.

ЯНИТА. Ну, курит немного.

ВЕЙНИ. От тебя, говорят, тоже несет.

ЯНИТА. Ха.

МОНИКА. Куревом. Подойди к отцу, пусть понюхает.

ЯНИТА (достает из кармана пачку «Мальборо»). Что-то еще?

ВЕЙНИ. «Мальборо». Ты купила целую пачку.

ЯНИТА. В школе ведь не выдают. Приходится самой покупать. В киоске или в магазине.

МОНИКА. Это же вредно.

ВЕЙНИ. Спортсмены не курят.

ЯНИТА. Ну да. (Уходит.)

Сцена восьмая

ВЕЙНИ. Надо сказать, что я ничего не вынюхал.

МОНИКА. Я тоже не поручусь.

ВЕЙНИ. На основании запаха нельзя утверждать, что курит.

МОНИКА. Нельзя.

ВЕЙНИ. Мне показалось, что не такая уж и бледная. Молодые всегда немного бледные.

МОНИКА. Да, да, и еще куча уроков.

ВЕЙНИ. Это ж лицей.

МОНИКА. Ты, можно подумать, лучше всех знаешь, ты же в профучилище учился.

ВЕЙНИ. Известный факт.

МОНИКА. В лицее всегда много требуют.

ВЕЙНИ. Да, пожалуй.

МОНИКА. Но ничего. Я тоже была бледной. Перед выпускными экзаменами я так сильно волновалась, что вся спина покрылась нарывами, на голове появились проплешины, на губе выскочил герпес, глаза стали косить, носом шла кровь, во сне являлись философы и просветители, в довершение всего еще и месячные прекратились.

ВЕЙНИ. И все это ради получения аттестата.

МОНИКА. Мой гормональный уровень до сих пор скачет вверх-вниз, но аттестат неплохой вышел. Меня могли бы тут же взять продавщицей в киоск, без всякого дополнительного образования.

ВЕЙНИ. Подумать только, работает на «Нокии».

МОНИКА. Не так плохо.

ВЕЙНИ. Неплохо. Нет. И имя ничего.

МОНИКА. Нокия?

ВЕЙНИ. Йони.

МОНИКА. Ну да.

ВЕЙНИ. Доброе. Цельное.

МОНИКА. Ну да, и я люблю, когда у парней волосы в хвост собраны. Тармо бы тоже пошло. Почему бы и тебе не отрастить.

ВЕЙНИ. Да ну. (В недоумении.)

МОНИКА. Глаз замыливается. Привыкает к украшениям и всяким штучкам. Время такое. Это все ЕС так влияет. И на глаза тоже.

ВЕЙНИ. Хвост?

МОНИКА. Ну да. Крупные деревянные бусы и кольцо с камнем в носу. Искусственный рубин.

ВЕЙНИ. Но хвост? (Серьезно задумался.)

МОНИКА. У тебя по крайней мере был свой стиль. (Смеется.)

ВЕЙНИ. Это ты к чему.

МОНИКА. И кудри от природы. (Смеется.)

ВЕЙНИ. Во времена учебы в училище. Но училище – это училище, а работа – это работа. Везде свои требования.

МОНИКА. Лет было столько же.

ВЕЙНИ. А «Нокиа» – это «Нокиа»!

МОНИКА (продолжая смеяться). А ты про их резиновые сапоги.

ВЕЙНИ. Молчи уж. В Финляндии льет всю осень без малого.

МОНИКА. Все равно в городе таких уже не носят. В ботиночках ходят весь год. Разве что демисезонные какие или полусапожки из латекса. И подошва толстая, так что не надо в дождь по колено брести по улице в воде. Сливы, стоки работают, все развивается.

ВЕЙНИ. Город есть город. Так значит, я его видел. С длинным хвостом. Думал, это ее подруга Тарутуулия.

МОНИКА. Нет, она в одном классе училась с Янитой в начальной школе. Она уж и не живет здесь. Переехали куда-то. Всей семьей. Давно уже.

ВЕЙНИ. У нее тоже был хвост.

МОНИКА. Был.

ВЕЙНИ. Всегда.

МОНИКА. Да, но волосы были светлые. Прямо совсем белые.

ВЕЙНИ. Тут тоже не такие уж и черные. Вполне себе светлые.

МОНИКА. Ну если не приглядываться, а только так, вскользь, то да.

ВЕЙНИ. Кажется, что светлые.

МОНИКА. Если смотреть против света.

ВЕЙНИ. Он даже иногда головой кивал. Так, значит, это он. Бог мой, он же здесь все время крутится. Они вчера с Янитой даже в сауну вместе ходили.

МОНИКА. В душ.

ВЕЙНИ. В душ?

МОНИКА. Ну да.

ВЕЙНИ. Вдвоем в душ.

МОНИКА. Ты вчера не топил сауну.

ВЕЙНИ. Ну и что с того.

МОНИКА. А того, что не просили. Всегда ведь по субботам топишь. Старая привычка.

ВЕЙНИ. Вдвоем. Сложно ведь мыться-то.

МОНИКА. Наверное.

ВЕЙНИ. Ну.

МОНИКА. Наверное.

ВЕЙНИ. Ну и что из этого.

МОНИКА. Ну, хотя бы чистые стали. Оба.

ВЕЙНИ. Он, что ли, и сейчас там.

МОНИКА. Кто знает.

ВЕЙНИ. Янита!

МОНИКА. Она в наушниках. Не слышит.

Пауза

ВЕЙНИ. Может, теперь и по средам топить.

МОНИКА. Дров достаточно.

ВЕЙНИ. Да, дрова есть. И каменка отличная.

МОНИКА. Многие опять стали дровяные каменки ставить. Устали уже от всего электрического.

ВЕЙНИ. Мы не повелись на дешевку.

МОНИКА. «Никакого мусора, щелк и всё – через полчаса можно париться». Мякинены все время это повторяли. Каждый раз, когда мы виделись.

ВЕЙНИ. Да уж. «Щелк и всё».

МОНИКА. Всегда одно и то же: «Щелк и всё».

ВЕЙНИ. «Никакого мусора, щелк и всё». А теперь жалеют.

МОНИКА. Да, точно.

ВЕЙНИ. Но мы не повелись на дешевку.

МОНИКА. Нет. Мы не повелись.

МОНИКА. Телефон звонит.

ВЕЙНИ. Да. Звонит.

Сцена девятая

МОНИКА (говорит по телефону). Думаю, подходит. Спрошу у мужа. (Обращается к Вейни.) Это учитель Тармо. Спрашивает, когда можно зайти к нам.

ВЕЙНИ. Ах, зайти.

МОНИКА. Ну да.

ВЕЙНИ. Когда.

МОНИКА. Когда нам удобно. Ну так что.

ВЕЙНИ. Ну, не знаю, может, завтра.

МОНИКА. Хорошо, завтра. До свидания. (Кладет трубку.)

ВЕЙНИ. Чего это он. Прямо сразу завтра.

МОНИКА. Хочет поговорить с родителями.

ВЕЙНИ. Поговорить. У Тармо ведь все в порядке с оценками.

МОНИКА. Говорит, его не было в школе уже несколько недель.

ВЕЙНИ. По всем предметам молодец.

МОНИКА. Якобы получил записку от нас, что Тармо болен. А теперь столкнулся с ним в лесу.

ВЕЙНИ. В лесу.

МОНИКА. Бегает он там. Каждый день. Тармо рассказывал. Бывший прыгун с шестом.

ВЕЙНИ. Кто.

МОНИКА. Учитель!

ВЕЙНИ. Кто болен.

МОНИКА. Тармо.

ВЕЙНИ. О чем ты.

МОНИКА. Ну да. Не болен. Но принес записку, что болен. И наши подписи внизу.

ВЕЙНИ. И что из этого.

МОНИКА. А то, что он не был в школе уже много недель.

ВЕЙНИ. Да ну, я бы знал. Каждый день уходит с рюкзаком. Уж я-то бы знал.

МОНИКА. Так учитель сказал. Встретил вчера в лесу. Говорит, у него там настоящий штаб. Торчит там целыми днями. Мюсли да сухари. Подушки да одеяла, еще книги.

ВЕЙНИ. Но уж я-то знал бы.

МОНИКА. А я только вчера удивлялась, куда это вдруг подевался пакет из шкафа с кукурузными хлопьями и старая подушка с зайцами, которая на диване была.

ВЕЙНИ. Какая подушка.

МОНИКА. С зайцами такая, гобеленовая. Старая-престарая. Лопоухий грязно-серый заяц с хитрыми глазами, и такой еще пухлощекий зайчонок из норки выглядывает.

ВЕЙНИ. А-а, старая бабушкина. А где она была.

МОНИКА. На этом вот диване. С тех самых пор, как у нас вообще появился диван.

ВЕЙНИ. А где она сейчас.

МОНИКА. В лесном штабе у Тармо.

ВЕЙНИ. Вот это да. Тармо!

МОНИКА. Он играет с Уки. Давай громче.

ВЕЙНИ. Тармо!

МОНИКА. Тармо!

ВЕЙНИ. Сидит где-то. Или ушел.

МОНИКА. Наверное, в свой штаб.

ВЕЙНИ. Где он этот штаб-то.

МОНИКА. Где-то в лесу.

ВЕЙНИ. Скоро уж стемнеет. Есть у него там свет-то хоть.

МОНИКА. Откуда ж я знаю. Он ведь вечером всегда домой приходит.

ВЕЙНИ. Да-да…

МОНИКА. Тебе лучше знать, ты ж у нас подолгу не ложишься.

ВЕЙНИ. Так и есть. А утром он всегда в школу уходит. Совершенно точно.

МОНИКА. Но про вечер ты не уверен.

ВЕЙНИ. Ну в кровати я его, конечно, не проверял. Я ведь тут сначала телик смотрю, а потом иду спать. Но в школу он точно уходил. Абсолютно точно.

МОНИКА. Но только шел не в школу.

ВЕЙНИ. У нас тоже были всякие штабы. Было укрытие, как у Тарзана, шалаш, землянка, хижина из досок и даже индейский вигвам. Всегда должна была быть какая-то прятка.

МОНИКА. Это-то конечно.

ВЕЙНИ. Вечно на дереве с веревочной лестницей. В убежище от диких животных.

МОНИКА. Мне завтра вставать ни свет ни заря. А ты не ложись пока.

ВЕЙНИ. Будильник-то поставила.

МОНИКА. Ну конечно.

ВЕЙНИ. Как он, в порядке. Кварцевый ведь.

МОНИКА. Пока работает. Он ведь еще совсем новый. Ты же мне его подарил. На Рождество как раз подарил. На прошлое. Про подарок для бабушки надо не забыть. Завтра купим.

ВЕЙНИ. В супермаркете. Может, кого-то послать.

МОНИКА. Ты же обещал позаботиться.

ВЕЙНИ. Пусть Тармо.

МОНИКА. Может и может. (Уходит в недоумении в спальню.) Конечно, может.

ВЕЙНИ. Тармо!

МОНИКА (возвращается, смеясь). Что она правда попросила четвертый размер с объемом 120! Таких больших, поди, и не делают!

ВЕЙНИ. Да. Хэбэшный.

МОНИКА. Так сразу, может, и не найдется. (Уходит.)

ВЕЙНИ. Найдется-найдется. (Включает пультом телевизор.)

Тармо сидит в саду с фонариком. Разговаривает по телефону.

ТАРМО (читает стихотворение).

Я бегу по лесной тропинке

Совы, тролли, приветствую вас

Мох пушистый, лазурное небо

Песня ветра повсюду слышна

Белка робкая смотрит на мальчика

Дрозд и зяблик, приветствую вас

Ветки ив и молоденьких елочек

Мне упала в ладошку звезда

Легкий эльф прыгнет с ветки на ветку

Вслед за солнцем. Но разве догонишь

В темноте исчезающий день?

Здесь сеть плохо ловится. Вечно прерывается. Можем утром продолжить. Ну что, молока тебе принесли. Не забыла попросить. Хорошо. Достаточно принесли. Хорошо. Угу, они уже спят. У них свои дела. Все время чем-то заняты. Да, говорю, заняты. Да, все время. Спокойной ночи. Спокойной ночи. Бабушка.

Музыка

Сцена десятая

Пятница, вечер. Визит учителя Рейно Лепокорпи

УЧИТЕЛЬ. Здравствуйте. Рейно Лепокорпи. Мы наверняка уже встречались. На родительском собрании.

МОНИКА. Наверняка.

ВЕЙНИ. Вейни Морттинен. Отец Тармо. Здравствуйте.

МОНИКА. Проходите. Присаживайтесь.

УЧИТЕЛЬ. Ну вот. Нам бы кое-что обсудить. (Остается стоять и начинает снимать обувь у двери.)

МОНИКА. Не снимайте ботинки. Давно не пылесосили, да и дует.

ВЕЙНИ. У нас всегда пол холодный. Бррр.

МОНИКА. Всегда дует.

ВЕЙНИ. Старый дом. (Достает мешочек с шерстяными носками, вынимает и показывает носки разных размеров.) Непременно надо надевать шерстяные носки или тапки. А то и ишиас можно себе схлопотать. Вот, выбирайте. Любых размеров. И цветов. Ишиас если уж прихватит, то это ужас. От задницы до пятки. Это ж нерв седалищный.

УЧИТЕЛЬ. Спасибо, не нужно. Я не боюсь сквозняков.

ВЕЙНИ. Его сразу и не распознаешь, пока ноги теплые после обуви, а через какое-то время – бац, вот подождите немного.

МОНИКА. Дай вон те, с зеленым. Получится в цвет одежды.

УЧИТЕЛЬ. Да что вы… не надо…

МОНИКА. Поднимите ногу. Я помогу. Здесь очень холодно.

ВЕЙНИ. В старых домах всегда так. Так что не сопротивляйтесь.

УЧИТЕЛЬ. Спасибо… Я бы и сам вполне. Надо же, какие теплые.

ВЕЙНИ. Ну вот. И ноги дышат. Моя мама вязала. Всё вяжет и вяжет, разных размеров и цветов. На пенсии уж тридцать лет как, а руки всё просят работы.

УЧИТЕЛЬ. Да, да…

МОНИКА. Мама твоя вечно мерзнет.

ВЕЙНИ. Подожди, вот стукнет когда тебе восемьдесят.

МОНИКА. У бабушки порой носков было по пять пар в резиновых сапогах.

ВЕЙНИ. Она всё дедовы старые донашивает. Столько, сколько в сапоги влезет.

МОНИКА. А еще радиоприемник. Маленький такой.

ВЕЙНИ. Говорит, «всегда со мной и всегда поет». Бабка ковыляет, а в сапоге играет фокстрот.

УЧИТЕЛЬ. Ну надо же. Ну да.

МОНИКА. Да, да. Не желаете ли кофе.

ВЕЙНИ. Может, лимонад.

УЧИТЕЛЬ. Спасибо, в другой раз. Я прямо из школы. А у нас там все время кофе в учительской. Пей не хочу. Кофеварка все время работает.

МОНИКА. Вейни так совсем у нас не пьет.

ВЕЙНИ. Предпочитаю чай.

УЧИТЕЛЬ. Так вот о Тармо. Кхе, кхе. Я уже говорил госпоже.

МОНИКА. Моника Фавен-Морттинен. Можно просто Моника. (Пожимают руки.)

УЧИТЕЛЬ. Кхе, кхе.

ВЕЙНИ. Что-то про лес.

УЧИТЕЛЬ. В общем, Тармо не был в школе уже две недели.

ВЕЙНИ. Но ведь каждое утро он туда уходит. Это точно.

МОНИКА. Оставь это свое «точно».

ВЕЙНИ. Но ведь так оно и есть.

МОНИКА. Уходить-то уходит, но в школу не доходит. Пойми уже.

УЧИТЕЛЬ. Для вас это, похоже, сюрприз.

ВЕЙНИ. Да уж тот еще сюрприз, и ведь оценки вроде хорошие.

УЧИТЕЛЬ. С успеваемостью никаких проблем. Все отлично. Тармо очень способный мальчик, старательный и прилежный. Один из лучших, если не самый лучший.

ВЕЙНИ. Так, так.

УЧИТЕЛЬ. Но сейчас речь о другом.

ВЕЙНИ. Так, так. (С сомнением.)

УЧИТЕЛЬ. Вы как родители даже не представляете, в чем может быть проблема.

ВЕЙНИ. Понятия не имеем.

МОНИКА. Даже не подозреваем.

ВЕЙНИ. Штабы и в наше время строили.

УЧИТЕЛЬ. Да ну?

ВЕЙНИ. Из всего, что было под рукой. Старых досок, веток. В разное время по разному. Самое главное было строить.

УЧИТЕЛЬ. Ну да, ну да. Я был в этом его штабе. Поговорил с Тармо.

ВЕЙНИ. А подушка с зайцем там была.

УЧИТЕЛЬ. Что-что.

ВЕЙНИ. Была ли такая. Гобеленовая. С пейзажем.

УЧИТЕЛЬ. С пейзажем.

ВЕЙНИ. На заднем плане. Темный лес. Большой заяц на переднем плане. Одно ухо вниз.

МОНИКА. Левое.

УЧИТЕЛЬ. Я так тщательно не рассматривал. Может, и была. Так вот.

МОНИКА. Это подарок Вейни от мамы. Всегда на диване была.

ВЕЙНИ. Память детства. В воскресенье маме восемьдесят лет исполняется. Дом ветшает. Отец умер еще в 85-м, да и какие там стройматериалы были после войны. Никакого ремонта толком и не было. Но на мамин век, дай бог, хватит.

УЧИТЕЛЬ. Наверное. (В растерянности.)

ВЕЙНИ. Да уж. (Требовательно.)

Пауза

УЧИТЕЛЬ. Если про Тармо, то у него есть проблемы.

ВЕЙНИ. Дома не может быть проблем, да и оценки все хорошие.

УЧИТЕЛЬ. Я думаю, что проблема в том, что его дразнят.

ВЕЙНИ. Ах, это про пипиську.

УЧИТЕЛЬ. Простите.

МОНИКА. Вейни, не мешай одно с другим.

ВЕЙНИ. Старые девы в детском саду вышли из себя из-за того, что Тармо рассказал малышам, что у мальчиков все устроено не так, как у девочек.

УЧИТЕЛЬ. Ну да, ну да.

ВЕЙНИ. Не хотят признавать факты.

УЧИТЕЛЬ. Вполне возможно.

ВЕЙНИ. Вместо того, чтобы сказать честно. Назвать все своими именами.

УЧИТЕЛЬ. Да, да. Но если вернуться к Тармо.

ВЕЙНИ. И кого он в школе дразнит.

УЧИТЕЛЬ. Тармо никого не дразнит.

ВЕЙНИ. Вот как.

УЧИТЕЛЬ. Совсем никого.

ВЕЙНИ. Вот до чего дошли. Прям Америка. Сразу бегут в суд, если у кого-то на штанах пуговица оторвалась.

УЧИТЕЛЬ. Его дразнят. Я заподозрил это еще прошлой весной, а теперь после разговора с Тармо в этом нет никаких сомнений.

ВЕЙНИ. Не может быть.

МОНИКА. Перестань, откуда ты знаешь.

УЧИТЕЛЬ. Есть ли у Тармо друзья.

ВЕЙНИ. Есть, конечно.

УЧИТЕЛЬ. Они приходят к вам домой?..

МОНИКА. Обычно они во дворе. Мальчишки не любят сидеть дома.

ВЕЙНИ. С Уки они всегда играют, Уки Хейнонен.

УЧИТЕЛЬ. И вы видели, как они играют. С Уки.

ВЕЙНИ. Они во дворе как раз.

УЧИТЕЛЬ. А в какой школе этот Уки учится, вы знаете.

ВЕЙНИ. Да в одном классе.

УЧИТЕЛЬ. В нашем классе нет Уки Хейнонена.

ВЕЙНИ. У его отца фирма по продаже недвижимости.

УЧИТЕЛЬ. Нет у нас мальчика с таким именем.

ВЕЙНИ. Значит, он из параллельного.

УЧИТЕЛЬ. Я там тоже преподаю.

ВЕЙНИ. Вот черт.

УЧИТЕЛЬ. Так Уки все-таки существует?

ВЕЙНИ. Так а с кем же, по-вашему, Тармо тогда мяч гоняет.

УЧИТЕЛЬ. Вы с ним встречались?..

ВЕЙНИ. Говорили. Каждый день. Про Уки.

МОНИКА. Да. Мы много о нем говорим. Каждый день.

УЧИТЕЛЬ. И все-таки мне кажется, что у Тармо нет друзей.

ВЕЙНИ. С кем же тогда он гоняет мяч.

УЧИТЕЛЬ. Может быть, один. Или не гоняет.

ВЕЙНИ. Тармо!

УЧИТЕЛЬ. Может, он просто не хочет волновать родителей. Или стесняется своего одиночества.

ВЕЙНИ. Как это, нет друзей. Ни за что бы не поверил. Тармо!

УЧИТЕЛЬ. Сейчас стоит сосредоточиться не на Тармо, а на тех, кто его дразнит. Вопрос можно немного переформулировать, а именно – за что его дразнят.

ВЕЙНИ. Тармо!

УЧИТЕЛЬ. Класс – это очень сложная социальная сеть. Этакая модель общества. Теория снежного кома подходит и для анализа природы травли. Обычно у того, кто дразнит, у самого целый комплекс проблем, от трудностей в учебе и семье до проблем с выстраиванием отношений со сверстниками, иногда доходит даже до нарциссического расстройства личности. В любом случае положение дразнящего в социальном поле школы и класса оказывается доминирующим, и он с легкостью направляет свою силу на кого-то, кто, в сущности, ничего плохого и не делал. Иногда и хорошие оценки могут оказаться достаточным поводом для того, чтобы у задиры появилась потребность начать травлю. Самое главное, что Тармо ни в чем не виноват.

ВЕЙНИ. Но нельзя же из-за этого школу прогуливать.

УЧИТЕЛЬ. Это следует рассматривать отдельно.

ВЕЙНИ. Я ничего не понимаю.

МОНИКА. Послушай лучше, что говорит Рейно.

УЧИТЕЛЬ. Вам надо просто слушать и любить. В школе мы, в свою очередь, постараемся решить проблему с задирами. Самое важное сейчас – чтобы Тармо не боялся идти в школу. Так мы сможем распутать этот клубок.

ВЕЙНИ. Вот она, эта Америка. Именно она и есть.

МОНИКА. Послушай лучше, что говорит Рейно. Они его хоть не бьют.

УЧИТЕЛЬ. Чаще всего вопрос в длительном психологическом давлении. Возможно, конечно, его толкали или отбирали учебники. Но зачастую о физическом насилии даже речи не идет. Именно поэтому травлю так трудно увидеть снаружи. Школьное сообщество устроено очень жестко, но иногда в нем случаются небольшие перевороты.

МОНИКА. Это все они друг перед другом выделываются, всё так, как должно быть, а наш Тармо такой добрый, вежливый, послушный и милый. (Чуть не плачет.) И всегда был. Даже крошкой всегда был всем доволен. Только б еда была да подгузник сухой. Сам себя всегда развлекал. Груди хватало. Больше и не просил. Чмокал себе да пюрешкой закусывал.

УЧИТЕЛЬ. Не сомневаюсь.

МОНИКА. Очень послушный. Никогда никаких проблем не было. Так, аллергия небольшая иногда. Почешется, а так больше ничего.

УЧИТЕЛЬ. Однако теперь стоит взглянуть проблеме в глаза и найти какой-то выход.

МОНИКА. Ну да, ну да. Что-то надо предпринять. Что-нибудь придумаем.

УЧИТЕЛЬ. Это невероятно распространенное явление. Что говорить, в такой ситуации кем только не приходится быть и во что только не вникать.

МОНИКА. Большое спасибо вам. Что не прошли мимо…

УЧИТЕЛЬ. Можно просто Рейно, может быть, это прозвучит странно. Но учитель тоже иногда может оказаться объектом для травли.

МОНИКА. Да что вы.

УЧИТЕЛЬ. Это сложно понять. Но учитель в определенном смысле испытывает постоянный прессинг от всех этих вниканий. А ведь учитель может просто устать. Устать.

МОНИКА. Садитесь, пожалуйста.

УЧИТЕЛЬ (садится). И никому ничего нельзя показать. Слабость или усталость.

МОНИКА. Боже мой.

УЧИТЕЛЬ. Наш авторитет рухнул. Потихоньку-помаленьку, капля за каплей, по кусочкам, все рассыпалось в прах. Так что воедино теперь уже не собрать. Учебная неделя того, учебная неделя сего. Никакого понятия о воспитании, ну, или очень туманное, практически никакое. Мотивация с каждым годом все меньше и меньше. Субкультура, направленная против школы, все больше набирает обороты, и теперь даже в одежде надо быть предельно внимательным, чтобы не оказаться предметом насмешек. Со свитера не того цвета или неправильной рубашки могут может начаться многолетняя травля.

ВЕЙНИ. Не может быть.

УЧИТЕЛЬ (теряет самообладание). Никто уже потом и не помнит той чертовой жилетки, но насмешки продолжаются, и мельница продолжает крутиться. И вот уже заднее стекло машины вымазано кашей, на боковых стеклах лазанья, сменная обувь, набитая презервативами, превращена во что-то совершенно бесформенное, а новое черное пальто уделано мелом. Ничего нельзя оставить без присмотра. Очки утащат прямо с переносицы, если их не закрепить вот так (аккуратно показывает) тугой резинкой. У меня даже плешь протерлась на этом месте. Потрогайте. Целая полоса протерлась, как венок, через всю голову. (Почти плачет.) Как клоун пляшу уже который год. К черту всю эту школу.

МОНИКА. Ну, не надо. Боже мой.

ВЕЙНИ. Боже мой, вы же были чемпионом региона или даже всей страны.

УЧИТЕЛЬ. Простите.

ВЕЙНИ. По прыжкам с шестом.

УЧИТЕЛЬ. Региона, региона. (Плачет.)

ВЕЙНИ. Тоже знаете.

УЧИТЕЛЬ. Да, да. А тогда ведь именно у нас были все известные прыгуны. Так что можно сказать, что и чемпион страны. В своей возрастной группе. Хороший был результат. Если подумать.

ВЕЙНИ. Ну да.

УЧИТЕЛЬ. Если как следует подумать.

ВЕЙНИ. И по-прежнему на пробежки выходите.

УЧИТЕЛЬ. Регулярно. Каждый божий день.

ВЕЙНИ. Заботитесь о здоровье.

УЧИТЕЛЬ. Можно просто Рейно. Приходится, приходится. (Снова плачет.)

ВЕЙНИ. Восхищаюсь. Честное слово. Сам я чего-то слегка расслабился.

УЧИТЕЛЬ (немного в недоумении и нерешительно). Да ну.

ВЕЙНИ. Правда.

УЧИТЕЛЬ (берет себя в руки и возвращается к роли озабоченного педагога). Что, если бы вам спокойно сначала поговорить с Тармо. Откроете, так сказать, форум доверия.

ВЕЙНИ. Да, конечно.

УЧИТЕЛЬ. Пожалуй, мне уже пора, но будем на связи. Вот моя визитка, там есть электронная почта и номер телефона.

МОНИКА. Спасибо, Рейно Лепокорпи. (Жмет руку.)

ВЕЙНИ. С мальчишками вечно что-то случается.

УЧИТЕЛЬ. Что вы имеете в виду.

ВЕЙНИ. Вечно в мальчишечьей компании какие-то потасовки. Всегда из-за чего-нибудь цепляются друг к другу.

УЧИТЕЛЬ. Не стоит приуменьшать проблему. Не стоит, Вейни Морттинен.

ВЕЙНИ. Главное, чтоб она не вышла из-под контроля. Сама по себе. Будем размышлять разумно.

УЧИТЕЛЬ. По-прежнему не понимаю.

ВЕЙНИ. Будем на связи. Мы все обсудим.

МОНИКА. До свидания.

УЧИТЕЛЬ. Да-да. (Уходит в замешательстве.)

МОНИКА. Ботинки! Стойте, не в тапках. Учитель! Вы чуть не ушли в тапках.

УЧИТЕЛЬ (возвращается). Боже мой. (Переобувается.)

ВЕЙНИ. Фирма «Экко»?

УЧИТЕЛЬ. Да.

ВЕЙНИ. Ничего, ничего. Наверное, хорошие. Сидят удобно.

УЧИТЕЛЬ. Да.

ВЕЙНИ. Дороговаты, правда.

УЧИТЕЛЬ. Да, на обуви не стоит экономить. Это ведь по сути наше всё. При ходьбе. До свидания. (Уходит.)

ВЕЙНИ. Распустил нюни, спортсмен называется, отпуск длинный и всегда летом, короткий рабочий день и нетрудная бумажная работа.

МОНИКА. Не забудь съездить за подарком для матери.

ВЕЙНИ. Рейно Лепокорпи!

МОНИКА. Дарить уже послезавтра.

ВЕЙНИ. Ни черта он не делает.

МОНИКА. А то вдруг никто больше не приедет.

ВЕЙНИ. И строит тут из себя великого мудреца.

МОНИКА. Тармо отыгрывается потом в продленке на малышах. Это, конечно, не очень хорошо.

ВЕЙНИ. Нет, нет. Тармо!

МОНИКА. Ты слышал, Тармо нельзя обвинять. Рейно же объяснил.

ВЕЙНИ. Чертов мужик, вроде чемпион региона, а совершенно бесхребетный, словно слизняк на табуретке!

МОНИКА. Ну ты-то все знаешь.

ВЕЙНИ. Тармо!

МОНИКА. Как сидеть на табуретке.

ВЕЙНИ. Тармо!

Сцена одиннадцатая

ТАРМО. Ну.

ВЕЙНИ. Рейно вот приходил. Сюда. К нам.

ТАРМО. Who is Рейно?

ВЕЙНИ. Лепокорпа.

МОНИКА. Лепокорпи.

ТАРМО. Ну и.

ВЕЙНИ. Ничего. Он ведь с шестом когда-то прыгал.

ТАРМО. Ну да, вроде.

ВЕЙНИ. Он в лесу еще бегает. И вы о чем-то говорили.

ТАРМО. Ну да. Можно идти. Уки ждет.

ВЕЙНИ. Ах, Уки.

ТАРМО. Да.

ВЕЙНИ. А где он, кстати, живет.

ТАРМО. Далеко. За озером.

ВЕЙНИ. Ну да. Он, значит, не может быть с тобой в одном классе.

ТАРМО. Ну да.

ВЕЙНИ. Это я, значит, что-то напутал. Заозерные ведь ходят в школу рядом с церковью.

ТАРМО. Ну да, рядом с церковью.

ВЕЙНИ. Братья Никкиля тоже туда ходили. Так ведь, Моника. Когда-то тогда. Заозерные. Твои ровесники. Мартти и Маури.

МОНИКА. Близнецы. Они в мой класс ходили. Маури меня даже поцеловал однажды. В первом классе. Учительница потом заставила его написать письмо с извинениями: «Моника. Обещаю, что это больше не повторится. Прости. Маури». И так шестнадцать раз.

ВЕЙНИ. В школе всякое случается. Я помню, мы как-то подпилили ножки у курятника. Короче, весь курятник грохнулся на землю. А курятник был директора Арттури Вялкке. Потом мы пошли прямиком к нему и сказали: «Курятник пал». Он переспросил: «Кто пал?» – «Ваш курятник». Это мы вместе с Капро были. Тогда все было по-другому, курятники и ягодные кусты прямо в школьном дворе.

ТАРМО. Угу.

ВЕЙНИ. Он, конечно, разозлился, и нам пришлось остаться после уроков и распилить весь курятник на дрова. Она потом все равно сгорела. Школа. Да и Арттури уж сколько лет лежит там, за церковью. А еще мы бегали в туалет подглядывать, как девчонки писают. Туалет был такой высокий, и с задней стенки можно было пролезть внутрь и так пристроиться, чтобы струей не обдало. Ничего тогда, конечно, в девчонках не понимали.

МОНИКА. Но что-то к ним все-таки тянуло. К девчонкам.

ВЕЙНИ. Это был как запретный плод, и они дико визжали. Ах, какое было время. Мы с собой всегда приносили хлебцы и вареную колбасу. Кашу и суп давали в школе. Хлеб с маслом тоже были. А хлебцы мы чаще всего потом уже съедали по дороге домой. Чтобы мама не заругала, когда проверяла портфель. Хлебцы за день отсыревали и становились резиновыми. И почему у нас в доме никогда нет хлебцев и вареной колбасы. Тармо бы понравилось. Правда.

ТАРМО. Угу.

ВЕЙНИ. Завтра, значит, идешь в школу. Хорошо.

ТАРМО. Угу.

ВЕЙНИ. Как говорится, это вороны каркают, а мужики работают. Так?

ТАРМО. Угу. Уки ждет.

ВЕЙНИ. Мяч гоняете?

ТАРМО. Угу.

ВЕЙНИ. А ничего так себе этот Репа Лепокорва.

ТАРМО. Угу. То есть Рейно Лепокорпи?

ВЕЙНИ. Ну да. Но вообще-то он не очень приятный.

ТАРМО. Ну да.

МОНИКА. Выпьешь, может, чего-нибудь теплого, Тармо. Хоть какао. Или лучше сделать горячий бутерброд. В микроволновке, с кетчупом, майонезом и солеными огурчиками. А сверху сыр с дырками. (Почти уходит.)

ТАРМО. Не.

МОНИКА. Ты уже поел или просто не хочешь.

ТАРМО. Угу. Мне пора.

ВЕЙНИ. В десять чтоб домой. Теперь так будет. На неделе, по крайней мере.

ТАРМО. Угу.

ВЕЙНИ. Помни: «В десять – домой».

ТАРМО. У меня часов нету.

МОНИКА. Тебе же подарили часы, когда ты в школу пошел.

ТАРМО. А, те, которые с Гуфи.

ВЕЙНИ. Что-то там из Диснея вроде было.

ТАРМО. Батарейка села.

ВЕЙНИ. Так надо заменить.

ТАРМО. Угу. Ну пока. (Почти уходит.)

ВЕЙНИ. Эй, завтра же суббота.

ТАРМО. Угу.

ВЕЙНИ. Завтра не надо в школу.

ТАРМО. Угу.

ВЕЙНИ. Завтра не ходи.

ТАРМО. Не пойду. Ну пока. (Уходит.)

ВЕЙНИ. А то ведь в субботу в школу отправится.

МОНИКА. Да уж, нагрузочка там у них.

ВЕЙНИ. У кого.

МОНИКА. У учителей.

ВЕЙНИ. Теперь это модно быть униженным и оскорбленным. Это и детям от них передается.

МОНИКА. Да, и Тармо.

ВЕЙНИ. У Тармо этого нет.

МОНИКА. Нет, но в школу он не ходит.

ВЕЙНИ. Завтра пойдет.

МОНИКА. Надеюсь, пойдет.

ВЕЙНИ. А вот и не пойдет.

МОНИКА. Ну.

ВЕЙНИ. Завтра ж суббота. (С облегчением оба смеются.)

МОНИКА. Выходной. В понедельник пойдет.

ВЕЙНИ. Теперь, поди, у школьников не бывает специальных каникул, чтоб родителям помогали картошку копать.

МОНИКА. Вряд ли. Теперь всё машинами делают.

ВЕЙНИ. До тех пор, пока нефть не закончится. Может, еще снова за плугом пойдем, если вдруг там в Норвегии или арабских странах перебои с нефтью случатся.

МОНИКА. Нельзя же без конца ее качать.

ВЕЙНИ. Это точно. Не помню, я уже всю рекламу пересмотрел или нет.

МОНИКА. Еще и эта потребительская лихорадка.

Сверху доносится громкий крик Яниты.

ВЕЙНИ (встает). Что это было.

МОНИКА (встает). Кричит. Стряслось, что ль, что-то.

ВЕЙНИ. Может, сходить посмотреть.

МОНИКА. Похоже, что-то произошло.

ВЕЙНИ. Да, что-то не так.

МОНИКА. Не будет же она ни с того ни с сего так кричать.

ВЕЙНИ. Так и до инфаркта недалеко.

МОНИКА. Может, сходить посмотреть.

ВЕЙНИ. Что-то там явно случилось. (Крик прекращается.)

МОНИКА. Вроде все.

ВЕЙНИ. Вообще ни звука.

Музыка

АНТРАКТ

II действие

Сцена первая

Суббота, вечер. Янита сидит на диване, хнычет. Мама и папа в недоумении.

МОНИКА. Ну что ты, боже мой. Успокойся наконец.

ВЕЙНИ. Не плачь.

ЯНИТА (продолжая плакать). Ну почему Бог, если уж он есть, позволяет солнцу светить и хорошим, и плохим. Почему он позволяет невинным умирать и страдать, хотя сам уверяет, что он добрый и справедливый. Неужели страдания тысяч изнасилованных детей искупает то, что какой-то там депутат запутался в собственных рыболовных сетях. Я не понимаю, можно ли хоть кому-то в этом мире доверять. Всем этим учениям грош цена. Мы должны с благодарностью принимать хлеб наш насущный, несмотря на то что этот якобы справедливый Бог дает плохим больше, даже когда его не просят. Где же логика. Как можно жить вообще без логики. Вчера в парке я встретила девочку, первоклассницу, которая ревела прямо в голос. Я спросила ее, что случилось, и она сквозь слезы рассказала, что мама должна была встретить ее у перекрестка, потому что она боится идти домой одна. Она все время повторяла сквозь слезы и сопли, что «мама обещала, мама обещала». А я считаю, зачем обещать, если не можешь исполнить. Почему нам все время что-то обещают. Детям нельзя обещать. У нее же весь мир держался на этом обещании. И вдруг он рухнул. Солнце стало черным, парк превратился в страшный непроходимый лес, как в ужастике, а люди в диких зверей. Она утратила веру. А так нельзя. Теперь она должна будет до восьмидесяти лет жить с ощущением, что в ее сердце живет маленький червь перенесенного предательства. Она будет петь песни на выпускном вечере своей дочери, и те слезы, что она украдкой будет глотать, не будут слезами воспоминаний о прекрасных моментах детства, а слезы о потерянной жизни и страшном разочаровании. И ее дети потом тоже не будут вспоминать ее добрым словом, потому что она тоже будет им врать, не сдерживая обещаний. Задумывались ли вы когда-нибудь о тех детях, что шарят по свалкам и помойкам? Известно ли вам, что на самом деле их надо беречь и защищать в этой жизни? Может быть, вы верите новому катехизису в синей обложке? На что стоит делать ставку?

МОНИКА. Может, сделать тебе какао или супер-пупер-бутерброд из зернового хлеба. Мама сделает.

ЯНИТА. Да пошли вы.

МОНИКА. У нас есть новый чай с настоем из цветов липы и ромашки. Папа купил в ситимаркете. О тебе как раз думал. Давай заварю, с медом. Мед с эвкалиптом.

ЯНИТА. Засунь его сама знаешь куда.

ВЕЙНИ. Нехорошо так с матерью разговаривать.

ЯНИТА. Отвали.

МОНИКА. Надо бы промыть тебе рот.

ВЕЙНИ. В наши времена так делали.

ЯНИТА. Конечно. Только обойдетесь. Удачи. (Уходит.)

ВЕЙНИ. Странно.

МОНИКА. Сидела тут, рыдала бог знает сколько.

ВЕЙНИ. Я пришел из магазина, она уже сидела.

МОНИКА. И плакала.

ВЕЙНИ. Да, по-моему.

МОНИКА. Очень странно.

ВЕЙНИ. Я побоялся сразу лезть с расспросами.

МОНИКА. Конечно, не стоило.

ВЕЙНИ. Да они обычно и не говорят ничего. Если начнешь приставать. Лучше даже и не спрашивать.

МОНИКА. Но у нее что-то случилось.

ВЕЙНИ. Кричала вчера. Вечером.

МОНИКА. Напугала.

ВЕЙНИ. Переходный возраст.

МОНИКА. Но, может, и правда что-то серьезное.

ВЕЙНИ. Мне кажется, дела сердечные.

МОНИКА. Йони ведь старше ее и уже работает.

ВЕЙНИ. Надоело, поди, со школьницей нянчиться.

МОНИКА. Первые любовные раны самые болезненные. Никогда не забываются.

ВЕЙНИ. Пожалуй.

МОНИКА. Я целую неделю ревела, стоя на перекрестке, и выжигала линзой дырки кукле на ногах.

ВЕЙНИ. Почему на перекрестке.

МОНИКА. Там хорошо пригревало и на пне было удобно сидеть. Паленая пластмасса жутко воняла.

ВЕЙНИ. У тебя хоть на теплое время выпало. А я в мороз круги наяривал на санках по привокзальной площади. Когда отталкивался, искры во все стороны летели, а потом через неделю кожа на щеках сошла. Слезла, как у змеи. По всему лицу.

МОНИКА. Ну, хоть полегчало.

ВЕЙНИ. Полегчало. Через ноги ушло. Хоть и холодновато было. Но холода не чувствовал, только слезы душили. Рита Ройванен. Слезы даже к щекам примерзали. Но одного холода было недостаточно.

МОНИКА. Она ведь зубной врач теперь. При школе. Тармо к ней ходит. Злая, говорит.

ВЕЙНИ. Школьные врачи всегда злые.

МОНИКА. Что ты ее защищаешь.

ВЕЙНИ. А что.

МОНИКА. У нее парик.

ВЕЙНИ. Откуда ты знаешь.

МОНИКА. Тармо сказал. Под брюнетку. Безвкусица.

ВЕЙНИ. Она же блондинка.

МОНИКА. То-то и оно.

ВЕЙНИ. Зачем она темный носит. Вряд ли ей к лицу.

МОНИКА. Кому вообще к лицу парик. Тем более такой.

ВЕЙНИ. Рите, может, и пошел бы, но не темный.

МОНИКА. Я думала, у мужчин есть о чем подумать, помимо этого.

ВЕЙНИ. Есть, есть, каждый день думаю. Ничего не делаю, кроме как думаю. В автобусе думаю, в магазине думаю, на автозаправке думаю, в библиотеку уже не решаюсь ходить, поэтому там не думаю, но вот сидя в этом чертовом кресле все думаю и думаю. Когда нет работы, то нет работы. Но зато думать можно. Времени навалом.

МОНИКА. Испеку-ка я завтра блины. Давно не делала.

ВЕЙНИ. Особенно если учесть, что мы их все любим. Тармо как, еще не пришел из школы.

МОНИКА. Рюкзак вон на березе висит. Видать, пришел.

ВЕЙНИ. Наверняка пошел мяч гонять. И Уки Хейнонен, наверное, с ним.

МОНИКА. Так сегодня же школы нет.

ВЕЙНИ. Сегодня суббота.

МОНИКА. Их бы в какой-нибудь футбольный клуб.

ВЕЙНИ. Неужели у Тармо все время рюкзак на березе.

МОНИКА. Похоже, что так.

ВЕЙНИ. Ладно если дождя нет.

МОНИКА. Ну, вроде и не намечается.

ВЕЙНИ. Хотя от дождя его листья прикроют. В начале осени, по крайней мере.

МОНИКА. Даже в сильный дождь.

ВЕЙНИ. Тармо!

МОНИКА. Неужели не слышит. На стадион, что ли, ушли.

ВЕЙНИ. Тармо! Тармо! Янита! (Моника привычно берет швабру и начинает стучать.)

Сцена вторая

ЯНИТА (входит). Ну.

ВЕЙНИ. Тармо. Не знаешь, где он.

ЯНИТА. Не. (Уходит.)

МОНИКА. Похоже, ей полегчало.

ВЕЙНИ. Как и следовало ожидать. Переходный возраст. Перепады в настроении, как цены на акции телефонной компании. И скачок вниз всегда круче, чем вверх, прямо как на американских горках.

МОНИКА. Не смеши.

ВЕЙНИ. Все это фикция и цирк – это взросление.

МОНИКА. Больше не плачет.

ВЕЙНИ. Встретил утром Рейно.

МОНИКА. Учителя.

ВЕЙНИ. Был одет в ярко-желтый плащ. Непромокаемый.

МОНИКА. Такой яркий-яркий?

ВЕЙНИ. Ну да, как мне показалось. Даже слишком яркий.

МОНИКА. У мужчин редко такие бывают.

ВЕЙНИ. Прямо в глаза бросился.

МОНИКА. А с чего это ты его встретил.

ВЕЙНИ. В магазине в субботу можно с кем угодно столкнуться.

МОНИКА. Про Тармо не говорили.

ВЕЙНИ. Чего говорить-то. Все уже обговорено.

Янита спускается со второго этажа, идет к двери со спальным мешком под мышкой.

ВЕЙНИ. Куда это ты, Янита. Поздно уже.

ЯНИТА. Переезжаю к Йони. Пока.

ВЕЙНИ. В такое время, уже десять.

ЯНИТА. У меня есть часы.

ВЕЙНИ. Со спальным мешком.

ЯНИТА. И что.

ВЕЙНИ. Йони что, в палатке живет.

ЯНИТА. Нет. Машина ждет.

МОНИКА. Какой адрес-то. Оставь хоть адрес.

ЯНИТА. Это в другом городе, в Мянття, улица Лепотие.

ВЕЙНИ. Так далеко?

МОНИКА. А как же в школу.

ЯНИТА. Йони будет закидывать.

ВЕЙНИ. Надо было у родителей вначале спросить.

ЯНИТА. Уже не обсуждается. Созвонимся.

МОНИКА. Не забудь про бабушкин юбилей. Завтра. Можете вдвоем приехать. Хоть познакомишь бабушку с Йони.

ВЕЙНИ. Приезжайте.

ЯНИТА. Йони не сможет. Пока.

МОНИКА. Возьми хотя бы скатерть и маленькую кастрюлю. Давай сложу в пакет. Можешь еще цветочки какие-нибудь захватить.

ЯНИТА. Не. Потом возьмем.

МОНИКА. Тармо, наверное, очень удивится. Будет скучать.

ЯНИТА. Ничего, ему достанется моя комната и комп. Пока-пока.

МОНИКА. Яблок хоть возьми, свои, из сада. Погоди, ящик дам.

ЯНИТА. Йони не любит. Пока.

МОНИКА. Даже сахарный мирон?

ЯНИТА. Никакие.

ВЕЙНИ. Сахарный мирон все любят.

ЯНИТА. А Йони не любит.

ВЕЙНИ. Может, мы в гости приедем.

ЯНИТА. И не надейтесь. Пока. (Уходит.)

Родители вдвоем, в растерянности.

МОНИКА. Что делать будем.

ВЕЙНИ. В смысле.

МОНИКА. Боже мой.

ВЕЙНИ. Привыкать.

МОНИКА. Так сразу не привыкнешь.

ВЕЙНИ. Не надо сразу.

МОНИКА. Тармо, думаю, понравится комната Яниты.

ВЕЙНИ. Она гораздо больше. Чем его собственная. Конечно, понравится.

МОНИКА. А что сделаем с комнатой Тармо.

ВЕЙНИ. Кабинет устроим.

МОНИКА. Для чего.

ВЕЙНИ. Для всего.

МОНИКА. Комната-грядка. Буду выращивать помидоры по весне.

ВЕЙНИ. Вряд ли стоит землю тащить на второй этаж.

МОНИКА. Да и темновато там. Подоконник бы там сделать.

ВЕЙНИ. Выращивай лучше на кухне. Как и раньше.

МОНИКА. Да, пожалуй.

ВЕЙНИ. Так-то лучше.

МОНИКА. Надо на ночь оставить дверь открытой. Для Тармо.

ВЕЙНИ. Разве у него нет ключа.

МОНИКА. А вдруг нет.

ВЕЙНИ. Всегда был. Ты что, уже спать.

МОНИКА. Устала. От таких перемен в жизни не мудрено устать.

ВЕЙНИ. Да уж.

МОНИКА. Так недолго и бабкой с дедкой стать.

ВЕЙНИ. Не спеши пока.

МОНИКА. Пора начать готовиться. К сюрпризам. (Уходит, растерянная и неуверенная.)

ВЕЙНИ. Не накручивай.

Сцена третья

Воскресное утро. Полицейский сидит на диване в вязанных тапках. Ботинки стоят у двери. Спокойно разговаривает с Моникой и Вейни.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Давайте сначала проясним ситуацию. Выслушаем вашу версию.

ВЕЙНИ. Мы толком и не знаем этого Йони. Я думал, что это Тарутуулия. Толком даже и не здоровались ни разу. Так, кивали только.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Но он больше года проживал по этому адресу.

ВЕЙНИ (с удивлением). И правда, адрес наш.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. То-то и оно. Йони Лехто официально проживал по этому адресу больше года.

ВЕЙНИ. Но у него есть своя квартира в Мянття.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. В Мянття.

ВЕЙНИ. Там и Янита наша теперь живет, на улице Лепотие.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. В нашей базе нет такого адреса. Как и адреса работодателя.

ВЕЙНИ. Но Янита же как-то туда переехала.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Вы в этом уверены.

МОНИКА. В гости пока не ездили, она только вчера переехала.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Ладно. Теперь кто такая Тарутуулия?

ВЕЙНИ. Она живет в Пори.

МОНИКА. Уже много лет. Вся семья. Переехали туда, так как отец получил там работу.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Так.

МОНИКА. Это старая школьная подруга Яниты. Просто Вейни долгое время думал, что Йони – это Тарутуулия.

ВЕЙНИ. У них у обоих прически очень похожи, но Йони живет теперь в Мянття. Йони с хвостом.

МОНИКА. И наша Янита.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Здесь, вероятно, имеет место некое заблуждение. Дело в том, что Йони Ярвилехто покинул страну.

ВЕЙНИ. Но Янита-то точно в Мянття переехала.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Мы смеем предположить, что Янита не переехала в Мянття, а отправилась путешествовать вместе со своим другом.

МОНИКА. Об этом даже речи не было. И потом школа.

ВЕЙНИ. У Яниты сегодня игра.

МОНИКА. Ничего не понимаю.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Речь идет о преступлениях, связанных с наркотиками.

ВЕЙНИ. А потом разбор полетов и «Макдоналдс».

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Насколько все серьезно, мы пока точно не знаем. Но как минимум хранение и употребление. Возможно, ей будут предъявлены и другие обвинения.

МОНИКА. Наша Янита. Ничего не понимаю.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. В настоящий момент мы располагаем уликами только против Йони.

ВЕЙНИ. Но он же работает.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Это не помеха.

ВЕЙНИ. Но мы бы сразу заметили, если бы он был наркоман или пьяница.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Или Тарутуулия.

ВЕЙНИ. Ха.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Если серьезно, обычному человеку практически невозможно опознать современного наркомана. Они вполне могут успешно работать и полностью контролировать ситуацию. Какое-то время. С Йони произошел несчастный случай, и зависимость обнаружили только в больнице.

ВЕЙНИ. Ха.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. И ведь именно здесь, у вас, Йони что-то такое проглотил и потом сломал ногу.

ВЕЙНИ. Когда же это.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Позавчера. В пятницу. Вы были дома?

ВЕЙНИ. Да мы все время дома. Но Йони не видели. Обычный вечер, ничего такого.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Но он выпал из окна вашего дома, со второго этажа. Соседи отвезли его в больницу.

МОНИКА. Это, Вейни, как раз тот самый вечер. Когда Янита кричала.

ВЕЙНИ. Что я, по-твоему, каждый крик должен помнить.

МОНИКА. Это когда мы, помнишь, прямо подскочили, так испугались.

ВЕЙНИ. Как подскочили, помню.

МОНИКА. Тогда Янита еще кричала.

ВЕЙНИ. Мы испугались и подскочили.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Похоже, вы не очень-то знаете, где и с кем проводит время ваша дочь.

ВЕЙНИ. А кто их знает-то. Учится хорошо, спортом занимается, у Тармо вот тоже все с оценками в порядке. То, что я временно безработный, автоматически не делает наших детей неблагополучными. Ходят теперь тут чиновники всех мастей и вынюхивают что-то. Лучше о своих детях позаботьтесь.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Повторю, я вас ни в чем не обвиняю и виновными не считаю.

ВЕЙНИ. И то хорошо.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Но вам стоит знать, что Янита уехала из страны и, возможно, оказалась втянута в международную торговлю наркотиками. Сознательно или неосознанно.

МОНИКА (плачет). А мы уже собрались к ним в гости. Я даже кастрюльки уложила и постельное белье. Простыню, полотенца и занавески в кухню.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Возможно, еще не о чем пока беспокоиться.

ВЕЙНИ. Моника работает продавщицей в киоске, и поэтому ее часто нет дома.

МОНИКА. А Вейни за Тармо приглядывает.

ВЕЙНИ. Отцу тоже везде не поспеть.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Давайте теперь все успокоимся.

МОНИКА. Да и не хотят они уже быть вместе с родителями.

ВЕЙНИ. Но мы всегда под рукой, если вдруг что понадобится.

МОНИКА. По крайней мере, отец, если мать на работе.

ВЕЙНИ. Приходится по необходимости. Даже днем. Вот тут вот меня всегда можно найти.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Обычно у меня всегда с собой упаковка носовых платков в заднем кармане. А сейчас вот ни одного. Форма потому что после стирки. Каждую неделю чистят карманы. Приходится постоянно проверять, чтобы всё вернули. Постоянно стирают. Даже если еще не грязный, даже если был всего один спокойный выезд. Все равно – в стирку. Стирать и все тут.

МОНИКА (в перерыве между плачем). Разве ж плохо, когда заботятся.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Да-да. Мы будем держать вас в курсе дела. До свидания.

ВЕЙНИ. До свидания.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ (надевает ботинки). Все это, конечно, очень неприятно. Для всех нас.

ВЕЙНИ. До свидания.

МОНИКА. Пусть сразу позвонит нам, если свяжетесь с ними. Скажите, мама скучает. Можете оставить тапочки прямо у двери.

ВЕЙНИ. И папа тоже.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Вот. Спасибо.

ВЕЙНИ. Я. Вейни.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Хорошо. (Уходит.)

ВЕЙНИ. Скучает. Думаю, он понял. (Замешательство.)

ПОЛИЦЕЙСКИЙ (возвращается). А это ваш прицеп там у дома стоит?

ВЕЙНИ (обеспокоенно). Наш, конечно. Техосмотр пройден. Поворотники только чуть-чуть барахлят. Но это во всех моделях.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Думал вот купить. Ремонт затеял на даче.

ВЕЙНИ. А модель какая. Думали уже.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Такую вот думал, как у вас.

ВЕЙНИ. Ну если возвращаться к исходному, то тут возможны только четыре варианта.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Так?

ВЕЙНИ. «Атлетик», «Кремень», «Бобер», «Крепыш».

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Так?

ВЕЙНИ. Из них «Крепыш», это как у меня, даст всем фору.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Правда.

ВЕЙНИ. Да.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Об этом многие говорят. С пружинными рессорами?

ВЕЙНИ. Это самое главное. Не прыгает. Не прыгает, даже если до сотни разогнаться.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Даже так?

ВЕЙНИ. Да. И с грузом тоже. С листовыми рессорами сразу начинает прыгать, стоит только чуть больше девяноста разогнаться.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. А стоит ли покупать тросы? Может, сетка лучше?

ВЕЙНИ. Конечно, тросы. Сеткой никогда прочно груз закрепить не получится. Особенно если стройматериалы возить. Они разные и по длине и по конфигурации. Конечно, тросы. О сетке даже и думать не стоит. Будешь собирать рейки потом по всей дороге. Времени на строительство не останется.

МОНИКА. Некоторые сами делают.

ВЕЙНИ. Что делают.

МОНИКА. Сетки.

ВЕЙНИ. Мы говорим с полицейским о прицепах. Он хочет сделать ремонт на даче.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Бревенчатый дом.

ВЕЙНИ. Из бруса или традиционно, по старинке.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Традиционно, по старинке.

ВЕЙНИ. Значит, «Крепыш».

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. А сколько за него просят?

ВЕЙНИ. За новый от четырех до пяти тонн.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Старых денег?

ВЕЙНИ. Старых, старых.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. А подержанный?

ВЕЙНИ. Если только хороший попадется. Все же новый – это новый.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Ну да, наверное.

ВЕЙНИ. И потом, надо быть готовым, что все будут просить попользоваться. Соседи, у которых фаркоп есть. Я всегда давал, чего простаивать. Но к этому надо быть готовым, если стоит на виду.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Спасибо.

ВЕЙНИ. Не за что. У вас есть фаркоп или надо ставить?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Уже есть.

ВЕЙНИ. Ну, тогда лишь хорошей строительной погоды вам и тросов, конечно же. (Монике.) Какой хороший полицейский.

МОНИКА. Да, на удивление.

ВЕЙНИ. На удивление хороший. (Рассеянно собирает тапочки в сумку.)

Сцена четвертая

МОНИКА. Что будем делать.

ВЕЙНИ. Тармо!

МОНИКА. Он, наверное, на улице. Тармо!

ВЕЙНИ. Там льет как из ведра. Чего ему делать на улице.

МОНИКА. Они, наверное, вместе с Уки в своем шалаше. Играют. В какую-нибудь игру. У них же выходной.

ВЕЙНИ. Завтра Тармо в школу. Хватит уже этого бессмысленного шатания.

МОНИКА. Как только Янита могла уехать посреди учебного года.

ВЕЙНИ. Она еще совсем ребенок.

МОНИКА. А кем еще может быть семнадцатилетняя девочка. Ребенком, и только. Ничего с собой даже не взяла, только спальный мешок.

ВЕЙНИ. Думаю, не выдержит.

МОНИКА. Прибежит, поджавши хвост. Ни денег, ни одежды. Легкие ботиночки да демисезонная куртка.

ВЕЙНИ. Нет, не выдержит.

МОНИКА. А ведь в школе у нее все хорошо. Через год уже закончить должна.

ВЕЙНИ. Все эти Йони забудутся, как только начнется учеба и мозги на место встанут.

МОНИКА. Недаром я никак не могла представить этого Йони в качестве зятя.

ВЕЙНИ. Но о внуках успела размечтаться.

МОНИКА. Ну, это как бы вообще. Янита могла бы больше времени уделять спорту. Это хорошее занятие. Будем вместе ходить на матчи, купим всей семье кроссовки. А я наконец-то займусь скандинавской ходьбой. Ты тоже. Купим всем палки.

ВЕЙНИ. И кроссовки.

МОНИКА. Да-да.

ВЕЙНИ. Тогда палки уж сразу телескопические.

МОНИКА. Само собой.

ВЕЙНИ. Я вот думаю, где такие Йони, скажи мне, вырастают.

МОНИКА. Есть ли у него вообще родители. Ведь жил тут у нас.

ВЕЙНИ. Оказался, небось, после развода не у дел.

МОНИКА. В новом браке на них всем наплевать. Странно, что я следов никаких на клумбе не заметила. Он ведь, наверное, при падении все мои флоксы с гортензиями переломал. А я и не увидела.

ВЕЙНИ. Напрасно на меня смотришь. Меня во дворе не было. Ни разу, все лето не выходил.

МОНИКА. Неужели ты и правда не выходишь летом во двор. У нас же огромный участок. Качели, ягодные кусты. Клумбы с цветами и детский домик. Замечательный участок.

ВЕЙНИ. Как-то не было необходимости.

МОНИКА. Странно.

ВЕЙНИ. Надо как-нибудь выйти глянуть.

МОНИКА. Пойдем вместе.

ВЕЙНИ. Пойдем, конечно, когда погода будет хорошая.

МОНИКА. Иногда и в сентябре бывают теплые дни.

ВЕЙНИ. Бывают.

МОНИКА. Как думаешь, Вейни, ты осенний человек. Или весенний.

ВЕЙНИ. Я, что ли.

МОНИКА. Ты, ты.

ВЕЙНИ. Откуда ж мне знать.

МОНИКА. Ниоткуда. Просто так, по ощущениям. Энергетика и биоритмы.

ВЕЙНИ. Тогда, наверное, весенний.

МОНИКА. Но не уверен.

ВЕЙНИ. Не совсем.

МОНИКА. Ладно, наверное, это все неважно.

ВЕЙНИ. Ну да. Если только самую малость.

МОНИКА. Либо это есть либо нету. Я, например, стопроцентно осенний человек.

ВЕЙНИ. И что.

МОНИКА. Что-что. Просто знаю, и все. Чтобы с большим усердием трудиться в нужное время. Делами разными заниматься. Мне надо больше работать осенью. А вот весной не стоит. Это очень важно.

ВЕЙНИ. В каком смысле важно.

МОНИКА. Чтобы не получалось так, что время уходит впустую.

ВЕЙНИ. Как это.

МОНИКА. По жизни. Ты совсем не понимаешь, о чем я говорю. Поэтому лучше не спрашивай, раз не понимаешь. Для меня это жизненно важный вопрос, а ты.

ВЕЙНИ. Я думал, мы говорим о весне и об осени.

МОНИКА. У тебя все всегда легко. Сидишь тут целыми днями, читаешь рекламу и предаешься размышлениям.

ВЕЙНИ. Это мы из-за осени ругаемся. Или из-за весны. Или из-за того и из-за другого вместе.

МОНИКА. Тебе ведь все равно. Ты ведь их даже не различаешь.

ВЕЙНИ. Ну, как же. Весна – это весна, а осень – это осень. Зачем валить на меня все эти времена года, если я совершенно не чувствую себя ни осенним, ни весенним человеком. Или я теперь вдруг в ответе даже за то, что земля вертится.

МОНИКА. И училище твое – сплошной перманент.

ВЕЙНИ. Это стиль! Мягкий локон! Раздули из мухи слона. Из-за каких-то кудрей. Один раз двадцать лет назад сделал себе локоны. Невозможно!

МОНИКА. На вьющиеся от природы волосы.

ВЕЙНИ. Да хоть на лобковые! Не пора ли уже похоронить эти локоны раз и навсегда!

МОНИКА. Надо же, какое больное место.

ВЕЙНИ. Черт побери! Где ножницы! Я сейчас всю голову под ноль состригу! Может, это поможет!

МОНИКА. Успокойся. Не кипятись. Бог с ними. Пойду сделаю бутерброды. (Уходит.)

ВЕЙНИ. Помидор не клади!

МОНИКА (возвращается). У меня такое странное чувство. Словно мы что-то забыли.

ВЕЙНИ. Сыра в красной упаковке и чуть-чуть маргарина.

МОНИКА. Надеюсь, не очень важное. У нас только «воймикс».

ВЕЙНИ. Пусть будет «воймикс». Что же еще есть.

МОНИКА. А что, если.

ВЕЙНИ. Батарейки. Эти часы с Гуфи.

Сцена пятая

МОНИКА. Тармо?

Тармо возвращается с улицы весь промокший, в нарядном костюме, маленькая бабочка и белая рубашка

ВЕЙНИ. Откуда это Тармо в таком виде. Весь мокрый.

МОНИКА. Снимай-ка все, малыш. Принести тебе полотенце. Почему это ты такой нарядный.

ВЕЙНИ. Что случилось?

ТАРМО. Я ждал.

МОНИКА. Зачем надо было под дождем мокнуть.

ВЕЙНИ. Зачем надо было под дождем ждать.

ТАРМО. Можно я пойду.

МОНИКА. Куда ты пойдешь.

ТАРМО. Сохнуть.

ВЕЙНИ. Ну и дела.

ТАРМО. Замерз.

МОНИКА. Я принесу полотенце. Потом объяснишь.

ВЕЙНИ. Да что с ними со всеми такое. Всё есть, и учатся вроде нормально. В чём проблема. Это мы их избаловали или материал с самого начала был неподходящий. Черт побери.

МОНИКА (вытирая сына). Ну вот, из носа течет. А завтра в школу, боже мой.

ВЕЙНИ. Уроки-то сделал.

ТАРМО. Янита с Йони уже уехали?

ВЕЙНИ. Я спросил, уроки сделал.

ТАРМО. Не знаю.

ВЕЙНИ. Не знаешь.

МОНИКА. Откуда ему знать, если он несколько недель в школе не был.

ВЕЙНИ. Но ведь для этого телефон придумали. Ну, вот опять. Послушай, Тармо, жизнь – это не детская забава. Это тебе не под дождем стоять и по лесу бегать. Никаких забот. Удивительно. Просто удивительно. Отвечай, не стой как истукан.

ТАРМО. Ха.

ВЕЙНИ. Черт побери, и на все это он отвечает «ха». Да что же со всеми вами происходит. Неужели вас нисколько не заботит то, что будет завтра. Зависаете вечно где-то да пьете какао со взбитыми сливками. Как же они все так мимо меня проскочили. Мои собственные дети. Вот они – твои мать и отец. Эй. Скажи хоть что-нибудь.

ТАРМО. «Малая печаль красноречива, великая – безмолвна».

ВЕЙНИ. Ха.

ТАРМО. Шекспир.

ВЕЙНИ. Ха.

ТАРМО. Из «Гамлета». Можно идти.

ВЕЙНИ. Иди-иди.

МОНИКА (кричит вслед). И чего надо было только ждать под таким дождем!

ТАРМО (возвращается). Я должен был поехать.

ВЕЙНИ. Ха.

ТАРМО. На праздник к бабушке. Я машину караулил на крыше. Бабушка, наверное, ждала. (Уходит.)

Музыка

Сцена шестая

МОНИКА. Позвони. Это же твоя мать.

ВЕЙНИ. Не могу. Завтра позвоню.

МОНИКА. Еще можно звонить. Она вряд ли спит. Позвони. Поздравишь и заодно передашь от детей привет. Приедем на неделе, выпьем кофе. Скажи, что проблемы на работе и у Яниты… игра. Она поймет. У нее там и без нас забот было с другими гостями.

ВЕЙНИ. Вряд ли вообще к ней кто-то пришел. Как неловко. Позвоню завтра.

МОНИКА. Только не забудь.

ВЕЙНИ. Конечно. Я в его возрасте ни про каких гамлетов даже не слышал. Единственные иностранные имена, которые мы знали, – это были имена чешских вратарей. А они теперь все знают. Ничего, Тармо справится. У него светлая голова. И оценки хорошие по всем предметам.

МОНИКА. Дождь опять. Прямо сил никаких нет. Тармо всегда любил читать. С пяти лет. В библиотеку постоянно ходил.

ВЕЙНИ. Неужели Тармо в пять лет уже читать научился.

МОНИКА. Разве не помнишь.

ВЕЙНИ. Я сам только в школе этому научился. Нам выдавали псалтырь только тогда, когда ты уже умел читать. И потом еще проверяли каждую неделю. Я был среди последних. Но не прошло и месяца, как я пролил на парту кружку молока, и страницы в псалтыре склеились между собой так, что было не разлепить. Я попытался их аккуратно отодрать друг от друга с помощью линейки. Но все превратилось в сплошные лохмотья. Обложка была такого бордового цвета. Новую книгу мне не дали. Приходилось подглядывать к товарищам, когда нестерпимо хотелось петь.

МОНИКА. У них теперь никаких псалтырей и в помине нет.

ВЕЙНИ. Разве.

МОНИКА. А ты хотел бы?

ВЕЙНИ. Чего.

МОНИКА. Петь. Псалмы.

ВЕЙНИ. Слышишь. Телефон звонит.

МОНИКА. Ответь ты.

ВЕЙНИ (в телефон). Спасибо, что сообщили.

МОНИКА. Ну. Кто это был. Янита?

ВЕЙНИ. Нет.

МОНИКА. Ну. И кто же.

ВЕЙНИ. Нет. Из больницы звонили. Надо ехать.

МОНИКА. Сейчас?

ВЕЙНИ. Завтра. Спешить некуда. Уже не надо.

МОНИКА. Завтра рабочий день. А что.

ВЕЙНИ. Мать.

МОНИКА. Ее увезли в больницу.

ВЕЙНИ. Да.

МОНИКА. Ей стало плохо.

ВЕЙНИ. Нет. Она умерла.

Музыка.

Прошло какое-то время. Янита выглядит совершенно по-другому, изменилась. Фотография, на которой Янита и Тармо сидят на дереве.

ТАРМО. Ты вернулась.

ЯНИТА. Да, заморочки всякие. Это тебе. (Пакет с лакричными конфетами в виде машинок.)

ТАРМО. Ты мне почитаешь.

ЯНИТА. А что у тебя есть.

ТАРМО. Всякого.

ЯНИТА. Черт, и как ты только в этом разбираешься. Неужели ты читаешь все в оригинале.

ТАРМО. Хорошие конфеты.

ЯНИТА. Скучаешь по бабушке.

ТАРМО. Скучаю. Почитай сказку.

ЯНИТА. «Жила-была одна бедная семья, папа, мама и двое детей. Мальчика звали Гензель, он был умный и храбрый. Девочку звали Гретель, она была застенчивой, но очень милой. Жили они в маленькой избушке на краю леса… В ветреную погоду большие деревья качались над избушкой и сгибались до самой крыши, словно стараясь защитить ее бедных испуганных обитателей. Однажды, когда последний осенний лист, медленно опустился на промерзшую землю, а солнечные лучи превратились в тысячи холодных искр, рассыпавшихся по траве, когда ветер застыл на месте, неизвестно откуда послышалось…»

Музыка продолжает играть

КОНЕЦ

Тумас Янссон

На привязи

(Tomas Jansson, Bunden, 2010)

Перевод со шведского Марии Людковской

Действующие лица

A, мужчина лет сорока пяти

B, молодой человек лет двадцати

C, отец А (когда А играет сына), учитель, психолог, сотрудник лаборатории и врач медсанчасти

1)

В. В детстве мне редко снились кошмары. А когда снились, я вставал, шел в спальню родителей и ложился между ними. Тесно, но как раз то, что мне нужно. Я лежу с открытыми глазами, смотрю на щелку в занавесках и слушаю, как спят мои папа и мама. Все спокойно и тихо, мне ничуть не страшно. Я знаю, что со мной ничего не случится. Я начинаю засыпать и чувствую: я счастлив.

2)

Кафе в аэропорту. Столик, рядом три стула. В сидит и говорит по мобильному телефону. Приходит А, садится. В заканчивает разговор.

В. Ты все-таки пришел.

А. Ты уезжаешь.

В. Не думал, что ты придешь.

А. Она меня бросила.

В. Неправда.

А. Хотя зачем я тебе это говорю, непонятно.

В. Затем, что она моя мать. Между прочим, для меня она тоже кое-что значит.

А. Неужели? А ведь это ты во всем виноват. Я никогда не говорил тебе раньше, но теперь скажу. Все из-за тебя. Она бы не ушла, если бы ты… (Пауза.) Ну скажи ты хоть что-нибудь!

В. Поговорим, когда вы с мамой успокоитесь.

А. Ну как с тобой разговаривать! Раньше я только и слышал: «все в порядке», «все нормально». А теперь, чтобы ты заговорил, я, видите ли, должен успокоиться. Но это же полный бред, тебе не кажется?

В. Я не хочу больше ссориться.

А. Конечно, ведь ты уезжаешь. Когда мы теперь увидимся? Может, потом будет слишком поздно.

В. К тому же я знаю, что мама хочет с тобой увидеться.

А. Да что там, уже сейчас слишком поздно.

В. У тебя есть ее новый номер? (Протягивает бумажку с телефонным номером.)

3)

Скачок во времени. Звучит хаус, год 1998

В. Каждый будний день одно и то же. Осторожный стук в дверь и шепот: «Привет-привет, уже восемь, пора вставать, я не отстану, пока не увижу, что ты проснулся», и я – ррраз – перемахиваю через край кровати, как чемпион по прыжкам в высоту из каких-нибудь 70-х. Я видел фотографии. Тело параллельно планке. Правая нога пошла вверх, за ней левая вверх, вверх через планку и ББАХ! Приземляюсь на пол, заранее растопырив пальцы. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз, нет, еще не все, вверх-вниз, вверх-вниз, минимум десять отжиманий каждое утро, и потом в ванную. Стою перед зеркалом. Шмак! По правой щеке. Шмак! По левой. Немного сбрызнуть под мышками, крутой взгляд в зеркало. Мне пятнадцать. Вся жизнь впереди. Скоро на подбородке появятся первые волоски. Я непобедим. Я покорю этот мир. «Эй сколько можно сидеть в ванной», – тот же голос, и я вышибаю дверь правой ногой. Холодильник. Жадно пью сок прямо из пакета. Несколько ломтиков сыра, булочка. Никто и слова не успевает сказать, а меня уже нет. (Пауза.) Внушаю себе. (Пауза.) Сегодня все будет по-другому.

4)

А. Что в школе?

В. Как всегда.

А. Что задали?

В. Да там немного. Ерунда.

А. Если нужна помощь, обращайся.

В. Пошли лучше на футбол.

А. А кто играет?

В. Какая разница?

А. Да нет, никакой.

В. Йес! И чур в перерыве мороженое и кола!

5)

В. Мне пятнадцать. У меня своя комната в трешке, все диски, которые мне нужны, и хорошие оценки, папа и мама гордо обнимают меня, я обожаю лето, когда мы едем смотреть большой мир – я, папа и мама, и мне вполне нравится путешествовать вместе, потому что вокруг столько всего. Мне пятнадцать, и я ненавижу осень. А сейчас осень.

6)

А сидит и листает фотоальбом.

А. О, это что-то. Помнишь такое? Мы обещали тебе самое большое мороженое, и ты нашел киоск, где в один рожок запихивали двенадцать шариков.

В. Это было классно.

А. Хочешь посмотреть старые фотки? Когда мы путешествовали по Европе на поезде.

В. Может, еще как-нибудь съездим?

А. Посмотрим.

В. В Италию! Будем есть пасту! Теперь мне и вино уже можно пить.

А. Ну бокал, максимум.

В. Я могу отпроситься из школы.

А. Сейчас это труднее, чем в начальных классах. Да и меня с работы просто так не отпустят.

В. Ладно, я понял.

А. Не обижайся, я же не виноват.

В. Ладно, ладно.

А. Ну, пошли?

7)

В. Ненавижу это слово на «п». Им можно объяснить все, что я делаю, будто от меня уже ничего не зависит. Мама и папа очень стараются не произносить его вслух, но я-то вижу, что оно так и вертится у них на языке. Пубертат! Ненавижу! Они нормальные, но сейчас они в другом мире, а я должен найти себя. Должен найти свой собственный… Должен выбраться из этой школьной трясины. Утром вставать. Не опаздывать. Тихо сидеть на уроках. Не задираться на переменах. В уголке. На школьном дворе. Смотрю на тех, кто тайком курит. Вот бы и мне так же не бояться учителей. Я над этим работаю. Хочу, чтобы меня приняли. Таскаю мелочь из папиного кармана, пока не набирается на одну пачку. Красные «мальборо». Естественно. Стою за углом вместе с остальными, закуриваю. Кто-то улыбается мне в ответ. Становлюсь раскованнее на уроках. Делаю все, чтобы начать жить. Мечтаю с кем-то поговорить об этом. Каждый день думаю… вот если бы только папа спросил, я бы все рассказал. Но откуда ему знать, как спросить. Я буду актером. Я УЖЕ актер. Каменное лицо из старых вестернов, не разобрать ни мыслей, ни чувств. Я могу изображать кого угодно, но лучше всего мне удается роль отличника. Во всяком случае перед папой и мамой.

8)

А. Пойдешь на футбол?

В. Не знаю.

А. Что значит «не знаю». В этом году ХИК сражается за золото. Мы же хотели с тобой куда-нибудь вместе сходить.

В. Не знаю. Я сейчас занят.

А. Чем это ты занят? Сидишь целый день за компьютером и играешь непонятно во что. Когда ты будешь делать уроки?

В. Нам не задали.

А. Наверняка что-нибудь да задали. Пора тебе уже подумать о том, что в следующем году ты будешь в гимназии, придется много заниматься самому.

В. Я же сказал, нам ничего не задали.

9)

В. Как-то раз я просыпаюсь и понимаю, как меня все… достало. В основном школа. Еще больше – учителя. Они ничего не могут мне дать, они даже не понимают, что со мной происходит. Они просто боятся. Потому что я-то знаю, что на самом деле им плевать. На них ответственность за целые поколения, но им вообще нет до нас дела, и они понимают, что я все просек, и ставят мне плохие оценки. А я им за это мщу: хожу только на те уроки, где учителя реально готовы выслушать тебя. А нет, так я лучше пойду в кафе. Открываю новую пачку «мальборо». Знаю, что этого недостаточно, чтобы начать новую жизнь, но с чего-то же надо начинать. Болтаюсь по городу. Учителя только рады, что меня нет, поэтому я точно знаю, что они не спалят меня маме и папе. Ни к чему им об этом знать – только зря волноваться. До тех пор, пока я прихожу домой вовремя, все в порядке. А я никогда не опаздываю.

10)

В. Пока! Я на день рождения.

А. В одиннадцать чтоб был дома.

В. Наверняка все кончится позже, я буду в двенадцать.

А. У нас же с тобой договор – в одиннадцать, ты что, забыл?

В. Ну НЕ МОГУ я вернуться в одиннадцать. Если я всегда буду уходить раньше всех – как я вообще найду друзей?

А. В смысле «найду друзей»? У тебя есть друзья.

11)

В. «У тебя есть друзья»! Бесит, когда кто-то думает, что что-то обо мне знает. Никто, кто по-настоящему не был одинок, не может представить себе, что чувствуешь, когда произносишь эти слова вслух. Если я безответно влюблен, мне некому рассказать об этом. Болен ли я, счастлив, встревожен – да я что угодно сделаю, лишь бы это изменить. Прыгну с крыши. Выпью любую смесь. Как-то вечером она наконец машет мне, зовет меня. Смеется: у меня, мол есть офигенный косячок, предлагает раскурить его с ней. Я и мечтать не мог, что она взглянет в мою сторону, а теперь она предлагает раскурить его с ней. И я соглашаюсь. Сидим с ней за деревом, болтаем об одиночестве типа. Я смеюсь и спрашиваю, как, блин, она может чувствовать себя одинокой, а она: «Да что ты понимаешь», – смеется, и я думаю, черт, я все испортил, но она просто смеется и… целует меня, и мы курим еще немного, а когда мне пора домой, мы ржем, что я не могу подняться, шагу ступить не могу. «Через час ты будешь в порядке, если тебе это надо, конечно», – хихикает она – так, что я готов обещать ей все что угодно. И я улыбаюсь ей. Достаю мобильный. Набираю папин номер. Пытаюсь сосредоточиться на сто двадцать процентов.

12)

Телефонный разговор

А. Ты где? Ты обещал быть дома.

В. Да-да, просто мы тут говорили о философии, и я немного позабыл о времени. В первый раз со мной такое.

А. И что теперь?

В. Ну мы сейчас договорим, и я поеду. Еще полчасика, и я выхожу.

А. Полчасика? И я, по-твоему, должен на это согласиться? Выходи немедленно, это мое последнее слово.

В. Но еще никто не уходит!

А. Мы же договорились.

В. Ладно, я посмотрю расписание автобусов. У меня батарея садится, пока. Скоро приеду.

В выключает телефон. А перезванивает, но не может дозвониться

13)

В тот же вечер. В приходит домой.

В. Ну что, быстро я доехал?

А. Ты опоздал на два часа!

В. Мама спит?

А. Мы сейчас говорим о тебе. И ты должен понимать, что нельзя просто так нарушать договоренности.

В. Но ты же знал, что я задержусь.

А. Что значит «знал». Я знал только то, что ты выключил телефон и забил на наш договор.

В. У меня батарея села!

А. Ага, я понял, и что нам теперь делать?

В. Я иду спать.

А. Неделю никаких гулянок, ясно?

В. Я устал. Завтра поговорим.

А. Не надейся, что я забуду.

14)

Звучит хип-хоп, ритмичное начало монолога.

В. Окей… йоу… окей… йоу… окей окей, слушай меня…

Я сижу и смотрю как они проходят мимо жизнь как парад сядь на шпагат одна нога сюда другая туда сказано тебе будь как все забудь что ты хотел есть всего один путь остальное это лажа никто не скажет что мозг твой спит скутер гандбол в пятницу пьянка это что и есть жизнь или просто обманка мне нужно другое пора все менять что будем рэп читать или нож пора хватать сейчас у меня новая жизнь новые друзья и наконец-то я понял что со мной все в порядке а проблемы у тех кто что-то из себя строит если ты финский швед так будь загорелым социальным стильным с модной прической хорошей фигурой и типа бла бла бла посмотрите на нас какие мы распрекрасные а мне плевать мне доставляет удовольствие видеть как они отшатываются при виде меня. Fuck off пошли вы к черту.

15)

А звонит по мобильному. Никто не отвечает. Ходит взад-вперед по квартире. В возвращается домой.

В. Ты еще не спишь?

А. Почему ты опять выключил телефон?

В. Батарея села!

А. Это ни в какие ворота не лезет. Ты только первый год в гимназии. Ты не можешь приходить домой, когда тебе заблагорассудится.

В. Послушай, ты же сам понимаешь, что в двенадцать я сегодня никак не мог прийти.

А. Я знал, что тебе этого не хотелось, но пока что решения тут принимаем мы с мамой.

В. Давай поговорим об этом завтра.

А. Где ты вообще был? И чем занимался? От тебя и алкоголем не пахнет.

В. Ага, ты прав, конечно, продолжим завтра.

А. Нет, мы не продолжим завтра. Я должен тебе кое-что рассказать.

В. Слушай, не могу. Я пошел спать.

16)

А в детстве. Музыка. «Битлз».

А. И он… берет высоту! Да, да, да! Чемпионат Европы по легкой атлетике в Хельсинки, и Аско Песонен берет высоту! Мне пятнадцать, и я прилип к экрану телевизора. Я смотрю всё. Квалификационный отбор на стометровку. Женская квалификация по метанию молота. Марафон. Бегу в лес и представляю, что до Олимпийского стадиона остался всего километр. Сейчас я третий, но те, кто передо мной, совсем выдохлись, и, если поднажать, я сделаю их, и вот я уже вижу, как на финишной прямой я обгоняю их, и УРА! Я первый! Финляндия берет золото! Олимпийский стадион ликует, а я бегу в ванную и кричу. Золото! Золото! Зо-ло-тоо! Шмак! По правой щеке. Шмак! По левой. Немного сбрызнуть под мышками, крутой взгляд в зеркало. Вся жизнь впереди. Скоро на подбородке появятся первые волоски. Я непобедим. Я покорю этот мир, и я прыгаю на диван, как Аско Песонен. Три шага на разбег. Рраз! И я взял планку, диван мягкий, входит мама и: «Ну не на диване же». Мне пятнадцать. И я одинок. Отдельный дом – мечта всех родителей. Большой сад с цветами и площадкой для бадминтона, у каждого своя комната. У меня своя. У папы своя. У мамы своя. Ужин всегда на столе ровно в пять. Телевизор больше, чем у кого-либо из моих одноклассников. И мне, конечно, отлично живется, хорошо и спокойно, свежий воздух, и достаточно далеко от всех, с кем я хотел бы дружить, но никому этого не понять, потому что уже пять вечера и пора за стол, и я никогда не успеваю посидеть в кафе с теми, с кем я хотел бы дружить и…

17)

А в детстве, дома с отцом. С играет отца.

А. Я завтра немного задержусь, я пообедаю с Андерсом…

С. Ну зачем же. Мама как всегда накроет к пяти. Ты вполне успеешь.

А. Я хотел задержаться в городе.

С. Давай в другой раз. В выходные, например. Только к пяти возвращайся.

А. В субботу мы не учимся, и в кафе никто не ходит.

С. А ты договорись. Хочешь, я кому-нибудь позвоню?

18)

А (все еще ребенок). Если сидеть дома, у меня никогда не будет друзей. Хочу сказать, но не могу. Могу только мечтать, вдруг есть хоть кто-нибудь, кто хочет со мной общаться, хотя папа уверен: «У тебя есть друзья», но ему не понять. Никто, кто по-настоящему не был одинок, не может представить себе, что чувствуешь, когда произносишь эти слова вслух. Я одинок. Если я безответно влюблен, мне некому рассказать об этом. Болен ли я, счастлив, встревожен – да я что угодно сделаю, лишь бы это изменить. Прыгну с крыши. Выпью любую смесь. И пока я месяцами жду, когда мы наконец поедем куда-нибудь всем классом, я решаю после школы пойти в кафе с теми, с кем я хотел бы дружить. Подсаживаюсь к ним, и… Меня замечают! Кто-то протягивает сигарету, хотя я не курю, и я знаю, что это проверка, говорю «спасибо», беру, закуриваю, думая лишь об одном: только бы не закашляться, только бы не закашляться, только бы… (кашляет) но мы вместе смеемся, и я даже не знаю, о чем мы болтаем и болтаем ли вообще, или просто курим и пьем кофе, пока раздраженный хозяин не выставляет нас за дверь, и я знаю, что уже давно пять, но не смотрю на часы. Всю дорогу домой я убеждаю себя: я ни в чем не виноват, все в порядке, все в порядке, все в порядке, и когда я открываю калитку, а потом вхожу в дом, я уверен, что все спокойно. Но вот я дома. И не мама на этот раз закатывает глаза. Ко мне подлетает отец, и я без всяких слов понимаю, что сделал что-то совершенно непростительное.

19)

А все еще ребенок, С играет его отца.

С. Где ты был? Кому я только не звонил – учительнице, одноклассникам – никто не знал, где ты.

А. Что? Кому ты звонил?

С. Тебя не было, я думал, что-то случилось.

А. Но ведь сейчас только шесть. Еще совсем рано.

С. Мы ждали тебя с ужином, но сколько можно ждать.

А. Я просто ходил в кафе.

С. Я не знаю, о чем ты думал, но давай договоримся, что это в последний раз.

А. Завтра мы едем всем классом на экскурсию, так что не ждите меня к ужину.

С. Знаешь, а давай вот как сделаем. Помнишь тот настольный хоккей, о котором ты мечтал. Давай я тебе его куплю, а ты завтра останешься дома. (Пауза.)

А. Если у меня когда-нибудь будет ребенок, клянусь, я никогда не заставлю его испытать те же чувства.

20)

Перенос назад во времени.

В. Да что ты вечно из себя строишь, что ты подмазываешься? Надоели уже эти твои дурацкие истории.

А. Я просто хочу, чтобы ты понял: дай себе время.

В. Зато ты типа все уже понял. Это напрягает, пойми. Думаешь, ты все знаешь?

А. Ну зачем ты так. Мы же всегда говорили друг с другом… обо всем.

В. Я хочу спать.

21)

А. Обложка паспорта мягкая, серо-коричневая. Восемь страниц для поездок откуда угодно куда угодно. Кто-то дал мне огромный рюкзак, на столе девятьсот марок, и… ПАНГ! наугад тыкаю пальцем в карту. Амстердам, Флоренция, Париж, колеса стучат по шпалам, ча-ча ча-чан, ча-ча ча-чан, мне двадцать, и я свободен, ча-ча ча-чан, университет, новые друзья, которые ничего не знают о моей прошлой жизни, и я могу быть кем хочу, ча-ча ча-чан, все равно что приземлиться на Южном полюсе, найти никем не исследованный пятачок, воткнуть туда флаг и заорать: «Это я!» Я двадцать лет искал место для своего флага, чуть не продал душу и тело, но до сих пор мне не попалось ничего стоящего. Но вот наконец я нашел. Это я, и никто больше не посмеет в этом усомниться.

В Мюнхене я больше не верю в миф о том, как легко найти друзей и любовь в переполненных поездах. Я надеюсь на случай, на ресторанные происшествия, столики, по ошибке забронированные дважды, все что угодно, что позволяет завести разговор. Но случай никак мне не помогает. До самой Болоньи. Там я сажусь на ступеньки собора, проклиная тяжеленный рюкзак, который следовало оставить в камере хранения на станции. Сажусь на него. Смотрю на голубей. Уличных музыкантов. Слушаю шум в кафе на площади. Эхо из узеньких переулков. Спокойствие. (Пауза.) «Твою мать, да это же финн!» – вижу, как трое указывают в мою сторону. Два парня и девчонка, которые за сто метров разглядели финский флажок на моем взятом напрокат рюкзаке. И вот мы сидим все вместе. Обсуждаем хостелы, дешевые кафе, маршруты, решаем ехать на ночном поезде, закупив в дорогу пять кило фруктов и минимум столько же литров дешевого красного. Они спорят по каждому поводу. Какие фрукты. Какое вино. Какой поезд. Им нужен кто-то новый, иначе перегрызутся, но все это ерунда, и пять литров вина исчезают, прежде чем мы успеваем переехать через Альпы. В основном налегают парни – братья, как выясняется, – младший брат с девушкой плюс старший брат. Устав от их ругани, девчонка засыпает в углу. Братья отрубаются, и она засыпает. Спит беспокойно. Вскрикивает, просыпается, не дает мне уснуть, потому что я сижу рядом, иногда во сне она ударяет меня или хватает что под руку попадется – мою руку, например, а проснувшись, пугается, что это моя рука, но я только смеюсь, а она: «Не могу больше спать», и я тоже, и мы выходим из купе, садимся в коридоре, смотрим в окно и показываем друг другу разные вещи за окном. Рассказываем истории. Что видели, куда едем и зачем, и целая жизнь за шестьдесят минут, и тут она говорит, что ее достали ее спутники. «Блин, но не бросать же их», а я: почему бы нет. Поехали в Париж, ты же так туда хотела, мне надоело путешествовать одному, а ты устала от них, и она смеется, обнимает меня по-дружески, а тут из купе вываливается бойфренд с бодуна и – бей, потом разберемся – как засадит мне – рраз, два, пять ударов в солнечное сплетение, но тут как раз подоспел проводник: «Давай-давай, слезай с поезда, алле-алле». Но девчонка не дура, владеет языками, что-то ему объясняет, и в пять утра брательники оказываются за бортом. Короче, полный улет. А мы остаемся, она и я, и пакетик со льдом, и таблетка анальгетика, и следующая станция «Париж», а на перроне я достаю плеер с музыкой, которая всегда меня заводила – один наушник ей, другой мне – она любит ту же музыку, что и я. На перроне мы танцуем «Out of control», а через три дня я влюблен по уши. Спеть?

22)

В. Хватит уже.

А. Но ты понимаешь?

В. Что?

А. Что можно… и не быть как все, но не обязательно при этом все ломать.

В. Слушай, надоело уже.

А. Но… Поговори же со мной! Я тоже пережил то, что ты переживаешь сейчас.

В. Хватит, не позорься.

А. Ты как будто стыдишься, что твои родители были так же молоды, как ты, так же влюблены и такие же чокнутые, и что мы справились с этим?

В. С чем это ты справился?

А. Ну как, с жизнью, я справился с жизнью, хотя думал, что у меня это никогда не получится.

В. Ты справился с жизнью? Да посмотри на себя! Ты даже не знаешь, что делать со мной!

23)

А. Прошло пять лет, а жизнь не перестает удивлять меня, детские какашки, памперсы, бессонные ночи, выбор детского сада, магистерская диссертация и… и счастье. Есть жизнь после той жизни, которую молодость считала последней. Я спасен! Меня вдруг больше не мучает страх смерти. Если я умру, после меня что-то останется, и все, что раньше казалось чудовищно бестолковым, приобрело смысл, потому что на мне лежит ответственность, я отец, смакую это слово, отец, друзья смеются: звучит серьезно – что же будет дальше, но я знаю, что делать, хотя я вообще ничего не знаю, но я принципиально не читаю все эти шведские книжонки про то, как стать хорошим отцом, потому что наша семья – это другое, и я должен сдержать свое слово. Солнце, пробивающееся в окно роддома на следующее утро. Маленькая ладошка, которая с трудом обхватывает мой палец после завтрака, сопровождавшегося чмоканьем и сопением. У тебя будет все, чего мне не хватало в детстве, обещаю я. Ты всегда можешь рассчитывать на меня, всегда можешь схватиться за мой большой палец.

24)

В. Бар рядом с домом Хассе – это центр и начало мира. Мы теперь тут завсегдатаи, потому что ему восемнадцать, а мое удостоверение личности говорит, что я его ровесник, а официантка – наш любимый объект для дурацких шуток, которые она сносит с отважной улыбкой, хотя иногда и стремается, мол, «здесь нельзя продавать», а мы такие: «Ясный перец, тут продают только пиво», но на этот раз она даже не улыбается. И только когда Хассе уходит в сортир со своим первым миксом, она такая: «Знаешь, – говорит, – мой старший брат в психушке, и никто не может сказать, выйдет он хоть когда-нибудь из своего психоза или нет, так что не советую тебе этим заниматься», а я ей: «Окей-окей», хотя точно знаю, что она врет, какой еще психоз, я же понимаю, что такое говорят, просто чтобы запугать, но я уже под кайфом, так что я ничего не говорю, а может, говорю, не помню что, а может, говорю, о чем думаю. Что буду актером. Что я УЖЕ актер. Лучше всего я играю роль парня, совершенно обдолбанного в городе, но совершенно нормального дома с родителями, потому что мне семнадцать, и чем упорнее я твержу свои истории, тем правдивее они становятся. Что я живу нормальной жизнью. Что каждый день хожу в школу, ищу учителей, чтобы обсудить с ними предметы, которые я перестал посещать, ищу, ищу, но хотя так никого и не нахожу, я не сижу сложа руки, дел столько, что иногда я сбегаю в кафе, где всегда найдется кто-то знакомый, сейчас-то у меня куча знакомых, наконец есть люди, которые знают, кто я такой, и со мной разговаривают, и я не могу понять, как это вдруг меня так легко приняли в компанию, надо было просто обзавестись общей тайной и… войти в число тех, кто курит. И не только… Амфетамин классная вещь. Я чувствую спокойствие и уверенность в себе, и мы, все те, кто делает одно и то же, настоящие друзья. Все равно что купить входной билет в клуб, где тебя автоматически принимают в большую семью. Просто раз за разом покупаешь билет, и тебя принимают, снова и снова, снова и снова, и наконец-то я ЖИВУ.

25)

А. Я уже не понимаю, что я делаю.

В. Я ЖИВУ!

А. Я просыпаюсь каждое утро и мечтаю о том, чтобы все это оказалось просто ночным кошмаром.

В. У меня есть друзья!

А. Но не успеваю я открыть глаза, как вспоминаю, что… эта жизнь убивает меня.

В. Я все создал своими руками, я сам придумал свою историю. Если кто-то пробьет в ней брешь, останется только правда.

А. Правда в том, что он вообще ничего не делает.

В. Правда мне ни к чему. Правда только убивает меня.

26)

А. Правда в том, что ты должен по крайней мере перестать обманывать себя.

В. Я больше не могу это слышать! Неужели ты думаешь, что мне охота с тобой разговаривать, когда ты только и делаешь, что пилишь и достаешь меня.

А. Ты должен быть честным с нами.

В. Кто это «мы», черт возьми! Тут только мы с тобой.

А. Я говорю за нас обоих! И я, и мама думаем одинаково.

В. Ты что, спятил! Хочешь испортить мне настроение, хочешь позлить меня? Неужели нельзя говорить о нормальных вещах, хотя бы раз посидеть спокойно.

А. Пойми, ты очень огорчаешь нас тем, что не доверяешь нам и не рассказываешь, что с тобой происходит.

В. Это ты мне не доверяешь. Почему ты не веришь, я же говорю, все в порядке, со мной все хорошо, и в школе все отлично и… я знаю…

А. Да хватит уже! Я знаю, что у тебя куча прогулов.

В. Но ты понятия не имеешь, как трудно разыскать учителей, когда они работают на три школы одновременно, и никогда не знаешь… как бы…

А. Ну и на каких уроках ты был сегодня?

В. Теперь будем играть, будто мне двенадцать, поговорим, может, о том, как важно делать уроки, этого ты хочешь? Что я – дебил?

А. Нет-нет. Просто прежде чем идти к твоему классному руководителю, я хотел поговорить с тобой.

27)

Учительская. А ждет. Входит С в роли классного руководителя.

С (наливает две чашки кофе). Как хорошо, что вы позвонили. Вы же не откажетесь от кофе?

А. Спасибо.

С. Долго вам до отпуска? Мне всего месяц остался. Только об этом и думаю, такой нынче жаркий май выдался. Представляете себе, как душно у нас в классах.

А. У меня пока никаких планов, столько всего накопилось.

С. Может, так оно и лучше – зато вздохнете по-настоящему, когда отпуск начнется. А то настроишь планов, и…

А. Я слышал, мой сын много прогуливает. Вообще-то я об этом хотел поговорить.

С. Конечно-конечно. Но мне кажется, это просто такой период в его жизни, не думаю, что вам стоит беспокоиться.

А. Почему же вы как классный руководитель не сообщили мне об этом?

С. Я ведь и сам в школе учился, бывало, прогуливал тоже. Это нормально. Оценки у меня тогда были так себе, но потом все изменилось, и я стал отлично учиться.

А. Сейчас мы говорим не о вас!

С. Просто он попал в плохую компанию. У него нет стимула. Подождите немного, вот увидите, все будет хорошо.

А. А если нет? Как я узнаю об этом, вы же мне ничего не сообщаете?

С. Знаете, проблема в том, что… многие родители просто не выносят, когда им звонишь и рассказываешь что-то плохое про их детей.

А. И поэтому вы решили мне вообще ничего не говорить?

С. Еще кофе?

А. То есть по-вашему… я должен расслабиться и не обращать внимания на то, что вы не справляетесь с этой ситуацией?

С. С молоком?

А встает и уходит.

28)

В читает газету, сидя на полу. А входит в комнату, В его не замечает. А пытается с ним заговорить, не знает, с чего начать, не может выговорить ни слова. Под конец сдается и выходит из комнаты.

29)

А. И так день за днем, хотя каждый день мы с женой думаем: завтра все наладится, завтра он расскажет нам, что с ним происходит, и все снова будет хорошо. Но каждое утро все как всегда, а может, немного хуже, и так день за днем, снова и снова, каждую неделю он нарушает все новые границы, каждую неделю я закрываю глаза на очередные странности, и… сим-салабим! Проходит всего несколько месяцев, и то, что раньше казалось неприемлемым, теперь в порядке вещей. За один день в пропасть не скатишься. Но если сползать понемногу каждую неделю, то ничего и не заметишь. А через год ты взглянешь наверх. И увидишь, что стоишь в темноте. До поверхности – целая вечность, и вытесняй не вытесняй, но больше ты не сможешь обманывать себя, что это не тьма, а солнечный свет. И однажды ночью, после того, как накануне вечером, как всегда, не находил себе места, ты начинаешь рыться в его карманах и сумках, ища доказательства. Читаешь записи в тетрадях. Находишь ежедневник, весь испещренный символами – квадратиками, звездочками, крестиками, плюсиками, кружочками, но как убедиться, как спросить? Как дела в школе? А кстати, ты не употребляешь наркотики? Или. Что ты хочешь сегодня на ужин? Еще вот думал спросить тебя, кружочек – это марихуана, а звездочка – амфетамин, или наоборот?

30)

А предъявляет В пакетик с белым порошком, который нашел в сумке В.

А. Только не говори, что не знаешь, как это оказалось в твоей сумке.

В. Наверное, кто-то подбросил.

А. Сдай анализ мочи, и мы закончим уже этот разговор.

В. Знаешь, это возмутительно! Неужели ты правда думаешь, что я употребляю наркотики? За торчка меня держишь?

А. Я ничего не думаю, но я должен знать.

В. Ты знаешь, как выглядят наркоманы? Я что, по-твоему, похож на наркомана? Вот так ты думаешь о своем родном сыне? Да?

Пауза. А пытается что-то сказать, но не знает что. Разворачивается, готовый уйти. Передумывает. Снова поворачивается к В, хочет что-то сказать, но не может. Уходит.

В. Окей, окей, давай сдадим мочу, только на следующей неделе, окей?

31)

А. Наши глаза внимательно изучают все. Я и его мама, мы больше не можем просто так разговаривать с ним. Мы все время пытаемся вычислить, что он говорит нам на самом деле, что на самом деле с ним происходит. Она чувствует себя обманутой и обижается, а я бешусь от невозможности найти середину между доверием и подозрительностью. Я сбегаю на работу, чтобы хоть ненадолго отвлечься, но дома я только анализирую, истолковываю, делаю выводы, пытаюсь разобраться – во всем, постоянно, в жестах, в словах, в интонации, расписаниях, нервозности, в глазах, прежде всего в глазах. Ясные или мутные. И зрачки. Прежде всего зрачки. Расширенные или суженные. Его мама знает все о том, как действуют разные вещества. Она вступает в сообщества, где родители делятся опытом и поддерживают друг друга. Часами сидит в Интернете. Отыскивает книги и запоем читает, пока не находит то, чего искала, и все равно после каждой новой книги твердит: «Я так мало знаю». Она уже ни о чем другом не говорит. Я пытаюсь вытащить ее в кино или в кабак, но она не может высидеть до конца сеанса, а алкоголь ненавидит. «Ты не хочешь разделить это со мной, – шипит она, – ты даже не хочешь сходить со мной на встречу родителей наркоманов! Это – самое важное в нашей жизни, а ты ведешь себя так, будто ничего не произошло». Что я могу ответить? Я сам был одинок в детстве. В отчаянии я сам делал странные вещи и никого не посвящал в свои секреты, но все же наладилось! Но она не желает слушать. «Ничего само собой не наладится, – кричит она, – ты просто обманываешь себя, будто тебе это нравится – быть обманутым».

32)

В сидит с плеером, подпевает. Звучит песня Kent «Stoppa mig juni».

В. Собираю силы / Крошка Эго сбежал / Ломающимся голосом я кричал Ненавижу всех вас / я был жестоким ребенком / Это чувство во мне / не мое / оно просто осталось может оно твое? / На вкус оно как ты / И я плакал / Может ли плакать мужчина / прошу прости меня я забыл кто я такой / пожалуйста не слушай / забудь что я сказал / я в порядке.

В срывает наушники, музыка звучит на всю громкость, В подпевает.

В…уходи оставь меня / я справлюсь сам / уходи оставь меня / я справлюсь сам / уходи оставь меня / если хочешь помочь помоги себе / уходи оставь меня.

33)

А говорит по телефону с женой.

А. Сколько ты еще будешь на работе? (Пауза, В приходит домой.) Он уже пришел.

В. Привет, завтра мне понадобятся деньги на учебник.

А. Слышишь? (Пауза, обращаясь к В.) Я не могу дать тебе денег.

В. А ты у мамы разрешения спроси.

А (в трубку). Но он же должен ходить в школу.

В. Ну… что она сказала?

А. Мы можем пойти купить учебник вместе.

В. Это она предложила? К сожалению, учитель уже купил комплект на весь класс, так что деньги надо вернуть ему.

А. Тогда пусть скажет мне, мне же платить.

В. Даже в этом вы мне не доверяете. Да не нужен мне этот учебник. Понял? И курс этот мне тоже на фиг не нужен!

А. К тому же ты странно выглядишь.

В. Хватит уже, надоел, сдам я твой сраный анализ, я же сказал, что сдам, – значит, сдам.

34)

А и В сидят в коридоре подростковой поликлиники. С играет сотрудника лаборатории, иногда выходит из кабинета, вид у него замотанный, не успевает отвечать ни на чьи вопросы.

В. Слушай, пошли отсюда, все равно из этого ничего не получится.

А не реагирует. В встает, нетерпеливо расхаживает взад-вперед.

А. Сядь. Твоя очередь совсем скоро.

В продолжает ходить.

А. Если кто и должен потерять терпение, так это я, потому что мне вообще тут делать нечего.

В. Ну и пошли отсюда, раз тебе тоже надоело ждать.

А. Сядь.

В садится, бормочет, как будто про себя.

В. Я все равно не смогу ничего выссать. Это место так напрягает меня, сто пудов ничего не получится.

Дверь в кабинет открывается. С выходит.

С. Ваша очередь, проходите.

В встает и входит в кабинет. А беспокойно сидит на стуле и ждет, чувствует унижение – за себя и за сына. Скоро выходит В, раздраженный. С ждет в дверях.

В. Я же говорил, чего было тащиться сюда, я знал, что ничего не выйдет.

А. Давай сделаем это дома.

В. Они не разрешат.

А. Но мы же договорились, что будем сдавать анализ всякий раз, когда я что-то заподозрю. По крайней мере, для начала.

В пожимает плечами. А обращается к С.

А. Неужели этого недостаточно?

С. К сожалению, нет.

А. Можно ли сделать анализ как-то иначе?

С. Конечно, можете прийти еще раз.

А. А можно собрать мочу дома, и я принесу вам баночку?

С. К сожалению, мы берем на анализ только мочу, собранную тут, под контролем медперсонала.

А. Какая вам разница, нам не нужны никакие справки, это просто попытка спасти семью, ради бога, прошу вас, неужели для вас это пустые слова?

С. Обратитесь в частную лабораторию.

А. Но я не могу платить кучу денег просто ради того, чтобы что-то узнать. Давайте как-то договоримся, для нас это практически вопрос жизни и смерти.

С. Извините, мне некогда. Приходите в другой раз. (Возвращается.)

35)

В. Раз два три четыре пять шесть семь восемь девять десять одиннадцать двенадцать четырнадцать пятнадцать через ступеньку на второй этаж на тринадцатую я никогда не наступаю хотя всякий раз чуть не падаю сбиваюсь с ритма и здорóво Хассе Микко ну что засядем за шведский вот класс какими орфограммами займемся сегодня интересно неужели училке не надоело думать что она спасает нас от видеомочилова компьютерных игр порно достала изображать из себя Свет Просвещения который откроет наши глаза и покажет Счастье в… нет Любовь в Прекрасном Мире Искусства и типа нет нет нет только не сегодня и вместо древнеисландской поэзии и чтения стихов наизусть или не знаю чего там еще в пятницу после двенадцати мы выбираем скамейку в парке. Денег опять нет. Все что есть это пара косяков и мы растягиваем удовольствие трепемся и не спрашивайте меня почему но восемь раз из десяти когда мы сидим вот так на скамейке тут же подсаживается какой-нибудь сорокалетний алкаш придурок можно подумать нам только его компании не хватало неужели они думают что нам интересно слушать их болтовню выдуманные истории про баб про успехи в бизнесе но все это неважно потому он так нажрался что не может даже уследить за своим кошельком когда он швыряет нам пятерку на сигареты и надо быть дураком чтобы упустить такой шанс так что Хассе и Микко встают начинают толкать друг друга из-за какого-то старого долга а пьянчужка пытается разнять их а я тем временем выуживаю пачку купюр из его кошелька ссоры как не бывало мир дружба жвачка все обнимаются блиин как же от него несет какие же взрослые иногда омерзительные когда нажираются я никогда таким не буду никогда не буду пить и шататься по улицам и лезть к мальчишкам со своей болтовней Блиин! Но деньги в кармане и мы договариваемся на вечер потому что сейчас нам всем надо домой обедать и успокоить родителей.

36)

В входит, пытается незаметно проскользнуть мимо А. А замечает его.

В. Привет. Как прошел день?

А. Ты что, купил пластинки? Неужели такие еще продаются?

В. Да нет, взял у друга.

А. Покажи. (Окрывает пакет, неестественно долго смотрит, думает, что сказать.)

В. Хорошая музыка, да?

А. Взял у друга, говоришь? Они же запечатанные, только что из магазина.

В. Ладно, ладно, я их купил.

А. На какие деньги?

В. Выиграл в лотерею.

А. Восемьдесят евро?

В. Неплохо, да?

А. Ты странно выглядишь.

В. Опять ты за свое. Я устал. Столько всего в школе. Поэтому я купил немного музыки – чтобы расслабиться. (Пауза.) Ну что еще? Что ты хотел сказать?

А уходит.

37)

В. Ну сколько можно нудеть. Он вообще не догоняет и я не могу его больше слушать не могу слушать как мама и папа ссорятся из-за каждой фигни пока я не исчезну и плевать я хотел что когда я захлопну дверь за моей спиной разразится ад. Они разбазарили свою жизнь и хотят чтобы я за это страдал так что какое мне дело. У меня своя жизнь. У меня друзья. Куча дел. Повторяю. У меня есть друзья. И куча дел. А с Йонной я могу делать со своей жизнью что хочу. Все только решают за меня что мне делать и кем быть а она понимает меня понимает что родители ни во что не въезжают хочет чтобы я был с ней а не выслушивал мамины наезды и Эй что неужели так сложно выбрать? Я нужен ей нужен чтобы не скучать чтобы уснуть Я нужен ей и я помогаю во всем достаю нужный стафф в определенный день зову друзей заполнить квартиру звоню чувакам и «хей у нас туса» и дважды звать не приходится быстро в магаз надо же и бухла купить и шоколада потом Йонна опять снова кому-то звоню потом телек и черт в городе тоже кто-то мутит быстрей туда но откуда ни возьмись на меня сваливается Хассе и мы носимся по городу хотя он «эй ты видел этот чувак в шапке черт он ходит за нами ты видел» а я да расслабься а он за свое «и этот тоже смотри как он зырит блин он засунул руку в карман ты видел у него ствол все валим отсюда» ну и обдолбался же он ладно пошли обратно к Йонне там полно народу и и и вдруг уже дико поздно хотя кажется время детское и все уже в отключке а Хассе и след простыл где все где здесь нельзя оставаться надо домой скорее в постель пока никто не заметил уже сплю когда в дверь стучат голос о чем-то спрашивает меня но я сплю стараюсь дышать сном сном сном и под конец шаги удаляются.

38)

А у кровати В. В спит, А пытается его разбудить. Часы на стене показывают 12.

А. Привет, уже поздно, может, позавтракаешь?

В. Нее, дай поспать.

А. Вставай, давай поговорим, обсудим выходные – может, сходим куда вместе.

В. Да, да, да, но сейчас дай поспать.

А. Мы с мамой собирались поехать за продуктами, хорошо бы поговорить до этого.

В. Ага.

А. Какие у тебя планы на сегодня?

В. Я хочу спать, неужели непонятно. Ты чего, вообще ничего не понимаешь! Как тебе еще объяснить? Я на «спидах» сижу, так что не парься, все под контролем, но ровно сейчас я хочу спать отвали.

А слушает, не может оторвать взгляд от В.

В. Если ты будешь стоять тут и глазеть, я не усну, я схожу в сортир, съем бутер, а потом я хочу, чтобы меня оставили в покое, окей?

В встает, слышно, как льется вода в ванной, В возвращается с бутербродом, ложится. А сидит возле его постели. Музыка, The Cure «If Only Tonight I Could Sleep». А подпевает.

39)

А. Странно рассказывать все это.

С. Почему?

А. Мы с вами даже не знакомы.

С. Для того и нужна медсанчасть на нашем предприятии.

А. К тому же я решил, что никто ничего не должен знать.

С. Почему? (Пауза.) Вы не должны этого стыдиться.

А. Вот как.

С. Такие случаи повсеместны. На каждом большом предприятии есть как минимум один работник с похожей историей. Правда. Газеты пишут в основном о родителях, которым нет дела до своих детей, потому что такое объяснить куда проще. Ваш случай куда более сложный.

А. Это обнадеживает.

С. Очень многие родители сталкиваются с подобными проблемами. Вы должны это знать. Понимаете? Понимаете, что я хочу сказать? (Пауза.) Хорошо бы вам взять больничный или отгул.

А. Не знаю, боюсь, если не ходить на работу, мне только хуже будет.

С. Что вы хотите сказать?

А. Тогда я не смогу думать ни о чем другом.

С. Понимаю. Но вам надо с кем-то поговорить. Вы все еще живете вместе с его матерью?

А. Что значит «все еще»?

С. Нередко бывает, что из-за таких событий родители разводятся.

А. Мы все еще живем вместе.

С. Вы можете говорить с ней об этом, можете поддержать друг друга?

А. Не знаю. Не думаю.

С. И как вы к этому относитесь?

А. А вы как думаете?

С. Это тоже нормально. К сожалению. Но, может быть, вам стоит поговорить с психологом. Хотите выпишу направление? А больничный обсудим после. (Пауза.) Ну, что скажете?

40)

В. Чувство такое, будто ты только что родился. Тридцать часов сна и усталости как не бывало. Трудно только понять какой сейчас день и который час восемь утра или вечера. Но телефон не сел и я пытаюсь собрать кого-то но не успеваю выйти как звонит телефон я беру себя в руки отвечаю будто какой-то важный чувак с «Нокии» «конечно» и «естественно» и «все будет в порядке» и короче надо доставить пакет на складе в Обу видно все кончилось остальное как в фильме про агентов копы бандиты опасность бабло и все по-настоящему и конечно можно сказать что десять кусков в кармане это полная фигня но блин это не так. Особенно когда чувак у которого я забираю пакет запросто оставляет пачку пятисотенных на стеклянном столике и когда чел из Обу передает мне конверт с сотенными и я потом шатаюсь с ним по городу. И когда я получаю свою долю я просматриваю телефонную книжку и обзваниваю народ «гуляем у меня есть бабло» и конечно эти деньги не фигня когда через три часа мы с Хассе сидим в нашем баре с кучей народа и я могу переночевать у любого потому что теперь у меня есть друзья и отец махнул на меня рукой и мне плевать так это или нет не будет завтра выносить мне мозг и сейчас мне отлично потому что не придется его выслушивать. Сейчас это самое главное. Сейчас мне хорошо а завтра не придется никого выслушивать.

41)

А. Я один и одинок путь мой на земле министр юстиции предлагает ужесточить наказание за употребление наркотиков в школе всем плевать а я руку на отсечение отдам лишь бы боги смилостивились и вытащили его из этого гиблого болота я бы отдал за это Жизнь но я один и одинок путь мой на земле а власти говорят о грязи отбросах и преступниках которые злоупотребляют тем что дарит им общество гнать гнать их в шею с глаз долой пусть сдохнут в канавах наше общество для сильных так что давайте избавимся от всех больных и несчастных которые думают что общество это инвалидное кресло гнать их гнать поганой метлой я готов умереть за него я готов… ЧЕЕЕРТ. Последний год в голове моей творится черт знает что и бывают дни когда… Ненавижу произносить это вслух. Пока слова звучат в моей голове все нормально но как только я говорю их вслух… Короче. Бывают дни когда я превращаюсь в сгусток страха. Знаю. Я жалок но не могу ничего с собой поделать. Как будто… Светит солнце. Я ем мороженое. На работу не надо. Валяюсь на газоне в парке подоткнув под голову авоську. Закрываю глаза. Все хорошо. И что я чувствую. Пять секунд я способен наслаждаться но потом срываюсь с места. Запрыгиваю на велик. Мчусь вниз с горок с которых боялся съезжать раньше. Плевать если лопнет колесо или выскочит машина из-за угла. Плевать на все пока я могу ухватить этот страх и он не сидит в груди неосязаемым недосягаемым комком потому что горе мое оно далеко рукой не достать. Но горки кончаются и мне уже не скрыться. Это было главное в моей жизни и я не справился. И нет у меня теперь права быть счастливым. Я не могу даже помочь его матери любовь моя мне снятся кошмары первая утренняя электричка машина ее мчится к железнодорожному переезду на всей скорости навстречу смерти. Но вот она говорит мне сама: «Мы больше не можем помочь друг другу я решила уйти в монастырь». Говорит она. «Я выкинула телефон. Я должна остаться одна. Мне надо отдохнуть». Говорит она. «И тебе тоже».

42)

В. Слушай, я тут немного влип. Старый долг, думал с ним покончено, потому что чувак сел, но он вышел и ничего не забыл… я ему должен стольник короче… завтра уже будет сто двадцать, так что лучше расплатиться сегодня.

А. Мы уже много раз об этом говорили. Я больше ни на что не дам тебе денег.

В. Но это вчерашний день. А? У меня нет новых долгов, поверь! Это в последний раз. Честное слово!

А. Я это уже слышал.

В. Но на этот раз я говорю правду. Это дико стремный тип, от него всего можно ждать.

А. Ты слишком много раз меня обманывал.

В. Окей, то есть лучше, по-твоему, чтобы я зарабатывал сам? Барыжил? По-твоему, так лучше да? Ты серьезно?

А. Это не мое дело. Ты уже совершеннолетний. Ты взрослый человек. Поступай так, как считаешь нужным.

В. Опять ты за свое. Теперь ты будешь изображать мамашу, хотя она ушла именно из-за тебя. А? (Пауза.) Думаешь, все образуется, но ведь тебе плевать, что со мной творится. Неужели ты серьезно? Хочешь, чтобы он проучил меня, мозги мне вышиб? Типа как палец отрубить и забыть? Ты серьезно? (Пауза.) Ну скажи же хоть что-нибудь! От твоего решения зависит все. Ну давай, доставай кошелек. Всего сотня. Ты что, уходишь? Придурок, времени в обрез. Если ты уйдешь, больше меня не увидишь. Пойми же ты!

А уходит. В немного ждет. Потом выдергивает провод от спутникового ресивера из розетки, берет его и исчезает.

43)

А звонит по мобильному телефону.

А. Здравствуй, Йонна. С каких пор ты подходишь к чужому телефону?

–

А. Хорошо, неважно. Можно мне поговорить с моим сыном?

–

А. Я ничего не слышу.

–

А. Что ты там бубнишь? Я три недели ничего не знаю о своем сыне, позови его к телефону.

–

А. Немедленно передай телефон моему… (Откладывает телефон.) Твою мать!

44)

Музыка.

В. Okay Clap your hands Put your hands together потому что это полный улет! Это «Руисрок»! Тридцать тысяч друзей вместе тусят толкутся и обливаются потом какой кайф что на территорию фестиваля не приходится проносить тайком бухло потому что мы Хассе Йонна и Микко заранее подготовились а маленькие волшебные таблетки в сумке никто не заметит кроме собак которых тут нет так что мы вбегаем танцуем обнимаемся живем прямо у сцены хотя скоро нам уже не нужна никакая музыка потому что мы летаем сами по себе Я взлетаю на небо вместе с Йонной и не вижу остальных потому что удары бас-барабана отдаются глубоко в Дум дум-дум Дум дум-дум в грудной клетке глубоко в грудной клетке Дум дум-дум чувствуешь как тебя засасывает в барабан Дум дум-дум ты будто взлетел на сцену и носишься кругами вокруг барабана Дум дум-дум кругами Дум-дум Дум-дум до экстаза быстрее жестче Дум-дум Дум-дум тяжелее глубже темнее неистовее Панг Панг Панг Панг быстро бешено вверх вверх выше выше ПаПаПаПа ПаПаПаПа вверх верх бей бей жестче выше выше ПаПаПаПаПаПаПаПа Крррашшшш… (Падает.) И когда я падаю я ни фига не знаю где Йонна нигде вокруг только пялящиеся глаза летающие руки орущие рты хотя все это в замедленном виде. Я пытаюсь встать найти Йонну но ее нигде нет и я знаю что они увезли ее. Они забрали ее и теперь только ждут подходящего случая чтобы забрать и меня. Я осторожно оглядываюсь… Вон! Они даже не прячутся просто сидят в машине и таращатся на меня ждут подходящего случая но не на того напали я бросаюсь за дерево пытаюсь ускользнуть сползаю в канаву ползу так что никто меня не видит продолжаю ползти хотя Микко бежит за мной «Ты чего придурок!» но он их не видит Ты что не видишь кричу я ему Они повсюду Они забрали Йонну прячься! Я хватаю палку бросаюсь на того что подошел ближе всех но Микко ничего не понял хватает меня хочет остановить «Это рекламный щит дебил!» но теперь-то я знаю что он с ними заодно и хочу убежать от него убежать потому что он за них убежать я смогу добегаю до Черт! Он догоняет меня швыряет на землю и «Жри давай» говорит он «Жри тебе надо успокоиться» и хотя я сопротивляюсь он запихивает таблетки мне в рот заставляет запить проглотить лечь «Полежи» говорит он но я ничего не слышу ничего не вижу мне вообще ничего не снится.

45)

А. Вы позвонили в социальную службу. Для семейных консультаций нажмите «один», по вопросам жилищных субсидий нажмите «два», безработицы – «три», одиночества безумия – «четыре» «пять». Внезапно я верчусь в совершенно незнакомых мне сферах общества нажмите «шесть». Я говорю с соцработниками специалистами по работе с молодежью психологами всеми кто занимается переработкой отходов общества. Я стараюсь воспринимать это как экскурсию в реальность о существовании которой я раньше и не догадывался но в результате чувствую как они пытаются читать меня между строк анализировать классифицировать – как угодно лишь бы это вписывалось в их классификацию. А главный вопрос такой. Был ли я хорошим отцом. (Пауза.) На работе я помалкиваю о своей личной жизни потому что они сразу начнут жалеть меня а пока они ничего не знают я могу хоть иногда хоть с кем-нибудь поболтать о пустяках не думая о том что случилось с нашей семьей. Хотя я перестал болтать о пустяках. С тех пор как моя жена любовь моя не выдержала бросила меня мне не с кем разговаривать «возьмите больничный на месяц» говорит врач в медсанчасти когда я снова встречаю его а я киваю сам не знаю почему когда он говорит «и перестаньте себя винить слышите» продолжаю кивать а он протягивает бумаги и спасибо спасибо увидимся через месяц не забудьте сходить к психологу и спасибо спасибо спасибо.

46)

С (играет психолога). Вы уже подумали, как использовать свой больничный?

А. Понятия не имею.

С. Но вы, надеюсь, понимаете, что вам надо отдохнуть.

А. Да, да, но я все время думаю о нем. Я должен хотя бы узнать, чем он занимается, потому что, если я его отпущу, у него больше не будет ни малейшего повода вернуться в нормальную жизнь.

С. Это бессмысленно. Он совершеннолетний, и никто не имеет права разглашать о нем какие бы то ни было сведения. Юридически он отвечает за себя сам и не обязан вам ничего сообщать.

А. Я знаю, это безумие, но я должен хотя бы попробовать!

Пауза.

С. Вы должны его отпустить.

А. Но так будет только хуже.

С. Он должен достичь собственного дна. Только тогда он сможет снова начать расти. Но он должен сделать это сам.

А. То есть, по-вашему, я должен заставить его делать еще более жуткие вещи? Он же умрет, если его бросить.

С. Вы должны оставить его в покое. Иначе процесс только затянется.

А. Но ведь кроме меня ему никто не поможет, он просит госпитализировать его, но ему отказывают. «Приходите через три недели», – говорят ему, все равно что «Катись ты к черту». Как я могу его бросить?

Пауза.

С. Я понимаю, вы возмущены и взволнованы, но ровно сейчас ничего сделать нельзя. Сейчас вы должны подумать о себе.

А. Мне больше не о чем думать.

С. Вам есть с кем поговорить? Ваша супруга? Что она говорит?

А. Она уехала. Восстановить силы. Мы с ней не говорили… давно.

С. Вы на нее обижены? (Пауза.) Не стоит. Наоборот. Вам бы следовало поступить так же. Вы должны удержаться на плаву. Если он выживет, вы ему еще понадобитесь.

А. Но я не знаю… я не знаю, что… Я дал слово, что всегда буду рядом, рядом с ним.

47)

В. Я просыпаюсь в пустой квартире Микко и не знаю сколько я спал и вообще как попал сюда стараюсь как можно скорее смыться прихожу в бар где девчонка за стойкой наливает мне пиво стоит мне просто поднять указательный палец. Хассе уже здесь. Потягивает колу. Угощает двумя кусочками шоколадки оставшимися от целой огромной плитки «Фазер». И где же вчерашнее веселье пытаюсь пошутить я и косо улыбаюсь. Можно пойти к тебе что-нибудь поделать. В сотый «Матрицу» смотреть что ли? (Пауза.) Хассе втыкает. Не поймешь слышит ли он хоть что-нибудь и я вопросительно смотрю на девушку за стойкой а она «Оставь его в покое ему надо отдохнуть». (Пауза.) Детокс типа спрашиваю я двухнедельный перерыв и он снова готов к бою это нормально две недели пролетят как F17 так что все в порядке но она говорит что Хассе не вернется потому что получил место в клинике. (Пауза.) Так что я типа ничего не говорю. То есть… блин конечно я не хочу чтобы Хассе исчез но девчонка стоит смотрит на мою реакцию она мне нравится и я ей вроде тоже так что лучше промолчу а она «Тебе бы тоже перерыв не помешал». (Пауза.) Да мне-то зачем ну ладно запишусь к этому… как его. Консультанту. Психологу. Звоню той же тетке которую навязала мне мамаша типа год назад но нет она здесь больше не работает можете позвонить такому-то или такому-то приходите через две недели нет раньше записи нет окей так и быть схожу хотя это такое занудство. У меня нет проблем. Просто устал немного. Спина ни к черту. С кровообращением хреново. Я все время мерзну. Ну и вот мы об этом всем говорим и все в общем неплохо но через три недели ее тоже нет так что я ищу утешения в городе. У меня есть друзья готовые помочь. У меня есть Йонна которая звонит мне и обещает волшебный вечер. Уверяет что раздобыла крутейший стафф. Да я приду. Подожди меня не делай ничего пока я не приду. Но она уже повесила трубку.

48)

А. Ненавижу детей. Ненавижу конфирмации студенческие вечеринки белые розы гордых родителей и подростков которые пытаются найти свою нишу в обществе. Самодовольные политики и их рассуждения о социальном уровне в стране вызывают у меня смех, смех же детей и вопросы родителей – отвращение. «И чем же занимается ваш сын ой он еще не окончил гимназию но разве ему не восемнадцать как нашему?» и я стою как дурак а хотел бы кричать Он умирает какая к черту гимназия но я просто загадочно улыбаюсь потому что сейчас надо поддержать разговор хотя сейчас я могу думать только об одном… Что я сделал не так. Может быть тогда когда ему было восемь и он остался один на всю ночь или в тот единственный раз когда мы не взяли его с собой в путешествие или может быть я всегда был слишком строг когда проверял уроки или или или может быть я не умел его выслушать может был слеп доверчив глух и фальшив Что черт возьми я сделал не так!

49)

В (в наушниках, разговаривает, одновременно слушая музыку). Ненавижу когда меня не слушают. Я же сказал подожди. Подожди меня я сказал. Но Йонна идиотка чертова ни хрена ведь не слушает. Попробую немного без него попробую что за хрень такая. Ведь так она думала. Она и раньше так делала. Но все допрыгалась. Дверь нараспашку. Постель заблевана. А сама лежит вывернувшись незнамо как твою мать на пороге в ванной. Мертвая как жалкая забитая свинья. (Поет себе под нос. Группа Kent, «Thinner».) И вот еще одна слеза распалась / осталась только память / все дни – вчерашний день / и ты сидишь и ждешь / никого уже непонятно кого… (Срывает наушники.) Я должен бежать чтобы остаться на месте. Врать чтобы верить. Кричать чтоб смириться смирись мирись мирись и больше… кричать чтоб найти покой и покончить со всем разом. Не сразу а постепенно сперва немного потом еще и еще чуть-чуть и вот рука уже не дрожит и все кажется в порядке вещей. Стоит только привыкнуть и все будет хорошо. Стоит только привыкнуть что вокруг бессмысленная гребаная пустота. И тогда все нормально. Нормально не работать не ходить в школу Повторяй Это нормально это нормально. (Поет.) И вот еще одна слеза распалась / стекает по щеке / уходя я брошу все / все сотру ацетоном / особенно то что нельзя забывать… (Выключает музыку.)

50)

А. Я больше не знаю какой сейчас день вторник суббота ли да вообще неважно уже все это. Я как вжатая выключенная кнопка. И приходит день когда я не могу встать с кровати лежу и ненавижу себя. А на следующий день ношусь как безумный ненавижу все и всех вокруг мечтаю чтобы кто-нибудь задел меня сделал мне больно дал мне повод ударить в ответ смастерить бомбу и подорваться на ней или разнести к черту риксдаг потому что всем вокруг наплевать хотя это мы своими руками создали мир в котором нашим детям больно. Сериалы реклама все твердят в один голос Это часть молодежной культуры Замори себя голодом Обкурись обколись до смерти Лови момент плевать на будущее и чем шире я открываю глаза чем больше смотрю вокруг тем чаще замечаю этот взгляд взгляд какой был у моего сына замечаю всех тех кто оступился анорексия булимия наркотики самоубийства изнасилования психические расстройства но почему же черт возьми никто ничего не делает почему все молча наблюдают за тем как совершенно обычные люди уходят на дно гибнут. (Пауза.) И я понимаю что говорю сам с собой. Квартира пуста. Я один и я не понимаю как взрослеть в этом мире дожить до двадцати и не загнуться.

51)

В. На часах двенадцать и я просыпаюсь опять сам не знаю где. Семь безжизненных тел разбросано по квартире спят как мертвые орет МТV воскресенье и я не понимаю даже зачем я открыл глаза может я просто сплю и мне снится что Хассе вернулся и все как раньше все как всегда Туса в полном разгаре… но нет это не сон я не сплю Хассе стоит передо мной и Чего ты пришел что ты тут забыл но он молчит просто хватает меня уводит в единственное место где мы можем побыть одни в наш бар с девчонкой которая молча подает кофе и не знаю сколько времени мы просто сидим молча. Пока я вдруг не вспоминаю. (Пауза.) Она умерла. Говорю я. Йонна блин умерла реально. А я… да субутекс чудодейственное средство. Нормальные дозировки и ты знаешь чего ждать и не надо полагаться на слухи сколько порошка как подействует. И твои чувства мертвы. Внутри пусто. Ничего нет. Ты холоден. Мертв. Мертв хотя продолжаешь дышать.

И Хассе. «Мне теперь вообще все по фигу» говорит он уставившись на солнце «хотя я ни на что не променял бы те первые месяцы потому что в моей жизни этого уже никогда не будет но этого уже не вернуть с тобой тоже так» говорит Хассе говорит человек который когда-то мог довести меня до истерики. Словно другая жизнь когда мы еще смеялись вместе. «Не знаю смогу ли я соскочить но я должен попробовать» И добавляет почти набожно «Попробуй и ты» дает мне телефоны мест где помогут оклематься передохнуть неделю-другую пока ждешь своей очереди на госпитализацию и кажется что очередь никогда не кончится и я едва успеваю подумать Тебе-то чего чего ты так печешься обо мне как он объясняет. «Потому что мы умирали вместе».

52)

В проходит детоксикацию в клинике, А пришел его навестить.

В. Привет.

А. Тебе лучше?

В. Да… все в порядке.

А. Я подумал… все-таки хорошо, что ты здесь. Хорошо, что какое-то время не будешь… Сколько ты тут пролежишь?

В. Две недели. Если выдержу. Тоска тут смертная. Только телик смотреть.

А. Все равно это хорошо. Мама тоже отдыхает, а я… я подумал… мне могут дать больничный на месяц. Я подумал… если тебя через две недели отпустят – может, потом мы могли бы… съездить куда-нибудь. Вместе где-нибудь пожить спокойно. Что скажешь?

В задремал.

А. Что с тобой?

В. Ничего. Все в порядке.

А. Прости, мне очень жаль.

В. Чего?

А. Я про Йонну.

В. В смысле? Что она умерла?

А. Знаю, мы с ней не очень ладили, но мне очень жаль.

В. Ты знаешь, как она умерла?

А. Могу себе представить.

В. Ты вообще не можешь себе представить, понял?

А. Но я могу представить себе человека, который умер. И могу представить себе того, кто остался в живых.

53)

Музыка. The Cure. «Fight Fight Fight».

А. За окном весна. Щебечут птицы. Жизнь просыпается. Солнце светит сквозь свежую, только что пробившуюся листву. Делаю глубокий вдох, пытаюсь вспомнить счастье, которое испытываешь после еще одной пережитой зимы, но останавливаю себя, чувствуя, как слеза пытается пробиться на поверхность, да еще увлечь за собой себе подобных, чтобы вместе скатиться по моим щекам. Забудь об этом. Нет, не забывай. Забудь. Не забывай. Тихо! (Пауза.)

На этот раз я был уверен. Хотя у него едва хватало сил говорить со мной, я знал, что он чист. И стоило мне отойти от клиники, прошагать всего несколько минут, как я почувствовал… спокойствие. Нет, не спокойствие, слабый отблеск спокойствия, как жалкий клочок синего неба среди беспросветно черных туч. (Подпевает музыке.)…it seems like there’s no-one left, and all you want is to sleep… (Пауза.) Надо присесть, думаю я, ноги подкашиваются, мозг отчаянно жаждет, изголодался и вдруг понимает, что спокойствие есть, хотя последний раз это было так давно – месяцы, годы, многие годы назад. Глаза ищут скамейку в парке, да что угодно, где можно исчезнуть, хотя бы присесть, не привлекая к себе внимания, но поблизости только автобусная остановка, скамейка под крышей, где я и опускаюсь, и горе, которое тысячи дней давило внутри, не находя выхода, взрывается из моих глаз.

54)

В. В детстве мне редко снились кошмары. А когда снились, я вставал, шел в спальню родителей и ложился между ними. Тесно, но как раз то, что мне нужно. Я лежу с открытыми глазами, смотрю на щелку в занавесках и слушаю, как спят мои папа и мама. Все спокойно и тихо, мне ничуть не страшно. Так что спроси меня, и я все расскажу. Спроси меня, папа, и мы начнем с начала.

55)

А. Что с нами?

В. Я не знаю.

Пауза.

А. Ты устал?

В. Устал?

А. Ты больше не кричишь, когда я задаю тебе вопросы.

56)

В. Откуда ему знать. Как он может понять, когда даже я… Произошло столько всего, что мне нужно забыть, чтобы хотя бы найти в себе силы бодрствовать. Ощущение холодного дула у виска, когда надо вернуть долг. Чувство стыда, когда помогаешь молодой девчонке впервые ввести иглу. Или Йонна. Или отец, которого я свожу в могилу. Или когда просыпаешься на чужом матрасе, все тело окоченело, и ты видишь парня, захлебнувшегося собственной блевотой, хотя еще вчера он звонил своей маме и сказал, что завязал: «Мама, все будет хорошо, я уже еду домой».

57)

А (ложится на постель). Мне нечего больше сказать. Я просто хочу исчезнуть. Впасть в спячку. Переспать холод. Проспать жизнь. И пусть я не проснусь. Пусть умру от передоза. Думаю я и… смеюсь. Правда-правда, смеюсь больше, чем смеялся все эти несколько лет. Сын играет со смертью, а я умираю от передоза. (Пауза.) Конечно, я этого не сделаю. Я не играю в его игры. Я просто… засыпаю.

58)

В. Ночую у Хассе. Просыпаюсь слишком рано, он еще не успевает пошевелиться, а я уже знаю, что мне пора. Не оставаться одному. Не думать… Скорее распахнуть дверь, пока не передумал. Наш бар. Единственный посетитель, но девчонка за стойкой знает меня как облупленного, видела мои взлеты и падения, я еще не подошел, а она уже наливает мне стопку, и не знаю почему, но я просто улыбаюсь, качаю головой и говорю «Привет, сегодня у меня кофейный день, но поесть я тоже не откажусь». И я сажусь у окна, за окном весеннее солнце, один из таких дней, когда песок с улиц кружит в воздухе, оседает на окнах и в легких прохожих, но я сижу внутри, и она приносит две тарелки с яичницей, сок булочки и: «Неужели тебе нечем заняться… столько всего принесла», – говорю, а она включает Portishead на джукбоксе, чтобы мы могли есть, ни о чем друг друга не спрашивая. И мы слушаем. И жуем. И смотрим в окно. Ждем, что в бар зайдет кто-нибудь еще, но никто не приходит. «На следующей неделе я улетаю в Болонью, – говорит она. – Там крутой универ, я нашла жилье, буду учиться и работать в кафе, я дико рада и боюсь». Чего ей бояться, ведь она может говорить с кем угодно, разрулить любые разборки в баре, добавляю я и улыбаюсь во весь рот, но на нее это вообще не действует, и она продолжает: «Ты столько говорил об Италии, и как вы путешествовали с родителями, и что ты был там счастлив, ведь правда?», и я даже не помню, чтобы рассказывал ей все это, а она просто говорит: «Поехали вместе, у меня есть, где жить, и работа в кафе, и если захочешь, ты наверняка тоже сможешь учиться», и кажется, будто она всерьез. «Я хочу, – продолжает она, – я хочу, чтобы у тебя был шанс, потому что знаю, реабилитации тебе ждать еще не один месяц, да не перебивай ты», – говорит она, когда я открываю рот. «Хассе сказал, что ты записался и ждешь места, так что я знаю, что ты этого хочешь, но никто не знает, чего ты захочешь через неделю, поэтому поехали со мной, и спаси меня от одиночества».

59)

А лежит на кровати.

В. Папа! (Никакой реакции.) Ну не лежи ты так! Пойдем в кино. Или в футбол поиграем! Папа, помнишь, как мы гоняли мяч?

Мне страшно. Страшно, что я не смогу больше играть свою роль. Страшно, что воспоминания вернутся ко мне. Что чувства вернутся. Что все, что я смог забыть, снова всплывет в моей голове так ясно, будто бы это случилось вчера. Страшно, как легко прогнать страх. Сколько раз это было со мной. Я знаю, как это работает. И что это работает. Знаю, что нельзя. Знаю, что она хочет помочь. Знаю, что надо попробовать. Знаю, что я боюсь.

Эй, пап, я сварю спагетти. Ты должен поесть. Я хочу тебе кое-что рассказать. Ну вставай же, сколько можно так лежать. Послушай меня. Я уезжаю. Понимаешь меня? Я завязываю. Она почему-то решила спасти меня, а этот город полное дерьмо, так что я валю отсюда, пока не передумал и… она красивая. Если я могу трезвым говорить с такой девчонкой, значит, я справлюсь и со всем остальным. Ну? Папа! Проводи меня в аэропорт. На плите есть спагетти. Поешь! Ну давай.

60)

Аэропорт.

В. Я знаю, где мама.

А. Поздно.

В. У тебя есть ее новый номер.

А. Значит, ты… уезжаешь?

В. Она просила передать привет. Она возвращается из монастыря.

А. Ты справишься?

В. Конечно справлюсь. (Понимает, что снова играет, осекается.) Я не знаю.

А. Не пропадай.

В. Мне пора.

А. Ты правда едешь в Болонью? (В кивает.) Я буду смотреть фотографии, когда мы были там все вместе. Мы были счастливы.

В. Мы были счастливы. И ты тоже?

А. Ты едешь с… я ее знаю?

В. Хочешь, я вас познакомлю?

А. Тебе пора.

В. Это мамин номер. (Сует ему бумажку.) И мой новый там тоже записан.

А. Не пропадай.

Эмилия Пёухёнен

Избранные

Триптих

Самый верный способ потерять истину – это стремиться сделать ее абсолютной, самый верный способ потерять веру – это запретить ей ходить по воде.

Ракель Лиэху

(Emilia Pöyhönen, Valitut, 2009)

Перевод с финского Бориса Сергеева

Картина первая

Воины

I

ЖЕНЩИНА. Мужчина и женщина стоят на берегу океана, того самого, который на противоположном побережье известен под названием Индийского. Взгляд женщины устремлен за океан, куда она собирается везти двоих своих детей.

МУЖЧИНА. Взгляд мужчины, как и у жены, тоже прикован к океану, но он смотрит собственно на океан, а не за него. Для мужчины океан сам по себе достаточный повод для раздумий.

ЖЕНЩИНА. Мужчина и женщина отправляются на континент, поэтому они стоят здесь в этот пропитанный влагой день сезона дождей и ждут пароход. Пароход отвезет их в Танганьику, в это время государство, еще существующее отдельно от Занзибара, красивое и блестящее, как слоновая кость, и такое же крепкое. Женщина размышляет о своей будущей пастырской стезе. Ей кажется, будто она всё уже знает, она слышала всякие истории и всё себе много раз мысленно представляла. В чемодане у женщины лежит завернутая в противомоскитную сетку книга, написанная одной коллегой-миссионеркой, книга, опираясь на которую женщина собирает начать реформаторскую работу в выпавшей на ее долю деревне.

МУЖЧИНА. Теперь мужчина смотрит на жену и замечает у нее на лице незнакомое выражение, пробуждающее в нем смутное беспокойство. Мужчина кладет руку на плечи жены.

ЖЕНЩИНА…а женщина пытается сдержать горячий энтузиазм, которым прямо светится ее лицо, потому что этот энтузиазм кажется каким-то неуместным в ситуации, когда двое серьезных стройных детей, взявшись за руки, ревут от тоски по дому под проливным дождем на африканском побережье.

МУЖЧИНА. Женщина переводит взгляд своих карих глаз на мужчину и улыбается.

ЖЕНЩИНА…смело, искренне.

МУЖЧИНА…и мужчина знает, что на эту женщину он может положиться.

II

Детский миссионерский кружок хоровой декламации

Детский миссионерский кружок хоровой декламации выстраивается в ряд и декламирует в один голос.

ДА-НА МНЕ ВСЯ-КА-Я ВЛАСТЬ

НА НЕ-БЕ И НА ЗЕМ-ЛЕ

И-ТАК, И-ДИ-ТЕ

И НА-У-ЧИ-ТЕ ВСЕ НА-РО-ДЫ,

КРЕС-ТЯ ИХ ВО И-МЯ ОТ-ЦА И СЫ-НА И СВЯ-ТО-ГО ДУ-ХА,

У-ЧА ИХ СОБ-ЛЮ-ДАТЬ ВСЁ,

ЧТО Я ПО-ВЕ-ЛЕЛ ВАМ;

И СЕ

Я С ВА-МИ ДО СКОН-ЧА-НИ-Я ВЕ-КА. А-МИНЬ

Дети из миссионерского кружка хоровой декламации с хихиканьем убегают.

III

МУЖЧИНА. После пятидневного путешествия на пароходе мужчина и женщина с детьми прибывают в Дар-эс-Салам.

ЖЕНЩИНА. Женщина смущена и разочарована количеством индийцев в этом морском африканском городе. На улицах сверкают золотым блеском сари и носятся взад и вперед рикши со звенящими колокольчиками. Разочарована женщина потому, что она приехала обращать в христианство чернокожих язычников, а таковых в этих краях что-то не видно.

МУЖЧИНА. Мужчина не успевает изумляться городским чудесам, ибо, несмотря на обещания, никто не встречает их в порту, а дорожного бюджета не хватит семье даже на одну ночь в гостинице. Наконец мужчина и женщина выясняют, где находится черный район города, и —

ЖЕНЩИНА…прибытие туда успокаивает душу женщины, ибо район поистине битком набит чернокожими язычниками. Однако женщина расстроена тем, что все жилища ветхие и нигде нет колодцев. Чернокожим приходится покупать воду у индийских торговцев, которые дерут за нее втридорога. Мужу она не сообщает об этом наблюдении, дабы понапрасну не ввергать этого честного бывалого воина в уныние.

МУЖЧИНА. В черном районе имеется баптистская миссия, куда мужчине приходится направиться первым делом, чтобы попросить в долг немного денег.

ЖЕНЩИНА. Через пару дней заем удается получить, ибо под беспощадным солнцем этих широт различные оттенки христианства выцветают и стираются; здесь баптист помогает лютеранину, а квакер – реформисту, как помогают единоверцу, даже если им оказывается какой-нибудь бастард.

ЖЕНЩИНА. Полученные деньги позволяют мужчине и женщине сесть в поезд, который доставляет их на тридцать часов ближе к месту назначения – затерянной в труднодоступных горах деревне Манероманго. История миссии в этом месте весьма мрачна. Здешний климат настолько неблагоприятен для здоровья, что ни один белый миссионер-проповедник не был в состоянии удержаться в этих краях дольше трех месяцев. По истечении этих магических трех месяцев у женщины развивается грибковое заболевание уха, которое не поддается лечению, в итоге она хворает всю оставшуюся жизнь. Никто не может выяснить природу мистического недуга, даже дочь женщины, которая стала врачом-специалистом по тропическим болезням.

МУЖЧИНА. Быстрая сменяемость миссионеров отражается на состоянии христианского прихода этой горной деревни. Он состоит теперь лишь из горстки самых убежденных черных братьев и сестер.

МУЖЧИНА. Когда мужчина и женщина прибывают к своему будущему дому, затерянному в горах, уже стемнело. Несмотря на отсутствие освещения, они могут разглядеть едва белеющие стены большого каменного дома.

ЖЕНЩИНА. Двухэтажное главное здание изнутри в катастрофическом состоянии: в его цементных полах то здесь, то там как раны зияют выбоины, а глиняная крыша может в любой момент обрушиться на головы бедных жильцов.

МУЖЧИНА. Мужчина и женщина решают взглянуть на свое положение с юмором, зажигают свечи в зияющих в полу дырах и убеждают детей, что в Африке в это время Рождество.

ЖЕНЩИНА. Никто из детей, разумеется, не верит. Однако от свечей есть и польза – они привлекают к себе обосновавшихся в доме мошек и змей, которых при свете свечей легче лишать жизни.

IV

Детский миссионерский кружок хоровой декламации

Детский миссионерский кружок хоровой декламации выстраивается в ряд.

В ГО-ЛО-ВЕ СЛО-ВА И-И-СУ-СА ХРИС-ТА

ЖАТ-ВЫ МНО-ГО,

А ДЕ-ЛА-ТЕ-ЛЕЙ МА-ЛО

Миссионерские дети с хихиканьем убегают.

V

ЖЕНЩИНА. Обустройство жизни в миссии приносит сюрприз за сюрпризом. Пару недель спустя в один прекрасный день женщина спускается по лестнице на нижний этаж и обнаруживает, что перед ней стоит птица небывалой, невиданной красоты.

МУЖЧИНА. В сущности, нет ничего особенно удивительного в том, что в миссии есть живые твари. Они проникают внутрь сквозь любые щели, несмотря на все усилия мужчины заделать все стены и тем самым защитить свою семью от скорпионов и прочих неприятных и назойливых обитателей тропиков.

ЖЕНЩИНА. У птицы лососево-розовые ноги и лососево-розовый клюв. Ее оперение фиолетового цвета, а на голове и на груди перья темно-красные. Клюв этой божьей твари практически неземной красоты разинут, из ее горла вырывается непрестанный тревожный писк.

МУЖЧИНА. Птица не трогается с места, даже когда к ней, стуча ботинками, подходит мужчина.

ЖЕНЩИНА. Женщина вполголоса зовет детей, чтобы и они могли ощутить тот восторг, который доставляет человеческому сердцу созерцание столь дивного существа.

МУЖЧИНА. Работающий рядом чернокожий каменщик, тоже христианин, по имени Иона, с улыбкой спрашивает, хотят ли хозяева, чтобы он поймал птицу. Мужчина и женщина отвечают отрицательно и говорят, что они хотят только посмотреть на птицу, пока она не улетит. Каменщик замечает, что схватить птицу было бы делом совсем не хитрым, ведь у нее сломаны ноги.

ЖЕНЩИНА. Мужчина и женщина не верят своим ушам, но каменщик без смущения повторяет те же слова.

МУЖЧИНА. Мужчина спрашивает у каменщика, зачем же каменщик так поступил, ведь от малюсенькой птички не может быть никакого вреда; она не разносит болезни, не подтачивает дом, как это водится у термитов.

ЖЕНЩИНА. Каменщик отвечает, что птица так сильно ударилась в оконное стекло, что оно чуть не разбилось. На этот раз этого, правда, не случилось, но, по мнению каменщика, ясно, что дом хозяев нужно защищать всеми средствами. Тем более что стекло достать трудно, и в это время года оно обойдется непомерно дорого. Женщиной вновь овладевает одна из тех минут уныния, когда все усилия кажутся совершенно тщетными.

МУЖЧИНА. Одна из дочерей мужчины и женщины повышает голос и кричит каменщику, что сломает ему самому обе ноги. Другая из дочерей берет птицу на ладонь и пытается кормить ее червяками, но та ни к чему не притрагивается.

ЖЕНЩИНА. Женщина пытается объяснить каменщику, как плохо тот поступил, причинив боль невинному маленькому живому существу. Она призывает каменщикa почитать в последней главе Книги пророка Ионы о том, как даже Господь пощадил безбожный город Ниневию ради находящихся там невинных детей и животных.

МУЖЧИНА. Каменщик кивает. По его глазам, однако, явно заметно, что он удивлен, почему белые хозяева поднимают такой большой шум из-за одной маленькой птички.

ЖЕНЩИНА…и мгновение, буквально мгновение женщина удивляется этому и сама. Затем она бросает взгляд на двоих своих детей, которые сидят подле птицы совершенно убитые горем, и снова чувствует, как в ней закипает гнев. Она объясняет детям, что перед ними налицо пример неумышленной жестокости невежественного человека – той жестокости, с которой каждому истинному христианину подобает всеми средствами бороться.

МУЖЧИНА…и дает детям в утешение маленькую плетеную корзинку, куда они могут посадить птицу, чтобы ухаживать за ней, где ей будет покойно.

ЖЕНЩИНА. Вскоре после этого каменщика опять охватывает желание странствовать, и мужчина и женщина не могут воспрепятствовать его уходу.

VI

Детский миссионерский кружок хоровой декламации

Детский миссионерский кружок хоровой декламации выстраивается в ряд и декламирует в один голос.

КТО НА-РУ-ШИТ ОД-НУ ИЗ ЗА-ПО-ВЕ-ДЕЙ

СИХ МА-ЛЕЙ-ШИХ,

ТОТ МА-ЛЕЙ-ШИМ НА-РЕ-ЧЕТ-СЯ В ЦАР-СТВЕ НЕ-БЕС-НОМ

А КТО БЛЮ-ДЕТ ЗАКОН

И НА-У-ЧИТ ТАК ЛЮ-ДЕЙ,

ТОТ ВЕ-ЛИ-КИМ НА-РЕ-ЧЕТ-СЯ В ЦАРС-ТВЕ НЕ-БЕС-НОМ

И-БО МНО-ГО ЗВА-НЫХ,

НО МА-ЛО ИЗ-БРАН-НЫХ

Дети из миссионерского кружка хоровой декламации с хихиканьем убегают.

VII

МУЖЧИНА. Утром своего седьмого трудового дня мужчина и женщина просыпаются под дробь барабанов.

ЖЕНЩИНА. Женщина думает сначала, что это окрестные язычники или магометане пришли на манифестацию с барабанным боем, дабы выразить свой протест новым белым хозяевам миссии. В ее сознании всплывают рассказы о ранее вспыхивавшем в деревне вооруженном мятеже, от которого тогдашним жителям миссии пришлось бежать в леса.

МУЖЧИНА. Еще темно, но в тропиках рассветает быстро. Так как во дворе миссии никого не видно, но барабанный бой продолжается, мужчина и женщина приходят к выводу, что вряд ли они стали причиной шума. По дороге к центру деревни мужчине и женщине постепенно становится ясно, что на самом деле они стали свидетелями местного обряда бракосочетания. Свадьбу празднуют всей деревней: собранное родом девушки приданое шумной процессией несут в род молодоженов. Празднество длится несколько дней, иногда неделями. Барабанным боем извещают, что пришел день, когда заканчивается срок изоляции невесты, муали, и она готова вступить в брак.

ЖЕНЩИНА. На время изоляции невесту закрывают в темной хижине, где ей нельзя ни с кем встречаться, а говорить разрешено только шепотом. Даже умываться ей нельзя, можно лишь натирать себя маисовой кашицей и жиром. Затворничество может в некоторых случаях затянуться на годы. Ко дню свадьбы голосовые связки девушки зачастую атрофируются настолько, что она даже не в состоянии говорить. Многие навсегда теряют вкус к жизни. Но в великий день счастья девушку все-таки выводят из хижины. Она обессилена от долгого пребывания в темноте. И вот невеста, полумертвая, лежит перед своей хижиной, а вокруг ликует толпа народа.

МУЖЧИНА. В свадебном ритуале используются различные куклы – фигурки мужчин и женщин из эбенового дерева. Руки и ноги фигурок из слоновой кости, а их волосы заплетены в маленькие тугие косички. Эти куклы играют главную роль в церемониях, в которых —

ЖЕНЩИНА. Мужчина и женщина считают, что им не подобает участвовать в местных свадебных обрядах, дабы черные христиане не подумали, что они эти обычаи одобряют. По дороге домой женщина предлагает мужчине первым делом открыть в деревне начальную школу для чернокожих девочек. Таким образом жители деревни смогут привыкнуть к тому, что девочки ходят в школу, и жестокий обычай муали можно будет в приходе Манероманго постепенно искоренить.

МУЖЧИНА. Мужчина поддает ногой камешек и отвечает, что план звучит неплохо, но он предполагает вмешательство в основу основ жизни деревни Манероманго – брак, и мужчина не уверен в том, что местные готовы такой шаг сделать.

ЖЕНЩИНА. Женщина говорит, что если в деревне вообще хотят, чтобы у них были совершеннолетние жены в здравом уме и полном рассудке, то ее обитателям следовало бы сделать этот шаг как можно скорее.

МУЖЧИНА. Мужчина уклоняется от падающего с придорожной пальмы кокосового ореха и напоминает женщине о том, что воину миссии в его служении прежде всего необходимо терпение. Мужчина по-дружески уговаривает женщину подождать, пока жители деревни не привыкнут к присутствию двоих белых, наставляющих их на путь истинный.

ЖЕНЩИНА. Женщина спрашивает у мужчины, думал бы он точно так же, если бы двум его дочерям угрожала участь невест муали.

МУЖЧИНА. Мужчина смотрит на женщину печальными глазами и говорит, что, слава Создателю, обе его дочери получили христианское воспитание и им не угрожает участь, подобная участи чернокожих женщин. Кроме того, говорит мужчина, ясно, что христианские и африканские традиции по мере возможностей надлежит совмещать и он наблюдал в деревне вещи, заслуживающие куда более спешного искоренения, чем свадебные церемонии. Последние все-таки случаются в жизни человека всего один раз.

ЖЕНЩИНА. Женщина прикусывает губу и не напоминает о том, что эта свадебная церемония касается не каждого человека, это зависит от пола. Вместо этого женщина спокойно перешагивает через растерзанный львом труп козы, который лежит прямо перед порогом дома женщины, и уходит проверить, целы и невредимы ли еще их дети, убереглись ли они от хищных зверей джунглей.

МУЖЧИНА. Мужчина смотрит женщине вслед. Затем мужчина машет рукой новому каменщику (нанятому вместо никуда не годного прежнего и чрезвычайно квалифицированному), который как раз сейчас замуровывает окно миссии с наклоном в десять сантиметров, и просит того помочь унести труп козы.

VIII

Детский миссионерский кружок хоровой декламации

Детский миссионерский кружок хоровой декламации выстраивается в ряд и декламирует в один голос.

ЕСТЬ ЛИШЬ О-ДИН ПУТЬ

КАК ДЛЯ БЕ-ЛО-ГО, ТАК И ДЛЯ ЧЕР-НО-ГО

И ПУТЬ Э-ТОТ ВЕ-ДЕТ СКВОЗЬ ТЕС-НЫ-Е ВРА-ТА

Дети из миссионерского кружка хоровой декламации с хихиканьем убегают.

IX

МУЖЧИНА. В последние два месяца лев унес из деревни троих чернокожих детей.

ЖЕНЩИНА. Из-за работы в начальной школе для девочек, действующей в миссии, женщина все реже успевает учить своих дочерей, которые умеют уже читать и считать, и им было бы нужно преподавание совсем иного рода. Дети, сообразительные и нуждающиеся в разумной деятельности, скучают и деградируют на глазах, будучи вынужденными проводить все время в деревне и общаться только между собой.

МУЖЧИНА. Мужчина и женщина решают отвезти детей в соседнюю страну Кению в школу, где в общей сложности учится более тридцати миссионерских детей. Пребывание в низинных деревнях слишком опасно хотя бы по причине болезней, а кроме того, организация обучения на мало-мальски приемлемом уровне в сбитых в кучу крохотных глинобитных хижинах у черта на куличках на практике оказывается невозможной.

ЖЕНЩИНА. Это было много раз объяснено детям, и они кивали в знак понимания.

МУЖЧИНА. Здание школы большое и побелено известью. Каждую ночь здание обходят военные с винтовками, которые живут в палатках во дворе.

ЖЕНЩИНА. С тех пор как военные начали патрулирование, не было известно ни одного случая, чтобы партизаны пытались прорваться в здание школы.

МУЖЧИНА. Приветливые сестры миссии выходят встречать детей к дверям и принимают их под свое покровительство. После небольших деликатных переговоров дети получают разрешение держать у себя обезьянку – подарок чернокожего сторожа миссии.

В молчании мужчина и женщина отправляются обратно домой.

ЖЕНЩИНА. Дома в миссии женщина первым делом пишет детям письмо, в котором рассказывает историю об отважном Данииле, оказавшемся в логове львов, и призывает детей быть по крайней мере такими же смелыми и непреклонными в испытании собственной веры.

МУЖЧИНА. Кто-то в деревне болен, и по всей деревне звучат монотонные песнопения, сопровождающие языческие обряды, что нисколько не поднимает настроения.

ЖЕНЩИНА. Женщина замечает мужчине, что пока у них в миссии не будет приличного медпункта, даже африканцы-христиане всегда в случае болезни будут прибегать к помощи знахарей и колдунов.

МУЖЧИНА. По мнению мужчины, женщина права, но мужчина не видит, как на эту ситуацию можно повлиять в условиях, когда весь приход вынужден петь по одному духовному песеннику на немецком языке, а стены церкви по-прежнему не побелены.

ЖЕНЩИНА. Женщина спокойно отмечает, что даже от неопытной медсестры здесь было бы гораздо больше пользы, чем от нее, по глупости своей пошедшей учиться только на учительницу Закона Божьего и не получившей дополнительного образования.

МУЖЧИНА. Мужчина пытается успокоить женщину, говоря, что даже самое здоровое тело не сможет обойтись без души, на что женщина отвечает, что на пустой желудок верится плохо, и встает.

ЖЕНЩИНА. Мужчина велит женщине сесть и говорит, что именно на пустой желудок верить лучше всего, ибо тогда мысли легки и свободны от земных дел.

МУЖЧИНА. Женщина заявляет, что у нее иной взгляд на это.

ЖЕНЩИНА…но одновременно у нее в сознании по непонятной причине невольно опять возникает образ Даниила в логове львов. Она пытается выкинуть его из головы, чтобы сосредоточиться на более существенном.

МУЖЧИНА. Женщина говорит, что голодный человек не в состоянии думать ни о чем другом, кроме своего голода, и с этими словами она уходит на кухню, чтобы состряпать из риса и сморщенных кумкватов какую-нибудь еду. Мужчина кричит в сторону кухни, пытаясь заглушить все громче звучащее ритуальное песнопение, что ведь они всегда могут обратиться в магометанство и тогда мужчина с удовольствием возьмет еще парочку жен, чтобы помогали по хозяйству. По мнению женщины, идея блестящая, и мужчина слышит, как она сердито шепчет в кухне мусульманский символ веры.

ЖЕНЩИНА. Женщина бесцельно переставляет с места на место горшки и сковородки и отгоняет путающуюся под ногами чернокожую кухарку, которая с интересом слушает, как хозяева обмениваются мнениями на экзотическом языке, и удивляется явно примешивающимся к разговору арабским словам.

МУЖЧИНА. Мужчина встает в дверях и смотрит на женщину, которая ссутулилась над кухонным столом. Вся ее фигура говорит об усталости и нерасположенности к общению, и мужчина в первый раз замечает, как сильно она постарела за последние месяцы.

ЖЕНЩИНА. Женщина надеется, что мужчина уйдет и оставит ее одну, но он не уходит.

МУЖЧИНА. Разумеется, мужчина не уходит, ибо он знает, каково это – пошатнуться в вере, и уже в силу своей профессии он, естественно, придерживается мнения, что тут нужна помощь другого верующего.

ЖЕНЩИНА. Женщина знает, что мужчина хочет помочь, но она сейчас настолько изнемогла, что была бы не в состоянии вынести на своих плечах бремя мужниного утешения.

МУЖЧИНА. По правде говоря, мужчина также знает, что от твердости женщины в своей вере зависит твердость мужчины и в своей собственной, всегда зависела. И вот мужчина начинает извилистую речь о сокровенных путях Бога, которая почти дословно напоминает намеченную им на следующее воскресенье проповедь, как вдруг —

ЖЕНЩИНА…женщина притрагивается к виску мужчины, ее палец соскальзывает к его губам и легонько прижимает их.

МУЖЧИНА. Мужчина замолкает, и тут же замолкает и языческое песнопение, которое обрывается внезапно, словно ударившись о стену. Мужчина смотрит женщине в глаза и видит в них свет, печаль, что-то бездонное, незнакомое ему, наполняющее его страхом и почтением. И снова мужчина изумляется, кто направил к нему такое существо, по прихоти какого Бога на его пути оказалась такая женщина.

ЖЕНЩИНА. И женщина позволяет мужчине опереться на себя, как позволяла и раньше и будет позволять впредь, даже когда оба они состарятся и будут едва ходить с палочкой, ибо эта женщина в этом мире избрана для этой миссии.

X

ЖЕНЩИНА. Женщина приветствует из окна школы двух проходящих мимо матерей, которые проявили исключительную самостоятельность, отказавшись подвергать своих дочерей жестокому обычаю муали. Женщина от всего сердца надеется, что их дочери выйдут замуж, ведь для нее этот выбор наделен по крайней мере не меньшим значением, чем пламенные проповеди, произносимые ее мужем в церкви. Глядя на сидящих на полу в классе чернокожих девочек и мимоходом раздумывая над их будущим, женщина вспоминает собственных дочерей, и на миг – на краткий миг – она впускает в свое сознание вопрос, не требует ли от нее исполнение королевского указа несколько большей жертвы, чем от некоторых других. Но эта мысль успела лишь промелькнуть в голове женщины, и вот она уже протягивает руку, чтобы выхватить из пальцев одной чернокожей девочки украдкой взятый мел, и вспоминает немецкую единоверку, основательницу миссии, жертва которой была размером в целую жизнь, ни больше ни меньше.

Женщина шлепает девочку по щеке. Та вскрикивает.

ЖЕНЩИНА. Давайте не будем забывать об этом дне маленьких начинаний.

XI

МУЖЧИНА. Прошло полгода, и количество прихожан с момента приезда мужчины и женщины стало больше на десять человек.

ЖЕНЩИНА. Это немного, но…

МУЖЧИНА и ЖЕНЩИНА (вместе)…больше на десять человек с момента приезда мужчины и женщины.

ЖЕНЩИНА. Новопосвященный черный пастор Иосия проявил достойную восхищения стойкость в вере, невзирая на авторитет языческих традиций и обычаев.

МУЖЧИНА. Мужчина надеется, что его усилия по исправлению мужского населения деревни начнут на каком-то этапе приносить плоды.

ЖЕНЩИНА. Женщина надеется, что усилия мужа по исправлению мужского населения деревни начнут на каком-то этапе приносить зримые плоды, чтобы мужчина не пал духом. Усилия самой женщины уже приносят зримые плоды: девочки регулярно ходят в школу, и женщина довольна их успехами в учебе.

МУЖЧИНА. Мужчине показалось, что его жена в последнее время стала какой-то вялой и безучастной, но он не знает, в чем причина, – только ли в том, что женщина давно не видела своих детей? Мужчина спрашивает у женщины, не больна ли она. Женщина отвечает нет.

ЖЕНЩИНА. Женщина полагает, что лихорадка и глубокий, рвущий горло кашель вызваны климатом и плохим питанием, и в этом она права.

МУЖЧИНА. Мужчина выясняет у кухарки, что женщину уже три недели лихорадит. Он страшно рассердился на женщину за то, что она ничего не сказала ему, однако тотчас же мягко уговаривает ее отдохнуть.

ЖЕНЩИНА. Мужчина по какой-то неясной причине не пускает женщину вести уроки в начальной школе, а это означает, что и существование школы, и благотворное влияние христианства на деревню оказываются под серьезной угрозой.

МУЖЧИНА. Мужчина пытается заставить женщину отправиться в больницу, но женщина визжит и брыкается так, что кухарка, сильно перепугавшись, начинает распространять по деревне сплетню, будто женщина одержима бесом. Мужчина напоминает женщине о судьбе их предшественника – миссионера фон Вальдова. Женщина —

ЖЕНЩИНА. Женщина заявляет, что Господь возложил на нее дело, которое она собирается довести до конца.

МУЖЧИНА. Мужчина замечает, что ее смерть отнюдь не станет венцом труда во славу Божию.

ЖЕНЩИНА. Женщина спрашивает, неужели мужчина собирается превратить только что проклюнувшиеся в этом приходе всходы в очередное поле под паром.

МУЖЧИНА. Женщина обвиняет мужчину в том, что он потерял веру и сделался отступником, но мужчина отрицает это.

ЖЕНЩИНА. Женщина говорит, что ее здоровье прекрасно справляется с деревенским житьем, но речь обрывается приступом кашля, который досадно уменьшает убедительность ее слов.

МУЖЧИНА. Образумившись, женщина позволяет мужчине отвезти ее в больницу. И дети женщины наконец смогут навестить там мать, которую не видели много месяцев.

ЖЕНЩИНА. Мужчина произносит теперь какие-то случайные слова. Женщина же фактически заявляет мужу, что ни в коем случае не согласна оставить незавершенным свой труд в деревне во славу Господню по столь неубедительной причине. Что она в полном порядке и не поедет в больницу, а вернется сразу на следующий день в начальную школу вести свои уроки.

МУЖЧИНА. Темнеет. Под покровом ночи мужчина молит Господа своего о помощи, но между ним и Господом словно бы стоит строгий плечистый силуэт его жены. У мужчины смутное ощущение, что Господь пытается подать ему какой-то знак из-за ее спины, но мужчина никак не разберет какой.

ЖЕНЩИНА. Уже через пару дней ученицы школы для девочек снова попадают в жернова. Женщина с энтузиазмом хватается за работу, которая в итоге снова оказалась для нее решающе важной.

МУЖЧИНА. Еще до полудня старшая из учениц начальной школы приходит сообщить мужчине, что женщина рухнула в классе на пол и не хочет подниматься. Мужчина связывается с баптистской миссией в Дар-эс-Саламе и договаривается, что для женщины найдут больничную койку. В конце концов женщина выздоравливает, но мужчина и женщина уже больше не возвращаются обратно в пропитанную ядовитыми испарениями горную деревню. Мужчина забирает детей из Кенийской миссионерской школы, и теперь вся семья снова в сборе, все в безопасности и под присмотром отца и мужа. Два месяца спустя после отъезда из деревни мужчина, женщина и обе их дочери возвращаются на родину, по которой давно тосковали.

XII

Мы не можем ожидать результатов нашего труда.

Нам надлежит лишь бросать семена, и однажды придет время, когда Господь опять вдохнет дух Свой в мертвые кости.

И пусть нам будет довольно того, что мы сможем увидеть, как мертвые кости начнут немножко двигаться.

Картина вторая

Женщина, у которой нет сердца

Действующие лица

ЛОУНА, врач

РАЙСА, ее сестра, тоже врач

ЮРЬЯНЯ, любовник Райсы, медбрат

АРГАНЕТТА, ипохондричка

ПЬЯНИЦА, больной

ХОР ПОСТРАДАВШИХ ОТ НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ МИРА,

то есть как минимум

ДВОЕ ИЗГОЛОДАВШИХСЯ АФРИКАНСКИХ ДЕТЕЙ

ПЕРЕНЕСШИЙ ПЫТКИ УЗНИК СОВЕСТИ

МАТЬ, ОСТАВШАЯСЯ В ПЕКЛЕ ВОЙНЫ С РЕБЕНКОМ

МУЖЧИНА, НЕСУЩИЙ СЕРДЦЕ (немые роли),

а также

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА

ТОРГОВЕЦ ОРГАНАМИ

и

ХОР ИПОХОНДРИКОВ

1

Женщина, у которой нет сердца I

ТОРГОВЕЦ ОРГАНАМИ. Добрый вечер. Нам нужна почка.

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. У меня есть. Две.

ТОРГОВЕЦ. Продайте одну.

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Но тогда у меня останется только одна. Когда я получу деньги?

ТОРГОВЕЦ. Сразу.

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Я прямо не знаю.

ТОРГОВЕЦ. Мужчина болен. Неужели у вас нет сердца?

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Я согласна. Забирайте.

Торговец удаляет у женщины почку.

2

Лоуна I: Пьяница

Входит Лоуна с рюкзаком за спиной. За ней следуют процессией Пострадавшие от несправедливости мира: руки перенесшего пытки узника совести завернуты в пластиковые пакеты, а на его теле полно следов насилия неясного происхождения. Мать, оставшаяся в пекле войны, толкает своего апатичного ребенка в тачке. Животы изголодавшихся детей гротескно выпячиваются под короткими рубашонками. Мужчина, несущий сердце, идет, немного отстав от других.

ПЬЯНИЦА (из канавы). На помощь! Помогите!

Лоуна заглядывает в канаву.

ЛОУНА. Ну?

ПЬЯНИЦА. Помогите. Мне не выбраться.

ЛОУНА. Что ж вы так нализались!

Лоуна уходит.

ПЬЯНИЦА. Эй! Эй!

Лоуна возвращается.

ЛОУНА. Что?

ПЬЯНИЦА. Вы не можете просто так уйти. Помогите мне выбраться.

ЛОУНА. Сами выберетесь.

ПЬЯНИЦА. Не выберусь.

ЛОУНА. Выберетесь. Вытяните руку. Нет, я не буду за нее браться. Хватайтесь за край канавы. Так. А теперь другой рукой. Вот так. Отлично. Хорошо же получается!

Пьяница пытается выкарабкаться из канавы. Валится обратно.

ПЬЯНИЦА. Свинья.

Пьяница теряет сознание.

Лоуна следует дальше за Пострадавшими от несправедливости.

3

Лоуна II: Прибытие

Юрьяня работает в приемном покое больницы.

ЮРЬЯНЯ. Добрый день.

ЛОУНА. Добрый день.

ЮРЬЯНЯ. Добро пожаловать в Аспиккальскую частную больницу «Безмятежная». Это лучшая в городе, превосходнейшая частная больница, где вы получите самую разнообразную помощь – лишь бы у вас была возможность ее оплатить. Чем можем быть вам полезны?

ЛОУНА. Чего вы боитесь?

ЮРЬЯНЯ. Простите, как?

ЛОУНА. Раз сидите там за бронированным стеклом.

ЮРЬЯНЯ. Таковы в нашей больнице правила.

ЛОУНА. Я уж думала, никак и здесь вспыхнула своя гражданская война.

ЮРЬЯНЯ. Госпожа у нас раньше бывала?

ЛОУНА. Простите, как?

ЮРЬЯНЯ. Госпожа у нас раньше бывала?

ЛОУНА. Я не слышу.

Юрьяня открывает окошечко.

ЮРЬЯНЯ. Вы у нас раньше бывали?

ЛОУНА. Я хотела бы поговорить с заведующим больницей.

ЮРЬЯНЯ. Госпожа заведующая как раз сейчас делает операцию. Но если хотите прийти завтра в пятнадцать двадцать, мы отправим вам счет на дом. Адрес вы оставляли?

ЛОУНА. Нет. Где у вас операционная?

ЮРЬЯНЯ. В конце коридора слева. На какой адрес мы можем отправить счет? Эй! Госпожа! Не туда!

4

Лоуна III: Врач устраивается на работу

Больница. Операционная.

Райса выполняет трансплантацию органа.

Пострадавшие от несправедливости следуют за Лоуной в операционную.

Райса видела их и раньше, но делает вид, будто не замечает.

РАЙСА. И двенадцать, спасибо… Что за черт сюда вламывается посреди операции?

ЛОУНА. Здравствуй, сестричка.

РАЙСА (пациенту). Минутку.

Лоуна и Райса тепло обнимаются.

РАЙСА. Черт.

ЛОУНА. Славно тут у тебя.

РАЙСА. Лучшая в городе частная больница. Министры бывают, и философы, и сам черт в ступе. Лучшая во всей Европе по оснащенности сатурационным и дефибрилляторным оборудованием. Надолго здесь?

ЛОУНА. Я пришла, чтобы остаться.

РАЙСА (смеется, затем говорит). Нет, серьезно? Я могу взять небольшой отпуск.

ЛОУНА. Я серьезно. Я не собираюсь уже уезжать назад.

РАЙСА. Брось, Лоуна. Это крохотный городок посреди Южной Лапландии. Тебе здесь нечего делать.

ЛОУНА. Я думала устроиться сюда на работу.

РАЙСА. Мы, к сожалению, не можем позволить себе нанять нового врача. Это маленькая бедная больница, постоянно крутимся на грани перерасхода бюджета.

Звенит зуммер. Запыхавшись, вбегает Юрьяня.

ЛОУНА. Не такая бедная, как та, где я последний раз работала.

РАЙСА. У нас нет денег, чтобы платить тебе зарплату.

ЛОУНА. Не помеха. Я буду работать и так.

РАЙСА. Никто не работает без зарплаты.

ЛОУНА. Я работаю. Работала раньше, могу работать и теперь.

РАЙСА. Это другое дело. Здесь нет хаоса. Здесь дела в порядке. В этих условиях человек начинает требовать зарплату.

ЛОУНА. Я не буду.

ЮРЬЯНЯ. Послушайте —

РАЙСА. Ты думаешь, что я кроме твоей дочери собираюсь кормить еще и тебя? Мой карман помнит, как это всегда бывало раньше.

ЛОУНА. Это, конечно, просто-напросто —

ЮРЬЯНЯ. Алло!

ЛОУНА и РАЙСА. Что?

ЮРЬЯНЯ. Поступил пациент. Обнаружен там, во дворе. Серьезный скеронуклеоз. Показана немедленная операция.

РАЙСА. У меня другая операция не закончена.

ЮРЬЯНЯ. Жизнь пациента в опасности.

ЛОУНА. Я могу оперировать.

ЮРЬЯНЯ. Что? Вы – оперировать?

РАЙСА. Дайте моей сестре резиновые перчатки и приведите пациента сюда.

Юрьяня вводит Пьяницу.

ПЬЯНИЦА. Вы.

ЛОУНА. Смотри-ка.

РАЙСА. О чем речь?

ЛОУНА. Я наткнулась на этого человека во дворе. Проверила зрачки, но расширение склеры такое же, как у напившегося в стельку. Неверный диагноз.

Лоуна выхватывает из руки одного из изголодавшихся детей амфибиратор.

ЛОУНА. Какой красивый амфибиратор!

РАЙСА. К нему есть дополнительная часть. Там.

ПЬЯНИЦА. Не оставляйте меня в руках этой женщины. Она сумасшедшая и вдобавок бессердечная.

ЛОУНА. Это диклофенак?

РАЙСА. Да.

ЛОУНА. Удобно.

ПЬЯНИЦА. Не надо!

ЛОУНА. Ого. Ну, попробуем снова.

Пьяница теряет сознание.

ЛОУНА (указывая на Юрьяню). Вы трахаетесь?

РАЙСА. Трахаемся.

ЛОУНА. Поздравляю.

5

Женщина, у которой нет сердца II

ТОРГОВЕЦ. Добрый вечер. Нам нужна прозрачная сетчатка.

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. У меня есть. Две.

ТОРГОВЕЦ. Продайте одну.

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Но тогда у меня останется только одна. Когда я получу деньги?

ТОРГОВЕЦ. Сразу.

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Я прямо не знаю.

ТОРГОВЕЦ. Мужчина слепой. Неужели у вас нет сердца?

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Я согласна. Забирайте.

Торговец удаляет у женщины сетчатку.

6. Лоуна IV: Бесы

Больница. Операционная.

Пострадавшие от несправедливости расположились в операционной. Мать, оставшаяся в пекле войны, пытается занять своего апатичного ребенка чем-то вроде погремушки.

Мужчина, несущий сердце, идет вслед за Лоуной и протягивает его к ней.

ЛОУНА. Вы не могли бы его убрать? Это абсурд. Здесь же женщины… и вообще.

Мать, оставшаяся в пекле войны, показывает жестом, что она повидала и гораздо худшее.

Узник совести демонстрирует при помощи разных инструментов, какими способами его пытали.

ЛОУНА. Я уже знаю. Я все это знаю. Вы думаете, что я не читаю газет?

Изголодавшимся детям удается стащить сердце у Мужчины, несущего сердце. Мужчина в ужасе бежит вслед за ними, дети перебрасывают его друг другу. Лоуна ни единым жестом не старается помочь. Мать, оставшаяся в пекле войны, и Узник совести выражают ей за это свое неодобрение. Наконец Мужчина, несущий сердце, подставляет одному из детей ножку и, свалив его, выхватывает сердце. Мужчина снова протягивает его Лоуне.

ЛОУНА. Послушайте-ка. Я не знаю, почему вы сочли за лучшее последовать за мной в этот забытый богом уголок мира. У каждого человека, разумеется, есть собственная свободная воля, которой он может руководствоваться. (Узник совести возмущенно перебивает.) В рамках данных обстоятельств, естественно. Но здесь вы никого не интересуете. Ваши страдания абсолютно безразличны как мне, так и всем остальным, кого вы встретите там в коридорах. Если вам что-то по-прежнему неясно, скажу это теперь совершенно без обиняков: здесь ваc не существует. Вы можете с таким же успехом пойти домой.

Мать, оставшаяся в пекле войны, принимает упоминание дома за личное оскорбление.

ЛОУНА. Слышите? Идите домой и дайте мне спокойно поработать. Я не собираюсь вам помогать.

Изголодавшиеся дети стащили тюнер дефибриллятора, который начинает ужасно верещать.

7

Лоуна V: Врача выгоняют с работы

Больница. Операционная.

Райса, Лоуна и Юрьяня выполняют трансплантацию органа.

Пострадавшие от несправедливости заняты своими делами.

РАЙСА. Скальпель.

ЮРЬЯНЯ. Нету.

РАЙСА. Скарот.

ЮРЬЯНЯ. Нету.

РАЙСА. Ну-у, тогда на четырнадцать.

ЮРЬЯНЯ. Азамар не подойдет?

Райса стягивает защитную повязку с лица.

РАЙСА. Неужели действительно нет ничего другого?

ЮРЬЯНЯ. Нет.

РАЙСА. Как это возможно?

ЮРЬЯНЯ. Без понятия.

РАЙСА. Нам придется прервать операцию из-за нехватки инструментов.

ЛОУНА. Дай сюда.

РАЙСА. Не надо, дорогая моя!

Лоуна виртуозно выполняет операцию.

ЮРЬЯНЯ. Ого.

РАЙСА. Похоже, что… удалось.

ЛОУНА. Азамаром я сделала десятки операций. Маленький, удобный, обычно есть везде, даже в зонах военных действий. Разрезы не воспаляются, шрамы будут немного покрупнее, но дефект этот исключительно косметический, что прямо-таки на благо личностям определенного типа. Пойдем уже на обед?

ЮРЬЯНЯ. А может, все-таки подождем, пока пациент проснется?

РАЙСА. Лоуна, ты что-нибудь знаешь об этих пропавших инструментах?

ЛОУНА. Каких инструментах?

РАЙСА. Например, скаротов было, насколько я помню, еще утром по крайней мере три штуки. А, Юрьяня?

ЮРЬЯНЯ. Я не помню.

РАЙСА. Так ты знаешь о них что-нибудь?

ЛОУНА. Откуда мне знать?

Райса вытаскивает у Лоуны из кармана инструмент.

РАЙСА. Ага. Скарот.

Лоуна пытается убежать.

РАЙСА. Не уйдешь! Юрьяня, держи ее.

ЮРЬЯНЯ. Я не вмешиваюсь в семейные дела.

Райса вытаскивает из кармана Лоуны один инструмент за другим.

РАЙСА. Еще один скарот. Азамар. И тюнер дефибриллятора еще. А я бы на тебя и не подумала, Лоуна.

ЛОУНА. Им они нужны больше.

РАЙСА. Кому «им»?

ЛОУНА. Наплезийцам. Одним тюнером дефибриллятора там спасают десяток человек в неделю. Здесь же его извлекают три раза в год, да и то лишь для настройки.

РАЙСА. Дело не такое простое.

ЛОУНА. Конечно.

РАЙСА. Нет.

ЛОУНА. Конечно, да.

РАЙСА. Ты же понимаешь, что я не могу держать тебя на работе, если ты, таская из моей больницы инструменты, срываешь как свою собственную работу, так и работу остальных.

ЛОУНА. Я же сказала, что азамаром —

РАЙСА. Пообещай, что прекратишь это. Обещаешь?

Пауза.

Пострадавшие от несправедливости уставились на Лоуну.

ЛОУНА. Я не могу обещать.

РАЙСА. Тогда я сожалею. Позволь твой стетоскоп. Стетоскоп сюда, Лоуна!

ЮРЬЯНЯ. Минутку. Разве госпожа не может перевести сестру на какие-нибудь другие должности?

РАЙСА. Если моя сестра в своих дальних странствиях стала такой спесивой и эгоистичной, что не может жить по правилам того коллектива, в котором оказалась, я не в силах ей помочь.

ЛОУНА. Я просто-напросто не сумею.

ЮРЬЯНЯ. Давайте не будем спешить. Наверняка здесь какая-нибудь должность найдется. Хотя бы попытайтесь. Родственники и все такое.

РАЙСА. Сестринский прием.

ЛОУНА. Что?

РАЙСА. Сестринский прием. Там нужен только стетоскоп и неврологический молоток. Они так дешевы, хоть отправляй целое грузовое судно в Тимбукту каждый день. Ты будешь спрашивать, что пациента беспокоит, оценивать потребность в лечении, выписывать рецепт и при необходимости отправлять дальше. Вот ключи.

ЛОУНА. Райса, я доктор медицины.

РАЙСА. Мне нечего добавить. Смена начинается завтра в семь тридцать.

ЛОУНА. От меня же всем только польза.

РАЙСА (роняет ключи на пол). Делай что хочешь.

ЮРЬЯНЯ. Крошка —

РАЙСА. Да?

ЮРЬЯНЯ. Ничего.

Райса уходит.

8

Лоуна VI: Доверительно

Юрьяня подбирает с пола ключи и протягивает их Лоуне.

ЮРЬЯНЯ. Попытайтесь поставить себя на ее место.

ЛОУНА. Я не верю в эмпатию, она замутняет даже здравый рассудок. Кроме того, вы не знаете мою сестру.

ЮРЬЯНЯ. А я бы почти осмелился утверждать, что знаю.

ЛОУНА. Почему вы стали медбратом?

ЮРЬЯНЯ. Я хотел помогать людям.

ЛОУНА. Есть же миллионы других способов помогать. Стать сапожником, столяром, юристом…

ЮРЬЯНЯ. Помогать больным людям. Слабым. Инвалидам.

ЛОУНА. Почему именно больным, слабым и инвалидам?

ЮРЬЯНЯ. Я не знаю. Наверное, потому, что они больше всего нуждаются в помощи.

ЛОУНА. А может, причина в другом?

ЮРЬЯНЯ. Как так?

ЛОУНА. Что объединяет больных, слабых и инвалидов?

ЮРЬЯНЯ. Все они нуждаются в помощи.

ЛОУНА. А отчего это происходит?

ЮРЬЯНЯ. Оттого что они больные, слабые и инвалиды.

ЛОУНА. Нет. Возьмите себя в руки.

ЮРЬЯНЯ. Скажите вы.

ЛОУНА. Оттого что они не способны защищаться. Находятся в уязвимом положении. В глубине души вы боитесь людей – настолько, что можете работать с ними, лишь когда они слабы.

ЮРЬЯНЯ. Я думаю немного иначе.

ЛОУНА. Когда людей раскромсали на диагнозы и истории болезни, не нужно смотреть им в глаза. Согласитесь, вы душевно слабый человек, поэтому вы медбрат.

ЮРЬЯНЯ. Вы такая жестокая!

ЛОУНА. Я? Пожалуй, да. А вы, стало быть, нет?

ЮРЬЯНЯ. Мне говорили, что из меня выйдет хороший медбрат, потому что я по натуре эмпатичный, способный к сопереживанию. Я могу представить себе, каково людям, а поэтому я в состоянии и помочь им.

ЛОУНА. Как же вы можете причинять людям боль, если все время тут же представляете себе, каково им? И вы, кроме того, не можете этого знать.

ЮРЬЯНЯ. Я могу представить себе. У меня есть такой дар.

ЛОУНА. Вы не можете знать, каково пациенту с болезнью сердца. А также то, что крутится у людей в голове, когда вспарываешь им бок или суешь занозу под ноготь, или даже каково быть на рентгене, когда совсем не знаешь, что это вообще за аппарат. Вы не влезете внутрь другого человека. Это просто-напросто невозможно.

ЮРЬЯНЯ. По-моему, вы экзотичная.

ЛОУНА. Вы еще страшно молоды.

ЮРЬЯНЯ. Я пережил больше, чем вы можете подумать.

ЛОУНА. Наверное.

ЮРЬЯНЯ. Не нужно отправляться на другой конец земного шара, чтобы повидать жизнь. Это можно сделать и в родной стороне, совсем рядом.

ЛОУНА. Например, у моей сестры?

ЮРЬЯНЯ. Что вы об этом знаете?

ЛОУНА. У нас родственная солидарность. Вы, правда, произвели на меня в целом впечатление юноши такого сорта, которым нравятся женщины постарше.

ЮРЬЯНЯ. Ваша сестра для своего возраста чрезвычайно красивая женщина.

ЛОУНА. Соответствует действительности.

ЮРЬЯНЯ. И добросердечная.

ЛОУНА. Так, по-вашему?

ЮРЬЯНЯ. Всегда готова защитить более слабых, всегда до последнего на стороне пациентов.

ЛОУНА. Если у них есть чем платить. Не поймите превратно, я очень ценю свою сестру. Она человек, для которого важнее всего благополучие ее самой и ее близких. Это чрезвычайно здравая ориентация. Такие люди заставляют этот мир вращаться.

ЮРЬЯНЯ. Но вы не такой человек?

ЛОУНА. Нет.

ЮРЬЯНЯ. А какой вы человек?

ЛОУНА. Я решила некоторое время назад перестать раздумывать над этим. Поймете, когда доживете до моих лет.

ЮРЬЯНЯ. Раз вы так оригинальны и самобытны, почему же вы вообще возвратились обратно? Скажите уж.

ЛОУНА. Я подумала, что —

ЮРЬЯНЯ. Да?

ЛОУНА. Что что-то пойдет иначе.

ЮРЬЯНЯ. И стало иначе?

ЛОУНА. Я еще не знаю.

ЮРЬЯНЯ. По-моему, вы тоже красивы.

ЛОУНА. Я уже женщина среднего возраста, но не настолько среднего, чтобы не распознать ложь, когда я таковую слышу.

9

Женщина, у которой нет сердца III

ТОРГОВЕЦ. Добрый вечер. Нам нужна чистая печень.

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. У меня есть. Одна.

ТОРГОВЕЦ. Продайте ее.

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Но тогда у меня не останется ни одной. Когда я получу деньги?

ТОРГОВЕЦ. Сразу.

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Я прямо не знаю.

ТОРГОВЕЦ. Мужчина пьяница. Неужели у вас нет сердца?

ЖЕНЩИНА. Я согласна. Забирайте.

Торговец удаляет у женщины печень.

10

Лоуна VII: Ипохондричка

Пострадавшие от несправедливости переселились вместе с Лоуной в приемный покой. Узник совести маниакально роется в карточках пациентов и других документах. Мать, оставшаяся в пекле войны, развела костер, в котором сжигает разбрасываемые Узником совести документы.

Животы изголодавшихся детей еще более вспучились по сравнению с предыдущей сценой.

Входит Арганетта.

АРГАНЕТТА. Здравствуйте.

ЛОУНА. Добрый день.

АРГАНЕТТА. Ухо болит.

ЛОУНА. Угу. Вы можете описать характер боли?

АРГАНЕТТА (несколько мгновений размышляет, затем говорит). Словно армада военных оркестров, не евши четыре дня, наяривает там вальс «Лесные цветы».

Лоуна бросает взгляд на Арганетту, осматривает ей ухо.

ЛОУНА. Выглядит неплохо.

АРГАНЕТТА. Выглядит?

ЛОУНА. Выглядит.

АРГАНЕТТА. Нога тоже болит.

ЛОУНА. В каком месте?

АРГАНЕТТА. В пальце.

ЛОУНА. Можете описать боль?

АРГАНЕТТА (размышляет несколько мгновений). Словно постоянный стук лакированной туфельки по холодному каменному полу школы.

ЛОУНА. Вы не могли бы снять туфли и чулки? Выглядит неплохо.

АРГАНЕТТА. Выглядит?

ЛОУНА. Выглядит.

АРГАНЕТТА. А здесь?

ЛОУНА. А там еще что?

АРГАНЕТТА. Под мышкой ломит.

ЛОУНА. Слушайте-ка.

АРГАНЕТТА. Дайте что-нибудь.

ЛОУНА. Что?

АРГАНЕТТА. Что-нибудь. Антибиотики. Капсулы с микроэлементами. Масло энотеры. Дурман-траву.

ЛОУНА. От какой хвори?

АРГАНЕТТА. Я больна.

ЛОУНА. Вы не больны.

АРГАНЕТТА (с достоинством). Вы этого не знаете.

ЛОУНА. Знаю.

АРГАНЕТТА. Вы вовсе не знаете столько, сколько думаете.

ЛОУНА. Кое-что я все-таки знаю.

АРГАНЕТТА. И что же?

ЛОУНА. Что вы здоровы как бык. Щечки у вас розовые, а кожа сияет как перламутр, ваш стан строен, как стан молодого человека, который никогда даже не голодал. Ваши волосы блестят, как расплавленное золото, и тон ваших теней для век идеально сочетается с фурнитурой на ремешке вашей сумочки. Нет, вы ни в коем случае не больны, максимум —

АРГАНЕТТА. Хватит! Я хочу курс лечения антибиотиками!

ЛОУНА. Но я вам его не пропишу.

АРГАНЕТТА. Я сделаю заявление о врачебной ошибке.

ЛОУНА. Вот как.

АРГАНЕТТА. Вас выгонят.

ЛОУНА. Моя сестра – владелица этой больницы, а у нас родственная солидарность.

АРГАНЕТТА. Рецепт сюда!

РАЙСА (заглядывает в дверь). Все в порядке?

АРГАНЕТТА. Она даже не смотрит!

РАЙСА. Лоуна, в чем вопрос?

АРГАНЕТТА. Не соглашается прописать курс лечения.

Райса выписывает Арганетте рецепт.

РАЙСА. Вот, пожалуйста.

АРГАНЕТТА. Спасибо.

РАЙСА. До свидания.

АРГАНЕТТА (Лоуне). А пошли вы!

Арганетта уходит.

РАЙСА. Лоуна, послушай.

ЛОУНА. Что?

РАЙСА. Я знаю, что у тебя высокие принципы, и я уважаю тебя за это. Но вот если из моей больницы начнет распространяться такой слух, что пациентов здесь не принимают всерьез, то это будет действительно плохо для нас всех, и не в последнюю очередь для тебя.

ЛОУНА. Более здоровой девушки я в жизни не видела.

РАЙСА. Наша больница известна тем, что человека здесь принимают всерьез. Молодой он или старый, мужчина или женщина, здоровый или больной, черный, белый, коричневый, синий – все равно. Здесь человеку смотрят в глаза и спрашивают, что его беспокоит. И если даже человек не отвечает, если средств нашего несовершенного, отчужденного языка недостаточно, чтобы выразить подлинные ощущения его тела, его глаза все же ответят. Знающий врач – а здесь работают только такие – может прочитать в них ответ: «Подагра». Или «уретрит». Или «опоясывающий лишай». Или «пограничное состояние психики». Обязательное условие всего этого – чтобы с пациентом встречались, так сказать, с глазу на глаз. Независимо от возраста, личности, общественного положения человек может всегда прийти к нам, и здесь он знает, что его примут. Правда, ему придется инвестировать в это чуть больше средств, чем где-нибудь в другом месте. Ну и что с того? Самое важное, наверно, что пациент получит то, что ему нужно. И если тут время от времени приходится немного растягивать границы диагноза, если порой навесишь на какую-нибудь болячку более подходящий ей сейчас ярлычок, то, наверно, это не так уж серьезно. Ведь самое важное, что пациент уходит с облегчением обратно домой к семье и своим любимым, которые все-таки есть самое важное в этом мире.

ЛОУНА. А потом, когда она заболеет по-настоящему, таблетки уже не помогут?

РАЙСА. В этой стране никто не страдает ничем иным, кроме печали и старости, а ни от того ни от другого антибиотики не помогают. Пойдешь на обед?

11

Хор пострадавших от несправедливости мира

Пострадавшие от несправедливости вместе со своими потенциальными коллегами исполняют перед Лоуной танец.

12

Лоуна VIII: Влюбленность

ЛОУНА. Добрый день.

АРГАНЕТТА. Это опять вы? А где тот другой доктор?

ЛОУНА. Моя сестра не работает.

АРГАНЕТТА. Я хочу поменять врача.

ЛОУНА. Я сегодня работаю одна.

АРГАНЕТТА. Я приду завтра снова.

ЛОУНА. Я и завтра буду работать одна.

АРГАНЕТТА. Тогда послезавтра.

ЛОУНА. Корпоративная оздоровительная поездка. Моя сестра и все остальные до конца недели в Аливиасакка набираются сил и играют в городки. Я же, как человек бессемейный, согласилась подежурить в больнице.

АРГАНЕТТА. Что же мне делать?

ЛОУНА. Где болит?

АРГАНЕТТА. Вас это не интересует.

ЛОУНА. Да скажите уж.

АРГАНЕТТА (собирается уходить). Не скажу. До свидания.

ЛОУНА. У меня для вас есть диагноз.

АРГАНЕТТА. Правда?

ЛОУНА. У вас налицо все симптомы. Нервозное поведение, мигающие глаза, нелогичные действия…

АРГАНЕТТА. Какого заболевания?

ЛОУНА. Горящие щеки, дрожащие колени. (Втягивает носом воздух.) Сильный аромат…

АРГАНЕТТА. Что за болезнь? Что?

ЛОУНА. Девушка, вас мучает любовная колика.

АРГАНЕТТА. Простите, как?

ЛОУНА. Любовная колика. К сожалению, распространенное и широко известное заболевание, по-латыни Amororum faltarum. В качестве побочных симптомов и осложнений часто выступают колика нежности, колика внимания, колика ревности, иногда даже поцелуйная болезнь. Чрезвычайно опасный и трудно излечимый недуг.

АРГАНЕТТА. Вы насмехаетесь надо мной.

ЛОУНА. Вовсе нет. Практический опыт лечения, к сожалению, не очень ободряющий. Однако разрабатываются новые мази, и на них возлагают большие надежды. Даже есть мнение, что эта отрасль станет новым мотором для экономики Финляндии в будущем десятилетии, между нами говоря.

АРГАНЕТТА. Зачем вы меня дразните?

ЛОУНА. Я не дразню вас.

АРГАНЕТТА. Правда?

ЛОУНА. Я совершенно серьезно.

АРГАНЕТТА. Правда?

ЛОУНА. Правда.

АРГАНЕТТА. Чего же вы ждете? Поцелуйте меня.

ЛОУНА. Простите, как?

АРГАНЕТТА. Что это за больница такая, где пациенту приходится силой вырывать из врачей лечение? Поцелуйте меня. Сейчас же.

ЛОУНА. Минутку. Я при исполнении служебных обязанностей. Кто угодно может в любой момент войти в дверь.

АРГАНЕТТА. Вы же только что говорили, что все в городошной поездке в Лямся.

ЛОУНА. Городки – дьявольская игра. Может закончиться очень даже быстро.

АРГАНЕТТА. Я заплачу за этот визит сто тридцать пять евро. Через минуту.

ЛОУНА. Это вы сами виноваты. Раз такое вам по карману.

АРГАНЕТТА. А вы не чувствуете жалости?

ЛОУНА. Я не верю в жалость. Жалость – это проявление слабости. Только человеку, которого не жалеешь, можно действительно смотреть прямо в лицо.

АРГАНЕТТА. Ну тогда хоть смотрите.

Пауза.

ЛОУНА. Я не осмеливаюсь.

АРГАНЕТТА. Почему?

ЛОУНА. Я боюсь за свое сердце. Моего деда, двоюродного деда, тетю – всех унесла в могилу остановка сердца, а им и шестидесяти не исполнилось.

АРГАНЕТТА. Вам же еще нет даже тридцати.

ЛОУНА. Тридцать восемь.

АРГАНЕТТА. Все равно.

ЛОУНА. Нет, не все равно. В тридцать восемь человек уже староват для революционных перемен в жизни.

АРГАНЕТТА. Кто здесь говорил о революционных переменах в жизни? Ну вы и старомодная!

ЛОУНА. Да.

Пауза. Узник совести колотит в дверь. Арганетта не слышит его.

АРГАНЕТТА. Знаете, мои друзья – или у меня же их нет – но, если бы были, они звали бы меня Арганеттой. Это из одной французской пьесы. Знаете?

ЛОУНА. Нет.

АРГАНЕТТА. Ничего.

Пауза.

АРГАНЕТТА. Ну, пойдемте хоть кофе попьем.

ЛОУНА. Я при исполнении служебных обязанностей.

АРГАНЕТТА. Гори оно синим пламенем! Все-таки пойдемте.

ЛОУНА. Больницу надо будет закрыть.

АРГАНЕТТА. В этой стране никто не страдает ничем иным, кроме печали и старости, а ни от того ни от другого антибиотики не помогают.

ЛОУНА. Вот и моя сестра так всегда говорит.

АРГАНЕТТА. Вы пойдете или не пойдете?

ЛОУНА. Конечно, пойду.

Лоуна и Арганетта уходят.

13

Лоуна IX: Любовное гнездышко

Арганетта кормит Лоуну с ложечки.

Входят изголодавшиеся дети, остальные следом, они стоят и пристально глядят на Лоуну.

Лоуна направляет на детей палец пистолетом.

ЛОУНА. Живот внутрь! Возьмите себя в руки! Живот внутрь!

Лоуна будто стреляет в детей из пальца-пистолета. Их животы сдуваются словно воздушные шары, глубоко вздохнув, дети оседают.

Лоуна продолжает есть.

Узник совести с пеной у рта возмущается, грозя Лоуне кулаком. Наконец Узник совести и Мать, оставшаяся в пекле войны, загружают детей в тачку и увозят прочь, исполненные морального негодования. Мужчина, несущий сердце, следует за ними.

14

Лоуна X: Демонстрация тропических болезней

Демонстрируется первый больной.

АРГАНЕТТА. Что-что-что?

Лоуна ставит диагноз.

ЛОУНА. У этого ребенка явно висцеральный лейшманиоз, также известный под названием кала-азар. Его причиной является паразитирующее простейшее, которое, насколько известно, распространяется через укус песчаной мухи. Симптомы заболевания включают в себя снижение веса, появление перемежающейся лихорадки и распухание лимфатических желез. Иногда также может распухать и гноиться селезенка пациента. Спасибо. Следующий.

Демонстрируется следующий больной.

АРГАНЕТТА. Что-что-что?

Лоуна ставит диагноз.

ЛОУНА. В этом случае предположительно шизосомиоз. Как мы можем видеть, личинка смогла проникнуть прямо в толстую кишку и вызвала там сильную тканевую реакцию. Прискорбные последствия реакции хорошо видны. На более позднем этапе в клинической картине вырисовываются также гематурия, дизурия и распространяющаяся сквозь пузырь фибротизация. Спасибо. Следующий.

Демонстрируется следующий больной.

АРГАНЕТТА. Что-что-что?

Лоуна ставит диагноз.

ЛОУНА. Entamoeba histolytica, то есть – это ты можешь знать – амеба. Из проглоченной цисты амебы в тонкой кишке высвобождаются трофозоиты, которые образуют колонии в толстом кишечнике, особенно в слепой, сигмовидной и прямой кишке. Примечательно, что области слизистой оболочки между язвами выглядят совершенно здоровыми. Из язв, простирающихся до серозной оболочки, содержимое кишечника просачивается в брюшную полость, что вызывает перитонит, обычно ведущий к летальному исходу. (Кричит вслед убежавшему пациенту.) Спасибо!

АРГАНЕТТА. Удивительно.

ЛОУНА. Еще бы! Следующий!

Показывается Мужчина, несущий сердце.

АРГАНЕТТА. Что-что-что? Ну? Что?

ЛОУНА. Не знаю.

АРГАНЕТТА. Как так не знаешь?

ЛОУНА. Не знаю – значит, не знаю.

АРГАНЕТТА. У мужчины в руке лишнее сердце. Это, наверно, тоже от чего-то происходит, от заболевания?

ЛОУНА. Может быть.

АРГАНЕТТА. Золотко, не сердись. Куда ты уходишь?

ЛОУНА. Никуда.

АРГАНЕТТА. Погоди!

15

Лоуна XI: Помоги, сестричка, помоги

Больница. Операционная. Вечер.

Мужчина, несущий сердце, проследовал за Лоуной в больницу.

ЛОУНА. Со всеми остальными я справляюсь, но ты, от тебя мне нет покоя, ты бродишь по коридорам этой северной больницы как вынырнувшее не пойми откуда неприятное дорожное воспоминание. Оставь меня в покое, я прошу, уйди. Я не могу помочь тебе. Я обычная женщина, а не святая. Слышишь, женщина, печень, почки, груди, сетчатки, совершенно обычная женщина, как и любая другая! Иди донимай Юрьяню, и у этого шибздика появилось бы какое-то осмысленное занятие в этой юдоли прокалываемых бородавок и сбриваемых лобковых волос, которую все так благоговейно именуют больницей. Скоро придет моя сестра, и уж тогда-то ты присмиреешь. Она знает, как обращаться с вашим братом. Еще ребенком она всегда смахивала с глаз падальных мух, ни один скорпион ее не тронул в той далекой жаркой стране, где мы выросли, нет, это меня они все осаждали. Кричали и плакали, взывая о помощи, змеи, сумчатые волки, даже те мелкие насекомые, что жили в кокосовых орехах, всегда пищали у меня в ушах: еды, еды, еды. Видели, что я слабая и склонная к жалости. Но я больше не такая. Нет уж, спасибо. No thanks. Шалом алейхем. Можешь хоть глаза свои в реку выплакать, меня это не интересует.

Мужчина, несущий сердце, подходит ближе.

ЛОУНА. Поосторожнее! Изгваздается хороший халат, и мне придется опять клянчить у сестры новый. Ибо я догадываюсь, что по крайней мере ты мне новый не купишь.

Входит Райса.

ЛОУНА. Славно, что ты пришла. Можешь сделать что-нибудь?

РАЙСА. Какая-то проблема?

ЛОУНА. Да. Вот. Всех остальных я уже вымотала вконец, но вот этот таскается вокруг с окровавленным сердцем и все тут пачкает. Даже не говорит ничего, только таращится своими пустыми глазами, как узник концлагеря прямо. Помоги, сестричка, я не знаю, что делать.

РАЙСА. О чем ты говоришь?

ЛОУНА. Брось. Ты меня не обманешь. Ты не то что Юрьяня, и твое сердце в своей бессовестности чистое, как у этой Ипохондрички. Ты видишь?

РАЙСА. Что?

ЛОУНА. Смотри.

РАЙСА. Что?

Мужчина, несущий сердце, протягивает сердце к лицу Раисы.

Райса с отвращением отталкивает его.

РАЙСА. Тьфу ты, Лоуна. Неужели у тебя нет никакой гордости? Конечно, я вижу этот сброд, что вокруг тебя вьется, хнычет и заискивает, как будто ты из их породы. Пачкают коридоры и отравляют воздух всего мира своими газами, скоро, наверно, будут кидаться на платных пациентов и таскать у них лекарства прямо изо рта. Возьми себя в руки, женщина! Сделай что-нибудь.

ЛОУНА. Что мне нужно сделать?

РАЙСА. Ты сама должна позаботиться о своих призраках, я не собираюсь иметь с ними никакого дела.

Райса собирается уходить.

ЛОУНА. Райса! Сестричка! Я не справлюсь с ним.

РАЙСА. Не давай им одержать верх. Веди себя так, будто и не замечаешь.

ЛОУНА. Как же такое не замечать?

РАЙСА. Немного твердости, это поможет.

ЛОУНА. Твердости?

РАЙСА. Да. Твердости.

Пауза.

ЛОУНА. Не получится.

РАЙСА (тихо). Слушай-ка, сестричка. Не то чтобы и у меня своих не было. Одна чертовски надоедливая светская дама, которой я вколола не ту ампулу, и один ребенок, которого привезли слишком поздно. это была довольно грязная история… даже в суд подавали… но я от них отделалась. Это часть профессии, Лоуна, неужели ты до сих пор еще не осознала.

ЛОУНА. Этот мужик не какой-то старый пациент. Я его никогда раньше не видела. Он с чего-то вбил себе в голову, что я могу ему помочь, а я не могу. Ничем. По крайней мере, здесь.

РАЙСА. Никто не может надоедать до бесконечности, если его в упор не видят.

Райса уходит.

Мужчина, несущий сердце, протягивает его Лоуне.

ЛОУНА. Чего ты хочешь от меня? Ты думаешь, что я – бог какой-то? Думаешь, что я всемогущая?

Мужчина, несущий сердце, кивает.

ЛОУНА. Черт возьми.

Лоуна забирает у мужчины сердце и бросает его об стену. Сердце мягко отскакивает от стены и со шлепком падает на пол. Мужчина бросается за ним и снова бережно поднимает его на руки. Мужчина снова протягивает сердце Лоуне. Лоуна садится и обхватывает руками колени, опускает голову. Мужчина, несущий сердце, осторожно гладит волосы Лоуны.

16

Женщина, у которой нет сердца IV

ТОРГОВЕЦ. Добрый вечер. Нам нужно —

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Если вы пришли за второй сетчаткой, напрасно. Я уже продала ее другому.

ТОРГОВЕЦ. Нет. Нам бы нужно сердце.

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Сердце.

ТОРГОВЕЦ. Да. Продайте его. Вам оно не нужно.

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Я прямо не знаю.

ТОРГОВЕЦ. А может, случайно… у вас и нет его?

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Есть у меня, как не быть. Конечно, я продам. Согласна. Забирайте.

Торговец вскрывает грудь женщины.

ТОРГОВЕЦ (торжествующе). Здесь же ничего нет.

17

Лоуна XII: Уход

Больница. Операционная. Лоуна и Мужчина, несущий сердце.

Лоуна запихивает инструменты из операционной в свой рюкзак.

Входит Арганетта.

АРГАНЕТТА. Вот вы где! Я искала вас повсюду. Я нуждаюсь в близости. Прошу о поцелуе.

ЛОУНА. Бросьте.

АРГАНЕТТА. Один поцелуй!

ЛОУНА. Нет.

АРГАНЕТТА. Какая вы жестокая женщина!

ЛОУНА. В этом отношении вы, кажется, представляете общее мнение.

Пауза.

АРГАНЕТТА. Я на самом деле не понимаю вас.

ЛОУНА. Я знаю это. Зато я вас понимаю, а в таком мире это уже много. В общем и целом вы очень хорошая девушка.

АРГАНЕТТА. Я принесла вам подарок.

Молодая женщина извлекает из-за спины фонарик в форме сердца, который мигает светом.

АРГАНЕТТА. Пожалуйста.

Мужчина, несущий сердце, начинает хихикать.

ЛОУНА. Голубушка, у меня уже есть одно сердце. Мне не нужно другое.

АРГАНЕТТА. Но он вечный. Он кинестетический, как такие часы, с которыми можно нырять и которые выдерживают давление. Подумайте, вечный.

ЛОУНА. Мне такой ни к чему. Оставьте себе.

АРГАНЕТТА. Вы уверены? Я приобрела его в расчете на вас.

ЛОУНА. Да.

АРГАНЕТТА. Можно мне теперь поцелуй?

ЛОУНА. Я отправляюсь обратно в Наплезию.

АРГАНЕТТА. Зачем?

ЛОУНА. Я нужна там.

АРГАНЕТТА. Вы нужны и здесь.

ЛОУНА. Не настолько, как там.

АРГАНЕТТА. Я могу привезти из России парочку больных петухов и подбросить их куда-нибудь среди домашней птицы. Микробы непременно распространятся и на человека, и тогда ты сможешь приехать сюда и —

ЛОУНА. Какое дурновкусие! Прощайте.

АРГАНЕТТА. Нет, неуходитенеуходитенеуходите…

ЛОУНА. Я не такой человек, за которого стоит цепляться. Отпустите.

АРГАНЕТТА. Нет.

ЛОУНА. Я серьезно. Скоро вы станете мне неприятны, и это будет прискорбно. Я предпочла бы сохранить о вас приятное воспоминание.

АРГАНЕТТА. Вы нужны мне. Не уходите. Будьте так добры.

ЛОУНА. Отпусти.

АРГАНЕТТА. Не отпущу.

Лоуна машет рукой Мужчине, несущему сердце.

Мужчина оттаскивает Арганетту от Лоуны.

ЛОУНА. Прощай.

Лоуна уходит, следом за ней Мужчина, несущий сердце.

Входит Райса.

РАЙСА. Ушла-таки?

Арганетта кивает.

Небольшая пауза.

Арганетта ударяется в слезы.

РАЙСА. Послушайте-ка, доченька. Я всегда говорила, что моя сестра словно голубка, у которой сломаны обе ноги. Она обречена летать до того дня, пока не шлепнется на землю, как пуля. Напрасно вы по эдакой плачете, девушка.

АРГАНЕТТА. Я не потому плачу.

РАЙСА. Нет?

АРГАНЕТТА. Живот болит.

РАЙСА. В каком месте?

АРГАНЕТТА. Здесь.

РАЙСА. Здесь? Или здесь?

АРГАНЕТТА. Здесь.

РАЙСА. Вы можете описать боль?

АРГАНЕТТА (несколько мгновений размышляет). Будто стадо молодых игривых слонов огибает муравейник в снегу.

РАЙСА. Это дело надо немедленно прояснить. Подождите минуту, я схожу за респиратором. Вы продержитесь это время?

АРГАНЕТТА. Поторопитесь.

18

Женщина, у которой нет сердца V

Зияющее в моей груди отверстие

теперь обнажено,

да и от остального моего тела

почти ничего не осталось.

Я не знаю, кто теперь носит мою почку,

не знаю, старый он, молодой, черный, белый,

хороший, плохой,

не знаю, какую дрянь он заливает в свое горло,

чтобы очистить ее моей почкой.

Мои сетчатки теперь у кого-то,

кто видит все совершенно иначе, чем я,

где-то совсем не во мне,

и мне не дано знать даже то,

отводит ли он взгляд,

когда ему на глаза попадается кто-то, оказавшийся в беде.

От своих кончиков пальцев

я теперь отказываюсь

по практическим соображениям:

ни по чему другому

человека нельзя опознать так же легко и дешево.

Это совсем не сложно,

берем нож в руку и режем,

потом они зарубцуются

и станут неопознаваемыми.

Это индивидуальное «я» больше не прорастет в человека обратно,

его можно продать один раз,

а потом все, оно ушло.

Потом ты чистый

и новый,

и ничто из того,

что раньше происходило,

уже не будет иметь никакого значения.

Ты никто,

и как таковой волен

отдохнуть.

Женщина, у которой нет сердца, ложится отдыхать.

Поднимает голову.

И если я когда-то в жизни

смогла кого-то спасти

куском своего тела,

пусть знаком благодарности мне станет тот,

там где-нибудь,

кто может быть когда-нибудь придет.

Женщина, у которой нет сердца, покоряется обстоятельствам.

Входят Лоуна и Мужчина, несущий сердце.

Мужчина, несущий сердце, передает сердце Лоуне.

ЛОУНА (Женщине, не имеющей сердца). Слушайте.

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Кто вы?

ЛОУНА. Это, случайно, не ваше?

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА (рассматривает сердце). Трудно сказать.

ЛОУНА. Попробуем?

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НЕТ СЕРДЦА. Пожалуйста.

Лоуна вкладывает сердце в грудь женщины. Сердце начинает биться.

ЛОУНА. Ну? Какое впечатление?

ЖЕНЩИНА. Странно.

ЛОУНА. Как так?

ЖЕНЩИНА. Послушайте.

Лоуна наклоняется послушать.

Сердце делает паузу.

Сердце продолжает биться.

ЖЕНЩИНА. Удивительно, правда?

ЛОУНА. Да. Я никогда раньше не слышала, чтобы сердце билось задом наперед.

Картина третья

Слово молодой женщины

Слово 1: Какое у меня будет заявление?

Вчера я сидела у окна и видела, как ватага детишек бегала за мячом. Они разбились на две команды и тщательно распределили роли – кто защитник, кто нападающий, центрфорвард, вратарь, либеро. Из них, в сущности, только вратарь должен оставаться на своей площадке и выполнять свои задачи, а все защитники легко могут оставить свое место на поле.

Если бы я была вратарем, мне было бы наплевать на мяч. Я бы пинала других игроков.

Сегодня я смотрю на карту Хельсинки и размышляю, как бы я поступила, если бы хотела взорвать бомбу в центре Хельсинки. Когда один парень еще в моем детстве взорвал бомбу в одном торговом центре, высказывались мнения, мол, а может, он просто шутки ради пошел прогуляться в торговый центр с бомбой, привязанной к животу, то есть не произошло ли все случайно. Этого я хочу избежать.

Если бы я взорвала бомбу, это бы произошло не случайно.

Это бы произошло в школе.

Нет. Слишком легко, слишком напрашивается параллель с этими мерзкими инцидентами со школьной стрельбой. Я хочу привлечь внимание не к себе, а к делу. Конечно, было бы огромным плюсом, если бы удалось таким образом разделаться с Миксу и Йессикой. Но мне нужно думать о том, что лучше всего для дела, а не для меня самой. Что придало бы делу максимально широкий резонанс?

Аэропорт. Да. Введение налога на авиакеросин, ускользание реальной власти от демократически избранных органов в руки летающих по всему миру преступников в белых воротничках. Дурацкие жесткие меры безопасности, которые тем самым можно будет поставить под вопрос.

Да. Хорошо. Достаточно ново. Достаточно уникально. Достаточно международно.

Идеально.

Я взорвала бы бомбу в аэропорту Хельсинки-Вантаа.

Я сидела бы в кафе аэропорта и с жалостью смотрела на людей, которые сидят там, как на автобусной остановке. Не зная, что их ждет, они бы там сидели.

Нет. Я бы не смотрела на них с жалостью.

Я бы просто смотрела на них.

Моя мать была бы там, но я бы об этом не знала. А может, и Йессика с этими своими мерзкими нью-йоркскими серьгами, но и об этом я бы тоже не знала.

Со мной бы были товарищи. У меня бы были товарищи-единомышленники, которые бы слушали и ценили меня. Эти товарищи будут ценить меня за потрясающие суждения, хотя кому-то из них я и буду казаться чуточку излишне радикальной. Среди них, возможно, окажется один, который будет меня особенно ценить, хотя, может быть, от застенчивости так и не скажет об этом. До самых моих последних минут, а тогда, во всяком случае, будет уже слишком поздно.

Ох. Похоже, что я и сама погибну от своего бомбового удара.

Это еще надо будет обдумать. Ведь может быть, что попадание в тюрьму и муссирование в прессе в перспективе больше послужило бы пользе дела.

Теперь только надо подумать, какого дела.

В мире так много существенного. Какое у меня будет заявление?

Слово 2: О родственниках

Мой отец Ригоберто Моралес.

Мой брат Мейнор Моралес.

Мой брат Отто Рауль Моралес.

Мой брат Армандо Роберто Моралес.

Мой дядя Моисс Моралес.

Мой дядя Соломон Моралес.

Моя тетя Сиприана Рамирес де Моралес.

Мой двоюродный брат Дамарис Марлени Моралес.

Моя двоюродная сестра Мария Виктория Моралес.

Я читаю это стихотворение этой писательницы которая до сегодняшнего дня для меня была безымянной это стихотворение в котором она рассказывает кто из ее родственников пропал без вести.

(Автор гватемальская журналистка которая живет теперь в изгнании в Мексике на инвалидной коляске потому что полицейский избил ее до полусмерти.)

Я прочитываю стихотворение и перебираю в уме своих родственников дядю Микко тетю Леэну двоюродного брата Матти двоюродную сестру Туули двоюродного брата Николаса мать сестру брата отца и не вижу никакой разницы между ними и родственниками до сих пор безымянной для меня писательницы.

За исключением может быть написания имен.

Я пытаюсь подумать а что если есть какая-то разница но не нахожу таковой.

То что у меня нет близкой генетической связи с родственниками этой безымянной писательницы явно лишь второстепенный аргумент и при ближайшем рассмотрении оказывается несостоятельным.

Потому что строго говоря и мы с моим дядей Микко состоим друг с другом не в генетическом родстве а лишь через брак тети Леэны.

А чей-то брак или его отсутствие по-моему нельзя считать основанием для непризнания родства.

Как и местожительство не годится здесь в качестве обоснования и гражданство потому что и они разные у тех кто обычно считается моими родственниками.

Генетика или местожительство или гражданство или положение или душевный склад это явно лишь уродливые пятна в поле зрения которые мешают видеть, как все обстоит на самом деле.

На самом деле, все обстоит так что родственники этой пару минут назад переставшей быть для меня безымянной писательницы являются моими родственниками и наоборот.

Эта цепь умозаключений неизбежно приводит меня к выводу что в той или иной части света каждый пропадающий без вести или безосновательно заключаемый под стражу или до смерти забиваемый камнями или что там еще бывает который является чьим-то, чьим угодно, родным или двоюродным братом или сестрой или матерью по сути дела мой родной или двоюродный брат или сестра или мать.

Никакой разницы нет и не будет.

Этот факт выясняется для меня однажды светлым осенним утром в хельсинкском трамвае совершенно без зубодробительных пропагандистских песен и давления масс чисто логически.

Слово 3: Как становятся воинами

После догадки насчет родства и глобальных связей я отказываюсь от своего плана бомбового удара (по крайней мере пока) и перехожу к сфере несколько более общественно приемлемой гражданской активности.

Это произойдет на окраинах центра Хельсинки на верхнем этаже большого желтого деревянного дома в комнате битком набитой старыми диванами и неопределенными рыболовными принадлежностями.

Там мне и нескольким другим приверженцам несколько более общественно приемлемой гражданской активности попадает в руки кипа листовок.

В них излагаются с помощью аккуратно по линейке вычерченных диаграмм причины того почему поддержку авиабензинщиков за счет налоговых средств граждан необходимо немедленно прекратить.

Других приверженцев несколько более общественно приемлемой гражданской активности зовут Ээро, Анна и Улла.

Они внимательно читают листовки чуть кивая при этом и засовывают их с намеренной небрежностью в карманы курток.

Я пытаюсь сделать то же самое хотя я уже и осознала что мои короткие мелированные волосы и купленные мне матерью белые джинсы немедленно уничтожили все мои наличные шансы слиться с толпой.

К счастью в той же комнате мы находим и натягиваем на себя свитера с капюшонами на красной спинке которых стилизованное изображение белого голубя мира.

Более приземленная и замызганная версия того же голубя кружится во множестве экземпляров разбрызгивая содержимое своих кишок на пьедестал того памятника у которого мы вскоре уже стоим раздавая листовки гражданам.

Октябрь и солнечно но просто чертовски холодно и я вскоре понимаю что ужасной ошибкой было забыть взять с собой варежки.

Я стесняюсь просить помощи у других кому и без того мучительно сознавать что я дилетантка.

И тогда я сжимаю зубы и решаю что не позволю ничтожным мелочам повлиять на мою принципиальную работу на благо важного дела.

Я напускаю на лицо легко располагающую робкую улыбку и сосредотачиваюсь на том чтобы меня не затоптали решительно шагающие вперед прохожие.

Вскоре однако я замечаю что почти никому из них не интересна данная им жизненно важная информация.

Некоторые правда берут листовку но я не вижу чтобы кто-нибудь ее читал кроме одного мужчины который бросает листовку на землю пробежав ее глазами.

Меня одинаково потрясает и та легкость с которой он бросает мусор на улицах и его очевидное безразличие к нашему делу.

Равнодушие мужчины особенно поразительно потому что разумеется наше дело это также и именно его дело и наоборот.

Но этого мужчина не сможет никогда никогда понять если не возьмет на себя труд поразмышлять об этом хоть минутку.

Поведение мужчины заставляет меня внимательнее смотреть на снующий вокруг народ и задуматься многие ли из них собственно сознают что наше дело это также и именно их дело и наоборот.

Я прихожу к самому пессимистичному выводу из возможных и моя карьера общественно приемлемой гражданской активности уже грозит оборваться едва начавшись.

И тут одна женщина в туфлях на высоком каблуке и с соломенными волосами тщательно собранными на макушке в узел выхватывает из моей застывшей руки листовку и начинает читать ее не сбавляя торопливого шага.

Дойдя до противоположного края площади и очевидно также до конца листовки она оборачивается чтобы посмотреть на меня ее голени в дорогих колготках сияют на осеннем солнце и она поднимает вверх большой палец.

Я бросаю взгляд на Ээро и Уллу.

Никто из них не заметил случившегося.

Это случилось только и исключительно для меня.

Я улыбаюсь в ответ женщине которая правда уже продолжила путь но это не имеет никакого значения.

Ведь ясно что улыбка этой женщины и небольшой всем народам известный знак рукой искупает весь этот шумный и мерзлый день заляпанный голубиным дерьмом.

Это искупило бы и неделю месяц или даже год.

Даже один человек который вынужден задуматься над чем-то новым или хотя бы заметить крошечный дефектик в своей мертвенно-застывшей картине мира безусловно искупает неделю месяц или даже год.

Ээро, Анна и Улла еще не замечают этого.

Но я уже на первой своей раздаче листовок стала самым стойким воином их маленького отряда.

Слово 4: Освобождение

Черт.

Почему они не могут сказать этого?

Наверняка же они знают.

Общеизвестно, что синий контурный карандаш для подводки глаз подходит к карим глазам.

Что серый карандаш подходит к зеленым глазам.

Что коричневый карандаш для подводки лучше всего оттеняет характерное сияние синих глаз.

Это я много раз читала в тех сдобренных большими фотографиями статьях которые публикуются в женских журналах о макияже для молодых девушек чтобы выгодно подчеркнуть свойственную их возрасту легкую свежесть и и сходство с бутонами розы.

Но таково уж мое везение что нигде разумеется не рассказывают для чего подходит черный карандаш для подводки глаз грифель которого чуть скошен и на другом конце которого белая насадка, похожая на стирательную резинку.

Эта информация была бы для меня как раз сейчас крайне важна ибо в этот момент у меня под рукой нет ничего кроме именно такого черного карандаша для подводки глаз (да и тот стянут из материной косметички и должен быть срочно возвращен на место прежде чем эта ворчливая фурия заметит пропажу своего сокровища).

Кроме того (и прежде всего) я как раз сижу в кабинке школьного туалета для девочек а до начала урока английского ровно две минуты.

То есть действительно надо торопиться.

Я в ярости перелистываю кипу журналов в которых надеялась найти инструкцию но они подло обманули мои ожидания.

Вдруг на глаза мне попадается статья.

В ней огромная фотография кролика со слезящимися красными глазами и какой-то очень непонятной хреновиной у основания хвоста.

Я заглядываю в текст под снимком и выясняю что речь идет о последствиях опытов над животными в производстве косметики.

В статье кудрявая американка без грамма макияжа рассказывает об основанной ею косметической сети выступающей против истязаний невинных живых существ во имя человеческого тщеславия.

Несколько секунд до меня доходит что слово «косметика» связано с контурным карандашом для подводки глаз у меня в руке.

Вот что это значит.

Воздействия и этого карандаша и всей остальной дури которой мои одноклассницы всегда на переменах мажут лица кожу глаза слизистые оболочки рта и носа и бог знает какие еще разумеется протестированы на разного рода животных.

Вот что женщина имеет в виду под словами «невинные живые существа».

Эта информация для меня новая.

На соседней с интервью странице реклама губной помады где красные пухлые губы соблазнительно складываются в трубочку обращаясь к зрителю на фоне фиолетового бархата создающем интимную атмосферу.

Я перевожу взгляд с рекламы губной помады на статью и обратно.

Затем я листаю журнал дальше и замечаю что то о чем пишут в статьях журнала во многих отношениях прямо противоречит тому что говорится в его рекламных объявлениях.

Это удивляет меня.

Это также выставляет рекомендации этого журнала по макияжу по меньшей мере в сомнительном свете.

Я смотрю на карандаш для подводки глаз у меня в руке на конце которого белая пластмассовая насадка и роняю его на пол.

Затем я выхожу из кабинки туалета и смотрю в зеркало.

Мне это не нужно.

Я прекращаю.

Это решение открывает для меня одновременно две двери.

Одна это дверь в мир в котором люди позволяют глобальным вопросам влиять на свой личный способ существования.

Другая это дверь в такую жизнь где мне не нужно каждое утро три раза умываться потому что я до сих пор еще не научилась наносить жидкую подводку для глаз.

Слово 5: Мечты молодой женщины

Когда я стану руководителем группы я буду управлять ею железной рукой но предельно справедливо.

За всяческое психологическое насилие будем немедленно наказывать путем исключения применившего насилие из группы либо временного либо постоянного.

Ввиду этого правила меня будут считать в группе руководителем строгим но тем не менее с предельно развитым чувством чести который никогда не побоится сделать важным элементом нашей группы то чего он требует от остальных а именно беспристрастность и защиту тех, кто слабее других.

До сих пор Ээро мужчина застенчивый, ранимый, но с чувством чести понимал какой я совершенно уникальный человек и он постоянно думает обо мне.

Однако будучи застенчивым и ранимым он не осмеливается высказать свои чувства ко мне прямо.

На тех собраниях что я веду и где мы планируем деятельность на следующий календарный год он порой забывается уставившись на меня и путается в своих записях моей речи которые он делает.

Потому что он конечно секретарь это так же само собой разумеется как то что я председатель а Улла занимается копированием необходимых документов.

Есть основания подозревать что Улла возможно заметила эти искорки между нами и из-за этого немного хандрит.

Однако она остерегается обнаруживать при мне свое раздражение ведь я строгий и справедливый председатель и не потерплю никаких козней на моих собраниях.

По сути дела слава обо мне уже начала разноситься даже за пределами группы в виде отдаленных слухов и ко мне несмотря на мой юный возраст начали проявлять интерес и в более высокопоставленных кругах.

Нет. Пожалуй нет.

Скорее наоборот.

Я считаю жизненно важным, чтобы наша группа действовала именно вне институтов власти и вообще старалась избегать публичности.

Так единственное изменение в поведении тех людей которые не входят в нашу группу и ничего о ней не знают связано с моей манерой держаться прямо и с праведной силой моего пристального взгляда который тотчас замечает даже мелкое лицемерие или ложь.

Из-за этого меня в школе все боятся и уважают и на мою духовную неприкосновенность никто не смеет посягнуть.

Миксу всегда чуть вздрагивает когда я вхожу в класс – его сердце гнетет страх выросший из нашего запутанного общего прошлого – а Йессика таращится на меня как верная собака на своего хозяина.

В один прекрасный день на мне новый синий джемпер связанный мне одной из участниц нашей группы из шерсти своих ангорских морских свинок которую она тщательно собирала последние два года и после того как я пришла в школу в этом джемпере количество проданных ангорских морских свинок в Хельсинки повысилось в шестьсот раз.

Ну. Во всяком случае.

Я даже не замечаю случившегося ибо настолько плотно мои мысли заняты важными сторонами нашего дела каковыми являются время место основной посыл методы работы информационная поддержка и то какое письмо я напишу одноклассникам для прочтения после случившегося.

Ибо разумеется если я буду в тюрьме отправленное оттуда письмо возымеет иной драматический эффект чем написанное до попадания в тюрьму.

Но если с другой стороны выйдет так что мне придется пожертвовать собой за наше дело отправленное из тюрьмы письмо уже не будет возможной формой коммуникации.

Наконец я прихожу к выводу будь что будет моим одноклассникам будет вполне достаточно и того что они найдут послание своего героического товарища в цветочном горшке в кабинете шведского языка уже после того как о случившемся сообщат в газетах.

Слово 6: Преступление моей матери

У нас с матерью так заведено, что по пятницам вечером мы всегда вместе смотрим телевизор.

Обычно это означает, что мы сидим рядом на диване уставившись на стройного блондина который крутит на экране бедрами в такт популярным финским шлягерам.

Ведущий программы с годами сменился но шлягеры остались те же впрочем как и артисты которые каждую неделю исполняют их на экране.

После песенного попурри идет реклама во время которой мать спрашивает у меня что у меня нового как дела в школе и есть ли у меня там приятели.

Я отвечаю что все в порядке и в школе нормально и конечно у меня есть приятели.

Затем начинаются новости после которых идут новости экономики после которых идет погода а потом уже и пора идти спать.

Конечно я бы умерла со стыда если бы кто-нибудь когда-нибудь узнал что по пятницам я провожу вечера дома с матерью уставившись в телевизор где идут передачи для пенсионеров.

Пока что я однако считаю что этот ритуал помогает матери сохранить душевный покой а тем самым и покой в доме – поэтому эта жертва безусловно стоит того.

По правде говоря никто никогда и не предлагал мне никакой другой программы на вечер пятницы так что придерживаться этого решения до сих пор было легко.

Однако в эту пятницу кое-что иначе.

Песенное шоу кажется мне еще более пустопорожним чем обычно, и это я отношу на счет зашкаливающей бездарности и занудства приглашенной звезды.

Настоящая бомба взрывается только в начале новостей.

На время новостей телевизор превращается в плоское и одновременно бесконечно глубокое окно в которое виден весь мир.

В данный момент в это окно виден уголок мира где именно сейчас происходит нечто непостижимое для человеческого разума.

Хотя успокаивающе низкий голос диктора и явно опускает в своем вежливо-сожалеющем репортаже наиболее жестокие подробности ясно как день что то что именно там именно сейчас в данный момент происходит что-то ужасное, душераздирающее, да просто-напросто бесчеловечное.

Невероятно и каким-то странным образом возбуждает что такое может происходить в том же самом мире где есть и кресло и стеллаж с книгами и автоматически гаснущие огни на лестничной клетке.

Я таращусь на экран как загипнотизированная.

Люди смотрят оттуда прямо на меня

– на меня! —

и просят о помощи.

Внезапно картина меняется.

Откуда-то выскакивает тучный брюнет, который по-дурацки размахивает руками брызжа слюной перед смеющейся публикой в студии.

Я смотрю на свою мать. Заношенная ночная рубашка у нее сползла с одного плеча и обнажила ее испещренную родинками грудь женщины средних лет.

Моя мать переключила канал.

Моя мать сидела перед телевизором, и когда перед ее глазами развернулось это зрелище, она смотрела на него, и она видела его.

Она видела, как люди смотрят через экран прямо на нее на нее!

и просят о помощи.

И после того как эти люди просили ее о помощи моя мать откинулась назад на диване поднесла к губам чашку чуть горьковатого зеленого чая и отпила из чашки.

А потом она переключила канал.

Я смотрю на свою мать в моих глазах такое презрение которого я никогда не чувствовала ни к кому.

Моя мать преступница.

Моя мать равнодушная преступница, и ее преступление совершалось в нашей гостиной, каждый день, каждую неделю, сколько я себя помню.

Моя мать знает но ей нет дела.

Моя мать могла бы помочь но она не хочет.

У меня кружится голова.

Я смотрю на свою мать, которая уставилась пустыми глазами на выкаблучивающегося на экране тучного мужчину, и решаю искупить перед миром все грехи ее и ей подобных.

Слово 7: Кредо

Во-первых, должна заявить, что я из хорошей семьи. Я собираюсь сказать это здесь и сейчас совершенно прямо, чтобы потом позднее не было никаких разговоров за спиной. В пять лет мне купили первую скрипку, в семь лет я выдержала вступительные экзамены в музыкальную школу. В музыкальную школу меня отвозили на машине со скользкими сиденьями бежевого цвета и автоматическими стеклоподъемниками, их я относительно быстро с успехом доломала, но вообще мое детство никаким особенно бунтарским духом не отличалось.

Я выросла в хорошей среде, в полной семье, у меня отличная успеваемость и алкоголизм лишь по отцовской линии. Я образцовая девочка из зажиточного района, которой все удавалось и доставалось в подарок, и знаю, что это можно будет в любой момент использовать против меня. О бедности, о рабочей жизни, о свином соусе и об отцах, в пьяном виде избивающих по ночам свои семьи железной трубой, я не знаю ничего, и уж тем более ничего не знаю о хлебе с примесью сосновой коры, или о найме на лесоразработки, или о том, каково ежегодно рождать по ребенку в течение пятнадцати лет. Я ничего не знаю о том, каково сидеть в тюрьме за идею, я не знаю, каково быть в изгнании, я не знаю, каково это, когда освободители загоняют под ногти раскаленные иглы в задней комнате помещения для допросов, я ведь, господи боже, едва знаю, каково зябнуть полчаса на улице на морозе, ожидая, что кто-нибудь придет и откроет дверь, – это когда я забыла ключ на вытяжке над плитой. Я не знаю, каково это, когда любой ценой нужно разжиться где-нибудь очередным уколом. Я ничего не знаю о расовой дискриминации, о систематическом уничтожении верящих не в того бога, о сексизме я немного знаю, но так немного, что это, в сущности, меньше, чем ничего. О гомофобии я кое-что знаю, и мой друг-цыган рассказывал мне о том, как с ним обращались в Хельсинкском городском бюро занятости, но что значат пара намекающих знаков рукой и несколько недружелюбных слов по сравнению с геноцидом, с гибелью целых языков, с систематическими зачистками, беспощадно проводимыми в темные ночные часы?

Призываю вас иметь эти обстоятельства в виду, когда вы теперь услышите, что я хочу сказать. Я записала это на бумажке, чтобы наверняка не забыть ничего важного. Это не займет много времени, не беспокойтесь, эта пьеса совсем скоро кончится, и вы сможете пойти по домам, или в кабак с друзьями, или на ночную работу, или куда там вы еще собираетесь. Ну, где же она? Ага. Ну вот. Значит, так.

Я верю в любовь. Я верю в общность людей. Я верю, что каждый человек в глубине души хочет добра. Я верю, что газете «Хельсингин Саномат» может быть создан серьезный конкурент. Я верю, что транснациональные демократические органы смогут оказывать сопротивление гигантским транснациональным корпорациям. Я верю, что в один прекрасный день все пенсионеры мира осознают, куда вложили свои деньги, и, опустив головы от стыда, пойдут забирать свои средства из этически сомнительных фондов. Я верю в счастье и что каждый может его достичь. Я верю, что старики могут уважать молодых и что молодые могут прощать старикам их ошибки. Я верю в дружбу, в уступание места и в равные стартовые возможности. Я верю, что налог Тобина когда-нибудь все-таки будет введен и что авиакеросин начнут облагать налогом, да еще каким. Я верю, что от алкоголизма можно излечиться, что депрессия не обязательно дает рецидивы и что даже с лекарственной зависимостью можно жить. Я верю, что два человека всегда смогут посмотреть друг другу в глаза. Я верю, что мирное сосуществование различных конфессий возможно и что оно возможно даже в пределах одной страны. Я верю в подъем финского кино, в то, что Яри Силланпяя еще найдет себе подходящего парня и что принцесса Диана обрела в момент смерти покой. Я верю в милосердие и в то, что человек способен забывать. Я верю в красивые сны, в открывающиеся двери и благополучную сексуальную жизнь. Я верю в тишину. Я верю, что когда-нибудь моя мать научится жить со своим детством и что честолюбие моей сестры однажды еще будет удовлетворено. Я верю в вареную колбасу колечком, в синие мгновения позднего вечера и в то, что все помехи могут отойти на второй план и исчезнуть, и прежде всего я верю в то, что что-то можно сделать.

Спасибо и счастливой дороги домой!

Саара Турунен

Зайка

(Saara Turunen, Puputyttö, 2007)

Перевод с финского Кристины Салмела

Действующие лица

Я

МАМА

ПАПА

СЕСТРА I

СЕСТРА II

СЕСТРА III

ХОР

ГЛАС СУДЬБЫ

МУЖЧИНА

ЖЕНЩИНА

БУЛОЧНИК

СЕКС-БОМБА

ОЛЛИ И ЛИССУККА

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА

КРОЛИК

ПРОДАВЩИЦА

НЕУДАЧНИЦА

УСПЕШНАЯ ЖЕНЩИНА

МЛАДШЕНЬКИЙ

МАТЬ СЕМЕЙСТВА

ВЛЮБЛЕННАЯ ПАРА

ОФИЦИАНТ

ПРИЯТНЫЙ МУЖЧИНА / НЕПРИЯТНЫЙ МУЖЧИНА

1. Сейчас

ХОР. Это некий романтический ресторанчик. Вы садитесь за столик и ждете, когда вам предложат что-нибудь вкусненькое. На столах клетчатые красно-белые скатерти, на стене картина с горным пейзажем. Внутрь заходит семья с детьми, а там влюбленные смотрят друг на друга через стол. Напротив горного пейзажа садится девушка. Какое у нее красивое платье и высокие каблуки, слишком высокие, чтобы ужинать в одиночестве!

Я. В глазах помутнело. Я ничего не вижу. Только все эти картинки, проносящиеся мимо быстрее жизни.

Семейная фотография.

Я. Яблони цветут. Мама хочет сделать семейную фотографию.

МАМА. Теперь давайте как следует принарядимся, чтобы сфотографироваться.

Я. Мама надевает на нас с сестрами белые кружевные платья и заплетает нам косички.

ПАПА. Я поменяю на «мерсе» летнюю резину.

МАМА. Это не имеет к фотографии никакого отношения.

ПАПА. Но поменять-то все равно надо.

МАМА. Ну-ка, выньте руки из кармана!

Я. Папа немного расстроен. Мы располагаемся под яблоней.

СЕСТРА I. Кролика тоже надо взять.

Я. У нас с сестрой есть белый кролик.

СЕСТРА III. Кролик в клетке.

СЕСТРА II. Кролик белый.

СЕСТРА I. Кролик такой милый и славный.

Я. Я беру кролика из клетки и держу его во время съемки. Кролик, миленький, не вырывайся.

МАМА. А сейчас все улыбаемся.

ВСЕ. Чик.

МАМА. И как ты умудряешься?

Я. Все остальные смотрят в объектив, а я говорю с кроликом, и мое платье сплошь заляпано землей.

МАМА. Ты хоть раз можешь вести себя как полагается женщине?

ХОР. Женщина должна быть опрятной. Женщина должна быть чистой.

МАМА. Женщина всегда должна быть красивой и привлекательной. Помни об этом.

Ты останешься одна. Мужчины не обращают внимания на грязных девушек.

ГЛАС СУДЬБЫ. Грязная девочка, ты останешься одна.

Я. Но я не хочу.

ГЛАС СУДЬБЫ. Ничего не поделаешь. Грязные девочки никому не нужны.

Я. И вот проходят годы, и я бреду сквозь них в своем грязном платье. Я бы хотела быть привлекательной.

Уборщица.

Я. Я работаю уборщицей в больнице. И мои сестры тоже. Мои сестры складывают простыни в высокие стопки. Простыни сияют белизной, а стопки идеально ровные. За работой они поют.

СЕСТРЫ. Любим мы, когда опрятно. Очень чистота приятна.

Я. На стенах в чайной комнате расклеены фотографии мужчин.

СЕСТРА I. Мужчин без рубашки.

СЕСТРА II. Голых мужчин, лежащих на выступе скалы.

СЕСТРА III. Мужчин на стройке.

СЕСТРЫ. И мускулистых мужчин с щенками на руках.

Я. У сестер нет мужчин.

СЕСТРА I. Мужик в доме – это как вторая работа.

СЕСТРА II. У меня уже есть работа.

СЕСТРЫ. Не надо мне никакого мужика, чтобы на диване валялся.

Я. Сестры разговаривают о мужчинах.

СЕСТРА I. Как-то у меня был один мужчина. Но потом пришли сестры.

СЕСТРА II. У него были совершенно уродские ботинки. И он пил пиво на кухне.

СЕСТРА III. Как раз когда мы взяли и пришли.

СЕСТРА I. Тогда я увидела его другими глазами.

СЕСТРА II. Тот мужчина был уродливый, просто никакой.

СЕСТРА I. Так что я его бросила.

СЕСТРА II. Вот и сказке конец.

Малышка Хайди из Волшебной долины.

Я. Я иду в магазин. Покупаю молоко и три пончика.

БУЛОЧНИК. У тебя сегодня день лакомств?

Я. Я съедаю все эти три пончика, рассматривая прекрасные платья в витрине, и воображаю себя очаровательной женщиной. Если бы я была очаровательной, у меня, возможно, был бы какой-нибудь красивый мужчина. И тогда я могла бы быть, к примеру, такой…

МУЖЧИНА. Женщина. Светловолосая. Прекрасная. Эта женщина – малышка Хайди из Волшебной долины. У нее голубые глаза и полные губы. Женщина думает о мужчине. На ней красно-белое клетчатое платье, а волосы повязаны красной лентой.

ЖЕНЩИНА. Мужчина. Загорелый мужчина. Мускулистый мужчина. Мужчина косит траву и поет.

МУЖЧИНА. Женщина берет корзину и кладет в нее хлеб, молоко и мясо. Женщина идет по тропинке и напевает по пути. Потом она замечает мужчину и машет ему крошечным платочком.

ЖЕНЩИНА. Мужчина тоже замечает женщину и вытирает пот со лба.

МУЖЧИНА. Женщина смотрит на мужчину.

ЖЕНЩИНА. Мужчина жадно ест. Он рвет мясо зубами. И молоко течет по губам на грудь. Мужчина смотрит на женщину.

МУЖЧИНА. А женщина смотрит на мужчину.

ЖЕНЩИНА. Мужчина смотрит на женщину.

МУЖЧИНА. Женщина смотрит на мужчину, она опирается о дерево и улыбается.

У нее пышные груди и красная лента в волосах.

Мама.

МАМА. Дррррррррррррррррррррррррррррррррр. Ну, привет. Это мама.

Я. Ты по делу?

МАМА. Я только хотела узнать, как у тебя дела.

Я. Ничего нового.

МАМА. Пойдем за покупками?

ХОР. Перед полкой с моющими средствами девочке и маме хорошо вместе, но на джинсах порвана коленка.

МАМА. Какие же у тебя драные джинсы!

ХОР. И пошло-поехало.

Я. И что дальше?

МАМА. Просто сказала. А давай купим тебе новые штаны?

Я. Не надо.

МАМА. Давай купим, раз уж пришли.

Я. Я сказала, не надо.

МАМА. Что ты начинаешь из-за ерунды.

ХОР. Девочке хочется взять и скинуть с полки все моющие средства. Вылить всё на пол.

Я. Я не начинаю.

МАМА. Только что все было прекрасно.

ХОР. Но девочка больше ничего не говорит, она просто молча идет рядом с тележкой для покупок.

МАМА. Может, скажешь что-нибудь?

ХОР. Девочка бы и сама хотела вернуть хорошее настроение, посмеяться надо всем этим, купить мороженое. Но.

Я. Все, я пошла.

МАМА. Осталась бы, а?

Секс-бомба.

Я. Мне очень нравится одна женщина. Она секс-бомба. Я смотрю телик. Она ведет кулинарную передачу.

СЕКС-БОМБА. Добрый вечер, мальчики и девочки.

Я. У нее такой медовый голос.

СЕКС-БОМБА. Сегодня мы приготовим замечательный фруктовый смузи.

Я. Секс-бомба выбирает фрукты. Она ласкает их руками.

СЕКС-БОМБА. Все ингредиенты кладем на разделочную доску. Яблоки и дыни, бананы и клементины.

ХОР. Клац. Клац. Клац. Клац. Секс-бомба нарезает фрукты.

Я. Секс-бомба улыбается. Ее белые зубы сияют, а красные губы зовут к поцелую.

СЕКС-БОМБА. Персики и вишню, груши и клубнику.

ХОР. Клац. Клац. Клац. Клац. Секс-бомба нарезает фрукты.

СЕКС-БОМБА. Финики и киви, манго и инжир.

ХОР. Клац. Клац. Клац. Секс-бомба жадно пьет смузи, проливая часть себе на грудь.

Я. Как ей удается быть такой шикарной? Секс-бомба, я хочу быть как ты, шепчу я.

В родительском доме.

Я. Я снова в саду родительского дома. Цветут яблони, и трава необыкновенно зеленая. Я захожу в дом, где мама наводит порядок в кухонных шкафчиках, а сестры складывают простыни в высокие стопки. Простыни сияют белизной, а стопки идеально ровные. Они все одеты в белые платья и поют за работой.

СЕСТРЫ. Любим мы, когда опрятно. Очень чистота приятна.

Я. Мой папа во дворе перед домом. Он как раз меняет масло в машине. Руки у него черные от масла, а на лбу выступил пот. Соседи Олли и Лиссукка идут за ручку по дороге. Они улыбаются и машут мне.

ОЛЛИ и ЛИССУККА. Привет.

Я. Смотри-ка, Лиссукка надела такое же белоснежное платье, как у моих сестер, а у Олли маленький синий рабочий комбинезон, чуть испачканный в мастерской. Я тоже машу Олли и Лиссукке. Привет.

ОЛЛИ и ЛИССУККА. Привет.

ОЛЛИ. У тебя такие грязные руки.

Я. Наверное, я за что-нибудь взялась, когда смотрела, как работает папа.

ОЛЛИ. Но у тебя все платье грязное.

Я. Разве?

ОЛЛИ. Грязное.

ОЛЛИ и ЛИССУККА. Все в ужасных пятнах и грязное.

Я. На мне точно такое же белое платье, как и у остальных девочек. Но почему оно все в черных пятнах? Потом у меня начинает идти кровь изо рта, и я хватаю пулемет. Я убиваю всех. Убиваю маму и папу, всех моих сестер, и маленьких Олли и Лиссукку тоже. Я палю так, что кишки летят во все стороны. Наш двор весь залит кровью. Наконец я поджигаю диван в гостиной и сваливаю туда всё: забытые во дворе игрушки для песочницы и грабли, томатную пасту, газеты, бутылки из-под шампуня, стаканчики от йогурта и мой старый школьный рюкзак, маму и папу, розовый велосипед, домик для пони, детское автомобильное сиденье и соседа Олли, белые простыни и полотенца, миксер и рождественскую елку, упаковки от мороженого, пакеты из-под молока, коробки от каш и маленькую Лиссукку. Но сначала я снимаю с Лиссукки белое платье и надеваю его на себя. Все сгорает дотла, и двор становится черным от пепла. На этом фоне я кажусь такой белой! Как хорошо. И какой ужас. Я же люблю свою семью. Я люблю даже Олли и Лиссукку. Зачем мне их убивать?

2. Сейчас

ХОР. Девушка сидит напротив горного пейзажа. Какое у нее красивое платье и высокие каблуки! Слишком высокие, чтобы ужинать в одиночестве. Семья с детьми заказывает шесть пицц и семь порций лазаньи. Младшего ребенка сажают на детский стул. Он показывает пальцем на девушку и спрашивает у мамы:

МЛАДШЕНЬКИЙ. Мам, а почему та девочка сидит одна?

МАТЬ СЕМЕЙСТВА. Тссс, дай человеку спокойно поесть.

МЛАДШЕНЬКИЙ. А почему она ест одна?

МАТЬ СЕМЕЙСТВА. Да, иногда люди едят в одиночестве.

ХОР. И тогда девушка меняет положение ног и в раздражении оглядывается вокруг. Внутрь заходит приятный мужчина, и их взгляды случайно встречаются. Мужчина садится к стойке и берет суп. Приятный мужчина смотрит на девушку. Девушка восьмой раз пересчитывает клеточки на скатерти.

В бистро.

ПАПА. Дрын-дын-дын.

Я. О, да это же папин «мерс». Жив еще. Классно.

ПАПА. Давай, пошли.

Я. Отец хочет сводить меня в бистро. «Мерс» мчится по городу.

ПАПА. У вас есть большие гамбургеры?

ОФИЦИАНТКА. Да, есть.

ПАПА. Тогда можно для моей дочки самый большой?

Я. Мы с папой едим гамбургеры у окна.

ПАПА. У тебя хорошая прическа.

Я. Ты серьезно?

ПАПА. Да, очень хорошая.

Я. Почему папа не понимает, что на одной хорошей прическе далеко не уедешь? Нужно быть гораздо лучше и красивее. И даже этого мало.

ПАПА. Мороженое будешь?

Я. Ну, давай.

ПАПА. Со всеми прибамбасами.

Я. Какой же папа наивный. Мне становится почти жаль его. Он просто пьет желтый лимонад через трубочку и смотрит в окно на дождь.

В больнице.

СЕСТРЫ. Любим мы, когда опрятно. Очень чистота приятна.

СЕСТРА II. У меня тоже как-то был мужчина. Но неожиданно пришли сестры.

СЕСТРА I. У того мужчины руки воняли мочой, и он говорил только о машинах.

СЕСТРА III. Как раз когда мы подошли.

СЕСТРА II. Я тогда увидела его другими глазами.

СЕСТРА I. Тот мужчина был глупым и грязным.

СЕСТРА II. Так что я его бросила.

СЕСТРА III. Вот и сказке конец.

В самолете.

Я. Три пончика и молоко.

БУЛОЧНИК. Снова день лакомств?

Я. Я смотрю на витрину. А не стать ли мне стюардессой? Тогда все мужчины наверняка мечтали бы обо мне днем и ночью. Некоторые, может, даже решились бы заговорить со мной, но мой самолет вот-вот должен был улететь, и я бы просто быстрым шагом шла по летному полю и загадочно улыбалась. Я могла бы быть, к примеру, такой…

МУЖЧИНА. Женщина. На женщине маленькая шляпка и колготки со стрелками на икрах. Женщина предлагает господам коньяк и улыбается им.

МУЖЧИНА и ЖЕНЩИНА. Над облаками небо такое синее!

МУЖЧИНА. Капитан вызывает женщину. Женщина приносит господам извинения. Она улыбается, кивает им и удаляется.

ЖЕНЩИНА. Мужчина. Мужчина – командир воздушного судна. У него усы, он одет в униформу, которая немного жмет в паху. Мужчина думает о женщине. Мужчина возбуждается. Он говорит по радиосвязи. Он вызывает женщину к себе.

МУЖЧИНА и ЖЕНЩИНА. И небо над облаками такое синее!

МУЖЧИНА. У женщины длинные красные ногти и мягкий голос.

ЖЕНЩИНА. Так они и летают вместе.

МУЖЧИНА. В Объединенные Арабские Эмираты.

ЖЕНЩИНА. И в далекие африканские страны.

МУЖЧИНА. В дикие влажные тропические леса.

ЖЕНЩИНА. И жаркие саванны.

МУЖЧИНА. И когда мужчина и женщина налетаются…

ЖЕНЩИНА…они спустятся по трапу, придерживая свои синие шапочки, и помашут тем, кто фотографирует их, стоя на ветру на летном поле.

Я. Это было бы шикарно.

МАМА. Дррррррррррррррррррррррррррррррррррр. Дрррррррррррррррррррррррррр. Дррррррррррррррр.

Я. Мама все звонит и звонит, но я не отвечаю. Она бы обязательно стала меня в чем-нибудь обвинять. Я выбрасываю телефон в мусор.

Звезда тенниса.

Я. Три пончика и молоко.

БУЛОЧНИК. Да ты настоящая сладкоежка!

Я. Я могла бы быть и такой.

МУЖЧИНА. Женщина. У женщины зеленые глаза, а волосы завязаны в конский хвост. Женщина идет по краю теннисного корта.

ЖЕНЩИНА. На красном корте белые полосы.

МУЖЧИНА. На женщине короткая белая плиссированная юбка и рубашка, которая обтягивает грудь.

ЖЕНЩИНА. Светит солнце, и очень жарко.

МУЖЧИНА. Женщина видит мужчину. Женщина смотрит на мужчину. Ее зеленые глаза сверкают.

ЖЕНЩИНА. Мужчина. Мужчина атлетически сложен. Мужчина загорелый. Мужчина – тренер по теннису. У него на голове белая полоска для занятий спортом. Мужчина подбрасывает мяч в воздух. Его мышцы напрягаются. Мужчина бьет по мячу.

МУЖЧИНА. Женщина бежит. Ее юбка развевается. Ее груди подскакивают. Женщина бьет по мячу.

ЖЕНЩИНА. Мужчина бьет по мячу.

МУЖЧИНА. Женщина бьет по мячу.

ЖЕНЩИНА. Мужчина бьет по мячу.

МУЖЧИНА. Женщина бьет по мячу. Но на этот раз промахивается.

ЖЕНЩИНА. Мяч откатывается в сторону.

МУЖЧИНА. Женщина наклоняется, чтобы поднять его. И на ней нет трусиков.

ЖЕНЩИНА. Мужчина дает свисток об окончании игры. Он хочет научить ее удару слева. Мужчина берет женщину за талию.

МУЖЧИНА. Тогда женщина чувствует мужчину через свою белую юбку.

Я. И вдруг я вижу красную рожу булочника прямо перед собой.

БУЛОЧНИК. Что, сладкоежка?

Я. Чё? Булочник таращится на меня своими прозрачными голубыми глазами.

БУЛОЧНИК. Приходь как-нибудь вечером на свиданку.

Соревнования по боксу.

Я. Я все бегу и бегу, такое чувство, что меня замарали. Я моюсь тринадцать раз с мылом и щеткой. Лью на себя дезинфицирующие средства, но грязь не сходит. Тошнит и хочется до конца жизни не выходить из дома. Я плачу и листаю каналы. К счастью, нахожу Секс-бомбу. На этот раз она участвует в боксерских соревнованиях. Она ходит на каблуках и носит над головой табличку с номером.

СЕКС-БОМБА. Do you like me hunny?

Я. Медовый голос Секс-бомбы манит меня, я слышу волшебную музыку.

СЕКС-БОМБА. Do you want me hunny?

Я. Мужчины на трибунах закуривают сигары, и их глаза влажны от слез.

СЕКС-БОМБА. Am I beautiful hunny?

ХОР. Секс-бомба ходит. Каблуки цокают. Серьги болтаются.

СЕКС-БОМБА. Would you love me hunny?

ХОР. Она все ходит и ходит с табличкой над головой.

СЕКС-БОМБА. You have to admire me hunny!

ХОР. Она газель, она пантера.

СЕКС-БОМБА. Then I’ll be yours hunny!

Я. Как ей удается быть такой сногсшибательной?

СЕКС-БОМБА. And you can love me forever hunny!

Я. Секс-бомба, я хочу быть как ты, тихо шепчу я.

В кроличьей норе.

Я. На последнем канале показывают кролика, он смотрит на меня. Кролик стоит на краю поля и машет мне лапкой. Я иду за ним, и он приводит меня в свою нору. Мы садимся за круглый стол и пьем сладкий кипрейный чай. И кролик рассказывает мне удивительную сказку. Вот какую…

КРОЛИК. Жила-была одна королева, которая только и делала, что смотрела из окна своего замка и мечтала о ребенке.

КОРОЛЕВА. Я хочу самого красивого и замечательного ребенка на всем белом свете.

КРОЛИК. Так она мечтала. А еще жил один злой волшебник, у которого была черная шляпа и ужасный-преужасный смех. Злой волшебник услышал, о чем мечтает королева, и решил послать ей дитя. И вот однажды на ступеньках замка появилась маленькая принцесса с синим ухом.

КОРОЛЕВА. Я хотела не такого ребенка.

КРОЛИК. Сказала тогда королева.

КОРОЛЕВА. Я хотела самого красивого и замечательного ребенка на всем белом свете.

КРОЛИК. И принцесса заплакала и убежала в лесную чащу. В лесу жила добрая колдунья, которой стало жаль маленькую принцессу. Добрая колдунья выслушала принцессу и сказала…

ДОБРАЯ КОЛДУНЬЯ. Я подарю тебе сильный характер, и ты сможешь разрушить чары злого волшебника. Ты должна забыть слова своей матери и полюбить себя. В этом тебе поможет сильный характер. Если справишься, то все остальные тебя тоже полюбят, и ухо больше не будет синим. Теперь ступай и делай, как я сказала.

КРОЛИК. Сказав это, добрая колдунья исчезла, а принцесса побежала обратно к дворцу.

Но злые слова матери звучали в голове у принцессы гораздо громче, чем наставления доброй колдуньи.

КОРОЛЕВА. Я хотела другого ребенка, я хотела самого красивого и замечательного ребенка на всем белом свете.

КРОЛИК. Принцесса не могла забыть слов матери. Подарок доброй колдуньи тоже пришелся ей не по душе, и она спрятала его поглубже в карман. Принцесса смотрела из окна замка и мечтала стать самой красивой и замечательной принцессой на всем белом свете. А потом принцесса решила сбежать. Она больше не хотела оставаться в замке у матери, которая только и делала, что причитала с утра до вечера о своей горькой судьбе. Под покровом ночи принцесса выскользнула на дорогу и направилась к замку злого волшебника. Когда злой волшебник увидел, что по дороге идет принцесса, он вылетел ей навстречу. На нем была большая черная шляпа, он смеялся своим ужасным-преужасным смехом. Злой волшебник пообещал, что если принцесса подарит ему свой сильный характер, то он ей поможет. И принцесса, конечно же, с удовольствием согласилась. Было проще простого вынуть сильный характер из кармана и протянуть злому волшебнику. Злой волшебник тут же схватил сильный характер и приказал принцессе залезть в большую черную шляпу. Принцесса немного испугалась, но сделала все, как велел злой волшебник. И в тот же миг злой волшебник прикоснулся к шляпе волшебной палочкой, и принцесса пропала. А вместо нее из шляпы выскочил маленький белый кролик с большими белыми ушами. Кролик ускакал в лесную чащу, и злой волшебник засмеялся ужасным-преужасным смехом.

Я. Кролик растолковывает мне, что эта история – чистая правда и что это мне урок. Я не очень понимаю, что конкретно он имеет в виду. Кролик показывает мне фотографии, как в молодости он ходил на танцы. Маленькие зайчата играют на ковре. И вдруг в дверях появляется улыбающийся булочник с полной тарелкой для выпечки в руках.

БУЛОЧНИК. У кого тут день лакомств?

Я. Кошмар. К счастью, на этот раз я более находчива. Я беру пулемет и расстреливаю булочника, так что его голова превращается в кровавое месиво у кролика на полу. Наступает мертвая тишина. И потом я просто убегаю, и бегу, бегу, бегу…

3. Сейчас

ХОР. Девушка сидит напротив горного пейзажа. Какое у нее красивое платье и высокие каблуки! Слишком высокие, чтобы ужинать в одиночестве. Приятный мужчина ест ложкой суп и смотрит на девушку. Девушке отвратителен его взгляд, и она отворачивается. В это же время влюбленная пара делает заказ.

ВЛЮБЛЕННАЯ ПАРА. Розовое вино и пирожные.

ХОР. Они смотрят друг на друга и улыбаются. Они смотрят на маленького ребенка и улыбаются. Они целуются и улыбаются. Девушка смотрит на горный пейзаж и допивает все, что осталось в бутылках на столе.

Красивый мужчина.

Я. Я тащусь на работу в больницу. Продавщица меняет платья в витрине. И тут я вижу самое прекрасное платье на свете. Оно полностью белое, и только на талии украшение в виде красной ленты.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Тебе бы пошло.

Я. Что?

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Пойдешь на танцы. Я куплю тебе это платье.

Я. Продавщица кладет мое грязное вылинявшее платье в слишком красивый для него пакет.

ПРОДАВЩИЦА. Пожалуйста.

Я. Я запихиваю пакет в первый же мусорный бак на углу. И с этого момента все идет по-другому.

ХОР. Бам.

Я. В ушах у меня звучит глас судьбы. Мы идем с Красивым Мужчиной вниз по улице, и я чувствую, как люди оборачиваются нам вслед. Мы заходим на какую-то дискотеку. И я начинаю танцевать.

ХОР. Она танцует. Она танцует необузданнее всех. У нее золотые волосы и полные губы. Она танцует, и ее движения растворяются в музыке. На нее падает звездный дождь, глаза ее мерцают.

Я. Многие мужчины спрашивают, как меня зовут, но они глупы, и я им отвечаю:

ХОР. Белла-Барбара или Лучьяна-Риина-Бэмби-Сабина.

Я. Все мои мысли о Красивом Мужчине. Он опирается на игровой стол, смотрит на меня и усмехается.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Чего смотришь?

Я. Ты такой красивый!

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Я знаю. Пойдем.

Я. Красивый Мужчина берет меня с собой повсюду.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Я свожу тебя в боулинг…

ХОР. И на танцы, и за покупками, и в ресторан, и в горы, и на побережье.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Я отведу тебя в супермаркет…

ХОР…и на дискотеку. Я тебя прокачу, до гостиной и до кухни, уложу на диван.

Я. В компании Красивого Мужчины я совсем другая.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Ты моя зайка.

Я. Я зайка?

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Да.

Я. Ты ведь всегда будешь так меня называть?

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Конечно, буду, зайка.

Я. Он просит меня носить кофточки с рюшами и мини-юбки.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Кружевное нижнее белье и кожаные сапоги.

Я. Еще серьги-кольца. И пользоваться туалетной водой.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Мне все это нравится.

Я. Будни обретают волшебный блеск.

Только ради мужчины.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Фыррррррррррррр.

Я. Это крутая машина Красивого Мужчины.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Выйдешь здесь, ладно?

Я. Мне не хочется расставаться.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Я человек занятой.

Я. А-а-а.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Будь умницей, зайка. Я тебе скоро позвоню.

Я. Сестры смотрят на меня, когда я захожу внутрь.

СЕСТРА I. Ему вообще есть до тебя дело?

Я. У него есть машина.

СЕСТРА II. Он хорошо с тобой обращается?

Я. Мы с ним бываем всюду.

СЕСТРА III. Что ты в нем нашла?

Я. Он красивый.

СЕСТРА I. Что он нашел в тебе?

Я. С ним я прекрасна.

СЕСТРЫ. Женщине мало быть прекрасной.

Я. Почему же?

СЕСТРА I. Ты нарядилась только ради мужчины.

Я. Конечно. А ради чего еще женщинам наряжаться?

СЕСТРЫ. Это унизительно.

Я. Сестер, наверное, досада взяла, что я вдруг рядом с ними стала выглядеть шикарно.

Эротические фантазии.

Я. Я жду, когда позвонит Красивый Мужчина, и мечтаю о нашей встрече. У нас с ним могло бы быть, к примеру, так…

МУЖЧИНА. Женщина. Женщина как из эротических фантазий. Женщина надевает сетчатые чулки и подвязки, туфли на высоком каблуке. Затем женщина идет в красную комнату и замирает в свете ламп.

ЖЕНЩИНА. Мужчина. Мужчина заходит в красную комнату, посреди которой в свете ламп неподвижно стоит женщина. Мужчина смотрит на чулки и помаду, а потом опускает монету в специальную щель рядом с дверью, монета звякает.

МУЖЧИНА. И женщина начинает танцевать. Женщина танцует…

ЖЕНЩИНА. Мужчина смотрит.

МУЖЧИНА. А женщина танцует.

ЖЕНЩИНА. Мужчина смотрит.

МУЖЧИНА. А женщина танцует, женщина все танцует и танцует, пока не останавливается.

ЖЕНЩИНА. Тогда мужчина кидает новую монетку в специальную щель рядом с дверью, монета звякает…

МУЖЧИНА. И женщина танцует.

ЖЕНЩИНА. Мужчина смотрит.

МУЖЧИНА. А женщина танцует.

ЖЕНЩИНА. Мужчина смотрит.

МУЖЧИНА. А женщина танцует, женщина все танцует и танцует, пока не останавливается.

ЖЕНЩИНА. Тогда мужчина кидает новую монетку в специальную щель рядом с дверью, монета звякает…

Плейстэйшн.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Дррррррррррррррррррррррр.

Я. Алло?

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Наряжайся!

Я. Здорово! Я надеваю свое самое лучшее платье. Красивый Мужчина пригласил еще несколько приятелей. Они пьют пиво и играют в плейстэйшн.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Зайка, иди сюда, хочу тебя немного потискать.

Я. К счастью, мне можно сидеть рядом с Красивым Мужчиной. И следить за игрой. Красивый Мужчина очень хорошо играет. Он всегда выигрывает.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Зайка, ты приносишь мне удачу.

Я. А потом они развлекаются и смотрят порнушку. Я ухожу в другую комнату смотреть рекламу.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Зайка, ты чего там одна делаешь?

Я. Это моя любимая реклама.

Рекламная пауза.

НЕУДАЧНИЦА. Я сижу в шикарном ресторане в компании бесподобного мужчины. Он красивый и важный. Мы смеемся и пьем красное вино. Немного вина проливается мне на белое платье. Какой кошмар. Все кончено.

Я. Шикарный мужчина смотрит на женщину с отвращением и говорит…

МУЖЧИНА. Убирайся с глаз долой, грязная женщина.

Я. Звучит печальная музыка, и женщина убегает в слезах. Но, к счастью, все начинается сначала.

УСПЕШНАЯ ЖЕНЩИНА. Я сижу в шикарном ресторане в компании шикарного мужчины. Он красивый и важный. Мы смеемся и пьем красное вино. Немного вина проливается мне на белое платье. Какой кошмар! Хотя ничего страшного…

Я. Успешная женщина достает из сумочки какой-то пузырек.

УСПЕШНАЯ ЖЕНЩИНА. Совсем немного супер-пупер-мега-порошка – и всё снова в порядке.

МУЖЧИНА. Ты чистая женщина. Я буду тебя любить.

Я. Дальше мужчина целует женщину, звучит душещипательная музыка, и на них идет звездный дождь.

На танцы.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Я тебе скоро позвоню.

Я. Ты ведь ненадолго?

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Ты должна понимать и поддерживать меня.

Я. Да?

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Я человек занятой. Бизнес ждать не станет.

Я (себе). Помни, всегда будь красивой и привлекательной. Красивый мужчина занимается бизнесом, а бизнес ждать не станет.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Именно так. Ну, пока.

Я. Но дни идут, а Красивый Мужчина все не возвращается. Мое прекрасное платье выцветает на мне и снова становится грязным и ужасным, как то, которое я выкинула в мусорный бак на углу улицы. Хочется заплакать, но в ушах стоит голос Красивого Мужчины.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Ты же не будешь плакать?

Я. Может, и буду.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Из-за этого я стану чувствовать себя виноватым.

Я. Но ведь ты не будешь меня видеть.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Я вернусь совсем скоро.

Я. И я снова иду танцевать. Просто в свое удовольствие. Я наряжаюсь, и вот я снова красивая женщина. Я танцую без остановки. На дискотеке полно мужиков в кожаных пиджаках. Но я не смотрю на них. Я думаю только о Красивом Мужчине. Как бы я хотела, чтобы он сейчас был со мной! Но мужики в кожаных пиджаках смотрят на меня, и от этого я чувствую себя грязной. На мое чудесное платье пролился ром с колой, и я ухожу домой и дома плачу на полу в прихожей.

Пирог с крольчатиной.

СЕКС-БОМБА. Добрый вечер, девочки и мальчики! Сегодня мы приготовим замечательный пирог с крольчатиной.

Я. Секс-бомба берет на руки маленького кролика. И гладит его.

СЕКС-БОМБА. Кладем кролика на разделочную доску, вот так. Нож должен быть хорошо наточен.

Я. Кошмар. Почему Секс-бомба вдруг стала такой ужасной? Я пытаюсь переключить канал.

ХОР. Чик.

СЕКС-БОМБА. Затем разрезаем кролика на кусочки.

Я. Я в панике переключаю каналы.

ХОР. Чик. Чик. Чик.

Я. Но Секс-бомбу показывают по всем каналам.

ХОР. Чик. Чик. Чик. Секс-бомба разделывает кролика.

СЕКС-БОМБА. Вам понравится.

ХОР. Чик. Чик. Чик. Секс-бомба разделывает кролика.

Я. Кровь льется из сердца на разделочную доску.

ХОР. Чик. Чик. Чик.

Я. Я в ужасе. У меня больше нет кумира.

Лиссукка.

МАМА. Дрррррррррррррррррррррррррррррррр.

Я. Алло.

МАМА. Привет. Это мама… Решила тебе позвонить, давно уже не болтали.

Я. Угу.

МАМА. Ну, скажи хоть что-нибудь.

Я. Что сказать?

МАМА. Как у тебя дела?

ХОР. Девушка хочет рассказать все как есть. Снова стать маленькой.

Я. Да, ничего особенного.

МАМА. Я просто хотела сказать, что мы с папой очень тебя любим, хоть ты и не особо в это веришь.

ХОР. Слезы обжигают девушке глаза.

Я. Ты звонишь зачем-то еще?

МАМА. Да нет. Только за этим. А! Помнишь нашу соседку Лиссукку? Я тут столкнулась с ней на улице, давно ее не видела. Она тебе передавала большой привет. Милая она, эта Лиссукка.

ХОР. Девушка не может сдержать слезы, они текут по подбородку и капают под рубашку.

Я. Лиссукка идет по дороге. А я стою за поворотом с пулеметом в руках. Ее тело сотрясается от пулеметной очереди, ноги подкашиваются, и она валится в придорожную траву. Лиссукка лежит как сломанная кукла. Кровь хлещет из – под ее светлых волос, и земля становится красной.

4. Сейчас

ХОР. Девушка сидит напротив горного пейзажа. Какое у нее красивое платье и высокие каблуки! Слишком высокие, чтобы ужинать в одиночестве. Младший ребенок колотит ложкой по столу и кричит…

МЛАДШЕНЬКИЙ. Я хочу нормальный стул! Я не хочу сидеть на этом детском стуле.

ХОР. Мать семейства подходит к одиноко сидящей девушке, показывает на стул, девушка даже не успевает ничего сказать…

МАТЬ СЕМЕЙСТВА. Ой, спасибо большое, а то нас так много.

ХОР. Приятный мужчина смотрит на девушку. Она кажется ему такой одинокой. И…

НЕПРИЯТНЫЙ МУЖЧИНА. Ты сегодня без компании?

ХОР. Девушка не отрываясь смотрит на горный пейзаж.

НЕПРИЯТНЫЙ МУЖЧИНА. Ты выглядишь такой одинокой.

ХОР. Девушка так долго смотрит на горный пейзаж, что приятный мужчина пожимает плечами и уходит.

Стриптиз.

СЕСТРА III. У меня тоже как-то был один мужчина. Мы даже собирались пожениться. Но тот мужчина хотел устроить мальчишник.

СЕСТРА I. Мальчишник – последняя возможность для мужиков полапать других женщин.

СЕСТРА II. И если мужчина не устроит мальчишника, обида останется до конца дней, и он будет изменять своей жене.

СЕСТРА I. На мальчишнике одной стриптизерше намазали сливками между ног, а мужику напялили на голову картонную корону с бриллиантами.

СЕСТРА II. Бухие друзья кричали ура, а он с картонной короной на голове слизывал у нее оттуда сливки.

СЕСТРА I. Он чувствовал себя героем.

СЕСТРА II. Как раз в этот момент мы и появились.

СЕСТРА III. Тогда я увидела его другими глазами.

СЕСТРА I. Тот мужчина был королем вранья, и он был просто жалок.

СЕСТРА III. Так что я его бросила.

СЕСТРА II. Тут и сказке конец.

Стихотворение.

Я. Немного грустно, хочется написать стихотворение. Раньше я никогда не писала, но оказалось, что это совсем просто. Вот что у меня получилось.

ХОР.

Жил-был маленький кролик.

Он жил взаперти в белом доме.

У него была злая мама,

И злым был весь мир вокруг.

И я словно этот кролик,

Моя мама тоже плохая,

И я грущу и страдаю,

И мир для меня тюрьма.

Дома.

Я. Я еду навестить маму с папой. Замучила совесть, что я так плохо написала про маму в своем стихотворении. Она ведь все-таки моя мама.

ХОР. Отец моет машину во дворе. Мама что-то печет на кухне.

МАМА. Привет, молодец, что зашла.

Я. Мама смотрит на меня с любопытством. Чего ты так смотришь?

МАМА. Ничего.

Я. Нет, ты смотрела.

МАМА. Я просто смотрела, как ты выглядишь.

Я. Ну и как я выгляжу?

МАМА. Не знаю… Как-то по-другому.

Я. Как это – по-другому?

МАМА. Просто по-другому.

Я. Скажи, как?

МАМА. Не знаю… Может, красный больше идет темненьким. А у тебя еще такая кожа светлая.

ХОР. Девушка молчит. Сидит и смотрит на клеенку на столе.

МАМА. Скажи что-нибудь.

ХОР. На улице идет дождь. Отец полирует капот. И в этот момент дочь уходит от матери.

МАМА. Ты что, обиделась?

ХОР. Девушка закрывает за собой дверь и убегает.

ПАПА. Дочка, ты куда?

Я. Бедный папа. Он остался стоять у машины, его мокрые от дождя волосы прилипли ко лбу.

ПАПА. Ну вот.

Я. Я сюда больше не вернусь.

Губная помада.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Дрррррррррррррррррррррр.

Я. Слава богу, звонит Красивый Мужчина.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Возьми трубку.

Я. Конечно, я отвечу. Подожди, я только губы подкрашу.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Но ведь я тебя даже не вижу.

Я. Но я хочу с тобой говорить с накрашенными губами.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Зайка ты моя. Скучала по мне?

Я. Да.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Я был занят. Бизнес есть бизнес.

Я. Я так и поняла.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Но сейчас у меня хорошее настроение, и я бы с удовольствием с тобой встретился. Пойдем вечером в ресторан?

Я. Конечно, я приду.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Тогда в семь.

В ресторане.

Я. Мы садимся за уютный столик в углу. Напротив нас на стене картина с горным пейзажем. Красивый Мужчина заказывает мне все, что я хочу.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Я закажу для тебя икру и персики…

ХОР. Шампанское, клубнику, мороженое, яблоки, розы, миндаль.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. У меня отличное настроение.

Я. Он отлучается поиграть в рулетку, покурить с официантом сигару.

КРАСИВЫЙ МУЖЧИНА. Я сейчас вернусь.

5. Сейчас

Я. Красивый Мужчина и официант исчезают на улице. Я остаюсь одна. Смотрю на картину на стене. Все смотрят на меня. Я не знаю, куда отвернуться. Смотрю на дверь. Заходит какой-то неприятный тип, который не сводит с меня глаз. Он садится к стойке, хлебает суп и смотрит на меня своими противными глазенками. Еще какая-то влюбленная парочка улыбается рядом со мной.

ВЛЮБЛЕННАЯ ПАРА. Розового вина и пирожных!

Я. Потом ко мне подходит мать семейства и уносит стул красивого мужчины.

МАТЬ СЕМЕЙСТВА. Ой, спасибо большое, а то нас так много.

Я. Восемь раз пересчитываю красно-белые клеточки на скатерти. Допиваю все, что осталось на столе. Куда пропал Красивый Мужчина?

ПРИЯТНЫЙ МУЖЧИНА / НЕПРИЯТНЫЙ МУЖЧИНА. Ты сегодня без компании?

Я. Убирайся отсюда, страшное, уродливое, злое чудовище, думаю я. Убирайся, не то я тебя убью!

ПРИЯТНЫЙ МУЖЧИНА / НЕПРИЯТНЫЙ МУЖЧИНА. Ты выглядишь такой одинокой.

Я. Хочется убежать, но я загнана в угол.

ВЛЮБЛЕННАЯ ПАРА. Мы целуемся и целуемся, как будто сейчас откусим друг другу голову.

СЕМЬЯ С ДЕТЬМИ. Мы шумим и кричим так, что наши красные рты, как раскрытые птичьи клювы.

ПРИЯТНЫЙ МУЖЧИНА / НЕПРИЯТНЫЙ МУЖЧИНА. Я смотрю и смотрю на тебя, так что глазные яблоки сейчас лопнут и вытекут в горячий суп.

ХОР. Девочка хочет всех вас убить. Она хочет стрелять по вам так, чтобы брызги крови летели во все стороны. Девочка хочет превратить всех вас в кровавое месиво на полу ресторана. Она хочет стрелять до тех пор, пока не наступит гробовая тишина.

Я. Но я не стреляю. Это ничего не изменит.

ХОР. Девушка выходит на улицу. Она заворачивает пулемет в полиэтиленовый пакет и выбрасывает его в мусорный бак на углу улицы. Она берет в руки микрофон и говорит вам вот это…

Я. Собственно, это я и должна была вам сказать. (Поет.)

Я только и хочу неотразимой быть.

Быть маленьким зайчонком, в мужских руках согретым.

Хочу быть просто куклой, сожмешь – она пищит.

Фарфоровой зверушкой, что на окне стоит.

Быть женщиной с картинки, чтоб обо мне мечтали,

Танцовщицей хочу быть, чтоб все мной восхищались.

Хочу быть просто женщиной, любимой и желанной.

Я слышу глас судьбы у себя в голове. На этот раз он ошибся. Я буду красивой и привлекательной.

Зайка.

Я. Сегодня у красивого мужчины день рождения. Я сделаю ему обалденный сюрприз.

МУЖЧИНА. Женщина. Прекрасная женщина. Игривая женщина. Забавная и приятная женщина. На ней крошечные трусики с заячьим хвостом, заячьи ушки, а на губах розовая помада. Женщина смотрит на нас и улыбается. Она что-то задумала.

ЖЕНЩИНА. Мужчина. Темноволосый мужчина. Красивый мужчина. Важный и серьезный мужчина. Мужчина идет по улице в темном костюме.

МУЖЧИНА. У женщины есть розовая коробка. Она залезает в нее и закрывает крышку изнутри. На крышке большой бант с открыткой, в открытке написано: «Мужчине с любовью». Потом этот ящик отправляется по лесам, по долам, по городам и весям к самому дому, где живет мужчина.

ЖЕНЩИНА. Мужчина обнаруживает коробку у себя под дверью. Мужчина читает открытку, он совершенно не ожидал такого. Мужчина открывает коробку, а в ней маленький кролик, который выглядит совсем как женщина. Когда мужчина присматривается, то оказывается, что кролик и есть женщина, настоящая женщина в крошечных трусиках с заячьим хвостом, и с ушками, а на губах у нее розовая помада. И мужчина целует женщину…

МУЖЧИНА…а женщина целует мужчину.

Я. В этот момент их фотографируют.

ХОР. Чик.

Я. И мама получает эту фотографию в письме.

МАМА. Ой, какая фотография!

Я. Говорит мама.

ПАПА. Дочка, возвращайся домой.

Я. Говорит папа, на секунду показавшись из-под капота.

ХОР. А мужчина и женщина продолжают целоваться.

Сиркку Пелтола

Человечный человек

(Sirkku Peltola, Ihmisellinen mies, 2012)

Перевод с финского Анны Сидоровой

Действующие лица

КАРИ КУККИА, 60–65 лет, прежде работал секретарем отдела кадров в городском совете Кинтуа (был сокращен в связи с реорганизацией муниципалитетов). Исключительно доброжелательный человек, привыкший к размеренной благополучной жизни, сталкивается с новым для него опытом развода, безработицы и переезда из большого респектабельного коттеджа в съемную квартиру.

ДЖИМИ, около 35 лет, менеджер и кадровик в фирме, занимающейся импортом и реализацией бытовой техники («Робомэн»), склонен к азартным играм и чрезмерному употреблению алкоголя, старается выглядеть моложе, чем на самом деле.

ДЖЕСИКА, около 35 лет, коллега Джими, ценит комфорт, дорогие бренды, следит за тенденциями городской жизни, неглупа.

КАЛЕВИ МУХА, владелец квартиры, которую снимает Кари, в прошлом предприниматель, одинок, лысоват и излишне разговорчив.

ПЕТТЕРИ КУККИА, около 40 лет, временно работает в должности графического дизайнера в агентстве регионального управления, умен, но склонен к подчинению, интроверт, производит впечатление человека, подрастерявшего жизненные ориентиры.

ИРИС АРО-КУККИА, около 40 лет, координатор проектов в центре дополнительного образования, работает и учится, честолюбива и нетерпелива, заурядна, но с претензиями на исключительность.

РАЙСА КУККИА, школьница 14 лет, начитанная и сообразительная, страдает от издевательств одноклассников и тягот переходного возраста.

ПАУЛА СЕВОН, ранее Куккиа, 50–60 лет, работает на руководящей должности в фирме по продаже одежды, стильно одевается. Она нравится людям и знает, как их увлечь, в речи склонна к обобщениям, знает, что ей нужно и как этого добиться.

АННИ, 45–65 лет, безработная женщина, страдающая от социальной дезадаптации и психических проблем, одинокая, живет в доставшейся по наследству квартире в очень хорошем районе.

Несколько ОФИЦИАНТОВ (при необходимости).

Четыре мужские роли и пять женских.

Звуковой мир драмы многогранен, в нем воплощается интимное и обыденное, абсурдное и реалистичное. Герои пьесы – обычные люди, что отражено в ее названии.

Действие первое

Сцена первая

Собеседование на работу.

Кари Куккиа пытается устроиться на работу продавцом-дистрибьютором автоматических пылесосов. Сферой деятельности фирмы («Робомэн») является импорт и продажа пылесосов-роботов, у фирмы есть интернет-магазин, а также продавцы-консультанты по всей стране, фирма также занимается крупными проектами, связанными с автоматизацией процессов в промышленности.

Собеседование проводят два молодых менеджера Джими и Джесика. Кари приходит на собеседование с портфелем в руках. Солидный мужчина в годах, он всю жизнь проработал в отделе кадров городского совета, пока его должность не упразднили в связи с муниципальной реформой и он не остался без работы. Примерно в это же время от него ушла жена. Сын живет в другом городе, куда Кари предполагает переехать, если получит работу в фирме. До этого момента отношения с семьей сына были прохладными. Теперь же, когда жизненные обстоятельства Кари изменились, он хочет наладить более тесный контакт с семьей сына.

Атмосфера на собеседовании оскорбительна для Кари и до некоторой степени абсурдна, юный мир предпринимательства далек от той действительности, в которой живет главный герой. Кари старается держаться бодро и моложаво, даже несколько подобострастно, так как очень нуждается в работе. Развод и безработица привели к тому, что социальный статус героя рухнул. Бывшая жена не спешит продавать их сравнительно новый и дорогой коттедж, говоря, что ждет подходящего покупателя, который будет готов заплатить реальную цену. Она живет в доме со своим новым мужем, а добросердечный Кари не требует своей доли.

ДЖИМИ. Ну а теперь этот пенсионер. Опыт работы… что тут у нас… секретарь кадрового отдела городского совета, тридцать лет с гаком. Ворох всяких курсов и прочей ерунды. Ну да, ну да.

ДЖЕСИКА. Давай посмотрим. Может быть, вполне себе живчик, раз все еще ищет работу? Бывают такие обаятельные дедули, которые бывают на удивление хороши для возрастной клиентуры.

ДЖИМИ. Кто его знает. Окей.

Нажимает на кнопку вызова, входит виновато и несколько заискивающе улыбающийся мужчина в отглаженных брюках и с портфелем в руках. Весь его облик отсылает к миру прошлого, который полностью противоположен мирку и облику менеджеров, проводящих собеседование.

КАРИ. Добрый день. Кари Куккиа. Здравствуйте.

ДЖИМИ. Джими.

ДЖЕСИКА. Джесика.

КАРИ. Очень приятно. Ну вот.

ДЖИМИ. Присаживайтесь.

КАРИ. Ах да. Ну вот.

ДЖИМИ. Угу.

КАРИ. У меня здесь оригиналы дипломов и сертификатов. У вас ведь там только копии. Так что если вы хотите увидеть оригиналы, то вот. Все здесь, да. Должны быть все. Подлинники.

ДЖЕСИКА. Копий достаточно.

КАРИ. Ну да, ну да. Но если хотите проверить. То вот здесь в портфеле. Все здесь.

ДЖИМИ. Хорошо, хорошо. У вас немалый багаж за спиной. Дипломы и послужной список.

КАРИ. Ну да. Да что теперь об этом.

ДЖИМИ. Приличная карьера. Как говорится, лонг вэй ту Калифорния.

КАРИ. Ну да, ну да.

ДЖИМИ. Взяли кого-то помоложе или почему?

КАРИ. Нет-нет, я там в резюме, по-моему, написал…

ДЖИМИ. Окей, окей. Наверняка написали. Ну а если своими словами?

КАРИ. Да ничего особенного, просто слияние муниципалитетов. Многое поменялось. Новые назначения, новые веяния. Вполне объяснимо, что им пришлось упразднить должность, ну вы знаете, новые модели управления и так далее… Так что в данной ситуации мои знания и умения оказались как бы и не нужны, вот. И в целом серьезные перемены в жизни, и так получилось, что я как бы добровольно отказался от занимаемой должности и… решил вот попробовать что-то новое для себя и переехать сюда. Сын с семьей живет здесь, в этом городе, будет возможность поближе познакомиться с внучкой и теснее общаться с ними, особенно теперь, после развода, хотя по сути мы и не ругались даже, и вообще у нас хорошие отношения, и любовь, но у жены, или, как говорится, теперь уже бывшей жены, тоже новые веяния, новые потребности и желания, так что и у меня в этой связи все по-новому, и вот. Как бы добровольно или, точнее, одно следовало за другим. Говорят ведь, что даже выращенный в садке лосось может поплыть в другую сторону.

ДЖЕСИКА. Это к чему?

КАРИ. Против течения или даже перепрыгнуть через плотину. Это я в качестве сравнения употребил. Что всему еще можно научиться. Чему угодно. Даже если что-то совсем новое.

ДЖИМИ. Окей.

ДЖЕСИКА. Квартиру здесь уже присмотрели?

КАРИ. Да, да, уже присмотрел. Скромная однушка, но хороший район. Легко добираться до центра. Так-то я в самом центре и не хотел бы жить, а потом автобусы ходят регулярно, природа рядом, и вообще. Вид красивый.

ДЖИМИ. Окей.

ДЖЕСИКА. Черт, мне же вчера по мейлу пришел один документ, а я забыла ответить. По поводу предстоящего промоушена (Смотрит в ноутбук.) Помнишь того чувака с безумным хайером. Жесть.

ДЖИМИ. Лучше не напоминай, плииз. Окей. Итак, Карик.

КАРИ. Кари.

ДЖИМИ. Ха?

КАРИ. Без «к» на конце. В начале, конечно, есть. Но одной достаточно.

ДЖИМИ. Хорошо, Кари. А как вы сами себя охарактеризуете? Какой ваш самый успешный проект? Из последних?

КАРИ. Ну да. Так-то оно так. Проект… Дело в том, что работа в городском совете – она как бы основывается на более долгосрочном мировоззрении, а потому стоит рассматривать ее несколько в ином ракурсе, чем здесь у вас, в мире бизнеса, но если говорить о проценте удовлетворенности, то показатели нашего муниципалитета хоть и скромные, но в целом падения показателей не было. Если же сопоставить с развитием общества в целом, то…

ДЖЕСИКА. Уфф, все в ажуре с цифрами… (Смотрит в ноутбук.) В общем, пронесло.

ДЖИМИ. Итак.

КАРИ…тогда в этом смысле мою работу в некотором смысле можно считать вполне успешной. Даже в самые последние дни, хотя, конечно, все эти изменения наложили свой отпечаток. Но в общем. Опрос на предмет удовлетворенности работой был проведен, и если говорить о собственном вкладе, то составленный мной опросник был впоследствии использован и в соседнем муниципалитете, так что в целом получился детальным и доступным, и, значит, можно сказать, что да. Успешный.

ДЖЕСИКА. Ну а каковы все-таки ваши сильные стороны?

ДЖИМИ. Вкратце.

ДЖЕСИКА. Буквально несколько слов.

КАРИ. Ага… Дружелюбие. Верность… Двух достаточно?

ДЖИМИ. Еще немного.

КАРИ (задумчиво). Вера в будущее. Прилежание. Веселый характер, но это немного перекликается с дружелюбием. Еще обучаемость. И огромное желание приступить к работе.

ДЖЕСИКА. Это уже целые предложения.

КАРИ. Работоспособность, хотя это как бы синоним прилежания, но хочу сказать, что мне действительно нужна работа.

ДЖЕСИКА. Почему вы считаете, что эти перечисленные вами качества помогут вам именно в этой работе?

КАРИ. Ну, все они необходимы в работе торгового агента. Надо быть позитивным и любить людей.

ДЖИМИ. Это уже новые качества, или их уже называли.

КАРИ. По сути те же самые, я просто употребил другие слова. Но я с удовольствием встречаюсь с новыми людьми и…

ДЖЕСИКА. Но вам придется много времени проводить в одиночестве. Все эти поездки.

КАРИ. Это меня совсем не беспокоит. Мне нравится. Нравится быть и одному тоже.

ДЖЕСИКА. Физическое здоровье, справитесь ли?

КАРИ. Здоровье отличное. Совсем немного повышен холестерин, но пью таблетки, соблюдаю диету и много двигаюсь. Так что все под контролем.

ДЖЕСИКА. Придется носить тяжести. По лестницам вверх-вниз. Тяжело.

КАРИ. Силы есть. Лестница – не проблема.

ДЖЕСИКА. Да?

КАРИ. Суставы в порядке. Чемпион области в молодости.

ДЖИМИ. В каком виде?

КАРИ. 3000 метров с препятствиями.

ДЖИМИ. Окей.

КАРИ. Еще с тех времен у меня хорошая физическая форма. Основа была заложена.

ДЖИМИ. Окей.

ДЖЕСИКА. Мы думали взять на это место кого-нибудь немного, да что говорить, гораздо моложе вас.

КАРИ. Ммм.

ДЖЕСИКА. Это сейчас модный девайс, и может сложиться неправильный имидж, если его будет представлять мужчина в годах.

КАРИ. Да, конечно, но все же еще несколько лет впереди и настрой у меня правильный.

ДЖЕСИКА. Сложная ситуация.

ДЖИМИ. Да, сложная, так и есть.

КАРИ. Может, хотя бы на испытательный срок? Вы увидите. Я смогу. У меня правильный настрой.

ДЖИМИ. Ммм.

КАРИ. Мне очень нужна работа.

ДЖЕСИКА. Сложно.

КАРИ. Я буду хорошо продавать.

ДЖЕСИКА. Сложно, сложно, сложно.

КАРИ. Хотя бы три месяца. Попробуйте.

ДЖИМИ. Нам надо посоветоваться.

ДЖЕСИКА. Ха?

ДЖИМИ. Подождите немного в коридоре.

КАРИ. Конечно, конечно. Спасибо.

Кари уходит.

Сцена вторая

ДЖЕСИКА. Что за непонятки?

ДЖИМИ. У меня вдруг щелкнуло. Что-то есть в этом дедуле. Это что-то может сработать, в определенной группе клиентов. Сама же говорила.

ДЖЕСИКА. Ты серьезно?

ДЖИМИ. Испытательный срок. Посмотрим, как пойдет. Есть ведь такие пенсионеры, у которых денег куры не клюют, которые предпочитают отдыхать и наслаждаться жизнью, а не пылесосить. Особенно женщины. Мужики, вишь ли, откидывают коньки, как только выходят на пенсию. А потом, некоторые молодые дамочки могут почувствовать в его присутствии некую защищенность и безопасность. Погоди, не возражай. Пусть попробует.

ДЖЕСИКА. Я не понимаю, к чему все это. Риск все-таки большой.

ДЖИМИ. Но согласись, что что-то есть в этом папуле.

ДЖЕСИКА. Мне своего папули хватает за глаза и за уши…

ДЖИМИ. Ну да, он, конечно…

ДЖЕСИКА…так что меня этим не проймешь. По мне так все эти старики вызывают одну только жалость.

ДЖИМИ. Но в этом-то и прикол. Многие будут покупать из жалости.

ДЖЕСИКА. Не знаю. Должна тебе признаться… только не смейся… но я совсем не хочу иметь дело со стариками. В них есть что-то затхлое, как в больнице или в церкви. Все эти шмотки и запахи. То есть, конечно, старики есть старики, и пусть будут, но не обязательно же вместе с ними работать.

ДЖИМИ. Притормози, Джесика. (Смеется.)

ДЖЕСИКА. Нет, я ничего не имею против старшего поколения. Сама уже далеко не девочка. Средний возраст, ну по всяким там таблицам.

ДЖИМИ. Каким таблицам?

ДЖЕСИКА. По психологии, знаешь же, как там бывает: начало, середина, конец.

ДЖИМИ. Ну, тебя это не касается.

ДЖЕСИКА. Да уж точно. Прекрати подлизываться.

ДЖИМИ. Окей, но у меня внутреннее чувство. Что стоит попробовать. У нас ведь в основном одна молодежь. Давай посмотрим, как дедуля справится. Пару-тройку месяцев. Не рухнет наша контора от этого.

ДЖЕСИКА. Ох уж эти твои внутренние чувства.

ДЖИМИ. Кам он, Джесика. Притормози. Слышишь.

ДЖЕСИКА. Окей, окей.

ДЖИМИ. У меня, наверное, это все из-за моего собственного деда. Я обещал отвезти его, пока он еще жив, куда-то к черту на кулички – в Калевалу в Карелии. Ему стукнуло в голову, что он должен увидеть то место, где остались его ноги. Во время войны. А я все никак не соберусь, и меня это гложет. Конечно, не все так просто, надо организовать машину, в которую войдет инвалидное кресло, медсестру и так далее, да и денег уйдет прилично.

ДЖЕСИКА. Ладно, три месяца.

ДЖИМИ. Йес.

ДЖЕСИКА. И зарплата стажера.

ДЖИМИ. Йес.

ДЖЕСИКА. Йес, йес, йес, но все напрасно… напрасно… (Напевает.)

Джими нажимает кнопку вызова.

Сцена третья

Съемная квартира.

Кари наводит порядок в квартире, в гости заходит хозяин квартиры Калеви, одинокий холостяк, бывший владелец фирмы по организации переездов. С тех времен у него осталась доставшаяся по наследству коллекция живописи. Калеви ведет себя как дома, абсолютно непринужденно и даже развязно, возможно, он в кальсонах. Кари безуспешно пытается дозвониться до сына и поэтому немного расстроен. Он переживает из-за холодности в отношениях с сыном.

КАЛЕВИ. Можно сделать ремонт. За свой счет. Но зато все что угодно. Тут ведь можно многое изменить, не особо напрягаясь. Если, конечно, есть желание сделать что-нибудь такое-эдакое. Впрочем, что говорить, домашний уют и кошке приятен.

КАРИ. Хороший район.

КАЛЕВИ. Главное – это идеальное соотношение цены и качества. Я давно слежу за рынком недвижимости в этом районе, так что тут все по-честному, жалеть не придется, если, конечно, вообще именно однокомнатная нужна и чтобы сауна в доме.

КАРИ. Вот как.

Разбирает коробки и, возможно, не прерывая речи Калеви, приносит откуда-то какие-то пластиковые пакеты.

КАЛЕВИ. Стоит сходить полюбоваться.

КАРИ. Да-да, я по правде еще не ходил…

КАЛЕВИ. В прошлом году как раз панели поменяли. Теперь высший класс. Не воняет многовековым потом и вообще. Совсем другой дух. Отличная вентиляция. Ни в жизнь не догадаешься, что каменка электрическая, если не знать.

КАРИ. Да-да…

КАЛЕВИ. Там словно во рту у коровы. Тепло и влажно. И вениками можно париться.

КАРИ. Надо же.

КАЛЕВИ. Не во всех саунах можно. Кое-где такие чистюли живут, что ни-ни. У нас, слава богу, можно стегать сколько хочешь, пока кожа не облезет. Главное – убрать потом после себя.

КАРИ. Что?

КАЛЕВИ. Остатки кожи. (Смеется своей шутке.) Только самые большие листья. Бывает ведь, что они вовсе не отрываются. Если веник сделан в правильное время, то листья держатся. Скорее рука отвалится, чем лист оторвется. Если веник хороший.

КАРИ. Ммм.

КАЛЕВИ. Так-то. Сам-то я веником парюсь только на Рождество и Иванов день. Тогда только и хватает сил заморачиваться. Теперь ведь и лесов таких нет. Где можно резать веники. Машина нужна. В автобус же с вениками не полезешь! Такая жизнь пошла.

КАРИ. Ммм.

КАЛЕВИ. Мне нравится, когда соседи между собой общаются, хотя так теперь вышло, что я хозяин. Что говорить, у меня теперь времени много, после того как фирма разорилась. Хорошее дело было – услуги по переезду, а теперь финнам в этой сфере делать нечего, эстонцы заполонили весь рынок, а у них и оснащение лучше, и длинный рабочий день. Где уж с ними тягаться! Какое-то время еще держались на продаже картин, коль уж подвернулось такое дело и недорого. Семьсот пейзажей. Все немного с разного ракурса, но в принципе один и тот же вид. Не знаю уж, какого черта это было задумано.

КАРИ. Все одного автора?

КАЛЕВИ. Кто его знает. Но все довольно одинаковые. Но я, сам понимаешь, не специалист…

КАРИ. А подписаны все одинаково? И как вообще?

КАЛЕВИ. Ну все в хороших рамах. Таких массивных и чертовски тяжелых.

КАРИ. А-а. Ну.

КАЛЕВИ. Часть картин я всучил в нагрузку при продаже брезента. Но еще четыре подвальные ячейки завалены до отказа. Кстати, сюда бы тоже картина не помешала. Если искусство нравится. Пейзаж. Очень недорого.

КАРИ. Сейчас совсем нет лишних денег. Режим экономии. (Вертит в руках телефон.) Пытаюсь вот дозвониться.

КАЛЕВИ. Все в порядке, совсем не мешаешь. (Достает из кармана банку пива, пьет.) Звони-звони.

КАРИ. Ну да. (Снова набирает сына, ждет ответа.)

КАЛЕВИ. Но все же стоит на них взглянуть. Я могу показать. Когда захочешь.

КАРИ. Ммм.

КАЛЕВИ. Чего-то не отвечает.

КАРИ. Ммм.

КАЛЕВИ. А автоответчик не срабатывает?

КАРИ. Похоже, что нет.

КАЛЕВИ. Тогда придется еще раз набрать.

КАРИ. Ммм.

КАЛЕВИ. По работе?

КАРИ. Да нет. Сыну.

КАЛЕВИ. Увидит же, кто звонил.

КАРИ. Ну да.

КАЛЕВИ. Перезвонит.

КАРИ. Обычно не перезванивает. Хотя иногда, конечно, звонит.

КАЛЕВИ. Что ж. Теперь все такие занятые. Работа и все такое.

КАРИ. Это да.

КАЛЕВИ. Требует сил и времени.

КАРИ. Это точно.

КАЛЕВИ. И потом семья, если есть?

КАРИ. Есть. Дочь и потом жена, конечно. Ну или. В общем тоже.

КАЛЕВИ. Поди, дедушкина любимица? Дочка-то?

КАРИ. Конечно. Вот только. Редко видимся. Жили в разных городах. Раньше. Не часто виделись. Теперь вот будет больше возможностей.

КАЛЕВИ. Какого возраста?

КАРИ. Четырнадцать, вроде как.

КАЛЕВИ. Да, нелегко.

КАРИ. Ммм. В каком смысле?

КАЛЕВИ. Не особо уже дедушки нужны.

КАРИ. Ну это-то да, наверное. Может быть.

КАЛЕВИ. Начинает, черт побери, мир открываться. И потом мальчики-девочки, и пошло-поехало. Зов джунглей. Танцы-жманцы.

КАРИ. Ну да.

КАЛЕВИ. Конечно, бывает по-разному. Переходный возраст. У меня вот был мопед. Он был для меня всем. Ох, уж я с ним возился. Даже сейчас смог бы во сне и наладить, и собрать. Эх, блин, а у тебя был мопед?

КАРИ. Не, не было. В городе жили, и вообще.

КАЛЕВИ. Даже представить себе не могу. У нас все строилось на мопедах. Абсолютно все. У кого не было мопеда, на тех девки даже не смотрели. Эх, куда же я, черт, договор положил?

КАРИ. По-моему, убрал в карман.

КАЛЕВИ. А у меня ведь был такой, с узким седлом. Их было не так много в округе. А чего сам к ним не съездишь?

КАРИ. Да как-то. Без предупреждения.

КАЛЕВИ. Ну, к собственному сыну-то можно.

КАРИ. Наверное, да…

КАЛЕВИ. Съездил бы.

КАРИ. Как-то у нас не принято. То да се. Да и отдалились мы.

КАЛЕВИ. А что такое?

КАРИ. Сложно сказать. Толком даже не знаю… Жили в разных городах. Как я уже говорил. Вроде как по мне и не скучали, да и самому было некогда. И нельзя же навязываться. Хотя мы скучали, конечно. Но все уже взрослые люди. И, наверное, это было неправильно. Не могу слов подобрать. Неприятно все это. Пытаюсь вот теперь сблизиться и быть в помощь. Поэтому и переехал, чтобы жить в одном городе. Видеться с внучкой и… Просто быть рядом. Свою жизнь мы уже, так сказать, прожили, ну в том смысле, что развод и смена работы. Что нет теперь иллюзий на этот счет…

КАЛЕВИ. Ну да. Так оно бывает. У меня давно уже не было ни с кем отношений, так что в этом смысле я плохой советчик. Женщины с детьми, правда, были. Конечно, к ним прикипаешь, хоть своих и нет. Но одно знаю, хоть сам я и не семейный человек, похоже, что это заложено в человеческой природе у всех. Гнездо и яйца. Для меня же это место заняло пиво, такой вот дьявол. И все прошло стороной. Это я тебе как мужик мужику говорю. (Чуть не плачет.) Все вокруг как-то разбежались. Я четыре года платил за телефон только абонентскую плату. Каждый месяц. Ни одного звонка. Могу показать, если не веришь. Поставил личный рекорд. Ни одного телефонного разговора. Не всякому о таком расскажешь… но ты располагаешь… Ярик.

КАРИ. Кари. Надо же, Яриком меня еще не называли. Впрочем, неважно.

КАЛЕВИ. Кари. Поди редкое имя. Никого с таким именем раньше не встречал. А вот Ярики были.

КАРИ. Ммм.

КАЛЕВИ. Ты… как бы сказать… умеешь слушать. Что ты будешь продавать?

КАРИ. Бытовую технику. Автоматическую. Для уборки дома. В общем-то пылесосы. Автоматические пылесосы. С аккумулятором.

КАЛЕВИ. Надо ж. Ты прям мастер.

КАРИ. Да не, я просто…

КАЛЕВИ. А какой марки?

КАРИ. «Ред Дэвил 313».

КАЛЕВИ. Не слышал. Но номер как у Дональда Дака.

КАРИ. Э-э-э?

КАЛЕВИ. Номер. Фри-ван-фри.

КАРИ. Ах, ну да. Вон что.

КАЛЕВИ. И работает?

КАРИ. Ну да. Удобно. Лучший на рынке. Встроенная камера, чтобы ориентироваться в пространстве. Быстрая и регулярная уборка. Гарантия два года, не натыкается на предметы. Виртуальные настенные маячки входят в комплект. Товарищ аккуратный, мебель не повредит. Не боится ковров с длинным ворсом и признан самым стильным пылесосом-роботом всех времен. «Ред Дэвил» выполнит за вас ту работу, которую вам совсем неохота делать. К тому же сделает это на отлично. Другие роботы случайным образом меняют направление, натыкаясь на препятствия, но «Ред Дэвил» двигается продуманно, как землемер на поле.

КАЛЕВИ. Надо же, какая машина!

КАРИ. «РД» без труда преодолевает пороги, провода и края ковров. Вычисляет лестницы и может быть запрограммирован на исключение из программы уборки той или иной комнаты. По вашему желанию он может также оставить нетронутым незаконченный вами пазл и заснувшего на полу мужа. «Красный дьявол» умеет самостоятельно возвращаться на базовую станцию для подзарядки, после чего продолжит уборку с того места, на котором остановился. «“РД-313” – гарантированная чистота».

КАЛЕВИ. Ну и как идет торговля?

КАРИ. Неплохо. Но всегда есть что улучшить. Надо только верить и радоваться жизни.

КАЛЕВИ. Так и есть. Очень точно подмечено. За это. (Поднимает банку с пивом.) Не отвечает?

КАРИ. Пока нет.

КАЛЕВИ. Вот черт.

Кари находит в коробке стакан, который искал в течение всей сцены.

КАРИ. Вот, удобнее пить, чем из банки.

КАЛЕВИ. Спасибо, Ярик.

КАРИ. Я как бы это…

КАЛЕВИ. Мастер.

КАРИ. Да нет, в общем, будь как дома.

Музыка.

Сцена четвертая

Кафе.

Кари встречается в кафе с бывшей женой. Паула – стильная женщина словно совсем из другого мира. Моложавая, быстрая, с чувством стиля, знанием моды и предпринимательским чутьем, возможно, не лишена творческого начала. Она энергична и неотразима. Кари по-прежнему влюблен в Паулу, но смирился со своим положением брошенного мужа. Он не желает ей зла. Паула живет в их бывшем доме со своим новым мужем. Она не хочет продавать дом до тех пор, пока не будет уверена в том, что ей предложили за него хорошие деньги. Кари готов подождать, хотя и вынужден ютиться в съемной однушке (сначала у него не было работы, да и теперь зарплата невысокая). У Кари есть мечта – собрать денег на поездку в Доминиканскую Республику, где они когда-то вдвоем с Паулой провели романтический отпуск. Паула немного опоздала, Кари поднимается, чтобы помочь ей сесть. Раздаются обычные для кафе звуки.

ПАУЛА. Извини, проблемы с парковкой. Ну ты же меня знаешь. Давно ждешь?

КАРИ. Совсем немного.

ПАУЛА. Кофе уже выпил?

КАРИ. Да, но давай еще выпьем, я принесу?

ПАУЛА. Да не, не надо, мы обедаем с Мариком, он уже ждет меня, а кофе, сам знаешь, перебивает аппетит.

КАРИ. Тогда, может быть, минералку или пончик?

ПАУЛА. Да вот же вода на столе.

КАРИ. Вот как. А я бы угостил. С удовольствием.

ПАУЛА. Да, сиди-сиди.

КАРИ. Вот. Давно не виделись. Хорошо выглядишь.

ПАУЛА. У тебя-то как дела?

КАРИ. У меня. Да что у меня. Все хорошо у меня. Очень хорошо.

ПАУЛА. Как квартира?

КАРИ. Полезно для разнообразия пожить в многоэтажке. Свои плюсы.

ПАУЛА. Ммм. А мы тут с Мариком говорили, что когда будем переезжать из нашего дома, то скорее всего присмотрим что-нибудь в историческом центре. Обязательно функционализм 30-х годов, последний этаж, окна на обе стороны и потолки не меньше четырех метров. Пара балконов. Да-да.

КАРИ. Неплохо, неплохо.

ПАУЛА. На самом деле в этих вопросах Марик даже принципиальней, чем я. Абсолютно несгибаем. И надо сказать, у него всегда были на это средства и возможности. (Легко и заливисто смеется.)

КАРИ. Ну да, ну да. Хорошо, когда знаешь, чего хочешь.

ПАУЛА. Марик действительно знает. Это у него в крови. Такие вещи очень глубоко сидят. А Марик, он очень пробивной.

КАРИ. Ну да.

ПАУЛА. И все же. Может быть, и я тоже? Разве нет?

КАРИ. Да, конечно.

ПАУЛА. Как у тебя с работой? Это то, что ты хотел? (Звонит телефон.) Прости, не могу не ответить. Ну привет. Да нет, я недолго. Просто парковку было тяжело найти, и потом задержалась там немного, а у тебя конференция, что ли, уже закончилась? А, ну здорово. Да, увидимся там, я недолго. Да, да, конечно, и я тебя, чмок.

КАРИ (смотрит на Паулу, небольшая пауза). Да нет. Все в порядке. Хорошая атмосфера и много встреч. Интересно.

ПАУЛА. А зарплата как? Хотя это, конечно, уже не мое дело. Хотя ты ведь теперь со всем справишься? Даже если мы в ближайшие пару лет не будем продавать дом?

КАРИ. Так вы?.. Ну что же, справлюсь. Справлюсь, конечно. Мне же много не надо. Расходы маленькие. Вот, значит, как.

ПАУЛА. Тут причина одна, и очень простая: сейчас продавать абсолютно невыгодно. Ничего на этом не выиграть. А ведь дом уникальный, спроектирован с любовью и знанием дела. Его должен купить тот, кому он действительно будет нужен и кто будет готов заплатить любую цену. И такого покупателя вообще-то стоит дождаться. Так приятно, что ты относишься ко всему этому с таким пониманием.

КАРИ. Ну конечно.

ПАУЛА. Что готов подождать.

КАРИ. Да ладно.

ПАУЛА. Марик вот тоже уже просто влюбился в наш дом.

КАРИ. Ну здорово.

ПАУЛА. Только гараж перестроил и облицовочные панели поменял.

КАРИ. Вот как? А что с ними не так?

ПАУЛА. У Марика особые требования к обслуживанию машины и всему, что с этим связано. Порядок, вентиляция, водопроводные краны и круглые окна.

КАРИ. Круглые окна?

ПАУЛА. Ну это уже не с машиной, а с детскими воспоминаниями Марика. У них дома было круглое окно. Ностальгия.

КАРИ. А, ну тогда конечно. А что с панелями-то?

ПАУЛА. Марик решил, что вертикальные панели смотрятся гораздо лучше. Он считает, что это ошибка архитектора – выбрать горизонтальные для дома таких пропорций.

КАРИ. Надо же? Вполне может быть. Никогда не задумывался об этом.

ПАУЛА. Надо признаться, я тоже никогда не задумывалась. (Смеется.) Но теперь, когда панели вертикальные, то, надо сказать, разница очень большая. Просто огромная. Масштабная.

КАРИ. Вот как. Вот как.

ПАУЛА. Вот подожди, увидишь, не поверишь. Есть ли у меня тут фотка на телефоне… плохо, конечно, видно… но вот эта хорошая. (Показывает.)

КАРИ. Ну да. Совсем.

ПАУЛА. Просто невероятно, да? Пропорции совсем другие.

КАРИ. Ну да. Хорошо смотрится. А как там теплица, помидоры, огурцы? Мартти, ну то есть Марик, ими не интересуется?

ПАУЛА. Не, у Марика нет на это времени. Пока только в проекте. Мы думали, что можно было бы посадить виноград и потом делать вино. Но все пока только в мечтах. (Снова легко и заливисто смеется.)

КАРИ. Там сейчас очень неприхотливые сорта. Подойдут для начинающих и для тех, у кого мало времени. И система полива очень простая. Я могу подсказать, если что, и даже подготовить рассаду следующей весной, почему нет. Проращу на подоконнике и потом уже подготовленную передам вам. Например, «Джемини Ф1» очень выносливый сорт. Дает урожай, даже если погода не ахти. Но прищипывать, конечно, надо. Тут уж ничего не поделаешь, но достаточно хотя бы раз в неделю – или даже реже. А потом есть еще один очень сильный и проверенный сорт «Радость огородника». Плоды большие и сочные, считается чуть ли не самым лучшим сортом на свете, и тоже…

ПАУЛА (прерывает его). У него нет на это времени.

КАРИ. Что ж. Нет так нет. А ведь помидоры-то вкусные. В магазине таких не бывает. Разве что летом на рынке, и то не везде. В этом смысле, конечно, жаль.

ПАУЛА. Ну по крайней мере, сейчас. Лекции по всему миру и планы расширения. Может быть, на пенсии. Может быть. Впрочем, вряд ли и тогда. Тогда мы, наверное, будем много путешествовать. Даже больше, чем сейчас.

КАРИ. Ммм. Я вот тоже откладываю.

ПАУЛА. Да?

КАРИ. На поездку.

ПАУЛА. Здорово.

КАРИ. В Доминиканскую Республику.

ПАУЛА. Почему именно туда?

КАРИ. Не знаю… Но ведь это была чудесная поездка в свое время.

ПАУЛА. Да, но ведь ты там уже был. Съездил бы куда-нибудь еще.

КАРИ. Прекрасные воспоминания. Лагуны полуострова Самана.

ПАУЛА. Такие, знаешь ли, есть во многих местах.

КАРИ. Гигантские коралловые рифы и подплывающие к берегу поющие киты.

ПАУЛА. Кари, Кари, этих рыб в Тихом океане пруд пруди.

КАРИ. Разве ты не помнишь, как они пели?

ПАУЛА. Разве они пели? Мне кажется, нет. А вот на Соловках киты действительно поют. В Белом море.

КАРИ. Нет, они и в Самане пели. В этом я абсолютно уверен. Жаль, что ты не помнишь. Ранящий сердце голос. (Пытается повторить.) Что-то в этом роде, сложно передать. Абсолютно непередаваемый мир звуков… ууааааа!

ПАУЛА. С Петтери встречался?

КАРИ. А браслет из настоящих морских жемчужин. Его-то ты помнишь. Мы купили его на той чудесной торговой площади в Санто-Доминго.

ПАУЛА. А нас тогда, похоже, надули, дорогой. Настоящий жемчуг нигде не купить так дешево.

КАРИ. Ты тогда только что сказала, что беременна. Чудесный день на берегу и прекрасная новость. Я не помню, когда еще я был так безгранично счастлив от осознания того, что у нас будет настоящая семья и что мир так прекрасен. Или того, что никогда не мог представить себе такого полного счастья… и такой красоты… и… и браслет тогда тоже был… казался… невероятно красивым и…

ПАУЛА. Made in Hong Kong. (Снова заливисто смеется.)

КАРИ. Может быть. Вполне. Но красивый ведь, не отнимешь. И атмосфера такая прекрасная.

ПАУЛА. Где?

КАРИ. На площади. Старик и осел. И как мы смеялись: не могли понять, кто издает более смешные звуки…

ПАУЛА. Значит, не встречался, да?

КАРИ. Не успел еще. Но он придет в гости. Мы как бы уже договорились.

ПАУЛА. Мы тоже какое-то время не виделись: у Ирис были курсы помимо работы, и она вся была на взводе, а у Райсы пубертат. Непростое времечко. К счастью, уже все позади. (Снова заразительно смеется.) Game over. Так, значит, Петтери обещал зайти, да? Надо же. Прямо к тебе домой, да?

КАРИ. Был такой разговор. Видишь ли, у Ирис то одно, то другое, и у Райсы тоже что-то, и он сказал, что лучше сам заедет ко мне, чем я к ним, заскочит, когда будет время. Позвонит. Или отправит СМС. (Проверяет на всякий случай телефон, не было ли звонка.)

ПАУЛА. Это хорошо, что вы сможете теперь больше времени проводить вместе. Раз живете в одном городе.

КАРИ. Ну да, и я о том же. Отправит эсэмэску, как получится. Как будет время.

ПАУЛА. Хорошо.

КАРИ. У меня тоже теперь времени не так-то много.

ПАУЛА. Это почему?

КАРИ. Из-за работы. Много работы в вечернее время. Длинный рабочий день.

ПАУЛА. Зря ты снова мечтаешь о Доминикане. Ведь есть же в Карибском море и другие места, или, например, острова в Индийском океане. Сейшелы, Мадагаскар… Так ведь?

КАРИ. Да, надо, наверное, посмотреть.

ПАУЛА. Я так рада, что у тебя теперь работа и квартира и…

КАРИ. Я тоже рад. Очень рад. И что у тебя тоже все хорошо. Цветешь или по крайней мере очень хорошо выглядишь. Всегда выглядела.

ПАУЛА. Скажи Петтери, чтобы приезжали всей компанией к бабушке на выходные. Марик свозит Райсу на конюшню.

КАРИ. А что у него, разве там что-то такое есть?

ПАУЛА. У Марика какая-то собственность, и потом связи по конному спорту. А конюшни и школы верховой езды сейчас на каждом шагу. Окей, но у меня кончилось уже время на парковке, я сообщу, если с домом будут какие-то радикальные подвижки, но пока будем жить как живем, хорошо?

КАРИ. Будем жить.

ПАУЛА. Ты сможешь потерпеть с деньгами?

КАРИ. Смогу, смогу.

ПАУЛА. Ты всегда такой… чуткий. Чудный, милый пупсик Кари. (Смеется.)

КАРИ. Ладно тебе.

ПАУЛА. И не забудь подумать.

КАРИ. О чем?

ПАУЛА. О своих мечтах. Пора их обновить.

КАРИ. Да, конечно.

ПАУЛА. Я серьезно, Кари, обнови.

КАРИ. Конечно, конечно. Спасибо тебе.

ПАУЛА (говорит по телефону). Иду, иду. Уже выхожу. Ты такой нетерпеливый, Марик. (Заливисто смеется, снова возвращается к Кари.) Марик опять в своем репертуаре, ты что-то сказал?

КАРИ. Просто спасибо.

ПАУЛА. Пока, Кари, обнимаю. (Уходит.)

КАРИ. Пока.

Кари некоторое время сидит один. Слышны звуки улицы, шум в кафе.

Действие второе

Сцена первая

Прошло около месяца. Кари довольно преуспел в деле продажи пылесосов и с надеждой смотрит в будущее. Сын наконец-то едет к нему в гости. Дорвавшийся до благодарного собеседника-слушателя Калеви никак не уходит домой, а Кари не решается его выпроводить, хотя предпочел бы встретиться с сыном один на один. На стене новая картина – пейзаж. В ходе сцены выясняется, что Ирис и Райса ждут в машине. Возможно, играет радио.

КАЛЕВИ. Чисто. Оказывается, мужик тоже может держать дом в порядке, если потребуется. И баба не нужна. Или как, что скажешь, мастер?

КАРИ. Да что тут, пространства всего ничего, да и хитрое ли дело, если живешь один. Ничего сложного. Дать стакан?

КАЛЕВИ. И то правда. (Роется в кармане в поисках, как показалось Кари, банки пива.) Скоро семь. Он ведь около восемнадцати часов обещался быть, этот твой бублик?

КАРИ. Не уточнял. Скоро придет.

КАЛЕВИ. А какой марки у него тачка?

КАРИ. Без понятия. Точнее не знаю, какая сейчас. Раньше была «вольво», помнится.

КАЛЕВИ. Ну, вольвовод всегда останется вольвоводом. Удивлюсь, если пересел на что-то другое.

КАРИ. Что сказать? Я никогда в машинах особо не разбирался.

КАЛЕВИ. Полтинник отдам, если сменил марку. (Протягивает руку.)

КАРИ. И правда не разбираюсь.

КАЛЕВИ. Руку давай. Ты-то ничего не потеряешь. Это такой односторонний спор. Выиграть можешь, но вероятность очень-очень-очень мала.

КАРИ. Ну что ж тогда. (Пожимает руку.)

КАЛЕВИ. Что еще от жизни надо, когда такой вот квартирант? К нему и прийти можно, и стакана ему не жалко. Веришь, нет, мастер?

КАРИ. Наверное.

КАЛЕВИ. А теперь вообще лепота, чистота – и глаз радуется. И картина эта очень даже к месту. (Указывает на пейзаж на стене.) И поверь, не переплатил. Это я тебе как на духу говорю. Ручная работа и большие размеры. Тебе ведь самому нравится?

КАРИ. Да. Она не… то есть она… глаз, да… и стены не такие бледные.

КАЛЕВИ. Надеюсь, ты, блин, не жалеешь.

КАРИ. Да нет… надо же, какая мягкая поздняя осень. Очень теплая. Долгий период урожая в Центральной Европе, да и лето было хорошее, если кто что выращивал… так вот. (Подскакивает от сигнала домофона.) Иду, иду.

ПЕТТЕРИ (чувствительный и настороженный). Здравствуй.

КАРИ. Здравствуй, здравствуй. Давай, проходи внутрь. (Возможно, обнимаются, очень неуклюже.)

КАЛЕВИ. «Вольво»?

ПЕТТЕРИ. Петтери Куккиа.

КАРИ. Муха, Калеви. Сосед мой и к тому же мой арендодатель и все такое прочее.

КАЛЕВИ. Можно просто Кале. Зад плоский или вагон?

ПЕТТЕРИ. Я что-то не…

КАРИ. У тебя ведь «вольво»? По-прежнему? Мы тут с Кале обсуждали.

ПЕТТЕРИ. Ээ… да. Универсал.

КАЛЕВИ. Так оно и есть. Так и есть, как я сказал. А какой год?

ПЕТТЕРИ. Кажется, 2010.

КАЛЕВИ. Значит, V70 и, наверное, Kinetic A?

ПЕТТЕРИ. Кажется…

КАЛЕВИ. И пробег около 200?

ПЕТТЕРИ. Примерно…

КАЛЕВИ. Можно выручить тыщ 26–28. А если постараться, то и все 30.

ПЕТТЕРИ. Вот как…

КАЛЕВИ. Но на черта, скажи мне, продавать!

ПЕТТЕРИ. Простите…

КАРИ. Кофе?

КАЛЕВИ. Хорошая машина. Не вздумай на хрен сделать такую ошибку!

КАРИ. Я уже засы́пал.

ПЕТТЕРИ. Да нет…

КАЛЕВИ. Или ты хочешь сказать, что чем-то недоволен?

ПЕТТЕРИ. Да нет же, вполне… подходящая.

КАЛЕВИ. Так-то. Черт побери.

ПЕТТЕРИ. Семейная машина.

КАРИ. Ну так я поставлю?

КАЛЕВИ. Так-то. Черт побери!

ПЕТТЕРИ. Да нет, не надо.

КАРИ. Я все же поставлю. Вдруг потом захочется. Я вот и булочки купил к кофе. У нас тут недалеко булочная. Хорошие булочки пекут и пирожки всякие… хлеб свежий в нарезке. Я поставлю в духовку подрумяниться, они вкуснее, когда…

ПЕТТЕРИ. Спасибо, но не стоит. Я поел совсем недавно, так что ничего не надо, спасибо.

КАРИ (искренне радуясь). Как же приятно тебя видеть.

КАЛЕВИ. Водителю пиво предлагать, конечно, даже не стоит, хотя в холодильнике и стоит несколько банок холодненького, и в этом смысле не сходить ли за пивом.

Уходит.

ПЕТТЕРИ. Нет, спасибо.

КАРИ (робея и теряясь). В одном городе теперь живем.

ПЕТТЕРИ. Точно. (Осматривает маленькую и незатейливую комнату.)

КАРИ. Приятный район. Спокойный. Район. И автобусы ходят.

КАЛЕВИ (возвращается с пивом, ведет себя в квартире, как у себя дома). Вот только арендодатель то и дело на драку напрашивается. (Смеется.) Да нет же, шучу, конечно.

ПЕТТЕРИ. Крохотная квартирка, тебе хватает?

КАЛЕВИ. Зато управляющая контора хорошая, и все большие ремонты все уже сделаны.

КАРИ. Работа отнимает много времени, так что я дома толком и не сижу. Да и откладываю, по возможности. Если остается с продаж. Новый жизненный виток, так что очень хорошо, что ты пришел.

ПЕТТЕРИ. Ну да. Хорошо.

КАЛЕВИ. Может, будет небольшой ремонт крыши в ближайшие пять лет, но в целом ничего существенного.

ПЕТТЕРИ. Ты бы мог потребовать свою долю от старого дома.

КАРИ. Да куда мне спешить в этом мире. Отдадут, когда продадут. Никуда моя доля не денется. Пусть все остается как есть, все довольны, и ладно.

КАЛЕВИ. Так что в целом ничего существенного, ничего существенного.

ПЕТТЕРИ. Состоятельный ведь человек этот Марик. Мог бы и заплатить.

КАРИ. Да все в порядке, работа есть и крыша над головой. Как там Райса? Как школа, как музыка?

ПЕТТЕРИ. Сложный возраст, но в целом ничего.

КАРИ. Ну это пройдет, очень хорошо, очень хорошо.

КАЛЕВИ. Об этом вот тоже говорили, ест ли и как, и что, и регулярно ли, и как часто смотрит телевизор, и все такое прочее, так ты уж спроси, Кари.

ПЕТТЕРИ. Да, я толком не знаю, не успеваю следить. Думаю, все в норме. Ест хорошо.

КАРИ. У меня тут подарок для Райсы. На Рождество. Думаю, отдам тебе сейчас, чтобы потом не остался, а то ведь мы не говорили, как там Рождество…

КАЛЕВИ. Не за горами, не за горами.

КАРИ. Так-то оно так. На носу.

ПЕТТЕРИ. Я собирался спросить, где ты думаешь провести? И вот.

КАРИ. Ну…

Пауза.

ПЕТТЕРИ. В принципе, можно и у нас.

КАЛЕВИ. Конечно, у вас, черт побери. Уж я-то знаю, что такое Рождество в одиночку.

ПЕТТЕРИ. Ирис тоже так считает, и потом у нас места много. В комнате для гостей можно переночевать. Никто не мешает. Если у тебя нет других планов.

КАЛЕВИ. Это запеканка из магазина, колбаса и упаковка пива. И накрывать ничего не надо. В мире и спокойствии, даже без дополнительного объявления по радио[1].

КАРИ. Да нет, какие там планы. Может быть, в следующем году и будут какие-то планы. Точнее, уже есть. Хочу поехать в путешествие. Но у вас, поди, свой праздник и традиции, нужны ли лишние, и Ирис, наверное, устала после долгой осени, все такие заботы. Не хотелось бы мешать.

КАЛЕВИ. Что значит «мешать», если к родному сыну на Рождество?

ПЕТТЕРИ. Ну да.

КАЛЕВИ. Ох уж ты, Кари, мастер…

КАРИ. Давай не будем сейчас про мастера…

КАЛЕВИ. В этом вот весь Кари, типа лишний и все такое. Тихонечко сам с собою, лишь бы никому не мешать, уж не знаю, робость ли это или что, но такой вот… человечный. Я и раньше это говорил, оно ведь во хмелю все так и просится на язык и видится все иначе. Но черт побери, конечно, он мечтает провести Рождество вместе с сыном. Кто же захочет остаться один, если есть выбор? Рождество есть Рождество, семья и все такое. Даже я вот мультики смотрю, чтобы вконец не отупеть. В этом смысле они и взрослым подходят.

ПЕТТЕРИ. Да и Райсе поинтересней, что будет еще кто-то, точнее дедушка, что дедушка будет. В Деда Мороза она, конечно, уже давно не верит, но все же.

КАРИ. А к нам, если помнишь, Дед Мороз каждый год приходил, пока ты из дома не уехал.

ПЕТТЕРИ. Да, помню, но стоило ли?

КАЛЕВИ. Да уж, такое увидишь, и хочешь не хочешь, а обхохочешься.

КАРИ. Но ведь весело. Это же игра.

КАЛЕВИ. А как заговорят, так вообще держись.

ПЕТТЕРИ. Ну уж.

КАЛЕВИ. Кстати, автобусы в Рождество не ходят, так что подготовьте кровать для мастера.

КАРИ. Ну это успеется. А потом можно прогуляться по заснеженному городу.

КАЛЕВИ. Не смеши.

ПЕТТЕРИ. Я думаю, в этом вопросе мы уж как-нибудь договоримся. Сами.

КАЛЕВИ. Сами, сами, какой разговор. Я и не вмешиваюсь.

ПЕТТЕРИ. Ну да, то есть нет.

КАЛЕВИ. И чего я везде всегда лезу помогать. Чудак-человек этот Калеви, так и мой учитель всегда говорил, чудак-человек.

КАРИ. Кофе готов.

КАЛЕВИ. Как бишь его звали-то?

КАРИ. Пока горячий.

КАЛЕВИ. Учитель машинописи, семьи у него не было, но относился с пониманием, терпеливый был мужик.

КАРИ. Налить?

КАЛЕВИ. Он же сказал, что не будет, а мне полчашечки. С сахаром. «Хорошо» поставил в табель, хотя я все время одним пальцем печатал. До сих пор ни черта не понимаю в этих системах, да и пальцы как сосиски.

КАРИ. Может, булочку?

КАЛЕВИ (берет булочку). Не откажусь.

ПЕТТЕРИ. Ирис и Райса ждут в машине. Договоримся тогда о Рождестве ближе к делу по телефону.

КАРИ. Хорошо. А что ж они не зашли? Чего ж в машине-то?

КАЛЕВИ. Эх Кари, машина машине рознь. Знаешь, как в «вольво» сидеть приятно. Сиденья мягкие, удобные, как раз для северных плотных людей, не надо скрючившись моститься.

ПЕТТЕРИ. Да мы по делам едем. Я на минутку зашел.

КАРИ. Как все же хорошо в одном городе. Можно вот так вот зайти на минутку.

ПЕТТЕРИ. Да. Но мне пора. У тебя ведь все окей?

КАРИ. Все окей.

КАЛЕВИ. Да уж, черт побери.

ПЕТТЕРИ. Окей.

КАРИ. Возьми вот булочки для Райсы и Ирис. Свежие.

ПЕТТЕРИ. Они на диете.

КАЛЕВИ. Так я и думал.

КАРИ. Окей.

ПЕТТЕРИ (с жалостью). Давай возьму. Может, распробуют. Свежие ведь. Ну, пока.

Уходит.

КАРИ. Пока-пока.

КАЛЕВИ. Кто, скажи мне, покупает этого твоего «Рэд Дьявола 313», что за люди?

КАРИ. Разные. Самые разные. Даже очень разные.

Музыка. Звуки.

Сцена вторая

В доме у покупательницы.

Кари приходит с товаром в дом к Анни, и выясняется, что отсутствие пылесоса – далеко не самая главная ее проблема: она одинока и больна, не выходит из дома и ничего не хочет. Ей было бы достаточно и обычного пылесоса, времени на уборку предостаточно, но счет за электричество не оплачен, и потому в квартире нет света.

Доброта Кари предстает в новом свете. На удивление настойчиво он пытается продать ей пылесос, словно не замечая действительности. Анни даже внешне выглядит заброшенной: редкие волосы давно не мыты, мешковатая одежда испачкана, кожа отечная, воспаленная. Общее состояние апатичное, движения замедленные. Ее вид одновременно отталкивает и вызывает сострадание.

КАРИ. Многофункциональность и надежность – это отличительные черты пылесоса «Ред Дэвил».

АННИ (пытается понять, о чем говорит Кари, однако взгляд ее остается пустым). Хмм.

КАРИ. HEPA-фильтр и два года гарантии.

АННИ. Big deal.

КАРИ. Распознает ступеньки с помощью трех сенсоров.

АННИ. Хмм.

КАРИ. Контейнер для хранения в подарок.

АННИ. Хмм.

КАРИ. Пороги не преграда.

АННИ. Ни преград, ни денег, ни забот.

КАРИ. В наборе также два виртуальных маяка.

АННИ. Хмм.

КАРИ. Предложение действует ограниченное время.

АННИ. Oh my dear.

КАРИ. Может быть, включим в сеть и попробуем?

АННИ. Ни сети, ни электричества, ни света.

КАРИ. Да, а что такое?

АННИ. Ни денег, ни связей, ни электричества, ни света.

КАРИ. Наверное, за свет вовремя не заплатили?

АННИ. Наверное.

Оба смотрят на лежащую перед дверью кучу счетов.

КАРИ. Тут бы немного убраться. А то как-то грязно, не по-человечески.

АННИ. Хмм.

КАРИ. Очень грязно.

АННИ. Хмм.

КАРИ. Вы здесь не убираетесь?

АННИ. Почему нет?

КАРИ. Ясно. А есть ли у вас родственники или близкие?

АННИ. Есть, есть кое-кто.

КАРИ. Кое-кто?

АННИ. Были. Но они не могут.

КАРИ. Ясно. Они часто не могут.

АННИ. Они совсем не могут. Мои. Со мной трудно. Невероятно трудно. О-о-о-очень трудно.

КАРИ. Хорошая квартира, хороший район. Вы снимаете или своя?

АННИ. Своя, своя. Никто не выселит, но света нет. На все арест не наложишь. Знаете ли?

КАРИ. Мм.

АННИ. За электричество ведь нельзя арест накладывать.

КАРИ. Что же нам тогда делать?

АННИ. Не знаю. Может быть, где-нибудь попросить помощи?

КАРИ. Ммм, а в каком вопросе острее всего нужна помощь, можете сформулировать?

АННИ. Ну я не знаю. Кофе бы выпить. Очень хочется кофе.

КАРИ. Без электричества его сварить сложно.

АННИ. Так оно и есть. So difficult.

КАРИ. Так-то оно так.

АННИ. Разве нет?

КАРИ. Да. Непросто. А я вот откладываю на поездку.

АННИ. Ага. А зачем?

КАРИ. В те места, с которыми у меня связаны воспоминания. Хорошие воспоминания.

АННИ. Какие места?

КАРИ. С Доминиканской Республикой. И там с одним конкретным местом. И временем.

АННИ. Тогда надо туда ехать. С воспоминаниями ведь так и происходит. Разве нет?

КАРИ. Наверное, так и есть. Хотя я не уверен. Можно я соберу ваши счета?

АННИ. Можно, конечно.

КАРИ. Спасибо.

Подбирает счета и складывает их в портфель.

АННИ. Можете хоть все забрать, если очень хочется.

КАРИ. Ну, я уже достаточно собрал. Кстати, фирма, на которой я работаю, занимается также продажей автоматических газонокосилок. Тоже очень полезная вещь.

АННИ. Наверное, стоит купить, если живешь в частном доме. Там вполне может пригодиться.

КАРИ. Да, именно. Тем, кто живет в многоэтажных домах, газонокосилки ни к чему.

АННИ. Ни к чему. Жизнь в многоэтажных домах и так беззаботная. Зачем тут газонокосилка. Совсем ни к чему. Не нужна совсем.

КАРИ. Я их и не продаю, но через фирму можно заказать, и разнообразную робототехнику. А я вот пылесосы продаю, роботы, «Ред Дэвил», фри-ван-фри.

АННИ. Хорошо, что так много сделано всего человеку в помощь. Прогресс! Мы прогрессивные люди. Очень даже прогрессивные.

КАРИ. Ммм.

АННИ. Может, вам журналы какие-нибудь показать или фотоальбомы?

КАРИ. В другой раз как-нибудь. Чтобы можно было разглядеть. Сейчас темновато.

АННИ. Да уж, и пахнет тут неважно. Какое же удовольствие что-то рассматривать, если запах такой и не видно ничего.

КАРИ. Ммм. (Он растроган, но сам не знает почему, то ли от жалости, то ли от отчаяния.)

АННИ. Никакого просмотра толком и не получится.

КАРИ. Мне пора. Надо работать. Всего доброго…

АННИ. Я тоже когда-то была видной и языками владела. Так что тоже есть чем похвалиться, не хуже некоторых.

КАРИ. Я не имел в виду ничего такого.

АННИ. Вот как? Думаешь, хуже?

КАРИ. Нисколько. Совсем не хуже. И вообще, не стоит так думать.

АННИ Даже имени не спросил. Увидел старую развалину и решил: зачем спрашивать.

КАРИ. Не спросил…

АННИ. Все еще можно спросить. Если относиться к женщине с уважением, то можно и сейчас спросить.

КАРИ. Да. Так как вас зовут?

АННИ. Анни. My name is Annа. Теперь знаешь. Сможешь рассказывать истории не про безымянную женщину, а про Анни, у которой есть имя.

КАРИ. Хорошо, Анни. До свидания.

АННИ. Неужто испугался?

КАРИ. Не испугался. Все хорошо. Олрайт.

АННИ. Такое вот дерьмо. Эта Анни. Но тут уж ничего нельзя поделать, ведь так.

КАРИ. Всегда можно что-то сделать. Почти всегда. Надо лишь уметь видеть хорошие стороны. Уметь радоваться. И тогда шаг за шагом. Вперед и вверх.

АННИ. Шаг за шагом?

КАРИ. Да.

АННИ. Давай тогда шаг за шагом. That’s great big deal. Хорошо, что ты теперь знаешь мое имя, мне так проще. Проще говорить об Анни. Оно словно бы вновь начинает существовать. В виде имени.

КАРИ. Всего хорошего, Анни.

АННИ. Фэнкс. В следующий раз выпьем кофе?

КАРИ. Посмотрим. (Уходит, возвращается, обнимает Анни.) До свидания, Анни.

АННИ. Удачи в бизнесе, побольше денег и сделок.

КАРИ. Спасибо.

АННИ. А имя-то твое как?

КАРИ. Ах да, Кари, Кари Куккиа.

АННИ. Удачи в бизнесе, Кари Куккиа! Помни об Анне! Удачи Кари от Анны!

Кари стоит некоторое время на улице с пылесосом и портфелем, выпрямляется и идет дальше. Шум голосов.

Сцена третья

Рождество.

Рождество в доме у сына. Кари удручающе плохо справляется с ролью Деда Мороза. Все немного в раздражении, к тому же никто Деда Мороза-то особо не хотел. Последней каплей стало присутствие Калеви, которого Кари взял с собой из жалости, иначе тому пришлось бы встречать Рождество в одиночестве. Дед Мороз Кари только что произнес приветственные речи, пришла пора раздавать подарки. Звучат рождественские песни. С самого начала сцены в атмосфере ощущается напряжение, но все стараются сдерживаться и улыбаться друг другу. Лишь Калеви чувствует себя прекрасно.

КАЛЕВИ. Мне отдали его практически даром. Старый приятель. Но зато красный и с пышной бородой. За такой ведь при других обстоятельствах пришлось бы заплатить кругленькую сумму, особенно сейчас, в самый сезон. Зато послезавтра таких костюмов будет – бери не хочу. Даром и на каждом углу. (Входит Дед Мороз.) Сейчас начнется!

ДЕД МОРОЗ КАРИ. С Рождеством!

КАЛЕВИ. Молодец Кари!

ИРИС. Здравствуй, Дедушка Мороз!

КАЛЕВИ. Ах да, Дедушка Мороз! Впрочем, не так ведь и важно, у нас же тут маленьких детей нет, или ты еще веришь в Деда Мороза?

РАЙСА (рассеянно и подчеркнуто вызывающе). Вот еще.

ДЕД МОРОЗ КАРИ. Мои гномы-помощники шлют всем привет!

КАЛЕВИ (с радостным смехом). «Гномы-помощники»! Надо же, черт побери!

ИРИС. Думаю, уже можно раздавать подарки.

ДЕД МОРОЗ КАРИ. Это для Ирис.

ИРИС. Спасибо, Дед Мороз.

ДЕД МОРОЗ КАРИ. Это для Петтери.

ПЕТТЕРИ. Спасибо, спасибо.

ДЕД МОРОЗ КАРИ. Это для Калеви.

КАЛЕВИ. Ого. Кто это мне… А я никому не принес ничего, не думал, что у вас тут так… но вот костюм достал… а тяжелый, не расплескать бы, а-а-а, а-а-а, а можно я сразу открою?

ПЕТТЕРИ. Можно потом, когда Дед Мороз уйдет. Так у нас было принято.

ИРИС (с вызовом). Какая разница!

ПЕТТЕРИ. Ну в общем-то да.

ДЕД МОРОЗ КАРИ. Это для Райсы. Подойди к Дедушке Морозу?

ПЕТТЕРИ. Райса. Тебе говорят.

РАЙСА. Что?

ПЕТТЕРИ. У Деда Мороза подарок для тебя. Ты не слышишь?

РАЙСА. А-а-а.

ДЕД МОРОЗ КАРИ. Подойдешь?

РАЙСА. Ладно. (Забирает подарок.)

ИРИС. Спасибо, Дед Мороз.

КАЛЕВИ. А из вас никто не смотрит «Санта-Барбару»?

ДЕД МОРОЗ КАРИ. Я нет… (Спохватывается и вспоминает, что он Дед Мороз.) У нас там в избушке нет телевизора. (Петтери, Ирис и Кари натянуто смеются.)

КАЛЕВИ. А я так прямо подсел. Она началась, еще когда я работал в вечернюю смену, а ее показывали по утрам в девять. В первые годы. Она у нас шла с опозданием на пару лет. Так вот по мелодиям можно довольно легко определить, что в какой момент происходит. Вначале все крутилось только в доме Кэпвеллов, но потом стали больше показывать окрестности, и, может быть, это-то нашему брату и нравится.

ИРИС. Ну да, наверное, так и есть.

КАЛЕВИ. Там главные – это семейства Кэпвелл и Локридж. А потом еще Круз Кастильо, он всегда самый честный и справедливый.

ИРИС. Ну тогда, может быть, и поэтому.

КАЛЕВИ. Не знаю. Но я конкретно подсел. Говорят, сейчас Санта-Барбара очень туристическое место, а потом там рядом еще и поместье Майкла Джексона. Можно заодно посмотреть. Но не знаю.

ДЕД МОРОЗ КАРИ. Деду Морозу, наверное, уже пора… передайте привет Кари, здесь вот и для него тоже есть подарок… я вот сюда поставлю.

КАЛЕВИ. Передадим обязательно, как только вернется, он за вареньем пошел в подвал, за вареньем, и подарок от дедушки передадим и все такое прочее. Как же он так не вовремя ушел?

ДЕД МОРОЗ КАРИ. Хорошего всем Рождества!

КАЛЕВИ. Может, споем Деду Морозу на прощание, он все-таки подарки принес, даже мне вот, хотя я и не предполагал: «Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты, ты подарки нам принес, дедушка горбатый…» Дальше не помню слов, но вот Райса, наверное, помнит, спой-ка дедушке.

ДЕД МОРОЗ КАРИ. Ну мне пора.

Уходит.

КАЛЕВИ. Привет Снегурочке! Ну что ты, спела бы. Какие там слова-то были?

РАЙСА. Не знаю.

КАЛЕВИ. Ну что, можно уже открывать? (Открывает.) А, тут так вот закручено в рулон. Настенный календарь и свечка… Каждый месяц новая картинка… а можно конфетку?

ПЕТТЕРИ. Они для этого там и лежат.

КАЛЕВИ. Все «гейши» уже съедены, похоже, кто-то тут тоже любит «гейшу», придется попробовать что-то другое, кто знает, какие из них вкусные?

ИРИС (не в силах больше притворяться). Пожалуй, я пойду спать.

КАЛЕВИ. Если, конечно, не считать «гейши».

ПЕТТЕРИ. Что тебя так утомило?

ИРИС. Всё.

ПЕТТЕРИ. А-а-а.

КАЛЕВИ. Если кому-то они нравятся.

ИРИС. Вот-вот.

КАЛЕВИ. Скоро ведь уже девять, меня вот тоже иногда в девять часов в сон клонит.

ИРИС. Неужели?

КАЛЕВИ. Бывает и в восемь. Эта вот со вкусом зубной пасты, не советую. Просто ужас.

ИРИС. А иногда совсем спать не хочется, ну просто ни в какую, разве не так?

КАЛЕВИ. Все зависит от того, в какое время встал утром.

ИРИС. Ммм.

КАЛЕВИ. Если встал в пять, то уже в восемь глаза начинают слипаться.

ИРИС. Ммм.

КАЛЕВИ. Я иногда после запоя мог проспать три дня кряду. Я не к тому, что это здорово, а к тому, что нисколько это не бодрящий сон. Наоборот, самое нелицеприятное зрелище, в любом случае не для тех, кому только что исполнилось пятнадцать. Но не будем вдаваться в подробности. Не сейчас, Калеви, не в этот раз. Это я себе.

ИРИС. Ясно.

КАЛЕВИ. Всё, больше ничего не скажу, и на этот раз без комментариев.

ИРИС. А вот я таки прокомментирую, что когда ноябрьским утром я стою на автобусной остановке, то у меня нет сил смотреть на опрокинутый и жутко помятый мусорный бачок, из которого торчит исклеванная воронами пластиковая коробка с остатками кебаба. У меня нет сил даже смотреть на это. Нет сил даже вспомнить все слова, что нужны для того, чтобы этот несчастный полусъеденный продукт оказался в мусорном бачке на остановке по маршруту автобуса номер 15N. Нет сил подумать. Кажется, что я упаду под грузом всех этих слов и никогда больше не встану. Вот как мало сил у здорового идущего на работу человека, и так продолжается в течение многих-многих промозглых ноябрьских дней. Вы это себе можете представить?

КАЛЕВИ. Ну, что касается кебаба, то для меня лично это не проблема. Конечно, не самая полезная пища, но зато на вкус вполне приличная, мне нравится. Не знаю, что еще добавить. Иногда бывает, что соли не хватает. Но в принципе вполне себе. Особенно если еще чуток досолить.

ИРИС. Многие люди, по крайней мере мне так кажется, Рождество рассчитывают провести в уютном семейном кругу и, по-моему, имеют полное право на… тишину в доме.

КАЛЕВИ. Черт побери, как это верно, как это верно!

ИРИС. И в этом весь Петтери, я сказала ему, что спокойно отношусь к мысли, что его отец придет к нам на Рождество. Мы были не очень-то близки, и на то было много причин, но не о них сейчас речь, не всегда все складывается так, как хотелось бы, и характеры разные, хотя твой отец, конечно, очень милый человек, хоть мы и далеки, но мысль была хорошая, а потом ради Райсы…

РАЙСА. А я тут при чем?

ИРИС. Чтобы посмотрела на дедушку, пока еще с нами Рождество справляешь и никуда не уехала.

РАЙСА. Э-э?

ИРИС. Что «э-э»?

РАЙСА. И куда это я уезжаю?

ИРИС. Я имела в виду, пока с удовольствием проводишь время с родителями.

РАЙСА. А-а-а?

ИРИС. Что сможешь больше бывать с дедушкой, ведь он живет теперь в одном городе и не так занят работой, как прежде, и бабушка им уже не командует.

РАЙСА. А-а-а?

ИРИС. Да. И, конечно, Кари очень добрый и со всем так легко соглашается, что…

КАЛЕВИ. Кари, да, он такой.

ИРИС. Что порой это просто выводит из себя, но я и во сне не могла представить, что он приведет в наш дом этого чертового шута.

КАРИ (возвращается и слышит последнюю фразу). Неужели Дед Мороз уже приходил?

Никто не отвечает, даже Калеви молчит, не зная, как реагировать на произошедшее. Не придумав ничего лучше, он с жадностью набрасывается на конфеты. Долгая пауза.

РАЙСА (примирительным тоном, о подарке, полученном от Кари, – розовой в бабочках сумочке). Это, конечно, немного не в моем стиле.

ПЕТТЕРИ. Но красивая.

РАЙСА. Да. Смешная.

КАРИ. Ну да.

РАЙСА. А я уже нет.

РАЙНЕ. Я думал, всем нравятся бабочки.

РАЙСА. Всем нравятся. Бабочки. Но я не бабочка.

ПЕТТЕРИ. Райса, давай не будем?

РАЙСА. Что «давай не будем»? Все же прекрасно видят, что я не бабочка. Это факт.

ИРИС. Как это тяжело!

РАЙСА. Простите, что я такая тяжелая. Да уж, не бабочка.

ПЕТТЕРИ. Эй.

РАЙСА. Бабочки – они легкие.

КАРИ. Можно поменять. У меня чек сохранился. Если не нравится.

РАЙСА. Да нравится мне, нравится. Спасибо.

КАРИ. Не за что. Здорово, если нравится.

КАЛЕВИ. Не обязательно же всем быть худосочными.

ИРИС. Ммм.

Райса выбегает из комнаты, громко хлопнув дверью. Подарок остается на полу.

ИРИС. Вот тебе и Рождество.

ПЕТТЕРИ. Стол накрыт. Не оставлять же все. Так что давайте, черт побери, есть.

КАЛЕВИ. Я бы брюквенную запеканку ел целый год, если бы живот выдерживал. Да. Хо-хо. А еще подслащенный картофель. Не знаю, что в них такого, но ах.

ПЕТТЕРИ. Потерпи, Ирис, это всего один вечер. Давай не будем делать из мухи слона. Садись есть. Я налью тебе коньяка.

КАЛЕВИ. А мне крепкие нельзя. Я уже семь лет как через эту границу ни-ни. Вот пиво пожалуйста. Если можно, холодненькое. Троечку. Все равно какое, разве что, если есть, «Карху».

КАРИ (обращается к Ирис). Прости, пожалуйста, я действительно не подумал, когда… что так будет.

КАЛЕВИ. «Кофф» тоже подойдет. (Петтери приносит «Лапинкулту».) О, спасибочки.

КАРИ. Знаешь, Петтери, я думаю, мы на ужин не останемся.

КАЛЕВИ. Да?

КАРИ. Похоже на то.

КАЛЕВИ. Вот те на.

ИРИС. До чего же мы никчемные…

ПЕТТЕРИ. Возьмите вот окорок. (Протягивает.) У нас никто свинину не ест.

КАРИ. Мы с Калеви пешком пойдем, погода красивая, небо звездное…

КАЛЕВИ. Мокрый снег там идет. Огромные хлопья прямо в физиономию.

КАРИ. Ого, погода переменилась, а я и не заметил.

ИРИС. Да, Кари, похоже что так.

КАЛЕВИ. Просто ужасная погода. Не для белых людей.

КАРИ. У нас на фирме всем сотрудникам подарили на Рождество куртки со специальным водоотталкивающим покрытием. Одна оказалась лишней, и мне разрешили его взять. Так что, Калеви, не бойся, не промокнем.

КАЛЕВИ. А куртки с надписью?

КАРИ. Ред Дэвил, Красный дьявол. На спине.

ИРИС. Ну так это же просто… замечательно. Рождественский подарок. (Начинает безудержно плакать, возбужденная от коньяка и усталости.)

РАЙСА (кричит). Мама, прекрати!

ИРИС. Мы такие жалкие…

КАЛЕВИ. Дразнят ли ее в школе из-за того, что она такая немного кругленькая?

РАЙСА. Мама, прекрати!

ПЕТТЕРИ. Зато средний балл высокий.

КАРИ. Ну это-то вообще замечательно.

ПЕТТЕРИ. Да, так и есть, и да, обзывают жирной.

КАРИ. Да, брось. Она же совсем не… совсем не толстая.

ПЕТТЕРИ. Это не важно. Не укладывается в шаблон.

РАЙСА. Какая разница! Прекратите!

КАЛЕВИ (говорит об окороке, не без удовольствия взвешивая его на глаз). Десять килограмм и, может быть, еще триста грамм сверху. Ужасно много придется съесть, мастер.

КАРИ. Оставим его, Калеви…

РАЙСА. Мама, прекрати!

КАЛЕВИ (уходя). Если вы не против, то я возьму с собой эту банку пива. Если вы не против.

Кари и Калеви уходят.

ИРИС. Петтери. Мы могли бы избавиться от ненужных нам вещей. У нас слишком много вещей.

КАРИ (возвращается с опаской, хочет многое сказать). Пока.

ПЕТТЕРИ. Так оно и есть.

Музыка, снег.

АНТРАКТ.

Действие третье

Сцена первая

На улице.

На следующей неделе Кари случайно встречает в баре коллегу, проводившего собеседование, и спасает его из затруднительного положения. Предприниматель Джими проиграл в Интернете всю наличность фирмы, объясняя это благовидным мотивом собрать деньги на поездку с дедом в Калевалу. Чтобы выручить коллегу, Кари обещает принести утром собственные сбережения, отложенные на поездку в Доминиканскую Республику и оставшиеся после оплаты счетов Анни.

ДЖИМИ. Да это же… Карик… Кари, Кари. Окей. Как дела, как работа?

КАРИ. А-а-а. Привет. Да, ничего. Вот. Думаю, не выпить ли кофе. Еще пару мест надо обойти. Как-то так.

ДЖИМИ. Кофе – это хорошо. Как Рождество?

КАРИ. Нормально. Спасибо. В гостях у сына.

ДЖИМИ. Он ведь где-то неподалеку живет?

КАРИ. Да, здесь в городе.

ДЖИМИ. Что ж, круто. Здорово.

КАРИ. Да, здорово.

ДЖИМИ. Семья – это главное.

КАРИ. Да, главное.

ДЖИМИ. В праздники это особенно заметно. Тут уж ничего не поделаешь, такая работа. Бизнес есть бизнес, тут уж не до игр в песочнице и детских утренников. Вообще не знаю, как люди успевают. Но в праздники это заметно. Что семья – это главное. Несмотря ни на что.

КАРИ. Да. Акценты правильные.

ДЖИМИ. Вот именно.

КАРИ. Много одиноких. На моей работе сталкиваешься с этим почти каждый день. Люди очень одиноки, и все по разным причинам. Хоть и живем мы в благополучной стране. И техника, и прогресс дальше некуда. Даже от пыли в доме избавляемся с помощью робота, что уж говорить. Немыслимые достижения. Только вот человек остался почему-то в стороне, без внимания. На мели.

ДЖИМИ. Но у тебя ведь не так все плохо. Насколько я помню, у тебя хорошие цифры продаж, а значит, все довольны.

КАРИ. Вот как. Приятно слышать. Мне тоже кажется, что все идет хорошо, но ходить приходится много. Очень много, порой до самого вечера, но я решил, что это как бы введение в профессию и учеба и поэтому такой большой фронт работ. А так как семьи, о которой ты говорил, в данный момент нет рядом, то ничто, в общем-то, и не держит. Так что все путем. Но хорошо, что на фирме довольны.

ДЖИМИ. Вполне довольны. Так что зеленый свет, я, конечно, это… не один решаю, продлевать или нет, но все довольны, так что думаю, никаких препятствий.

КАРИ. Очень приятная новость.

ДЖИМИ. Я возьму пива. Ты будешь?

КАРИ. Нет, пожалуй, хотя может, конечно…

ДЖИМИ. Так что вполне довольны.

КАРИ. Очень-очень хорошая новость.

ДЖИМИ. Так будешь?

КАРИ. Если только кружечку. Раз уж такие приятные новости и новые перспективы.

ДЖИМИ. Я бы с огромным удовольствием угостил тебя, но у меня, как бы это сказать, небольшие финансовые трудности.

КАРИ. Что ты, это я непременно должен тебя угостить. Без возражений. (Уходит.)

ДЖИМИ. Гиннесс. И возьми еще «Джим Бим» в придачу. Надо же поддержать тезку.

КАРИ. Хорошо. Харри Холе тоже его предпочитает. (Расслабленно.)

ДЖИМИ. Окей. Правда, я с ним незнаком.

КАРИ. Надо же. Ну надо же. (Приносит выпивку.)

ДЖИМИ. Cheers!

КАРИ. Bottoms up!

ДЖИМИ. А я вот, Кари, в жопе. В полной жопе.

КАРИ. Да ну. Не может быть.

ДЖИМИ. Я вчера унес из фирмы кассу со всей наличкой. Точнее, одолжил, но – окей – без разрешения, но я хотел вернуть сегодня утром. Всё до цента. Но банк сорвать не удалось, и теперь я по уши в говне. Сумма приличная, а у меня же дед, отец отца, и я обещал свозить его со всеми почестями в Карелию. Не спрашивай куда, в какую-то там Калевалу, где он профукал себе ноги, то есть он типа инвалид, на все сто. Он ноет, что хочет побывать в тех местах, ну и типа я ему должен. Точнее, вся Финляндия должна. Но я конкретно залип на игре. У меня сносит крышу и все такое. Но я уже даже договорился на прием к врачу, и типа все было уже чики-пуки и под контролем, но завтра Джесика откроет кассу, и мне крышка, она такого не упустит. Позарез нужно бабло.

КАРИ. Ну надо же. Как же так?

ДЖИМИ. Я тут тебя гружу, хотя какое тебе дело, но просто ситуация у меня сам понимаешь. Я просто не знаю, прости, но я, бля, ни хрена не знаю, что делать.

КАРИ. Ну и ну.

ДЖИМИ. Тебе не понять, как мне хреново. Жесть. (Заметно пьянеет.) Может, еще по одной? Принесешь?

КАРИ. Конечно… (Уходит, возвращается с выпивкой.)

ДЖИМИ. Спасибо, друг.

КАРИ. Не за что.

ДЖИМИ. Такое вот дело, брат. Жопа. Наш брат в полной жопе.

КАРИ. Насколько? То есть о какой сумме идет речь?

ДЖИМИ. Ну сколько там обычно в наличной кассе, пара тыщ? И кредит ведь мне уже не дадут. Это должна была быть моя последняя игра: я как раз начинаю курс лечения от игровой зависимости. Сам ведь понимаю, что жизненный курс надо менять, и в этом смысле все уже стало налаживаться. А тут такой облом!

КАРИ. Я говорил, что откладываю. Или, точнее, что тоже мечтаю. О поездке, как и твой дед. Только чуть подальше. Немного.

ДЖИМИ. Ага.

КАРИ. Так вот, я мог бы, я думаю. Раз уж ты в такой беде. Думаю, что мог бы. Немного отодвинуть свою мечту. На пару тысяч. Немного даже останется. Пожалуй, и на саму эту мечту надо как-то иначе взглянуть.

ДЖИМИ. Ты это реально, да?

КАРИ. Ну я мог бы подсобить, немного.

ДЖИМИ. Не может… Точнее, нет… то есть да… но… эх, блин, как все непросто. Ты ведь подчиненный, и типа мне ужасно неудобно.

КАРИ. Отдашь потом со временем. Как разберешься со всем. Да и меня ты вот обнадежил. В отношении работы. Поэтому все нормально. Такое ведь со всяким может случиться. Кто угодно может все потерять. Все что угодно. Или даже совсем всё. Или что-то действительно очень ценное… Деньги – ведь это просто средство.

ДЖИМИ. Конечно, я отдам. Сразу же, как только все улажу, даю слово. И ты прав. Деньги, деньги, деньги. Это бог нашего времени. И все ему поклоняются. Люди разучились ценить что-то помимо денег. Куда катится этот мир.

КАРИ. Наверное, так. Но надо думать позитивно. И идти вперед шаг за шагом.

ДЖИМИ. Ах, как ты прав. Чертовски прав. Выпьем за это!

КАРИ (с воодушевлением). Надо уметь перестраиваться. Смотреть по-новому. Новые задачи и…

ДЖИМИ. У меня вот тут точная сумма на телефоне: 2325.

КАРИ. 2325. Bottoms up.

Слышится музыка в баре и городской шум.

Сцена вторая

В офисе на следующий день.

Кари принес в конверте обещанные 2325 евро. Джими ждет его в своей комнате. К удивлению Кари, в комнате находится также Джесика.

КАРИ (сразу замечает, что пропажа обнаружена и Джесика в ярости). Доброе утро.

ДЖЕСИКА. Доброе утро.

ДЖИМИ. Привет.

ДЖЕСИКА. Какие-то проблемы?

КАРИ. Да нет, нет. Я просто зашел. (Пытается увидеть поддержку в глазах Джими.) Продажи идут вполне успешно.

ДЖЕСИКА. У нас здесь небольшое внутреннее совещание, так что если ничего срочного, то попрошу.

КАРИ. Э-э-э.

ДЖИМИ. Мы договаривались с Кари о встрече на сегодня. Давай мы с ним сейчас переговорим, а потом продолжим с тобой, Джесика. Отпустим старика на работу.

ДЖЕСИКА. Никаких переговоров, пока мы не закончим наше совещание.

КАРИ. Э-э-э.

ДЖЕСИКА. Что?

КАРИ. Это вроде касается вашего совещания.

Джимми делает отчаянные знаки Кари, пока Джесика не смотрит в его сторону.

ДЖЕСИКА. Не думаю. Не мог бы ты подождать за дверью?

КАРИ. Дело в том…

ДЖИМИ. Тут такой немного деликатный вопрос, касающийся внутреннего доверия, поэтому лучше, если ты немного подождешь за дверью, и потом мы вернемся к нашему делу.

ДЖЕСИКА. Если будет к чему возвращаться.

ДЖИМИ. Что?

ДЖЕСИКА. Сдается мне, что у тебя больше не будет дел в этой фирме.

ДЖИМИ. Перестань, у тебя нет доказательств. А обвиняешь меня.

ДЖЕСИКА. Ради твоего же собственного блага, Джими, я не стала бы распространяться…

ДЖИМИ. Чем ты докажешь?

ДЖЕСИКА. Слушай, у нас позади такая длинная и красочная история, что попридержи-ка лучше язык за зубами.

ДЖИМИ. Хорошо. Только не психуй.

КАРИ. Давайте все успокоимся.

ДЖЕСИКА. Черт побери! Куккиа, шел бы ты отсюда! Я серьезно.

ДЖИМИ. Да, давай нашу встречу перенесем на попозже.

ДЖЕСИКА. Твою ж мать!

КАРИ. Но…

ДЖЕСИКА. Уходи! (Про себя.) Ну, бля, и коллективчик.

КАРИ. Здесь вот наличные из кассы. Можете проверить, ровно 2325 евро. Я пришел вернуть. Мне надо было занять. И я взял. Без спроса.

ДЖИМИ. Эй, Кари.

КАРИ. Я не хотел проблем. Правда. Мне очень жаль. Я могу заплатить с процентами, если что.

ДЖИМИ (удивлен неожиданным поворотом событий). Нет, Кари, нет. Не так.

ДЖЕСИКА. Но это же… Это же… Это же подсудное дело.

КАРИ (шокирован и обескуражен). Посчитайте, там всё до цента.

ДЖЕСИКА. Джими, звони в полицию.

ДЖИМИ. Эй, подожди.

КАРИ. Может, я как-то могу загладить…

ДЖИМИ. Давай не будем спешить. Здесь ведь похоже, действительно, вся сумма, какой смысл паниковать, создадим плохую репутацию фирме. Давай без полиции.

ДЖЕСИКА (не слушает Джими). Я не понимаю, я просто не понимаю. У тебя же вот только продажи пошли, и все было окей. И вдруг такое разочарование. Как ты мог, Куккиа? Так вот, значит, какой ты на самом деле.

ДЖИМИ. Перестань, ты же не…

ДЖЕСИКА. А ты не выгораживай. Вечно ты заступаешься за всяких негодяев. Лучше бы о своей заднице позаботился.

ДЖИМИ. Да но… Хватит уже все же.

ДЖЕСИКА. И что мы теперь будем делать?

КАРИ. Может, все же без полиции? Я же просто одолжил ненадолго, и вы можете проверить сумму и…

ДЖЕСИКА. Слушай, вот у тебя-то мы спросить забыли. Ясно одно, сегодня же разрываем с тобой контракт, зарплата остается в фирме в качестве компенсации за причиненный ущерб. Выданные тебе на продажу пылесосы, где они, у тебя дома?

КАРИ. Нет, я там не храню. Они все здесь.

ДЖИМИ. Может быть, мы все-таки, ведь продажи же шли хорошо…

ДЖЕСИКА. Что? О чем это ты, Джими? Ты в своем уме?

ДЖИМИ. Я просто подумал.

ДЖЕСИКА. И речи быть не может! Гуд-бай – и пусть будет доволен, что ему это сходит с рук. Я, конечно, пересчитаю деньги, проверю все остальное и вернусь к этому вопросу, если что-то еще всплывет.

КАРИ. Да нет, там нет…

ДЖЕСИКА. И можешь быть уверен, что информация разойдется по другим фирмам. Поэтому в следующий раз стоит искать работу совсем в другой области и где-нибудь о-о-о-очень далеко.

КАРИ. Я только хотел сказать…

ДЖЕСИКА. Я больше не желаю ничего слышать по этому вопросу.

КАРИ. Но…

ДЖЕСИКА. Он что – не слышит или не понимает?!

КАРИ. У меня осталось две толстовки с надписью «Рэд Девил».

ДЖИМИ. Думаю, можешь оставить их себе. Что скажешь, Джесика?

ДЖЕСИКА. —

ДЖИМИ. Да, можешь оставить. Толстовки.

КАРИ. Ну что ж. Тогда у меня всё. До свидания.

Уходит. Некоторое время стоит на улице.

Сцена третья

На улице.

Выходит Джими. Звуки улицы.

ДЖИМИ. Ну вот.

КАРИ. Морозно.

ДЖИМИ. Я даже не знаю… что сказать. Я потихоньку буду выплачивать тебе на счет. Как только, так сразу. Вот бля. Уфф.

КАРИ. Ну как поправишь свои дела, так сразу и выплатишь.

ДЖИМИ. А как же ты теперь? Что ты будешь… и как?

КАРИ. Осталось немного.

ДЖИМИ. Окей. Тогда ладно.

КАРИ. Хватит на несколько счетов за электричество.

Анни смотрит телевизор в своей квартире.

ДЖИМИ. Ясно. Хорошо.

КАРИ. Мм. А как ты, справишься?

ДЖИМИ. Хотя деньги – это не главное, и надо уметь ценить более важные вещи. Здесь. В этой жизни. (Чуть не плачет.) Но вот это вот для меня очень много значит. Очень-очень много.

КАРИ. Да ладно.

ДЖИМИ. Я думаю, это поворот, и все в моей жизни изменится.

КАРИ. Шаг за шагом. И все получится. (Уходит.) Не переживай.

ДЖИМИ. Ну да. А куда же ты? Ну теперь когда…

КАРИ. Пойду платить за свет.

ДЖИМИ. А-а-а. Я замерз вот совсем. Аж дрожу. (Возвращается обратно в офис.)

Сцена четвертая

Квартира Анни.

Анни сидит с кружкой в руке, смотрит телевизор и ждет, пока в кофеварке приготовится кофе. Комната ярко освещена. Кари оплатил ее счета за свет.

АННИ. Что за чудо случилось. Что за чудо, Анни. Что за чудо! Матти Рёнкя и Петер Нюман опять у меня на экране!

Кофеварка. Телевизор. Музыка. Время.

Действие четвертое

Сцена первая

Раннее утро в квартире у сына. Кари живет в пристройке. Звонок в дверь. Ирис открывает дверь Кари, который стоит в пижаме и дрожит от холода.

КАРИ. Привет. Прости, что беспокою, но я вышел за почтой, а дверь захлопнулась и… Захлопнулась. А я как-то не подумал. Прости, пожалуйста.

ИРИС. Можно же вот так язычок передвинуть, и тогда не захлопнется.

КАРИ. Да, да, конечно. Я просто не подумал, что так может произойти.

ИРИС. Да уж.

КАРИ. Мне очень жаль.

ИРИС. Да-да.

КАРИ. Там такой порывистый ветер. Вот дверь и захлопнулась.

ИРИС. Ммм.

КАРИ. Я разбудил, да?

ИРИС. Да, но ничего уже не поделаешь.

КАРИ. Я думал, что успею прочитать и вернуть газету. А вот как вышло.

ИРИС. Да, да.

КАРИ. Вот газета.

ИРИС. Спасибо.

КАРИ. А Петтери уже ушел?

ИРИС. Да нет, рано ведь. Он еще спит.

КАРИ. Иди ты тоже спать, а я тихонько пройду в свою комнату.

ИРИС. Да какой уж теперь сон.

КАРИ. Мне очень жаль, прости меня, пожалуйста, за это и за всё остальное.

ИРИС. Ммм.

КАРИ. Я все время ищу работу и недорогую квартиру. Но видишь ли, возраст, отсутствие опыта… Но я стараюсь изо всех сил. Я не отчаиваюсь, не подумай. Все обязательно будет хорошо. Вот летом Паула c Мартти продадут дом, и я тогда компенсирую вам причиненное беспокойство.

ИРИС. Будем надеяться, что продадут. (Уходит с газетой в руках.)

КАРИ. Будем надеяться. Да, да. (Присаживается в коридоре один в темноте.)

ИРИС (говорит с Петтери в соседней комнате, полагая, что Кари уже ушел в свою комнату). Я хочу смотреть на все это позитивно. Постепенно, «шаг за шагом». Но что-то в самом его виде, в его вечных извинениях просто сводит меня с ума.

ПЕТТЕРИ. Понимаю, но надо потерпеть еще совсем немного. Я подумал, что он не помешает. Все-таки отдельная комната. В отдельном крыле.

ИРИС. Ты же знаешь, я не самый плохой человек, но из-за него я не только веду себя дурно, но и чувствую себя при этом просто отвратительно. Весь его униженный облик словно обвиняет меня в чем-то. А-а-а-а.

ПЕТТЕРИ. Ну да, да. Что-то такое есть.

ИРИС. Что-то такое? Да всё и постоянно!

ПЕТТЕРИ. Ну, может быть.

ИРИС. От твоего отца не дождешься вообще никакой реакции… он словно знак вопроса в конце несуществующего предложения. Он вообще когда-нибудь на что-нибудь сердился? Выходил из себя? Кричал, когда ты был подростком?

ПЕТТЕРИ. Он тогда много работал, но… такой вот именно он всегда и был.

ИРИС. Дурдом.

ПЕТТЕРИ. Ну да.

ИРИС. В мужчине должно быть что-то… э-э-эх! Твоей матери, наверное, приходилось краснеть за него.

ПЕТТЕРИ. Когда это краснеть?

ИРИС. Ну на разных торжествах там, приемах, у Паулы ведь был свой бизнес.

ПЕТТЕРИ. Ну да, или, точнее, там ведь обычно все друг друга знают. Почти все. А потом, Кари ведь не фрик какой-нибудь, он просто немного слишком добрый.

ИРИС. Прости, но я нисколько не удивляюсь, что твоя мать бросила его.

ПЕТТЕРИ. Ну да, наверное.

ИРИС. Но удивительно, что она сделала это только сейчас.

ПЕТТЕРИ. Ей было жаль его.

ИРИС. Просто ужас. Твоя мать, такая открытая, энергичная, кровь с молоком… и хотя мы с ней тоже не то чтобы очень ладим, но это все равно совсем другой уровень. Всю жизнь таскать за собой на буксире вопросительный знак.

ПЕТТЕРИ. Ну уж ты преувеличиваешь.

ИРИС. Нет, Петтери, мы уж с тобой как-нибудь перетерпим проблемы Райсы, да и наши с тобой неурядицы тоже уладим.

ПЕТТЕРИ. Да, но это все же немного другое.

ИРИС. Мы справимся, мы выплывем, хотя до идеальных отношений нам далеко.

ПЕТТЕРИ. Конечно, справимся, Ирис. Просто надо немного потерпеть. Это ненадолго, временный вариант, вот увидишь, все наладится.

ИРИС. Я просто не понимаю, почему это вызывает у меня комплекс вины. Я просто блекну на его фоне, он весь такой насквозь положительный!

ПЕТТЕРИ. Газету бы еще успеть полистать?

ИРИС. Успеется.

ПЕТТЕРИ. Не блекнешь, поверь.

ИРИС. Ага.

ПЕТТЕРИ. Чур мне первую страницу.

ИРИС. Не блекну, мне есть кому поплакаться. (Обнимаются, смеются.)

Кари уходит в свою комнату. Музыка.

Сцена вторая

Весна. Кари и Райса. Пение птиц.

КАРИ. В поход с классом?

РАЙСА. Угу.

КАРИ. Прекрасная весенняя погода.

РАЙСА. Угу.

КАРИ. Ботинки купили?

РАЙСА. Угу.

КАРИ. Походные?

РАЙСА. Угу.

КАРИ. Очень красивые.

РАЙСА. Угу. Может быть. У кого-нибудь другого.

КАРИ. У тебя. У тебя красивые. Подходят по цвету.

РАЙСА. Ну да.

КАРИ. И все равно не пошла?

РАЙСА. Не-а.

КАРИ. Но ведь хотела?

РАЙСА. Может быть. Наверное.

КАРИ. Мне так казалось. В начале недели. Даже еще вчера.

РАЙСА. Бывает.

КАРИ. Что бывает?

РАЙСА. Так бывает.

КАРИ. Как бывает?

РАЙСА. Я ничего не значу. Аутсайдер. Пустое место.

КАРИ. Человек в четырнадцать не пустое место. Никто вообще не пустое место. Ты не пустое место. Бог мой.

РАЙСА. Просто я никому не нравлюсь. Это факт, так есть, и так будет. Смирись.

КАРИ. Нет и нет. Ну нельзя же так. Послушай.

РАЙСА. Никто мне не поможет.

КАРИ. Послушай, послушай же.

РАЙСА. Даже ты.

КАРИ. Ну вот еще. Неужели учителя ничего не могут сделать? Это же настоящая травля.

РАЙСА. Они не могут, потому что ничего не происходит. Я просто в стороне, и все. В стороне. Ты понимаешь? То-то.

КАРИ. Я позвоню учителю.

РАЙСА. Я покончу с собой, если позвонишь.

КАРИ. Ну уж не до такой же степени. Это же…

РАЙСА. Шантаж.

КАРИ. А все остальные поехали?

РАЙСА. Конечно. А ты что думаешь? Это же луна-парк. Конечно, блин, все поехали.

КАРИ. Я отвезу тебя.

РАЙСА. Дедуля, сам-то подумай.

КАРИ. Отвезу.

РАЙСА. Подумай.

КАРИ. Не обращай внимания.

РАЙСА. Угу, спасибо, не обращаю.

КАРИ. А где мама?

РАЙСА. Только им не говори. Я побуду тут у тебя до вечера. Не говори им.

КАРИ. А что с ними не так?

РАЙСА. Они тут ничем не помогут. Расслабься.

КАРИ. Ну уж и ничем. Чем-то смогут, наверное.

РАЙСА. Пусть все будет как есть.

КАРИ. А как же завтра?

РАЙСА. Пойду в школу. Жизнь продолжается.

КАРИ. Ты сильная, а станешь еще сильнее.

РАЙСА. Перестань. Не стану.

КАРИ. Станешь, станешь.

РАЙСА. Я стану жирной и злой училкой шведского или завучем. Я буду выделять одного и заваливать остальных. Следить за всеми и мстить всему, что движется, ест и срет. По вечерам буду заниматься пилатесом, а по субботам плакать в баре. Даже собаку я буду воспитывать непоследовательно. Буду запрещать обнюхивать все вокруг и кормить дурной едой.

КАРИ. Вот как. Очень нехороший человек из тебя получится.

РАЙСА. Буду угощать всех в учительской каким-нибудь ужасно калорийным огромным шоколадным тортом, перед которым невозможно будет устоять. А в крем подмешаю перхоти и соплей.

КАРИ. Вот как.

РАЙСА. Да нет, конечно.

КАРИ. Становится легче, если думаешь гадости?

РАЙСА. Не становится.

КАРИ. Хмм.

РАЙСА. Да я и не думаю. Сказала, потому что обидно. (Плачет.)

КАРИ (старается ее утешить и вернуть веру в себя). Все образуется. Постепенно, шаг за шагом. Не надо вешать нос. Надо просто идти вперед, без грубостей. И все изменится.

РАЙСА. Ничего, дедушка, я выдержу. (Плачет.)

КАРИ. Шаг за шагом.

РАЙСА. Веришь ли ты, что у человека есть особое предназначение?

КАРИ. Верю… ну то есть должно быть что-то.

РАЙСА. Например?

КАРИ. Ну… что-то точно должно быть.

РАЙСА. Так что?

КАРИ. Жить…

РАЙСА. И?..

КАРИ. И… это как с помидорами. Когда их растишь и прореживаешь. А потом, когда отберешь самые сильные и посадишь в хорошую и подготовленную почву, то все равно за ними надо следить и ухаживать. Прищипывать побеги и удалять лишние листья, поливать, умеренно и своевременно. На солнце сначала осторожно и потом постепенно увеличивать. И вот в этом-то вся соль. И так урожай за урожаем. Но истинное наслаждение именно в процессе. Так и есть. Смотреть, как они растут и крепнут. Время от времени хандрят и вянут, но потом снова тянутся вверх. Молодые ростки тоже иногда хандрят.

РАЙСА. Хмм…

КАРИ. Ммм.

РАЙСА. Похоже, я сильный росток.

КАРИ. Я тоже так думаю.

РАЙСА. Дед, а ты на моей стороне?

КАРИ. Конечно. Я всегда на твоей стороне.

РАЙСА. Не волнуйся, я не упаду.

Музыка. Другие звуки.

Сцена третья

Кари и Паула в кафе.

ПАУЛА. Ну вот. Давно не виделись.

КАРИ. Да. Давно. Очень давно.

ПАУЛА. Ну вот так оно и случилось. Как я и говорила.

КАРИ. Замечательно.

ПАУЛА. Вот договор. Осталось поставить подпись и вписать номер счета.

КАРИ (с улыбкой). Он не изменился.

ПАУЛА. Я его помню, что ли? Зачем он мне?

КАРИ. Нет, конечно. Незачем.

ПАУЛА. Смешно даже подумать.

КАРИ. Да. И правда, смешно.

ПАУЛА. Они его по-настоящему захотели. Теперь остается только освободить кладовки. Начали с них. Всё в Армию спасения. Я не хочу тащить с собой никакого старья, только кое-что из одежды да пару книг. Подумать только, теперь все можно читать с планшета. Что делать с книгами, решу потом, как только все упакую. Книги, конечно, хорошо смотрятся в интерьере. Да, я звонила спросить, не хочешь ли ты чего из старой мебели или еще там что-нибудь к себе в квартиру, но не дозвонилась. У тебя новый номер или что?

КАРИ. Нет-нет, старый… просто с оплатой были небольшие проблемы.

ПАУЛА. Вот что. Но хорошо, что ты получил мое сообщение, подпишем бумаги – и готово. Все вещи мы уже вывезли и раздали.

КАРИ. Да ничего.

ПАУЛА. Старый хлам, старый хлам. На самом деле это очень полезно – время от времени избавляться от хлама. Дышать чистым свежим воздухом. Чего только человек не насобирает вокруг себя, всякой ерунды! Кучи ненужных и отживших свою жизнь вещей. Ух. Разве не так? (Смеется.)

КАРИ. Ну да. Так и есть.

ПАУЛА. Хлам и хлам.

КАРИ. Да в мою квартиру ничего и не влезло бы. Теперь, правда, я могу подыскать что-нибудь побольше, раз уж все так удачно завершилось и дом нашел-таки своего покупателя.

ПАУЛА. Да.

КАРИ. Может, они заинтересуются помидорами?

ПАУЛА. Я не спрашивала, а потом теплицы все равно уже нет. Марик построил на ее месте домик для гриля. Правда, и этого не стоило делать. Может, разок всего и успели там посидеть. С другой стороны, так много чего в жизни происходит once in a lifetime. А вечер был хороший, и рыба вкусная. У тебя по-прежнему аллергия на рыбу?

КАРИ. Да… точнее, думаю, что да. Я последнее время не проверял. Но думаю, что да.

ПАУЛА. Угу, но в общем вот так.

КАРИ. Вот и помидоры. (Он расстроен, даже несколько чересчур.)

ПАУЛА. Да, и помидоры. Именно.

КАРИ. Именно. Помидоры. Извини. (Плачет.)

Паула тоже расчувствовалась, но хочет подняться над ситуацией, рационализировать болезненные чувства.

ПАУЛА. Как с работой?

КАРИ. Сейчас спокойнее.

ПАУЛА. Выглядишь уставшим.

КАРИ. Не высыпаюсь. Немного.

ПАУЛА. А почему?

КАРИ. Это временно. Просто сейчас… Надо было продумать, как быть с финансами. Да и возраст, наверное, дает о себе знать.

ПАУЛА. А вот с этим не соглашусь, Кари. Возраст тут ни при чем. Всё в нашей голове, и точка. Прогулка перед сном, бокал красного вина под хороший бифштекс, и глядишь, сон вернется и вкус к жизни. Во всех нюансах. (Смеется.)

КАРИ. Всё так. Паула. Но…

ПАУЛА. Что?

КАРИ. Я говорил тебе, что всегда лю… всегда восхищался твоим жизнелюбием. Всегда ценил эту черту и стремился к тому же, ведь оно в тебе так… но мне не всегда удается… не хватает сил… понимаешь… найти и разделить с кем-нибудь… я запутанно объясняю, да?

ПАУЛА. Конечно, я понимаю, Кари. Но нельзя опускать руки. Это самое главное. Нельзя.

КАРИ. Ты права. Наверное, так оно и есть. Все же мы долго прожили вместе, и такого понимания трудно достичь, в общем, ты права.

ПАУЛА. Да, но, похоже, мы все уже решили. Была рада видеть и надеюсь, что теперь твои финансовые и другие вопросы пойдут на лад. Представь только, сможешь выбрать любую квартиру, в любом районе, и все такое. Новая жизнь. Выше нос, Кари.

КАРИ. Как-то не успел еще об этом подумать.

ПАУЛА. Но в любом случае. Еще увидимся. Как минимум на выпускном у Райсы.

КАРИ. До него еще несколько лет.

ПАУЛА. Пролетят как день, мой милый. Ну ладно. Деньги уже послезавтра будут на твоем счету. А может, даже и завтра.

КАРИ. Спасибо тебе.

ПАУЛА (уходя). Что ты сказал?

КАРИ. Просто сказал спасибо.

ПАУЛА. Ну да, ну да, как там твоя мечта? Как съездил?

КАРИ. Ах да… ну с этим… как-то.

ПАУЛА. Так ты только еще собираешься? Здорово. Кстати, должна заметить, тебе очень идет такой стиль, немного взлохмаченные волосы. Гуд лук. Это так, на заметку. (Смеется и уходит.)

КАРИ (касается волос рукой). Гуд лук…

Музыка.

Действие пятое

Сцена первая

Весна. Петтери, Ирис и Райса.

ПЕТТЕРИ. Ну вот.

ИРИС. Почему ты его не отвез?

ПЕТТЕРИ. Он захотел поехать на автобусе.

ИРИС. Со всеми вещами.

ПЕТТЕРИ. У него только один чемодан и пакет. Пару картонных коробок он перевез заранее.

ИРИС. Куда же он переехал?

ПЕТТЕРИ. Туда, на старую квартиру к… Калеви.

ИРИС. Да брось.

ПЕТТЕРИ. Для начала туда. Потом спокойно подыщет что-то еще. Так он сказал. Думаю, он хочет найти работу, прежде чем покупать квартиру. Выплатит нам аренду. За эти месяцы.

ИРИС. Сумму же вы не обговаривали.

ПЕТТЕРИ. Нет, конкретно… не обговаривали.

ИРИС. Могли бы и обговорить.

ПЕТТЕРИ. Он заплатит. Обязательно заплатит.

ИРИС. Расходы на еду тоже можно было бы учесть.

ПЕТТЕРИ. Он учтет, вот увидишь. Он очень щепетильный в этих вопросах.

РАЙСА. По мне так он мог бы и дальше жить с нами.

ИРИС. Да, мог бы, но увольте.

РАЙСА. Почему тебя вечно все раздражает?

ИРИС. Только вот не надо, Райса. Давайте просто насладимся тем, что мы снова вместе. Только наша семья. Выпьем чаю.

ПЕТТЕРИ. Ты могла бы переехать в это крыло. Отремонтируем тебе комнату.

РАЙСА. Мне все равно.

ИРИС. Ну тогда не будем убиваться.

ПЕТТЕРИ. Эй?

РАЙСА. Скажите, разве мы счастливы?

ИРИС. К чему это ты?

РАЙСА. Теперь, когда Кари с нами не живет.

ИРИС. Теперь и ты меня в чем-то обвиняешь.

РАЙСА. Я просто спрашиваю.

ПЕТТЕРИ. Да, я думаю, мы счастливы, и это никак не связано с Кари. (Вопросительно смотрит на Ирис.)

ИРИС. Нет, нет.

ПЕТТЕРИ. Э-э?

ИРИС. С Кари не связано.

ПЕТТЕРИ. Что не связано?

ИРИС. Счастье.

ПЕТТЕРИ (напряженно). А-а-а.

РАЙСА. Здорово, если так. (Собирается уходить.)

ИРИС. Что?

РАЙСА. Что мы счастливы.

ИРИС. Послушай, все немного сложнее. В твоем возрасте счастье видится несколько не таким, как взрослым.

РАЙСА. Вот как. И каким его видят взрослые?

ИРИС. Ну это просто очень зыбкое понятие.

РАЙСА. Хм. И в каком же возрасте оно становится более неопределенным?

ИРИС. Какой чай заварить – черный, зеленый, белый? Есть еще ройбуш.

РАЙСА. Я, например, очень хорошо понимаю, когда я счастлива, а когда нет. А взрослые, что ли, не понимают?

ИРИС. В морозилке есть булочки. Ты умничаешь – или к чему все это?

РАЙСА. Пойду-ка я в дедушкину комнату.

ПЕТТЕРИ. Там еще не убрано.

ИРИС. Мы же собирались пить чай с булочками. Куда ты?

РАЙСА. Эй. Посмотрите на меня.

ПЕТТЕРИ. Можем продумать цветовую гамму.

РАЙСА. Всё, я ушла! (Уходит, хлопает дверью.)

ПЕТТЕРИ. Райса!

ИРИС. Может, ты все же поговоришь о сумме?

ПЕТТЕРИ. В принципе, конечно, могу. Райса!

ИРИС. Хорошо.

ПЕТТЕРИ. Но я думаю, что Кари в таких делах очень щедрый, особенно сейчас, когда у него есть деньги. Так что нет необходимости это обсуждать.

ИРИС. Но будет хорошо, если ты все же обговоришь.

ПЕТТЕРИ. Ммм.

ИРИС. Тем более если у него сейчас есть деньги.

ПЕТТЕРИ. Ммм.

ИРИС. Ты не думай, я совсем не такая узколобая.

ПЕТТЕРИ. Я знаю.

Из комнаты деда доносится громкая тяжелая музыка.

ИРИС. Да что вы понимаете! (Уходит.)

ПЕТТЕРИ (печально). Ну вот.

Музыка.

Сцена вторая

Дешевый ресторан.

Калеви пьян. Звуки.

КАЛЕВИ (произносит монолог перед публикой в микрофон караоке). Главный вопрос философии в том, стакан наполовину полон или наполовину пуст… но так нельзя, а потому выпьем-ка еще! Эгей!.. вот с мотоциклом нашему брату легко общаться. Его можно разобрать и опять собрать. Правда, потом пальцы в масле и голова. Ну и с этими, из Санта-Барбары, тоже. Вот где везунчики. (Поет песню Мерьи Рантамяки «Где-то…», вдруг пропадает звук, но мизансцена сохраняется.)

В это же самое время в своей квартире Анни смотрит, как работает робот-пылесос.

В это же самое время Джесика занимается спортом на каком-то тренажере.

В это же самое время Джими курит на балконе.

Сцена третья

В доме у сына.

Петтери несет картонную коробку с рассадой. В некотором смысле он выглядит совершенно нелепо в своих резиновых сапогах и садовых рукавицах. Он немного растерян.

ИРИС. Что ты делаешь?

ПЕТТЕРИ. Пытался дозвониться до Кари, хочу попросить совета.

ИРИС. Может, у него телефон не работает?

РАЙСА. Работает, у него ведь теперь есть деньги. Мы созванивались, но вот уже пару дней он не отвечает. Я даже сообщение оставила.

ИРИС. Может быть, уехал куда-то. Он же хотел путешествовать.

РАЙСА. Ну да. Но думаю, он бы нам сказал.

ИРИС. Так он и говорил. Много раз.

РАЙСА. Да, но он сказал бы, когда уезжает.

ИРИС. Что ты собираешься с ними делать?

ПЕТТЕРИ. С помидорами? Выращивать.

РАЙСА. В этом году уже не успеют.

ПЕТТЕРИ. Ну да. Собственно, это я и хотел обсудить с Кари, успеют ли.

РАЙСА. Нет, не успеют.

ИРИС. А ты разве раньше выращивал?

ПЕТТЕРИ. Я нет, Кари ими занимался.

ИРИС. Для этого ведь нужна теплица и все такое.

Ирис и Райса смеются.

РАЙСА. Они требуют тщательного ухода.

ПЕТТЕРИ. Ну да, ну да.

ИРИС. Неужто и вправду смог?

ПЕТТЕРИ. Да, мы каждый год с августа по октябрь ели только свои помидоры.

ИРИС. Да нет, я про путешествие.

ПЕТТЕРИ. Может быть. Он об этом мечтал.

ИРИС. Да уж, мечтал. Уж ты-то его лучше знаешь.

ПЕТТЕРИ. Почему?

ИРИС. Он же твой отец.

ПЕТТЕРИ. Ну да…

РАЙСА. Может, съездим к нему?

ПЕТТЕРИ. Что, сейчас?

РАЙСА. Можно и сейчас.

ИРИС. Езжайте.

ПЕТТЕРИ. Ну да.

ИРИС. Вдруг с ним что-то случилось?

ПЕТТЕРИ. Да нет, брось ты.

РАЙСА. Он обычно всегда отвечает.

ПЕТТЕРИ. Ну да. (Звонит.) И правда, не отвечает.

РАЙСА (на пороге). Ну вот.

ПЕТТЕРИ. Ну да. Мы тогда поедем. (Уходят.)

Сцена четвертая

Поминки.

На похоронах у Кари присутствуют Джими, Калеви, Петтери, Ирис, Райса и Анни. Скромное убранство комнаты. Официальная церемония закончилась. Большой стол накрыт как минимум человек на пятнадцать.

ДЖИМИ. Красивая церемония. Скромная.

ИРИС. Ну да.

ДЖИМИ. Такая же сдержанная, как и ваш отец.

ИРИС. Да?

ДЖИМИ. Такая изысканно сдержанная.

ИРИС. Кари был моим свекром, он отец моего мужа, Петтери. И, конечно, дедушка Райсы.

ДЖИМИ. Понятно, понятно. Простите, если что. А еще родственники есть? Те, кто несли гроб.

ИРИС. Да нет. Только Петтери. Это от прихода. Носильщики. Они присылают, если родственников мало. Должен был приехать отчим Петтери, теперешний муж его матери, но они на другом конце света. Не смогли так быстро приехать. Этот большой венок – от них.

ДЖИМИ. Понятно, понятно.

ИРИС. Там, где они раньше жили, было бы больше людей. Но мы решили организовать все здесь. Поближе к семье сына. То есть к нам.

ДЖИМИ. Понятно. Хлопоты и все такое. Так и удобнее.

ИРИС. Так и есть. Но вот…

ДЖИМИ. Хороший торт.

ИРИС. Да. Не слишком сладкий.

ДЖИМИ. Легкий.

ИРИС. Это из-за творога. Такой легкий.

ДЖИМИ. Хмм. И правда.

ИРИС. Много останется. Не съестся.

ДЖИМИ. Ну да.

ИРИС. Не знали, сколько народу придет.

ДЖИМИ. Бутерброды дольше хранятся. С тортом сложнее.

ПЕТТЕРИ. Да, просчитались.

ДЖИМИ. Не беда.

ИРИС. Петтери, может быть, ты что-нибудь скажешь?

ПЕТТЕРИ. Ах, ну да.

ИРИС. Петтери, перед тем как…

ПЕТТЕРИ. Ну да. В общем. Я решил собрать здесь всех, кто знал Кари в последнее время, чтобы попрощаться с ним. И так как на самом деле я не так уж много в его жизни… ну и вообще родственников у нас мало. И мы не умеем или, точнее… В общем, хочу поблагодарить вас всех за то, что вы были в его жизни, и за то, что пришли сюда почтить его память.

АННИ. Joo my name is Anni. Anni.

ПЕТТЕРИ. Ну да… Пастор говорил красиво и очень правильно о сильных сторонах Кари… моего отца. О его оптимизме и доброжелательном характере, о том, что… «не всё сразу, а шаг за шагом». Это было его… как бы это… Можно сказать, что сегодня он в последний раз стал главным героем. У него это очень тонко получалось, незаметно, как бы со стороны, он как-то воздействовал на всех и вся… теперь его роль сыграна, если только кто-то ее не подхватит… Мне сорок лет, и я временно исполняю обязанности графического дизайнера в районном подразделении областного управления, отец и муж, и мы… хотя это и так заметно… прости меня, Ирис, что я так… все же отец был очень светлым человеком. В общем, нам будет его не хватать.

ДЖИМИ. Это правда. Вашего отца очень любили. Очень. Покупатели любили и спрашивали – и до сих пор спрашивают. И я от лица всей нашей фирмы хочу сказать, что Кари Куккиа был действительно, действительно, как бы это сказать… но ты вот правильно сказал. Вот.

ПЕТТЕРИ. Торт можно взять с собой, если хотите. На кухне, думаю, можно найти коробки. И бутерброды тоже. (Анни поднимается, чтобы взять.)

ДЖИМИ. Они дольше хранятся. Торт другое дело. Посложнее будет.

АННИ. Мы же образованные люди. Очень, очень образованные. Thank you. (Уходит.)

ПЕТТЕРИ. Ешьте, ешьте. Не стоит спешить. Муха тут еще… простите. (Не справившись с чувствами, заливается смехом, но всеми силами пытается его сдержать.) Бутербродов еще много. Ирис?

ИРИС. Все уладится, Петтери. Мы справимся. Стоит попробовать все виды. Райса, слышишь?

РАЙСА. Мне плохо чего-то.

ИРИС. Окей.

РАЙСА. Посвящается дедушке… потому что… Потому что он не грузил. Вот. (Ставит на пианино свечу, играет и поет композицию Dream группы Aerosmith, уходит.)

КАЛЕВИ (все время сидел тихо и печально, неожиданно начинает говорить, Петтери при этом уходит). Ведь может, можно было бы еще его спасти, если бы кто-нибудь был рядом, если бы я был трезвый. А то ведь именно в тот день, что уж тут лукавить, такой вот алкоголик. Не думаю, что это для кого-то сюрприз. (Джими уходит.) И надо же было удариться в запой именно тогда. Именно в тот день. И именно в этот день случился инфаркт. Если бы я был на месте, если бы кто-нибудь был, то кто знает, может, Кари все еще был бы жив. Такое одно большое «если бы». И никуда от этих мыслей не денешься, даже если врач сказал, что мгновенно и без страданий и что ничего нельзя было сделать, ничего. А вот с такой мыслью придется тебе, Калеви Муха, жить до конца своих дней, и никогда больше не встретить тебе такого постояльца. (Плачет безутешно, сморкается в салфетки.) В этом я уверен на все сто. Хоть и квартира хорошая, и транспорт ходит. Но хотел вот при всех, чтобы все слышали, так что. Спасибо. Больше мне нечего сказать. Останется только большое «если бы». Одно большое «если бы».

Ирис задувает свечи и уходит. Переход к эпилогу может происходить во время этого монолога, так что в следующей сцене, в бывшей квартире Кари, сидит помимо остальных также задумчиво-серьезный Калеви.

Эпилог

Квартира Кари.

Петтери и Райса собирают вещи Кари, бо́льшую часть складывают в черные мусорные мешки. Неожиданно находят браслет, собранный из крупных жемчужин. Петтери знает его историю: Кари купил его в подарок Пауле, когда узнал, что она ждет ребенка – Петтери.

РАЙСА. А куда мы денем дедушкины вещи?

ПЕТТЕРИ. Не знаю. Наверное, к нам, а потом раздадим.

РАЙСА. На самом деле ничего не исчезает. Ты знаешь об этом?

ПЕТТЕРИ. В смысле?

РАЙСА. Закон неисчезновения вещества. Ничто не исчезает и не рождается. Просто меняет форму. И что выкидывание вещей – это только их перемещение из одного места в другое. Что ничего не может исчезнуть. На самом-то деле. Даже при сжигании ничего не исчезает. (Одновременно Петтери вручает в руки Калеви картину, с которой тот уходит.)

ПЕТТЕРИ. А. Ну да.

РАЙСА. Как ты думаешь, мама к нам еще вернется?

ПЕТТЕРИ. Не знаю.

РАЙСА. Но ты надеешься?

ПЕТТЕРИ. Не знаю. А ты?

РАЙСА. Да.

ПЕТТЕРИ. Ну да. Конечно.

РАЙСА. А что это за браслет? Ужасная штуковина.

ПЕТТЕРИ. Это мамин.

РАЙСА. Что?

ПЕТТЕРИ. Моей мамы, Паулы.

РАЙСА. Она никогда его не носила. Ну, я бы тоже не стала. Страшненький.

ПЕТТЕРИ. Отец купил его у какого-то торговца на площади, когда они были в путешествии. По-моему, сразу после того, как Паула сказала, что беременна.

РАЙСА. Правда? Тобой, да?

ПЕТТЕРИ. Ну да, мной. Эту историю всегда рассказывали, когда смотрели фотографии.

На экране крутится фильм, снятый на берегу моря. Голоса. Кари и Паула, молодые и счастливые, на пляже Карибского моря. Иногда просто море.

РАЙСА. До тошнотиков?

ПЕТТЕРИ. Ну да. Чуток.

РАЙСА. Можно я оставлю себе?

ПЕТТЕРИ. Конечно.

РАЙСА. А вы обрадовались, когда мама забеременела?

ПЕТТЕРИ. Да, обрадовались… мы очень обрадовались… мы были самые счастливые на свете.

РАЙСА. Правда?

ПЕТТЕРИ. Да.

РАЙСА. Классно.

ПЕТТЕРИ. Ну да.

РАЙСА. Пап, а я перламутровка. Крылья уголком, серебристые пятна, летаю все лето.

КОНЕЦ.

Лаура Руохонен

Военные туристы

(Laura Ruohonen, Sotaturistit, 2008)

Перевод с финского Александры Беликовой

действующие лица

ИНГЕ, 18-летняя девушка из Стокгольма

СВЕНССОН, ее отец, занимается продажей военных сувениров

НИССЕ, основной вид деятельности – военный турист, владелец фабрики по производству нижнего белья

АЛЛЕН, военный репортер, американский еврей

КАПИТАН корабля «Линчёпинг»

АДМИРАЛ, Черный Чарли, 79 лет, шотландец

АДЪЮТАНТ, Джонсон, примерно такого же возраста, англичанин

АННА, жена коменданта крепости Бомарсунд, позднее коменданта Соловецкого лагеря особого назначения, русская

ДЖОН, молодой британский солдат

КОМЕНДАНТ Соловецкого лагеря особого назначения

ФРАНЦУЗСКИЕ СОЛДАТЫ

РУССКИЕ СОЛДАТЫ

БРИТАНСКИЕ СОЛДАТЫ

ФИНСКИЕ И РУССКИЕ ВОЕННОПЛЕННЫЕ

МОЛОДОЙ ВОЕННЫЙ ТУРИСТ

Места действия:

Потертая каюта на корабле «Линчёпинг». Уровень круиза весьма далек от ожиданий Ниссе

Фрегат Ее Величества «Бульдог», корабль шотландского адмирала

Сожженное поле боя в Бомарсунде

Полностью оснащенная гавань близ Халкокари в Кокколе

Воздушная камера в затонувшем корабле, на дне Северного Ледовитого океана

Медвежья конура в концлагере на Соловках

Китовый берег, луг на Соловках

Цитата, которую читает Ниссе из газеты (с. 323) позаимствована из Нобелевской речи Гарольда Пинтера 2005 года.

Я хочу вам кое-что сказать.

На войне страдают невинные люди. Всегда.

Первое действие

1. Пролог, медвежья конура

АННА. Посреди Белого моря остров, на острове белый монастырь, лагерь и Медвежья конура. Три достопримечательности, на которые приезжают взглянуть издалека. Конечно, еще белухи, единственные представители своего рода, которые поднимаются на поверхность воды и исполняют свои песни.

Посреди острова возвышается крутая скала. На ее вершине черная башня без окон. Медвежья конура.

Оттуда вниз ведут ступеньки, крутые, как у приставной лестницы, прямо на дно ущелья.

С самой верхней ступени начинается «медвежья игра».

Сначала нужен кто-то, кого ставят на верхней ступеньке, и всегда таковой находится, об этом не стоит беспокоиться, а потом нужен еще один, кто толкнет первого в спину для придания ускорения. При этом всегда есть зрители и любители заключить пари о том, что потом окажется на дне: труп или калека.

После смотреть уже обычно не на что, итог всегда один и тот же, груда переломанных костей без лица. Но привлекательность медвежьей игры не в чередовании вариантов. Все всегда одинаково. Каждый знает, чем дело кончится. Ее популярность кроется в чем-то ином.

Но я не совсем понимаю, в чем именно.

2. Каюта, морской круиз

Прекрасный солнечный июльский день в Архипелаговом море. B душной кают-компании парохода «Линчёпинг» это вряд ли можно заметить. Американский репортер Аллен старается что-то разглядеть в бинокль через грязный иллюминатор. На лавке кто-то спит.

Аллен пытается открыть окно, но оно не поддается, он дергает, выкручивая винты силой. Когда наконец окно с треском открывается, в проем ударяет волна и обрызгивает Аллена. Спавшая на скамейке девушка Инге вскакивает.

АЛЛЕН. Ничего страшного! Все под контролем!

Ой, извините, я забрызгал вас… ваш… простите… простите… Не стоит беспокоиться!

Очередная волна ударяет в проем. Аллен с трудом закрывает иллюминатор и принимается вытирать пол. В кают-компанию спускаются с палубы двое мужчин: Ниссе и Папаша Свенссон. У обоих на шее по биноклю. Идущий впереди Папаша Свенссон в прекрасном настроении.

СВЕНССОН. Инге! Вставай! Давай-ка наверх, да поживей! Нам навстречу уже прошли два француза и один англичанин, вся команда махала с палубы, и так красиво, что невозможно представить (растроганно вытирает глаза), такое небо могло бы быть в Тоскане, в Италии, и лазурное море, может, чуть-чуть темнее. Удивительно, насколько красив может быть мир, прямо точь-в-точь как Швеция. А только что показался гигантский французский линкор и поприветствовал нас должным образом…

НИССЕ. Ну, всего-то один шеститонный и один семитонный, не такой уж и большой…

СВЕНССОН. Да, да, очень большие мы скоро увидим, они в гавани возле крепости. Теперь быстренько завтракаем и снова на палубу. Инге? Давай, давай!

На столе поднос, на котором стоят бутылки виски и рома, кофе, пара тарелок, хлеб и масло.

НИССЕ. И это шведский стол? Я спрашиваю, это шведский стол? Какого черта тут эти подошвы? (Орет.) И сливок нет! Вы слышали? Нет сливок! Это грязное пойло, которое здесь называют кофе, я должен пить без сливок! И это шведский стол в круизе!

АЛЛЕН. Простите, что потревожил, но все ли у нас в порядке с двигателем? Мне кажется, скорость все время падает.

Все прислушиваются. Шум двигателя, который все время был слышен на фоне разговоров, заметно стихает, почти глохнет, доносится лишь едва слышное фырканье.

НИССЕ. Что там опять? Свенссон. Поди скажи капитану, чтоб вдвое прибавил ходу.

СВЕНССОН. Не поможет.

НИССЕ. Потребуй, бес его за ногу, чтоб втопили. Быстрее вплавь доберешься. Что там у нас за чертов лодочник на капитанском мостике?

СВЕНССОН. Было бы, наверное, куда эффективнее, если б ты сам как командор яхт-клуба пошел туда и поговорил с ним.

НИССЕ. Коли сам не можешь, отправь свою дочь. Женщину он вряд ли ударит, во всяком случае вряд ли сильно.

СВЕНССОН. Инге?.. Инге? Слышала? Слышала, что сказал Ниссе? Может, сходишь к капитану, напомнишь ему, что мы опаздываем на сражение, пусть он прибавит ходу?

Инге никак не реагирует.

СВЕНССОН. Инге?

ИНГЕ. Мне спешить некуда.

СВЕНССОН. Ну… Инге… Если мы опоздаем, они успеют сровнять крепость с землей еще до нашего прихода. Неужели мы этого хотим?

ИНГЕ. Мне абсолютно все равно, пусть бы мы даже вообще туда никогда не попали.

НИССЕ. Ты тоже должна отработать свой билет, а он не дешевый!

ИНГЕ. Папа? Ниссе оплатил мою поездку? Нет, я не вынесу, я не вынесу.

СВЕНССОН. Ты же помнишь, Томппа – мир его праху – получил осколок в голову в прошлом рейде, и жалко было бы, если б такой дорогой билет пропал ни за что.

ИНГЕ. Вот оно что, значит, я тут вместо покойника. Отлично, спасибо, премного благодарна.

Инге выходит из кают-компании, роняет по пути стул.

НИССЕ. Какого черта надо было брать с собой эту девицу? Не зря у нас в рейсах никогда баб не бывает.

СВЕНССОН. Я сильно недоумеваю… С ней всегда было так легко, она была такой покладистой девочкой, ничего не понимаю… всегда только рисовала да лепила…

АЛЛЕН. Весьма смышленая девушка.

СВЕНССОН. Вот только вся эта череда ухажеров весьма поднадоела в последнее время, пришлось увезти ее из Стокгольма.

НИССЕ. И каюта с шестью мужиками, по-твоему, лучший выход?

СВЕНССОН. Признаю́, решение не идеально, но это хотя бы какой-то выход. Во всяком случае регулярное питание и много свежего воздуха. Кроме того, матери Инге был необходим отдых от забот о нашей крошке, у которой сейчас самый эгоистичный возраст.

Капитан быстро спускается по трапу. Он в негодовании из-за того, что его вызывают с капитанского мостика в ответственный момент. Инге наблюдает за ситуацией со стороны.

КАПИТАН. Где пожар?

СВЕНССОН. Простите?

КАПИТАН. Если ничего не горит, то какого дьявола надо было срывать меня сюда?

НИССЕ. Послушайте-ка!

СВЕНССОН. А теперь спокойно. Мы всего лишь хотели узнать, раз уж это военный круиз, успеем ли мы посмотреть решающее сражение, ведь у нас все оплачено…

НИССЕ…с нехилой переплатой…

СВЕНССОН…вопрос лишь в том, как нам начинает сейчас казаться, что – возможно – мы выбиваемся слегка из графика, и решающее сражение, собственно по большей части ради которого мы сюда и приехали, может начаться – я бы сказал – еще до того, как мы будем на месте…

НИССЕ. Суда всех остальных компаний уже давно на месте! И «Мутала», и «Сундсвалль», и «Линчёпинг»! Почему только мы задерживаемся? (Размахивает газетой.) Все остальные уже там, смотрят на бомбежки и кормят военнопленных, и и и… и только мы тут сидим, как идиоты, на руинах так называемого шведского стола.

КАПИТАН. Здесь такие трудные воды, что скоро будет невозможно двинуться и на метр вперед.

НИССЕ. Чушь! А лоцман нам на что?

КАПИТАН. Этот забулдыга уже час как спит.

НИССЕ. Что-то неслыханное. Мы ведь заплатили…

КАПИТАН. Ни один из вас не заплатил за то, что я налечу на скалу, будь прокляты эти воды Финляндии, нигде никаких навигационных знаков. И кто будет отвечать, если вдруг бомба угодит в мой корабль? За это уж вы точно ни цента не отдали! Пожертвуйте мне два миллиона крон, и тогда я пойду прямо на чертовы скалы, где захотите! Два миллиона на бочку! В противном случае останемся здесь.

НИССЕ. Я буду на вас жаловаться! Свенссон! Свенссон! Ты сейчас же напишешь в читательскую колонку «Афтунбладет». Такое хамское отношение нельзя и невозможно сносить! Напиши, что круиз ниже всякой критики. Важно, чтобы в прессе было честно рассказано, какие страдания нам приходится терпеть в этом круизе исключительно из-за безразличного и безответственного организатора круиза и трусливого, некомпетентного и ни на что не годного капитана…

КАПИТАН. Довольно! Мы остаемся здесь!

СВЕНССОН. Не стоит, не стоит, не стоит горячиться, вам обоим, давайте решим этот конфликт полюбовно. Подумайте сами: когда в следующий раз на фоне такого великолепного пейзажа будет сражение такого масштаба, я спрашиваю вас, и такой флот, лучший со всего света, самый-самый!

Слышны отдаленные взрывы, бастион отстреливается.

АЛЛЕН. Слышите? Вот снова. Началось!

СВЕНССОН. Снова! Там стреляют!

Общий восторг.

НИССЕ. Давай на палубу, на палубу!

СВЕНССОН. Где бинокль? Моя шляпа?

НИССЕ (Капитану). Полный ход! Слышали, полный ход!

Все выбегают из кают-компании, кроме Инге, которая ложится на диван и лежит, съежившись. Папаша Свенссон возвращается и подходит к ней.

СВЕНССОН. Пойдем с нами, Инге. Ну подумай сама, кто еще в твоем возрасте имеет шанс такое увидеть?

ИНГЕ. Мне не интересно.

СВЕНССОН. Я всегда говорил, что не надо любить все подряд, но все нужно попробовать. Ты же про еду никогда не говоришь, что она плохая, пока не попробуешь? А сейчас у тебя есть возможность увидеть настоящее сражение, ты сама потом сделаешь из этого выводы, а потом уже, в следующий раз, ты имеешь полное право сказать, что спасибо, нет, я уже это видела, и меня это не трогает. Этот круиз – подарок тебе на день рождения. Не порти все.

ИНГЕ. Ты всегда говоришь, что желаешь, чтоб я стала независимым человеком, который думает своей головой и поступает так, как считает правильным.

СВЕНССОН…да-а-а… конечно… в принципе…

ИНГЕ. Но стоит мне только сказать, чего я хочу, как ты всегда сердишься. Я не в состоянии понять эту твою логику.

СВЕНССОН. Конечно, это, я тоже так считаю, что это далеко не лучший вариант, но тебя нужно было увезти подальше от этого Берье.

ИНГЕ. Какого Берье?

СВЕНССОН. Ну, какого-какого, этого Путте или Патте. И знаешь, мне тоже было бы намного приятнее стоять сейчас на палубе и наблюдать за тремя сотнями кораблей, идущих в гавань.

ИНГЕ. Ну так иди! Я не виновата, что ты выбрал мне в матери слабонервную психопатку, с которой никто не может ужиться.

СВЕНССОН. Давай сейчас не будем!

ИНГЕ. Завтра мне исполняется восемнадцать, и я сама буду распоряжаться тем, как мне жить. Я так-так-так сильно этого жду, когда смогу уехать из дома!

СВЕНССОН. Ах вот оно что, но не забудь, что тебе за все придется платить самой!

Бабах – корабль налетает на камни. Инге с отцом падают.

СВЕНССОН. Черт побери! Мы налетели на риф!

ИНГЕ. Отлично. Просто чудесно – новый опыт.

СВЕНССОН. Вот дьявол! Сколько же нам теперь сниматься отсюда? Теперь это самый важный вопрос: как долго нас будут отсюда снимать?

3. Адмирал на палубе фрегата ее Величества «Бульдог». Бомарсунд

Адмирал Черный Чарли скачет на одной ноге на капитанский мостик своего военного корабля (или его спускают туда на полотнищах?). С мостика открывается вид на место сражения. Британские корабли окружают бастион Бомарсунд, из которого ведется обстрел, но дальность пушек пока еще недостаточная. Флот союзников по-прежнему на безопасном расстоянии.

Адмирал в странной одежде, он отказывается носить уставную униформу, на нем цыплячьего цвета манишка и непонятного вида растянутые рейтузы. У него один глаз/нога/рука – в любом случае много увечий. При этом передвигается он весьма шустро. Он постоянно смотрит в бинокль и жует ириски. В превосходном настроении. Другой, почти такой же пожилой, человек следует за адмиралом.

АДМИРАЛ. Давай-давай-давай. Отсюда хорошо видна вся дислокация. Для начала скажу, что это совершенно никакое не море. Это лужа, грязная мелкая лужа. Здесь с нашими кораблями просто нечего делать, тут нужны совсем другие. Или что?

АДЪЮТАНТ. Что «что»?

АДМИРАЛ. Ты не согласен?

АДЪЮТАНТ. Ни в коем случае.

АДМИРАЛ. Все это придумали и спланировали чертовы лодочники-любители, и здесь нет совершенно ничего общего с реальным морским сражением. Заранее могу сказать, что ни черта из этого не выйдет, а я единственный, кто хоть что-то может по этому поводу сказать, я ведь четыре войны на этих дерьмовых посудинах откомандовал и каждый раз чуть не сходил с ума. Эти же могут только по пирсу скакать да флаги на мачту натягивать. С такими в бой пойдешь, жизни и здоровья лишишься. Или что?

АДЪЮТАНТ. Ничего.

АДМИРАЛ. Нет, ну ты прям бесхребетный подхалим или что? Обалдеть! Именно такого они всегда хотели на мое место! Будешь ириску?

АДЪЮТАНТ. Простите?

АДМИРАЛ. Господи боже! Прям как с собственным отражением разговариваешь! Ты неподражаем! Там вон новая крепость русских. Архитектору надо премию дать за то, что он сделал все, чтоб облегчить нам работу. Смотри: края бойниц он выложил светлым камнем. Так что завтра тебе не придется гадать, где у них там пушки и какого они калибра. Вдарите один-два раза в центр такого окантованного окошка, как по мишени, и готово. Крепость большая, но до конца не достроенная, да и народу у них мало. Глянь-ка, вражины, лягушатники, собираются.

АДЪЮТАНТ. Простите, сэр, но Франция – наш союзник.

АДМИРАЛ. Чего?

АДЪЮТАНТ. В этот раз, сэр, Франция – наш союзник.

АДМИРАЛ. Вот дерьмо, не лезь, когда не просят! Давай, радуйся! А я поеду к своим собакам. Вам всем даже не представить, какие отношения могут быть у хозяев со своими хвостатыми друзьями. Вам нас просто-напросто не понять… (Жмет руку.) Счастливо! Добро пожаловать на мостик фрегата Ее Величества, капитан Джонсон.

АДЪЮТАНТ. Я не капитан.

АДМИРАЛ. А кто же ты тогда, черт тебя подери?

АДЪЮТАНТ. Ваш новый помощник.

АДМИРАЛ. Я не нуждаюсь ни в каком помощнике, мне вообще пора в отставку. Что за чертова возня тут опять начинается?

АДЪЮТАНТ. Очевидно, в адмиралтействе вас считают совершенно незаменимым.

АДМИРАЛ. Довольно! Довольно! Нешто только я, одноногий, одноглазый, однорукий калека, только и могу командовать на этой войне? Я уже шесть лет пишу в адмиралтейство, что у меня подтвержденный склероз и я требую немедленной отставки! У них якобы никакого другого инвалида нет на это место! И не врите, что во всей Британской империи не смогли найти замены сенильному старику. Неужели опять все выпадет мне?

АДЪЮТАНТ. Не хотелось бы никого критиковать, но мне казалось, что в этой ситуации лучше помолчать.

АДМИРАЛ. О боже, нет, как я уже устал скандалить из-за этого. Никогда никакой помощи, а сейчас еще соглядатая приставили. Так ведь? Или что?

АДЪЮТАНТ. Мне советовали не перечить. Вам тут два пакета. Один из адмиралтейства, другой – от вашей жены.

АДМИРАЛ. Дай сюда! Да не это, а от жены! (Читает и приходит в ужас.) Ой-ой-ой! У крошки Плаксы под мышкой выросла какая-то шишка. У моей собаки. А я не заметил. Что же будет, если она вдруг умрет до того, как я вернусь?

АДЪЮТАНТ. А что с этим делать, из адмиралтейства?

АДМИРАЛ. Да-да-да. Отвезли ли ее к врачу? У нее же задняя лапа покалечена.

АДЪЮТАНТ. Сэр. Сэр. (Читает.) Довожу до вашего сведения. Адмиралтейство единодушно отклонило ваше прошение о переименовании фрегата Ее Величества c «Бульдога» на «Плаксу».

АДМИРАЛ. Дьявол, что за барахло на тебе? Воротничок как попало. (Дергает за воротничок, и он остается у него в руке.) Качество дрянь! Поди и не являйся мне на глаза, пока не оденешься как полагается. На войне под моим командованием офицеры пьют шампанское и одеваются как наследные принцы. Марш! Стоять! Что там кучерявится такое на рифе?

АДЪЮТАНТ. Где?

АДМИРАЛ. Не говори только, что ты еще и слепой!

Протягивает адъютанту подзорную трубу / бинокль. Тот смотрит в подзорную трубу / в бинокль.

АДЪЮТАНТ. Я полагаю, это бакланы, сэр.

АДМИРАЛ. Ты уверен?

АДЪЮТАНТ. Видно очень плохо. (Подкручивает.) Ааа, тут вот можно подрегулировать. Там на мели какой-то шведский круизный лайнер. Кое-кто сидит на корточках прямо на рифе. Что-то пьют.

АДМИРАЛ. Видишь, что именно?

АДЪЮТАНТ. Большая бутылка, черная…

АДМИРАЛ. Пойдем поможем.

АДЪЮТАНТ. Вообще-то это как бы не наше дело.

АДМИРАЛ. Благодари бога за любую работу, которая оказывается у нас на пути. Пару деревень можно оставить и не жечь. Понял?

АДЪЮТАНТ. Так точно, сэр.

АДМИРАЛ. Из какого, черт, стационара тебя догадались сюда прислать? Только не кивай, ладно?

АДЪЮТАНТ. Нет. Да. Сэр.

4. Кораблекрушение, праздник в отсвете пушечного огня

Кают-компания. Инге сидит одна. Аллен входит с двумя полными бокалами шампанского в руках. Предлагает один бокал Инге, она отказывается.

АЛЛЕН. Не желаете ли выйти на минутку на палубу?

ИНГЕ. Нет.

АЛЛЕН. Грандиозный фейерверк. Сорок кораблей выстроились в дугу, как в балете, и снаряды сыплются с неба, как звездный дождь. Фантастическое зрелище. Стоит признать. Жаль, правда, что они еще и людей убивают по пути.

ИНГЕ. У меня сегодня день рождения. Восемнадцать исполнилось.

АЛЛЕН. Самый чудесный возраст, какой только можно представить. А вы знаете, я на двадцать пять процентов скандинав, хотя внешне это, наверное, незаметно. А еще немножко пакистанский и ирландский еврей, смесь такая, поэтому меня сейчас очень удивляет, что здесь, в Скандинавии, впервые в жизни я чувствую себя как дома.

Я тут как будто очнулся, будто ожил, хочется прыгать, эти пейзажи, все эти чудесные люди… все вокруг, я чувствую себя будто… как бы… ну…

ИНГЕ. Молодым?

Аллен не находит слов.

С улицы доносится сильный взрыв. Оба пугаются. Аллен в страхе хватается за Инге. Грохот раздается уже вдали. Аллен отпускает руки.

ИНГЕ. По-моему, здесь ужасно.

АЛЛЕН. В Скандинавии?

ИНГЕ. В этой чертовой конуре. Надеюсь, этот корабль пойдет ко дну.

Кучка туристов спускается с палубы в полном восторге, у всех в руках бокалы. Все толпятся вокруг адмирала.

СВЕНССОН. Это был главный номер вечерней программы. Арсенал рванул. Жуууткий грохот! Прямо как извержение вулкана. Подите, черт возьми, взгляните! Это буквально непередаваемое чувство, когда каменные глыбы взлетают в воздух. Это прям какое-то животное первородное ощущение.

АДМИРАЛ. У вас есть еще шампанское? Дай сюда бутылку. Вот объясните мне, пожалуйста, на прошлой неделе мы сровняли с землей один городишко, так мэр города тут же закатил нам торжественный обед и провел экскурсию. Я такого нигде раньше не встречал, как такое возможно?

НИССЕ. Я бы хотел поднять бокал за нашего спасителя, за прославленного капитана фрегата Ее Величества, сэра Чарли. Мне уже начало казаться, что наше путешествие так и окончится на рифе…

СВЕНССОН. Молодец Ниссе!

НИССЕ…на минуту уже показалось, что вся наша поездка под угрозой, мы с тоской смотрели на горизонт, над которым поднимались только далекие клубы дыма, но благодаря невероятным усилиям этих славных британцев мы вскоре снова взяли курс на великое морское сражение, подобных которому в этих широтах никогда раньше не бывало. И хотя война имеет свои печальные стороны, приносит с собой много горя и бед, все-таки она остается важным ключом к человеческой природе. Иногда нам выпадает шанс оказать хоть какую-то помощь жертвам войны. И тут хочется сказать: военные туристы пьют за мир!

Аллен проталкивается вперед.

АЛЛЕН. Простите, позвольте представиться, Аллен, американский репортер, хотя это, наверное, слишком узкое понятие…

СВЕНССОН. Свенссон.

НИССЕ (сдержанно). Здрасьте-здрасьте!

АЛЛЕН. Простите, но в этом вопросе, как кажется, есть две точки зрения. Кто-то, наверное, полагает, что война – одна из потаенных составляющих сути человеческой природы, однако я считаю…

НИССЕ (перебивает). Вы думаете совершенно не о том, не стоит сейчас спорить. Все мы тут милые, приятные люди, давайте уже расслабимся и выпьем.

ВСЕ. Ура! Ура!

АЛЛЕН. Я бы все-таки хотел еще…

СВЕНССОН. И потом рано или поздно мы все умрем! За нас! За нас!

НИССЕ. Война – это особая культура, редко какая человеческая деятельность вбирает в себя так много от науки и искусства, этических и эстетических идей, энергии и усилий, не говоря уже о том, что она приводит людей в движение, как бы сказать, отрывает их задницу с насиженного места, забрасывает в дальние страны, дает шанс что-то увидеть и испытать, черт возьми, даже если у нас в доме шаром покати и нечего есть. Я никогда не забуду мой первый бой, мы стояли весенним утром на холме, и один необычайно красивый юноша подполз к нашим ногам, струйка крови текла у него из уха, и он испустил последний вздох в своей жизни. Тогда нам казалось, что мы столкнулись с чем-то реальным и истинным. Но насколько быстро эта реальность забывается, когда о том, что творится кругом, читаешь только из утренних газет за завтраком. Платон писал о том, что детей надо приводить на поле боя в десятилетнем возрасте, как щенков, чтоб они вовремя начали привыкать к запаху крови.

По мне, так здесь идет речь о самой сути человеческой природы: если ты друг, то тебя примут с распростертыми объятиями, если враг – убьют. И весь налет образованности куда-то тут же исчезает. На войне все по-честному.

АЛЛЕН. Откуда пулям знать, друг ты или враг?

СВЕНССОН (адмиралу). Разрешите задать вопрос, а что вы будете делать с вещами, с ценностями, которые останутся после убитых?

ИНГЕ. Папа! Прошу тебя.

СВЕНССОН (начинает копаться в своих вещах). Я не имею в виду материал, который мог бы иметь какое-то стратегическое значение, не беспокойтесь, а я спрашиваю о совершенно практических вещах, тех, которые имеют отношение к тому, что человек чувствует, переживает… минутку… я сейчас покажу вам… и вы поймете… (Вываливает вещи на пол.)

ИНГЕ. Не надо мои вещи на грязный пол!

СВЕНССОН. Ничего им не будет, пол сухой. Минутку…

ИНГЕ. Как чудесно, когда у тебя такой отец, который позорит тебя по всем фронтам.

СВЕНССОН…по всем фронтам, хе-хе…

Ниссе достает из кучи вещей трусики Инге и растягивает их.

НИССЕ. У них какой-то особенный крой?.. Простите, я сам работаю в сфере нижнего белья, поэтому интересуюсь. У меня небольшое предприятие по пошиву женских бюстгальтеров в Мальме и…

ИНГЕ (отцу). Ненавижу тебя!

СВЕНССОН. Что? Не понимаю. Почему ты опять делаешь из этого проблему?

Инге в бешенстве уходит из кают-компании. Аллен хочет пойти за Инге, но она его останавливает.

СВЕНССОН. Ну, наконец-то! Вот о чем я говорил. К примеру, эти часы были когда-то у одного весьма радикального степного партизана. Он погиб в последний день войны буквально в метре от той высоты, которую он в течение семи лет пытался захватить. Его рука уже держалась за верхний выступ, когда он получил пулю в голову – вот тут маленькая царапина. Взгляните! Эти вещи, которые хранят свою историю, и есть самое ценное. На них по-настоящему высокий спрос.

А в русских вещах вообще всегда есть какая-то своя особая экзотика…

НИССЕ. – и свой запах…

АДМИРАЛ. А как с частями тела?

СВЕНССОН. Частями тела? Ну, сейчас это как-то не очень, но в принципе, конечно, если будет покупатель, то почему бы и нет…

АДМИРАЛ. У меня тут есть подтяжки.

СВЕНССОН. А… как бы… ну да… они…

АДМИРАЛ. Шестьдесят фунтов.

СВЕНССОН. Ого. А они побывали в какой-нибудь переделке?..

АДМИРАЛ. Да постоянно, сам видишь.

СВЕНССОН. Да, пожалуй, но… думаю все же нет…

АДМИРАЛ. Но я уже их снял.

НИССЕ. А позвольте спросить, раз уж у нас тут специалист такого высокого класса: вот если я хочу увидеть осаду и Севастополя, и Кронштадта, то на что бы вы сами нацелились… хм… в первую очередь, в каком порядке?

СВЕНССОН. Нет-нет-нет, в Крым ни за что! Трястись в жутком поезде, мучиться в плохих гостиницах, глотать пыль и страдать от всяческих неудобств. Севастополь, говорят, красив, белые здания прямо на берегу, минуточку, у меня тут где-то была брошюра…

НИССЕ. Это просто безумие ехать туда, когда там сплошной кошмар и почти никого не осталось после разгула холеры. Разве ты не помнишь, как мы ездили в Варну, а там пьяные мужики валялись по канавам, облепленные мухами? Весьма удручающе. Не очень-то хочется на такое тратить свой отпуск.

СВЕНССОН. Мне должно понравиться такое сражение, в котором войска были бы бодрые, подвижные, местность открытая, за ходом сражения можно было бы наблюдать на открытом воздухе с какого-нибудь холма неподалеку, обозревать целиком расположение и передвижение войск, чтоб какой-нибудь интересный генерал командовал ими, а с собой была бы приличная корзина для пикника…

АДМИРАЛ. Кто-кто? Назови мне хотя бы одного интересного генерала, и я подарю тебе эти подтяжки.

НИССЕ (Свенссону). Ты, оказывается, такой сибарит! Это же война, а не пикник! Ты становишься все более и более консервативным, стареешь.

АЛЛЕН. Прошу прощения, сэр Чарли. А как вам видится ситуация в Крыму?

АДМИРАЛ. Полная задница. Здесь надо что-то менять, нужно переделывать всю систему от самого основания! Во-первых, какой смысл в том, что солдат на войне убивают первыми? После этого все переходит в руки непрофессионалов: все эти любители начинают сомневаться и суетиться, а обученные дорогостоящим стратегиям и военному искусству профессионалы спокойно себе лежат в могиле. Кто сказал, что солдаты обязательно должны умирать? Задача солдата – сражаться! А не погибнуть! Умереть может любая бабка, ребенок или непрофессионал! Здесь, черт возьми, нужно что-то менять! И немедленно! Это может прозвучать немного радикально, я знаю, так звучит все новое, и не говорите, что я не говорил, в будущем войны будут вестись из мягких теплых кресел с расстояния в тысячи километров, и никто не будет тут месить эту грязь. По крайней мере на три сражения мы опоздали, и только потому, что меня не смогли туда вовремя доставить. А ведь всем понятно, что нельзя так швыряться государственными деньгами! Запиши все!

СВЕНССОН. По-моему, выслушивать эти нескончаемые речи невыносимо, когда война прет из каждой дырки… Какой в этом смысл? У всех портится настроение, и все равно с этим ничего нельзя поделать.

АЛЛЕН. Эй, вы чувствуете, чувствуете, вот сейчас… Сняли!

Входит адъютант.

АДЪЮТАНТ. Судно сняли с мели!

Все кричат «ура» и чокаются.

Ура! Поздравляю! Виват!

АДЪЮТАНТ (адмиралу). Там не совсем простая ситуация. Если бы вы смогли подойти. Ребята с «Геклы» сожгли какой-то город. Это то ли Раума, то ли Реума. Хуже всего то, что береговые склады забиты бочками со смолой. И угадайте, чьи это бочки! Наши собственные! Собственность английских подданных, и все это раз – и нет. Кто все это компенсирует? Из-за этого жуткий шум начинается. Парламент готовит даже какое-то письменное заявление.

АДМИРАЛ. Что хотели, то и получили. Они даже, наверное, и представить себе не могут, что десять тысяч молодых ребят неделями сидят у заряженных пушек и любуются окрестностями. Среди них всегда находится какой-нибудь самый инициативный. Ладно, пошли уже. Ириску будешь?

АДЪЮТАНТ. Я промолчу, но боевой дух экипажа это ваше бесконечное потребление конфет вряд ли поднимет.

5. Бушпритная сетка

Инге перешла по переброшенному трапу на английский фрегат, корабль адмирала. Молодой человек, британский солдат Джон падает прямиком в сетку, закрепленную на бушприте судна, чуть не задевает Инге. Ничего не понимает.

ДЖОН. Какое это судно?

ИНГЕ. Какое-то… какое-то английское… какое-то…

ДЖОН. О, yeyeyes! Победа победа победа! (Впервые смотрит на Инге пристально.) Добрый день. Добрый добрый.

ИНГЕ. Откуда ты взялся?

ДЖОН. А разве ты не видела?

ИНГЕ. Ну, откуда?

ДЖОН. Да, да. Просто невероятно. Представь себе, корабль взрывается, и я – фииуу – перелетаю через два вражеских корабля и оказываюсь тут, на корабле у своих, это я пролетел сначала двести или даже четыреста метров, настоящий рекорд, совершенно невероятно – угодил вон туда, в большой парус, а потом бамс – и прямо в эту сетку. И нигде ничего! Целехонек! Если б я шлепнулся сантиметров на десять левее или правее, то наверняка бы насмерть. Мне просто чертовски повезло.

ИНГЕ. И…

ДЖОН. А один мой товарищ – Лукас, мы с ним как раз были на палубе, когда в нас угодил снаряд, такой огромный, весь в дыму – такой железный шар, который вот-вот рванет, знаешь, наверное – что-то типа гранаты, дымится запальный шнур – шшшшш… – и все как бы цепенеют, смерть пришла – и лейтенант раз – и ничком падает! А Лукас прыг, схватил его, то есть снаряд, бегом к борту и шварк его в море. Жуткий грохот. Ничего не разобрать. Но все остались живы. Ему за это медаль дали… мне тоже должны были дать. Правда?

ИНГЕ. Ну… да…

ДЖОН. А что ты тут делаешь? Ну, на нашей шхуне?

ИНГЕ. Мне бы не хотелось об этом.

ДЖОН. Ладно.

ИНГЕ. У меня тут… непросто… и вообще, я не хочу больше об этом.

ДЖОН. Ты пленная?

ИНГЕ. Ну да, что-то в этом роде… в общем трудно об этом говорить, я проехала много стран и сейчас как бы сбежала, точнее… я вообще полька по происхождению. Танцовщица.

ДЖОН. Ого. А я просто как бы этот – англичанин. Скажи что-нибудь по-польски.

ИНГЕ. Но мы как бы по-венгерски… говорили. Ну, или… (Придумывает) Хесхьерс. Эгерсерссе.

ДЖОН. Ого.

Инге вынимает из кармана трубку, начинает ее раскуривать.

ДЖОН (в восхищении). Ты куришь трубку!

ИНГЕ. А что, по-твоему, в этом такого?

ДЖОН. Да нет… ну или…

ИНГЕ. Лично я ничего необычного в том, что девушка курит трубку, не вижу. По-моему, глубоко неправильно изображать это как что-то ужасное.

ДЖОН. Неет… ничего такого, нет, это все, конечно… индивидуально…

ИНГЕ. Вечно меня начинают учить, мол, девушка должна вести себя так, так или так. Поэтому я терпеть не могу всех этих умников.

ДЖОН. Ну да. Да. Так прямо и всех?

ИНГЕ. По крайней мере тех, кто таскается за мной по пятам и твердит, ты прекрасна, прекрасна… полюби меня…

ДЖОН. А разве не приятно, когда все в тебя влюбляются?

ИНГЕ. Конечно нет! Особенно когда все они сплошные негодяи. Не могу понять, что во мне такого особенного, что на меня всегда бросаются самые последние идиоты. По-твоему, приятно, когда ты идешь в школу, а тебя прямо в коридоре подкарауливает какой-нибудь придурок, мол, люблю-люблю, а потом, если ты ему не отвечаешь взаимностью, просто не можешь, все сразу думают, что ты ужасный и жестокий человек. По-моему, ужасно.

Трубка Инге не разгорается.

ДЖОН. У меня есть сигареты, если хочешь…

ИНГЕ. Нет-нет. Не надо. Я стараюсь бросить.

ДЖОН. Давай сюда!

ИНГЕ. Туда?

ДЖОН. Да.

ИНГЕ. В сетку?

ДЖОН. Ну да. Места много. Вид отличный.

Инге заползает в сетку. Обоим смешно. Смотрят на перестрелку.

ДЖОН. Это были гаубицы, а это мортиры. Вон с того русского снова, слышишь, такой высокий звук. А у нас такой пониже: буммм, буммм. Крепость отстреливается, но дальность их пушек недостаточная, или они наведены плохо, не стоит бояться, а со мной рядом тем более, раз мне…

ИНГЕ…всегда так чертовски везет.

ДЖОН. Вот именно. Чего ты смеешься?

ИНГЕ. Да так…

ДЖОН. Ну вот, опять смеешься!

ИНГЕ. Ой, не могу. Я и сама не пойму, почему мне так смешно.

ДЖОН. Прекрати! Мне тоже уже смешно. Ну! Прекрати! Эй!

ИНГЕ. Я пытаюсь, но не получается.

ДЖОН. Эй! Давай! Ну серьезно. Хватит, хватит. Может, нам начать… фронтовую переписку. (У обоих приступ смеха.) Хватит уже!

ДЖОН. Хва-тит!

Аллен и папаша Свенссон выходят на палубу.

СВЕНССОН. Инге? Инге! Ты где? С кем ты говоришь?

ДЖОН. Кто это?

ИНГЕ. Один швед. Ты говоришь по-шведски?

ДЖОН. Ты с ума сошла?

ИНГЕ. Я как бы у них переводчица.

ДЖОН. Ага.

АЛЛЕН. Инге?

СВЕНССОН. Инге? Что это? Снова какой-то ухажер? Не могу в это поверить, Инге, я не понимаю. Откуда они берутся, эти парни, из-под земли, что ли, или с неба падают?

ИНГЕ. Именно! (Джону.) Мне пора.

ДЖОН. Окей. Если интересно, то наша группа завтра должна слева атаковать западную башню, я подумал, что, наверное, любопытно будет, действительно, очень интересно будет посмотреть на это в бинокль или еще во что… На нас много туристов приезжает посмотреть… когда мы бежим вверх по насыпи и кричим, так что, если есть возможность, наверное, это неплохо смотрится.

СВЕНССОН. Я с ума сойду. Инге, иди сюда сейчас же!

АЛЛЕН. Можно я помогу?

ИНГЕ. Нет!

ДЖОН. Ты придешь завтра, скажи?

ИНГЕ. Возможно.

ДЖОН. Как тебя зовут?

ИНГЕ. Анна. Каренина.

ДЖОН. Как?

ИНГЕ (шепотом). Ан-на Ка-ре-ни-на.

ДЖОН. Красивое имя.

ИНГЕ. Я тоже так думаю.

Инге перебрасывает доску с борта на борт и осторожно перебирается на соседний корабль.

6. Сожженная земля поле боя у Западной башни. Бомарсунд, Скарпанс

Откуда-то доносится женский крик.

АННА. Жгите! Жгите! Я не уйду! Я не уйду, не уйду.

Двое французских солдат несут закопченную кровать. На ней кто-то лежит. Кровать тяжелая. Солдатам трудно нести ее без остановки, и они опускают ее на землю. Лежащая на ней женщина Анна даже не предпринимает попытки подняться.

БЕНУА. Ну вот. Теперь иди.

Анна не шевелится.

БЕНУА. Иди давай. Слышишь? Давай. Ты не можешь тут оставаться.

Пытается стащить Анну с кровати, но она вцепилась в нее руками.

АННА. Босая не пойду. Не могу. Не пойду без туфель. Не пойду босиком. Хоть стреляй. Ну давай! Стреляй, стреляй! Стреляй, стреляй, стреляй.

БЕНУА. Глупая баба. Сходи посмотри, есть там что-нибудь обуть.

ПАСКАЛЬ. Да что там может быть на пепелище.

БЕНУА. Ну, покопайся в золе!

Свенссон и Ниссе ищут в земле военные артефакты. На земле лежат убитые, на кого-то наброшена простыня. Ниссе приподнимает ее.

НИССЕ. Это первый русский, которого я вижу. Такой красивый, опрятный. Но запах, к сожалению, всегда один и тот же. Я договорился с одним снайпером, что меня пустят к ним. Пойдешь со мной?

СВЕНССОН. Сейчас. Надо сначала с этим закончить.

НИССЕ. Для меня так странно, что ты собираешься скормить военнопленным булки с нашего стола, как будто они твои.

СВЕНССОН. Но их же больше никто не станет есть, они же вчерашние.

НИССЕ. Вопрос в принципе. Это не совсем честно по отношению ко всем нам, которые исключительно на свои собственные деньги покупают еду для пленных.

СВЕНССОН. Ну на, на, возьми!

НИССЕ. Ты настроен слишком зло и агрессивно. Мне нет никакого дела до твоих моральных принципов в отношении всего того, что происходит вокруг нас, но я хочу сказать, что если все начнут поступать так, как ты, это тут же скажется на стоимости наших круизов.

Свенссон собирает в мешок осколки гранат и все, что ему удалось найти на поле боя после сражения.

СВЕНССОН. Осколки снарядов, многим нравятся, их даже совсем маленькие дети любят покупать. Ой! Вот черт, обжегся! Они такие горячие.

Неспешно выбегает Инге, за ней следует Аллен.

ИНГЕ. Простите. Я ищу одного британского солдата. Джона… Он такой высокий…

БЕНУА. Мы французы. Этих британцев тут пять тысяч, и всех зовут Джон.

СВЕНССОН. Инге? Что ты снова затеяла? Это же солдаты!

ИНГЕ. А вы не знаете… многих ли сегодня здесь… ранило или…

БЕНУА. А как думаешь?

СВЕНССОН (солдатам). Souveniers? Сувениры? Я покупаю всякие вещи, мечи, награды, серебряные рубли, ружья, каски, любые части униформы, снаряды, ядра, знамена, армейскую посуду, штыки, пули, осколки гранат, короче, любое барахло. Лучше всего, конечно, когда часы попадаются, это по-настоящему интересно, самое лучшее – это когда с находкой связана какая-нибудь хорошая история. Инге? Куда ты идешь?

БЕНУА. Туда нельзя. На той линии каждые пять минут русские ведут обстрел. Но здесь как раз недосягаемая зона.

Инге идет в другую сторону.

АЛЛЕН. Вы позволите к вам присоединиться?

ИНГЕ. Как вам будет угодно.

АЛЛЕН. Похоже, я рискую стать кандалами на ваших ногах. Ой-ой-ой. Но разве красивая молодая женщина может заинтересоваться таким старикашкой, как я?..

ИНГЕ (с сочувствием). Да вряд ли. Хотя какая-нибудь пожилая дама, пожалуй, и могла бы?..

АЛЛЕН…ну да, эээ, а что если… хм, прошу прощения… (Смотрит на часы.) Ого. Надо найти человека для интервью… был тут один американский торговец носками, из Орегона… простите… (Уходит.)

СВЕНССОН (солдатам). Извините, там наверняка должно что-то быть… Могу я вас попросить сдвинуть немного эту кровать, под ней что-то блестит… (Заглядывает под кровать.) Здесь, говорят, русские мастерили запчасти для пушек из серебряных рублей…

Солдаты сдвигают кровать, на которой лежит Анна.

АННА. Вор!

СВЕНССОН. Что?

АННА. Раз берешь, плати.

СВЕНССОН. С чего это я должен кому-то что-то платить за то, что могу и сам с земли поднять?

АННА. Эта наша земля.

СВЕНССОН. Но вы проиграли.

АННА. Ты тут ни одного камня не возьмешь, шведская морда, выворачивай мешок или плати!

СВЕНССОН. А чего это ты на меня тут орешь? Что я тебе такого сделал? Я спрашиваю тебя, разве я в чем-то провинился перед тобой? Я, между прочим, мог бы тебе даже помочь…

АННА. Ты хапуга! Вор! Мародер! Мародер! Хапуга!

СВЕНССОН (начинает сердиться, достает бумажник). Сколько ты хочешь, чтоб я больше не слышал твоего крика? Ну, говори! Сколько?

АННА. Мародер! Хапуга! Хапуга!

Внезапно раздается барабанная дробь, которую исполняют перед казнью. Затем следует залп. Отзывается эхом. Расстрельная рота. Все прислушиваются.

БЕНУА. Ну вот. Вот и все.

СВЕНССОН. Что?

Ниссе подходит с Паскалем, пожилым французским солдатом. Он несет винтовку, штык которой в крови до самого основания.

НИССЕ. Вечно ты опаздываешь. Почему не пришел? Лейтенант звал нас на башню. Там все прекрасно видно. Снаружи она совсем целая, а внутри просто ужас как все разгромлено. Сто градусов жары и пули сыплются градом. Ничего удивительного, что русские бежали. Типичные русские засранцы. Бросили командира одного. Так он и остался там этот старик, один-одинешенек, когда началась атака.

АННА (села на кровати и перебила). Кто?

НИССЕ. Что?

АННА. Кто был один-одинешенек?

НИССЕ. Командир Бодиско.

Анна снова сворачивается на кровати.

ПАСКАЛЬ (показывает окровавленный штык). Чудной старик. Все отбивался и отбивался, хотя я вот посюда воткнул… А ведь еле-еле душа в теле!

НИССЕ. Принесешь мне на корабль? Мыть не надо.

ПАСКАЛЬ. Ладно.

СВЕНССОН. Ты купил это? Ниссе, черт тебя подери!

НИССЕ (подходит к Анне). Кто эта красивая женщина?

СВЕНССОН. Сколько ты заплатил? Говори! Сколько?

НИССЕ. Не мешай, когда я с человеком разговариваю. Добрый день.

Анна не отвечает. Ниссе замечает что-то на кровати у Анны. Осторожно берет это в руки.

НИССЕ. Что это? Фуражка, с дыркой навылет. Стоящая вещь!

Анна говорит что-то по-русски, ничего не разобрать.

НИССЕ. Сколько?

АННА. Пятьдесят фунтов.

НИССЕ. Это стоящая вещь! Да! Но ты слишком много просишь.

АННА. Нет.

НИССЕ. Много.

АННА. Нет.

НИССЕ. Ладно, посмотрим. А ты знаешь, чья она?

АННА. Знаю.

НИССЕ. Ну и чья?

АННА. Плати. История тоже кое-чего стоит.

НИССЕ. Ну ты хитра! Да. И куда ты потом?

АННА. В объятия дьявола. Наверное.

НИССЕ. Тогда нам с тобой по пути! Едем в круиз. Или ты тут лежать останешься?

АННА. Идет.

НИССЕ. Ты и правда не промах! Сколько тебе лет?

АННА. Двадцать четыре.

НИССЕ. Черт побери, не может быть!

АННА. Может-может.

НИССЕ. Это будет славная история. Идем?

АННА. У меня нет обуви. Она сгорела. Обои тоже сгорели, великолепные новые обои из Петербурга, фотографии, диван, вся одежда сгорела, все-все-все. (Остается лежать.) Как же я ошиблась в расчетах! Взяла в мужья старика и решила, что настанет легкая жизнь, а потом оказалась здесь, не где-нибудь. Почему никто не остановил меня, раз я сама не понимала, что делаю, восемнадцатилетняя идиотка. Не пойду, пока не будет во что обуться.

НИССЕ. Свенссон, дай ей какую-нибудь обувь.

СВЕНССОН. Я?

НИССЕ. Ты, ты. Видишь же, иначе она не пойдет.

СВЕНССОН. А почему я? Мне вообще-то надо дочь найти.

НИССЕ. Сожалею, но, видимо, придется идти так, босиком, у меня у самого нога такого размера, что…

Молодой солдат Бенуа стягивает с себя сапоги, бросает их Анне и бежит прочь.

СВЕНССОН. Прямо слезы на глаза наворачиваются, когда такое видишь… Просто фантастика… Да здравствует Франция! Какой благородный народ эти французы. И даже гребете очень изящно!

Ниссе с Анной уходят. Свенссон направляется в другую сторону.

СВЕНССОН. Инге? Инге?

Солдат Бенуа остается один. Внезапно настораживается. Начинает прислушиваться. Вдруг понимает, что откуда-то из-за угла, будто бы из-под земли доносится едва слышный крик.

ПОГРЕБЕННЫЕ ПОД РУИНАМИ ЗАПАДНОЙ БАШНИ. Помогите! Помогите! Эй, кто-нибудь! Помогите! Помогите!

БЕНУА. Что?

ПОГРЕБЕННЫЕ ПОД РУИНАМИ. Помогите! Мы здесь застряли.

БЕНУА. Где?

Аллен возвращается.

АЛЛЕН. Простите, не знаете ли вы тут кого-нибудь из американцев, у кого можно было бы взять интервью?

БЕНУА. Слушай!

Аллен улавливает что-то едва слышное.

АЛЛЕН. Что это? Что это такое? Как будто бы кто-то откуда-то оттуда?

ПОГРЕБЕННЫЕ ПОД РУИНАМИ. Помогите! Мы здесь! В западной башне! Помогите нам выбраться!

Тишина.

АЛЛЕН. Где?

ПОГРЕБЕННЫЕ ПОД РУИНАМИ. В западной башне!

БЕНУА. Ее уже нет.

ПОГРЕБЕННЫЕ ПОД РУИНАМИ. Что?

БЕНУА. Ее нет. Не существует. Больше нет.

ПОГРЕБЕННЫЕ ПОД РУИНАМИ. Что?

БЕНУА. Западной башни больше не существует, ее разнесло на тысячи обломков.

Некоторое время тихо.

ПОГРЕБЕННЫЕ ПОД РУИНАМИ. Но…

БЕНУА. Так что этой башни больше нет.

ПОГРЕБЕННЫЕ ПОД РУИНАМИ. Мы здесь где-то между плитами застряли, откопайте нас, пожалуйста! Воздуха очень мало. Помогите!

АЛЛЕН. Сбегай за подмогой!

Бенуа бежит за помощью.

АЛЛЕН. Сохраняйте спокойствие. Отвечайте. Где вы?

ПОГРЕБЕННЫЕ ПОД РУИНАМИ. Помогите! Помогите!

АЛЛЕН. Помогите!

Приходят адмирал и адъютант, изучают какую-то бумагу, спокойно прохаживаются.

АДЪЮТАНТ. У нас будет сорок тире пятьдесят пленных.

АДМИРАЛ. Не поместятся! А у всех будут пленные?

АДЪЮТАНТ. У всех.

АДМИРАЛ. Черт возьми, как их всех разместить?

АДЪЮТАНТ. Да, у нас и погибло ведь всего двое. Лейтенант Хорнблауер и лейтенант…

АДМИРАЛ. А артиллерист, матрос, помощник на камбузе?..

АДЪЮТАНТ. Ну… если и их считать… Наберется, наверное, с десяток, что ли?

АЛЛЕН. Прошу прощения, сэр, но где-то здесь, похоже, есть живые люди, которые оказались погребены под руинами. Вон там, в развалинах. Прислушайтесь!

Все прислушиваются.

АДМИРАЛ. Где?

АЛЛЕН. Они говорят, в западной башне.

АДМИРАЛ. Но ведь ее больше нет.

АЛЛЕН. Так точно, но…

АДЪЮТАНТ. Она разгромлена.

АДМИРАЛ. Следовательно, там никого не может быть.

АДЪЮТАНТ. Разрешите продолжать?

АЛЛЕН. Стойте! Я, конечно, не видел, но я слышал…

ПОГРЕБЕННЫЕ (едва слышно). Помогите! Помогите!

АЛЛЕН. Вернитесь! Прислушайтесь! Крикните – где вы находитесь? Кричите громче, мы не узнаем, если вы не крикнете. Кричите! Кричите! Ну вот, опять ничего не слышно!

АДМИРАЛ. С вами очень трудно сотрудничать.

АЛЛЕН. Помогите им! Они где-то там, эти люди. Мы должны помочь им выбраться.

АДЪЮТАНТ. Там никого не может быть.

АЛЛЕН. Их надо спасти!

АДМИРАЛ. Спасем-спасем, но нельзя спасти тех, кого нет и быть не может.

Аллен подходит к покойнику. Приподнимает простыню, делает отметку в записной книжке. Время от времени его рвет.

АЛЛЕН. Я хочу знать имена! Имена всех погибших! У кого эти сведения? Мне нужны абсолютно все. Мне нужны имена всех погибших!

АДЪЮТАНТ. Здесь не было ни одного незаконного расстрела. Преступников казнят, но все остальные берутся в плен, и, естественно, обращение с ними, как и полагается, доброжелательное.

АЛЛЕН. А что с детьми?

АДМИРАЛ. С какими детьми?

АДЪЮТАНТ. Какой-то идиот дал денег двум малышам.

АДМИРАЛ. Что?

АДЪЮТАНТ. Кто-то из туристов попросил их собрать в лесу земляники и дал денег… И вот… вот… такая история.

АДМИРАЛ. Что? Ничего не понимаю! Какую землянику?

АДЪЮТАНТ. Дело в том, что вступать в какие бы то ни было торговые отношения с врагом строго запрещено. В том числе и с детьми. За это могут быть применены определенные санкции.

АДМИРАЛ (сердится). А с чего вы, черт возьми, взяли, что это правда? Своими глазами видели? А? Сплетни все! К черту! (Утирает глаза.) Организуй ему кровать.

АДЪЮТАНТ. Мы не обязаны помогать американцам. Они на стороне нашего противника.

АДМИРАЛ. С тобой просто бессмысленно говорить. Если я говорю «враг», я имею в виду Францию.

АДЪЮТАНТ. Но Франция – наш союзник, сэр.

АДМИРАЛ. Да, да, да. Вечно ты придираешься! Не волнуйся, я умею стрелять в нужную сторону, но мнения своего не меняю!

Солдаты уносят кровать вместе с Алленом.

7. Похмельная каюта

Душная кают-компания, кругом беспорядок. Повсюду грязные тарелки, пустые бутылки, разбросанная одежда. Ниссе читает за столиком газету. Аллен тоже. На столе кипа газет на разных языках. В сторонке на скамейке кто-то спит, голая женская нога торчит из-под покрывала.

НИССЕ (читает). В городе N они взорвали музей, какой смысл? Не могу я этого понять. Превратить в груду пепла тысячелетние произведения искусства. Других ведь таких не будет. У меня бы такие ухари долго не задержались. Как можно позволять своим подчиненным так дебоширить?

АЛЛЕН. Она пытается заснуть.

НИССЕ (читает). «Покойников хоронят в темноте, раненые тоже оказываются в своеобразной могиле, в темноте, где их больше никто не видит, в темноте, которая делает их невидимыми для нас. И те и другие по сути трупы». Вот-вот! И кто только публикует такую чушь? Democratic review? Типичная американская пропаганда. Сначала морализаторствуют, а затем стригут купоны с таких вот сенсаций. Кто такое вообще выписывает?

АЛЛЕН. Я.

НИССЕ. Чтоб я последний раз видел это на нашей полке!

АЛЛЕН. Я пишу для них.

НИССЕ. Мерзость! «Почему нет бинтов и врачей, люди гниют заживо…» Зачем надо все это так смаковать? Эти фотографии просто отвратительны.

АЛЛЕН. Люди должны знать, что тут происходит. Это называется демократией. Я просто рассказываю о том, насколько плохо тут обстоят дела и кто за это несет ответственность. Люди потом сами решат, стоит ли позволять этому безумию продолжаться.

НИССЕ. Хватит заниматься галиматьей! Люди не могут, да и не хотят видеть такое.

Бóльшая часть из них – банальные обыватели, которые напрочь забыли о том, что такое война. Конечно, это плохо, но, глядя на эти фотографии, они все равно ничего не поймут.

АЛЛЕН. А по-моему, человек, от чьего имени правительство ведет эту войну, обязан хотя бы попытаться взглянуть в глаза тому страданию, с которым вынужден сталкиваться простой солдат.

НИССЕ. А ты сам-то сможешь взглянуть? Что-то тебя в последнее время на улице не видать.

АЛЛЕН. Я болен. Кроме того, как иностранец я могу занимать позицию нейтралитета. Как незаинтересованная сторона я смотрю на вещи более отстраненно и потому больше замечаю.

НИССЕ. Слушай, пару лет назад я был там у вас в Америке и видел, как вы воюете с индейцами. Не самое приятное зрелище. У индейцев, насколько я помню, артиллерии не наблюдалось, они только махали своими томагавками, когда вы их расстреливали из пушек прямо в лицо. Так что сидите там у себя на континенте и не высовывайтесь, раз у вас там такой рай справедливости. Свобода по-американски – это писать о преступлениях других и умалчивать о своих собственных.

АЛЛЕН. Я рассказываю другим только о том, что видел своими глазами. Я работаю их глазами и ушами.

НИССЕ. Отлично, значит, ты уже почти что сам Господь Бог!

АЛЛЕН. А почему тебе так нравится смотреть на чужие страдания?

НИССЕ. У человека должно быть достаточно смелости видеть жизнь такой, какая она есть. Это то, что я бы назвал честностью.

АЛЛЕН. Как это? По-моему, так же честно можно стоять в забойном цеху и смотреть, как разделывают говядину.

НИССЕ. Ты просто не хочешь признать тот факт, что в критической ситуации обнажается истинная человеческая природа.

АЛЛЕН. Истинная? Как это? Конечно, если кто-то начнет мне угрожать мачете, я буду защищаться, но в то, что это будет затрагивать мою внутреннюю природу, а не саму ситуацию, – в это я отказываюсь верить. Я буду абсолютно верен себе, на все сто, когда, будучи любимым, буду любить в ответ. А зло и ненависть ничуть не более глубинная или истинная часть меня.

НИССЕ. Ты, похоже, еще просто слишком мало видел.

АЛЛЕН. А мне и не надо. Мне не обязательно видеть, чтоб знать, каково оно.

НИССЕ. Это глубоко безнравственно – прокручивать все это дерьмо у себя в мозгу, раздувать и передергивать.

АЛЛЕН. Я уже начинаю думать, что безнравственность возникает из-за своего рода дефицита воображения. А те, кто не способен ничего представить или почувствовать, нуждаются в том, чтобы видеть, как страдают другие, ведь только тогда они хоть что-то могут ощутить. Слушай, а не податься ли тебе в солдаты, раз война кажется тебе такой уж чудесной.

НИССЕ. Кончай читать мораль. Можно подумать, что ты сам сейчас не на войне.

Анна, лежавшая на диване под пледом, просыпается. Почти полностью обнаженная.

АННА. Ниссе. Иди сюда.

АЛЛЕН. Это совершенно разные вещи, не путай. Я несу ответственность за то, что я вижу. И я хочу изменить ход этих самых вещей. Ты сюда явился за новыми ощущениями, а потом сразу смоешься домой, как только чуть-чуть прижмет.

АННА. Иди сюда.

НИССЕ (Аллену). А я утверждаю, что разница всего лишь в том, что тебе за это платят, а я тут только из-за своего собственного интереса.

АННА. Я не могу больше ждать. Я хочу получить свои деньги.

НИССЕ. Ты разве не видишь, что мы разговариваем.

АННА. Сто фунтов. (Загибает пальцы.) Во-первых, я дала тебе трахнуть меня в зад. Во-вторых…

НИССЕ (Аллену). Граждане искалеченной войной страны часто даже и не подозревают, насколько им плохо. Но до тех пор, пока им не расскажут об этом, они по-своему будут довольны и счастливы. Но если ты напишешь и расскажешь, что их жизнь – это ад, они возьмут и в один прекрасный день все сбегут на Запад делать бизнес. И тогда ты что ли возьмешь на себя ответственность за это?

АННА…ты трахнул сюда (показывает)…в-третьих: еще сюда (показывает)…

АЛЛЕН. Все, я ухожу.

НИССЕ. Нет, ты не сбежишь! Я хочу знать, что ты скажешь в свое оправдание. Кто дал тебе святое право тут находиться?

АННА (подходит к Ниссе). Сто фунтов!

НИССЕ (Анне). Послушай… эх… ну с чего ты… слушай, неужели ты думаешь, что я какой-то там…

АННА. Что значит «эх»?

Аллен направляется к выходу, когда Свенссон и Инге входят с палубы в кают-компанию. У них насквозь промокшие зонтики, они встряхивают их.

НИССЕ. Если бы мне хотелось спустить деньги, я бы поехал в Лондон. Или в Париж. А суть этих поездок заключается в том, что тут негде кутить. Чем суровее место, тем дешевле сервис. Разве это непонятно? Каждый требует себе по своим финансовым возможностям, и в данный момент твои возможности весьма и весьма низки.

СВЕНССОН (рассматривает стол, сердится). Кто снова сожрал всю мою еду?

НИССЕ. Подумаешь, какие-то жирные дрянные пироги.

СВЕНССОН. Пельмени! Это были пельмени с лососиной!

НИССЕ. Я не знаю, что это было. Официант говорил по-русски.

СВЕНССОН. Это просто какой-то абсурд! Мне никогда бы не пришло в голову съесть то, что я не заказывал, или то, что еще и невкусно. Я заплатил за этот круиз ровно столько же, сколько и все остальные!

АННА. Я б могла ведь между ног и бритву засунуть. Сто фунтов!

АЛЛЕН. Эй, здесь молодая девушка.

НИССЕ. Почему я должен платить в десять раз больше, чем другие? Безумие просто, и закончим на этом.

АННА. Я могла бы вообще откусить твой хрен.

СВЕНССОН. Инге, тебе лучше выйти на палубу.

ИНГЕ. Но там льет как из ведра.

СВЕНССОН. Быстро на палубу! И завтра же, даст Бог, даст Бог, первым же пароходом отправлю тебя домой. Я больше не могу заниматься твоим воспитанием, пусть теперь твоя мать о тебе позаботится.

ИНГЕ. Но я не хочу ехать одна с какими-нибудь психами. Отец! Ты должен ехать со мной.

СВЕНССОН. Я не могу, дорогая, я же на работе, я должен…

ИНГЕ. Тогда я не поеду, не поеду.

АЛЛЕН (Инге). Инге. Если хочешь, я могу проводить тебя до Стокгольма.

ИНГЕ. Я не хочу в Стокгольм!

СВЕНССОН. Я не позволю тебе тискать мою девочку.

АЛЛЕН. Что?

ИНГЕ. Он меня не трогал!

СВЕНССОН. А то я не видел, что он делал!

АННА. Вот счет. Здесь все… Первое: трахал меня в зад, второе: трахал сюда, третье: сюда…

Ниссе надевает пальто.

СВЕНССОН. Ты куда? Ниссе?

НИССЕ. Сил, к черту, нет больше слушать этот бесконечный бабий скулеж. Именно этого мне в этой поездке как раз и недоставало. Явно равноправие зашло у нас, черт возьми, слишком далеко. Это решение – припереться в Балтийское море – было чистой воды безумием, вся эта война – какая-то кукольная.

АЛЛЕН. Постой! Именно сегодня вечером капитан запретил сходить на берег. В городе полно ветеранов cирийской войны. Невозможно предугадать, что там может случиться. Абсолютно невнятная публика. Город уже горит, и это несмотря на заверения в безопасности. Дело дрянь!

НИССЕ. Ну, это как посмотреть. Отчасти может показаться, что тут действует закон меньшего из зол. Если сейчас сгорит пара коровников со скотиной, то благодаря этому где-то останется нетронутым какой-нибудь бесценный музей. Свенссон! Пойдем посмотрим, что там творится. Ветераны пустыни – отличные ребята, может среди них и знакомые есть. Свенссон! Слышишь? Пошли!

СВЕНССОН. Иди один.

НИССЕ. Хватит болтать. Давай-давай, пошли.

СВЕНССОН. Как я могу оставить тут этого прохвоста со своей дочерью?

АЛЛЕН. Не смеши!

СВЕНССОН. Думаешь, никто тут не понимает, что тебе надо?

НИССЕ. Свенссон? Там, конечно, в городе цены и всего, чего хочешь, но когда горит и все такое, то, как говорится, покупатель диктует правила…

ИНГЕ. Папа, не ходи. Прошу тебя.

АННА. Ниcсе, погоди.

НИССЕ (Свенссону). Последний раз тебе предлагаю. Ну, ты как?

СВЕНССОН. Этого прохвоста тогда берем с собой. Ниссе, это форс-мажор, как ты понимаешь.

НИССЕ. Ну, тогда пошли. И ты с нами, господин репортер, так сказать, пойдем осматривать окрестности. Потом какой-нибудь репортажик набросаешь об этой войне? Или, как и раньше, снова все выдумаешь? А может ты опасаешься подхватить кишечную палочку?

АЛЛЕН. Инге, ты хочешь, чтоб я ушел или чтоб остался с тобой?

ИНГЕ. Не стоит тебе оставаться.

СВЕНССОН. Молодец, Инге!

НИССЕ (Анне). А тебя, толстуха, когда мы вернемся, чтоб здесь не было! Вот тебе десятка, хотя и этого слишком много, и не забудь тут прибрать за собой. Свинарник, а не каюта.

Пауза.

АННА. Окей.

НИССЕ. Что?

АННА. Окей. Я с вами. Только оденусь.

НИССЕ. Отлично! Спасибо. Ждем на палубе.

АННА. Окей. Я сейчас.

Мужчины выходят из каюты. Анна зажимает рот Инге.

АННА. Молчи! Пойдешь сейчас ляжешь на кровать лицом в подушку, молча. Иначе я сделаю тебе больно.

Инге ложится лицом на подушку. Анна быстро надевает на голое тело только верхнюю одежду. Заталкивает затем платье и нижнее белье в сумку, туда же быстро кладет все ценные вещи, которые есть в комнате, бинокль и прочее. Отцовские товары тоже. Понятно, что она продумала этот план заранее. Поднимается по ступенькам и собирается уже выйти из каюты.

ИНГЕ. Я не… как можно… так… гнусно! (Сплевывает.)

АННА. Попомни мои слова, ты меня еще благодарить будешь и кланяться.

8. Любовь приплыла

В городе пожар, взрывы. Инге в кают-компании сидит одна в темноте. Джон спускается по ступенькам, насквозь мокрый, вода стекает с одежды на пол. Инге сразу понимает, что к чему.

ДЖОН. Марина. Я должен был это сказать. Ты просто замечательная. Я даже и не знал, что такие замечательные люди бывают.

ИНГЕ. Ты тоже.

ДЖОН. Я так злился на себя, и почему только до меня сразу не дошло, почему я не сказал, зачем отпустил тебя, а если бы я тебя потом не нашел, да ни за что бы потом себе этого не простил.

ИНГЕ. Я тут карту Англии посмотрела. Это же ужас, какая она большая, мне же ни за что там не найти тебя.

ДЖОН. Я проплыл почти целый километр.

ИНГЕ. Ты весь мокрый.

ДЖОН. Мне очень холодно.

ИНГЕ. Хочешь, я согрею тебя?

ДЖОН. Хочу.

Инге обнимает Джона.

ИНГЕ. Как бы мне хотелось, чтобы мои руки были такие длинные, чтоб можно было обхватить тебя ими сразу миллион раз.

Так и стоят. В обнимку опускаются на пол. Остаются на полу.

Раздается звон судового колокола.

ДЖОН. Мне пора.

ИНГЕ. Пора.

ДЖОН. Но я не могу.

ИНГЕ. И я не могу.

ДЖОН. Нет, не могу просто так взять и уйти, не могу, невозможно.

ИНГЕ. Да, невозможно.

ДЖОН. Тебе надо убрать руки.

ИНГЕ. Я не могу, я пытаюсь, но они сами. Не понимаю, я сейчас заплачу.

ДЖОН. Ну не надо, прости, я даже поцеловать тебя не могу, так крепко ты меня держишь.

ИНГЕ. Я не хочу, чтобы ты уходил.

ДЖОН. Я тоже не хочу, но иначе меня расстреляют. Может, мы попробуем встать, прямо так, в обнимку?

Пытаются встать. Встают, но рук не разнимают.

ИНГЕ. Мне руки, наверное, проще отпилить.

ДЖОН. Я не уйду без тебя. Пусть расстреляют.

ИНГЕ. Нет-нет-нет, тебе надо идти.

ДЖОН. Вот бы мне поселиться где-нибудь тут, в каком-нибудь шкафу или…

ИНГЕ. Нет, нет, они найдут тебя.

ДЖОН. Потом найдут.

ИНГЕ. Нет-нет… но если я пойду с тобой, может, на твоем корабле найдется какой-нибудь шкаф или…

ДЖОН. Да-да, конечно! Ты пойдешь со мной! И нет никаких проблем. Ты идешь со мной, а я всем скажу, что ты… Майк.

ИНГЕ. Хм…

ДЖОН. Они не догадаются. Они, конечно, сразу увидят, что ты девушка, но они не поверят тому, что видят, потому что это слишком маловероятно. Это точно! Люди видят только то, что, считают, они должны видеть.

ИНГЕ. Хм… Майк?

ДЖОН. Но, тем не менее, нам все равно надо переодеться. Я-то, конечно, могу и голым пойти, но если ты будешь без одежды, то они сразу поймут, что…

ИНГЕ (смущенно). Ну да…

ДЖОН…что ты в общем не мужчина.

ИНГЕ…пожалуй. (Переодеваются.) Что?

ДЖОН. Я просто контроль над собой теряю, когда смотрю на тебя.

ИНГЕ. Тебе все еще холодно?

ДЖОН. Да. Ужасно.

Прижимаются друг к другу.

ДЖОН. Я даже и представить себе не мог, что такое бывает. А как ты думаешь, с кем-нибудь еще такое было?

ИНГЕ. Нет, такое случается только раз в миллион лет.

ДЖОН. Подумай только, и это случилось с нами! Именно с нами! В этом мире мы, наверное, сейчас самые счастливые!

Корабельный колокол.

Понимают, что нужно спешить.

ДЖОН. Ты даже записку не хочешь оставить?

ИНГЕ. А разве она поможет?

ДЖОН. Я могу взять тебя за руку?

ИНГЕ. Тебе не нужно об этом спрашивать.

Выходят из кают-компании. Инге в мокрой одежде Джона, Джон только в сырых кальсонах.

9. Насильники

Шум. Мужчины в панике вбегают в кают-компанию, с грохотом сбегают вниз по ступенькам. Они без штанов, скомканная одежда под мышкой. Только у Аллена ничего нет в руках.

АЛЛЕН. Они идут, я слышу!

СВЕНССОН. Помогите!

НИССЕ. Черт побери. Тихо!

Все трое замирают на месте и прислушиваются. Долго стоят молча. Вдалеке слышны пушечные залпы и звуки пожара из города.

НИССЕ. Там никого нет.

СВЕНССОН. О господи боже, я думал, уже можно с жизнью прощаться… что вот-вот-вот они сейчас войдут… Эти люди были уже совсем… Зачем они за нами гнались? Мы же ничего ей не делали. Я не понимаю, ну почему, почему, почему нам надо было? Зачем, зачем они за нами… Ниссе?.. Ниссе?

НИССЕ. Успокойся.

Аллен замечает, что у него по бедру течет кровь.

АЛЛЕН. У меня кровь. Смотрите. Это моя или… Откуда она течет?

СВЕНССОН (начинает плакать)…я думаю, что она умерла.

НИССЕ. Да уймись ты! Ты что, хочешь, чтобы весь свет услышал, что ты тут несешь?

Свенссон впервые оглядывается вокруг.

СВЕНССОН. Ой… Ой-ой-ой… Инге?

АЛЛЕН. Но…

НИССЕ. Тсссс!

Все осматриваются. В кают-компании никого.

СВЕНССОН. Инге? Где ты? Инге?

Ответа нет.

СВЕНССОН (с нарастающей тревогой). Где Инге? Инге! Помогите! Ее тут нет! Инге? Что с ней случилось, куда она пропала? Инге? Инге, ее нигде нет.

АЛЛЕН. Вряд ли бы она пошла нас искать?

СВЕНССОН. В город, что ли? Инге? С ней же может все что угодно случиться… Она же такая юная… Господи, Инге! (Начинает плакать.)

НИССЕ. Возьми себя в руки. Послушай.

СВЕНССОН. Я должен найти ее. Я должен. Я должен, Ниссе, пойдем со мной.

НИССЕ. Возьми себя в руки.

СВЕНССОН. Ты их знаешь, ты знаешь… Один я не смогу, один я совсем ничего не смогу…

НИССЕ. Теперь никто из нас в город и носа не покажет. Все поняли? И ты тоже!

АЛЛЕН. Я выйду только с тобой на палубу – может, Инге там.

НИССЕ. Без штанов ты никуда не пойдешь! (Ниссе только сейчас замечает, что ни на нем самом, ни на Свенссоне нет брюк. Они у обоих под мышкой. Начинают спешно одеваться.) Свенссон, надевай штаны!

СВЕНССОН. Они обоссали мои брюки! Они нарочно обоссали мои брюки. Зачем они… Ниссе, зачем?.. (Начинает жалобно плакать.)

НИССЕ. Возьми эти!

Ниссе достает из сумки сухие брюки и швыряет их Свенссону, который, не одеваясь, сидит на полу и плачет.

АЛЛЕН (Свенссону). Я иду с тобой. Мы пойдем и, клянусь богом, я найду этих гадов, которые гнались за нами… Мы найдем их. Мы пойдем и сдадим их, мы скажем, что они там стояли и под прицелом заставили нас, и они будут, черт подери, отвечать за наше унижение, отвечать перед судом. Да я их всех собственными руками пристрелю, я заставлю их признаться, заставлю пожалеть…

НИССЕ. Ты не станешь нас там унижать.

АЛЛЕН. Но нас и так уже, нас ведь и так уже унизили и…

НИССЕ. Мне нужно тебя ударить?

АЛЛЕН. Мы пойдем и сдадим их. И вы завтра же утром пойдете со мной и признаетесь в том, что… что случилось. Это наш долг.

НИССЕ. Слушай, ты останешься здесь, засранец… долг, видите ли… Если ты кому-нибудь хоть словом обмолвишься об этом, я тебе обещаю, ты получишь пулю в лоб. Не сомневайся.

АЛЛЕН. Дайте мне брюки!

НИССЕ. Не дам!

АЛЛЕН. Я не знаю, где мои.

НИССЕ. Штанов своих найти не можешь?

Пауза.

АЛЛЕН. Не могу.

НИССЕ. А где они?

АЛЛЕН. Я напишу об этом в любом случае. Я напишу и расскажу обо всем, честно и под своим именем, так что…

НИССЕ. Черт побери! Ты их вышвырнул. Ты их, черт возьми, выкинул, трус! У тебя было что-то в карманах?

Аллен шарит вокруг, начинает осознавать происходящее.

НИССЕ. Было, я спрашиваю? Ты вообще, черт тебя подери, понимаешь, что теперь со всеми нами будет? У тебя что-нибудь было в карманах?

АЛЛЕН. Деньги. И паспорт.

НИССЕ. Паспорт? Да я убью тебя. Убью!

Ниссе набрасывается с кулаками на Аллена.

10. Тюремный корабль у Халкокари

Раннее утро, рассвет. Адмирал и адъютант склонились над картой на палубе фрегата Ее Величества «Бульдог». Адмирал спокойно жует конфету.

АДМИРАЛ. Знаешь, почему я люблю собак? У них есть хвост. По хвосту всегда видно, в каком собака настроении. Хвост не может обмануть. Даже если собака щерится и рычит, пытается показать свою злобность – уррр, но если хвост делает вот так… ты точно знаешь, что она на самом деле думает. Если бы мне дали одно желание, я бы пожелал, чтобы у людей был хвост.

АДЪЮТАНТ. Ну он и у людей был, правда, сейчас только копчик остался.

АДМИРАЛ. Вот именно! И что из этого следует? Все, кто выжил и захватил власть, – бесхвостые лгуны, а наши честные хвостатые праотцы вымерли. Из этого можно сделать неутешительный вывод о том, что вершиной эволюционного развития человека является способность лгать.

АДЪЮТАНТ. Светает. Пора наступать.

АДМИРАЛ. Достань-ка переговорный флаг.

АДМИРАЛ. Будем надеяться, что в Кокколе еще пока не знают, что Раахе сожжен. Иначе ситуация может осложниться.

АДЪЮТАНТ. Это там Халкокари?

АДМИРАЛ. Нет, он не там.

АДЪЮТАНТ. Это должен быть именно он, вон ведь по карте видно.

Неожиданно совсем рядом с судном на берегу появляются трое переговорщиков из Кокколы. Бургомистр Рooс, торговый советник Доннер, капитан Виклунд в качестве переводчика.

АДМИРАЛ (в мегафон). Представители Кокколы! Мы требуем передачи всей собственности Российского государства и всего флота, находящегося в гавани. В этом случае вам ничто не угрожает. В противном случае мы будем жечь и убивать, и город будет уничтожен до самого основания. Burn kill destroy. Об этом стоит поговорить.

ПРЕДСТАВИТЕЛИ КОККОЛЫ. Нет! Нет!

АДМИРАЛ. Нет?

ПРЕДСТАВИТЕЛИ КОККОЛЫ. Нет. Нет и еще раз нет. Раз нет, значит нет.

АДМИРАЛ. Тогда у нас нет другого выхода, кроме как атаковать вас. Полный вперед!

ДЖОН. Стойте! Разве вы не видите! Это же декорации!

АДЪЮТАНТ. Полный вперед!

ДЖОН. Пролив же там не заканчивается! Это декорации! Стенка из досок! Смотрите, неужели вы не видите, что это декорации! Остановитесь! Это же декорации! Там нет никакой бухты!

Стенка, декорация падает. За ней на пристани солдаты и горожане, которые в упор расстреливают адмиральский корабль и зрительный зал. Едкий дым, огонь и хаос.

В другой стороне, в дыму в это же время со всех ног бегут папаша Свенссон, Аллен и Ниссе.

АНТРАКТ.

Второе действие

11. Монастырский остров. Белое море, Соловки

Анна показывает туристам свою новую родину – остров Соловки.

Знаменитый монастырь, лагерь для политзаключенных и печально известная Медвежья конура входят теперь в список основных военно-туристических объектов.

АННА. После этого обычно смотреть уже не на что, всегда итог один и тот же, груда переломанных костей без лица. Но привлекательность медвежьей игры не в чередовании вариантов. Все всегда одинаково. Каждый знает, чем дело кончится. Ее популярность кроется в чем-то ином. Посреди Белого моря остров, на острове белый монастырь, лагерь и Медвежья конура. Три достопримечательности, на которые приезжают взглянуть издалека. Конечно, еще белухи, единственные представители своего рода, которые поднимаются на поверхность воды и исполняют свои песни. Посреди острова возвышается крутая скала. На ее вершине черная башня без окон. Медвежья конура. Оттуда вниз ведут ступеньки, крутые, как у приставной лестницы, прямо на дно ущелья. С самой верхней ступени начинается «медвежья игра». Сначала нужен кто-то, кого ставят на верхней ступеньке, и всегда таковой находится, об этом не стоит беспокоиться, а потом нужен еще один, кто толкнет первого в спину для придания ускорения. При этом всегда есть зрители и любители заключить пари о том, что потом окажется на дне: труп или калека. После смотреть уже обычно не на что, итог всегда один и тот же, груда переломанных костей без лица. Но привлекательность медвежьей игры не в чередовании вариантов. Все всегда одинаково. Каждый знает, чем дело кончится. Ее популярность кроется в чем-то ином. Но – однажды, когда я играла на берегу с ребенком, окуная его, смеющегося и беззащитного, в воду, так что его головка то показывалась над поверхностью воды, то снова исчезала, с каждым разом все глубже, все тяжелее, и вдруг поняла, что и мне ведомо что-то такое, чего человек о себе помнить не желает. Я хочу посмотреть, что будет, если просто отпустить. Если позволить случиться тому, чего ты не хочешь допустить даже в мыслях.

12. Белый флаг

Фрегат Ее Величества «Бульдог» в прибрежных водах перед монастырскими стенами.

Адмирал и адъютант стоят на капитанском мостике и смотрят в бинокль. У адмирала еще больше ранений, возможно, отсутствует еще одна нога или рука. Корабль тоже изрядно пострадал. У адъютанта отсутствует один ус.

На палубе военнопленные, все читают газеты.

АДМИРАЛ. Это следующий объект.

АДЪЮТАНТ. Это монастырь.

АДМИРАЛ. Ничего такой себе монастырь, ружья из каждой дырки торчат. И монахи бегают вдоль укреплений с развевающимися рясами.

АДЪЮТАНТ. Это боевые монахи.

АДМИРАЛ. А ты не усматриваешь в этом никакого противоречия?

АДЪЮТАНТ. Почему? В монастыре у каждого монаха свои обязанности. Кто-то ходит за пчелами, кто-то свечи отливает, кто-то овощи выращивает, а кто-то отстреливается от врагов.

АДМИРАЛ. Но мы-то пальнем первыми.

АДЪЮТАНТ. Я знаю, что запретили возвращаться к этой теме, но я все равно никак не могу понять, для чего нужно было вообще на одном-единственном корабле тащиться в это Белое море? С кем здесь воевать, с одинокими селедками?

АДМИРАЛ. Это дело принципа! Как еще, по-твоему, следовало бы трактовать понятие тотальной морской войны?

АДЪЮТАНТ. Я бы еще пару раз подумал. Если не умрете, то вам придется очень тяжко. Конечностей-то ведь у вас уже маловато.

АДМИРАЛ. Что есть, то есть. Именно поэтому мы и применим новую тактику. Выбросим белый флаг в знак готовности вести переговоры, подойдем потихоньку как можно ближе и, когда окажемся на нужном расстоянии, пальнем им прямо в морду.

АДЪЮТАНТ. Но это не совсем честно, сэр.

АДМИРАЛ. Второй вариант еще хуже.

АДЪЮТАНТ. Какой?

АДМИРАЛ. Если мы потерпим поражение.

АДЪЮТАНТ. Хммм…

АДМИРАЛ. Слушай, если из-за нарисованной стены стреляют так, что селезенка летит вразнос, значит, разговоры о честности тут ни к чему. Вся вера в войну ни к черту. Я лишился руки, бог с ним, все равно уже стар, но сердце болит за нашу молодежь, как они будут.

АДЪЮТАНТ. Но в рамках военного закона…

АДМИРАЛ. Я сегодня всю ночь не спал, все думал. Человек – может быть каким угодно. От животного всегда знаешь, чего ожидать. Вот если оставить, к примеру, собаку с грудным ребенком где-нибудь в лесной избушке, то ничего хорошего из этого не выйдет. То есть она его просто съест, рано или поздно. А человек – оставишь незнакомца вот так же с ребенком, а потом через месяц вернешься и не знаешь, что тебя ждет, то ли лепечущий от удовольствия пухлощекий младенец, то ли кучка костей под столом. Человек непредсказуем. Было бы проще, если бы его можно было просто ненавидеть, раз уж дерьмо, так дерьмо, но вдруг совершенно неожиданно появляется кто-то и делает что-то невообразимо чудесное и замечательное, и ты вынужден уже учитывать и эту вероятность. Что доброта существует.

АДЪЮТАНТ. Ужас, ну и альтернатива, ой-ой-ой.

АДМИРАЛ. Ну да! Но так можно до бесконечности колебаться, ни в чем нет ясности.

АДЪЮТАНТ. Простите, но… Вы пьяны?

АДМИРАЛ. Не больше, чем последние шестьдесят лет. В обычной жизни я бы даже и представить себе не мог, что смогу подобное предложить, мне такое и в голову бы даже не могло прийти, но сейчас, увы, у нас нет другого выхода. Что ж! Поднимем белый флаг. Не в первый и не в последний раз. Некоторые такие вот идеалисты, естественно, не в счет. Что ты там копаешься?

АДЪЮТАНТ. Ищу справочник флагов и штандартов. В нем должно быть описание белого флага вместе с иллюстрацией…

АДМИРАЛ. Слушай, на-ка вот возьми мой носовой платок за образец. Белый крест на белом фоне. Шведский военный флаг.

АДЪЮТАНТ. Напрасно иронизируете.

АДМИРАЛ. Поднять флаг и переговорщиков вперед. Как-нибудь справимся! Забери, сожги, уничтожь, как сказал мой коллега Жиффар, take, burn, destroy. Что за изба-читальня у меня на корабле?

Пленные сидят на палубе и читают газеты.

АДМИРАЛ. Что это за пленные такие? Кого ни возьми – профессор! Читает газету и ест ножом с вилкой! Куда только катится эта война? Вместо обычных артиллеристов чертовы эмериты. Прочитай-ка вот это.

Пленный читает.

АДМИРАЛ. И это.

Другой пленный читает что-то по-английски.

АДМИРАЛ. Они и по-английски говорят, и вообще говорят что хочешь!

АДЪЮТАНТ. У нас, у британцев, по-особому устроены органы речи, этим мы отличаемся от остальных народов: нам гораздо труднее, чем другим, даются иностранные языки.

Адъютант выхватывает газету у двоих пленных. За одной из них оказывается Инге.

АДЪЮТАНТ. Еще одна неприятная новость. Один из этих на палубе беременный.

АДМИРАЛ. Как такое возможно? Я строго-настрого запретил у себя на корабле всякое мужеложство.

АДЪЮТАНТ. Конечно-конечно. Но этот оказался девицей.

АДМИРАЛ. Это девица? Когда я был молод, девицы, помнится, выглядели несколько иначе.

АДЪЮТАНТ. Имя?

ИНГЕ. Майк.

АДЪЮТАНТ. Майк?

АДМИРАЛ. Пусть эта Майка идет в монастырь. Проводи ее на берег. И приведи в порядок физиономию. Что это? Пьяным, что ли, брился?

АДЪЮТАНТ. Это боевой шрам, сэр. В бою у Халкокари. Смерть была у меня под самым носом.

Уходят. Инге остается на палубе, приходит Джон.

ДЖОН. Анна. Анна Каренина.

Инге чуть не плачет.

ИНГЕ. Не называй меня больше Анной.

ДЖОН. Прости, Инге. Я все испортил.

ИНГЕ. Ты не виноват. Нет.

ДЖОН. Все образуется. Наверняка. Мне всегда невероятно везет. Представь себе, уже одно то на этой войне хорошо, что мы с тобой встретились! Посмотри на меня, Инге! Если мне в кости трижды подряд выпадет одно и то же число, то завтра я к тебе вернусь! Я вернусь! Смотри! Будет три шестерки.

ИНГЕ. Не надо!

ДЖОН. Я так хочу. Смотри! Раз! (Бросает кубики.) Все вечно удивляются, как может так чертовски везти, вот Ларcу к примеру, ему никогда в жизни три раза подряд одно число не выпадало, и ногу он как-то сломал, и подружка у него просто ужас… а сейчас он вообще умер… Ему никогда шестерки не выпадали, а мне всегда. (Бросает.) Вот видишь! Третий раз точно правду скажет. (Долго трясет кубики между ладоней, бросает.)

Тишина.

ИНГЕ. Джон…

ДЖОН (трясет кубики и бросает). Четыре…

ИНГЕ. Джон…

ДЖОН. Пять…

ИНГЕ. Хватит. Ну, пожалуйста.

Хватает его за руку с кубиками, Джон вырывает руку. Один из кубиков падает в море. Воцаряется зловещая тишина. Оба видят в этом страшное пророчество. Входит военный моряк.

ДЖОН. Я уверен, что там была шестерка! Ты видела? Там была шестерка. Ведь правда?

ВОЕННЫЙ МОРЯК. Окей, Майк. Пошли.

ДЖОН. Я могу отвезти ее на сушу. Правда-правда, Лео. Пожалуйста!

ВОЕННЫЙ МОРЯК. Тебя ждут у первой пушки. У нас мало времени.

ДЖОН. Я тоже пойду!

СОЛДАТ. Не пойдешь.

Джона без предупреждения бьют сзади палкой, он оседает на палубу.

13. Медвежья конура

Широкие, сделанные из толстых досок ступени вдоль крутой скалы уходят как будто вертикально вверх, как на приставной лестнице.

У основания лестницы стоит русский часовой. Подходит второй солдат, ведет за веревку Инге. Он же несет большую картонную коробку. Передает веревку и коробку другому солдату и уходит. Солдат и Инге стоят. Инге старается не смотреть на солдата. Солдат похлопывает Инге по щеке.

РУССКИЙ СОЛДАТ. По-русски-то понимаешь? Трах-та-ра-рах.

ИНГЕ. —

РУССКИЙ СОЛДАТ. Хочешь трахтарарах?

ИНГЕ. —

РУССКИЙ СОЛДАТ. Чего же ты тогда хочешь? Иди чего покажу.

Уводит Инге в кусты.

Приходит Анна. Несмотря на обстоятельства, одета очень модно и дорого. Видит картонную коробку на земле. Читает адрес и имя, кому предназначена посылка. Открывает коробку и достает оттуда флакон духов. Довольная, нюхает. В коробке обнаруживаются еще и другие экстравагантные дорогие вещи, сумочки, туфли???.

АННА. Ах! (Вынимает из коробки платье. Оно красное. В бешенстве топчет коробку.) Черт-черт-черт! Черт знает что такое! Снова не того цвета! Я им тысячу раз писала, тысячу раз напомнила, чтоб не красное, а голубое-голубое-голубое! Три месяца они телились и вот в итоге прислали красное! Как-как-как такое вообще возможно? Я понимаю, что мира во всем мире достичь довольно трудно, но неужели невозможно одно-единственное голубое платье положить в нужную коробку? Неужели человечество на это не способно? Неужели единственный выход – это коллективное самоубийство всего этого сраного земного шара. Только раз в жизни, один только раз, мне захотелось, чтоб все пошло как надо. Я так хотела, так хотела, чтобы пусть даже один-единственный раз, но все было правильно!

Солдат вышмыгивает в испуге из кустов.

АННА. Черт подери, эй, ты, живо сюда! Ты должен был принести мне эту коробку! Ты понимаешь? А ты оставил ее у двери. Ты понимаешь, что тебя высекут так, что ты неделю ходить не сможешь!

РУССКИЙ СОЛДАТ. Да, мадам.

Инге выбирается из кустов.

АННА. А это кто там?

РУССКИЙ СОЛДАТ. Одна девица. С корабля сняли. Не знаем, что с ней делать.

АННА. Неужели? А я думала, тут все яснее ясного.

РУССКИЙ СОЛДАТ. Отвести ее сразу в лагерь или, может, стоит сначала допросить? Правда, она ни на каком языке не говорит. Англичанка. (Достает бумагу.) Эйлин Смит. Монахиня.

АННА. Да ну? Монахиня?

РУССКИЙ СОЛДАТ. Веры не нашей.

АННА. Я никогда не видала, как молятся английские монахини. Не покажешь нам? Pray please, in English.

ИНГЕ. Но…

АННА. Плиз.

ИНГЕ. Pater noster, Oh Lord, thou arst in heaven, let me come to you, Oh Lord… oh My God… My shopadou, my shopadou, Yes, take me to the green fields let me lie on them…

АННА. Eimen (Амен). Отведи ее в женский барак.

ИНГЕ. Нет. Не надо! Я ничего не сделала. Вы же знаете. Я ни для кого не опасна. Я шведка.

АННА. Цыц! Я не знаю, как ты оказалась в этой передряге, да и не хочу вообще знать. Хочется врезать тебе хорошенько, все было устроено для нее, а теперь стоит тут и слезы льет, избалованная дрянь. Одни всю жизнь скитаются да милостыню выпрашивают, а другим все на блюдечке с голубой каемочкой, а они просаживают свою жизнь. Смогла вляпаться, смоги и выпутаться.

ИНГЕ. Помогите!

АННА. Я ничем тебе не обязана.

ИНГЕ. Помогать надо всем людям.

АННА. Ох-ох. Но у тебя поди совсем нет времени! (Делает знак солдату, чтобы тот увел Инге.)

ИНГЕ. Не надо! Помогите! У меня будет ребенок, он ведь может умереть, еще не родившись! Я не ела уже двое суток!

АННА. У всех дети. У меня вон целых двое. Оба умерли. Скоро, правда, еще один будет.

РУССКИЙ СОЛДАТ. Куда ее вести?

АННА. К женщинам. А тебе еще вот что скажу. Не забудь, что большинство людей готово тебя сожрать. Они могут быть сколько угодно хорошими и милыми, но в тот момент, когда им что-то от тебя нужно, они хоп – и слопают тебя, а ты даже и не заметишь. Людей нельзя подпускать слишком близко, это как с акулами и аллигаторами. И еще один совет: говори, что отец твоего ребенка – русский. А иначе придется туго.

Солдат пытается увести Инге, она сопротивляется.

Показывается Аллен, с кипой газет под мышкой, быстро листает их и отбрасывает. Открывает газету, отшвыривает, открывает другую, отшвыривает снова.

ИНГЕ. Аллен! Аллен!

Аллен сразу узнает Инге, хотя на ней мужская одежда.

АЛЛЕН. Инге! (Берет Инге за руку. Плачет.) Я предчувствовал! Я предчувствовал. Я видел тебя прошлой ночью во сне… Ты не знаешь… Я был на каком-то празднике, на террасе, где-то высоко над городом. Я не знаю, что это был за город, может, колыбель человечества или просвещения… Вдруг на небе появилось огромное черное войско, которое тут же принялось громить этот город. Все гости стояли и усмехались, глядя на все это, а я, хоть и был где-то высоко в безопасности, скатился в страшных муках на пол – такой был безумный страх и боль. И вот тут вдруг появилась ты. Ты взяла меня за руку и обняла. Все остальное растворилось во мраке. Спасибо тебе за это, Инге, спасибо, что ты пришла ко мне!

ИНГЕ. Аллен… Мне нужно отсюда выбраться!

АЛЛЕН. Конечно! Ты ничего не знаешь, я в таком отчаянии, я отправляю статьи во все газеты, но никто их больше не печатает, все равно что биться в закрытую дверь, голод и нищета, они не продаются, и правда не… Вот послушай, что они публикуют, на полосе военных новостей! (Читает.) «Редкое, практически ни с чем не сравнимое удовольствие от развлекательной поездки гарантировано, если вы отправитесь посмотреть на Бомарсундское сражение! К большой радости наших читателей имею честь сообщить, что капитан, посадивший судно на мель, занимает сейчас более соответствующую его способностям должность, а именно – должность капитана в отставке. Теперь даже самый обычный гражданин может при желании оказать влияние на то, что он считает важным». Вот что нынче публикуется, и как с этим жить… Я уже было подумал, что лучше смерть, но сейчас, Инге, твое появление стало для меня настоящим спасением, ты такая реальная, ты такая живая, такая прекрасная… Ты не слушаешь, потому что ты боишься того, что я собираюсь тебе сказать: ты – счастье всей моей жизни. Да, именно так, как ни патетически это прозвучит в данной ситуации.

ИНГЕ. Уведи меня отсюда!

АЛЛЕН. Конечно! Конечно!

АННА. Этот остров многим славен, но самую большую известность он приобрел благодаря тому, что далеко не все, кто сюда попал, отсюда выбираются.

АЛЛЕН. Простите, я вас совсем не заметил, появление Инге было настолько невероятно, что никого другого я не увидел.

ИНГЕ. Здесь издеваются над людьми, здесь арестантские пещеры, сюда привозят все новых и новых заключенных, которых потом уничтожают. Это печь, где сжигают людей.

АННА. Откуда у тебя такие идеи? Наверное, мне лучше знать, поскольку мой муж тут начальник лагеря!

ИНГЕ. Тут есть такая Медвежья конура, откуда скидывают еще живых людей вниз по ступенькам, играют ими, как пешками!

АННА. Эх-эх-эх! Я, пожалуй, предпочту больше верить в то, что наши начальники, профессионалы своего дела, разбираются в этих вопросах немного получше, чем ты или я. Кстати. Многие ли из вас, которые разводят тут критику, сами руководили лагерем? Ни один! Так что сидите и не критикуйте, раз ни хрена не смыслите в том, что это за дерьмовая работа! Наверняка одна из самых тяжелых. Во-первых, наш контингент – отморозки, каких поискать, охрана – из рук вон, сплошные насильники да психи. Легко с такими, как думаешь, нормальную кадровую политику вести? Мой муж иногда бывает в таком состоянии, что я боюсь ему даже слово сказать. Так что моя жизнь тут – не сахар, как можно б было подумать. Уж пардон! Кстати. Мой муж ни разу, никогда и никого в своей жизни даже пальцем не тронул. Это чистая правда! Так что ты можешь совершенно спокойно с ним идти.

ИНГЕ. Аллен, спаси меня!

АЛЛЕН. Отпустите ее! Я готов пойти вместо нее.

АННА. Да ты, мой дорогой, видать, все еще ничего не понял, совсем ничего.

Стоявший сначала на посту второй русский солдат приходит вместе со Свенссоном и Ниссе.

СВЕНССОН. Что все это значит? Что это за место? Зачем он нас сюда привел?

НИССЕ. Не кипятись. Все всегда разъяснялось, разъяснится и теперь.

СВЕНССОН. Но это же русские! О боже, там опять этот идиот! Это он во всем виноват! Он нас выдал…

НИССЕ. Да нет же! Никто его гнусных пасквилей больше не публикует. Насмотрелись уже. Успокойся.

ИНГЕ. Папа!

СВЕНССОН. Инге! Это Инге! (Хочет броситься к Инге, но солдат ему не дает.) Это моя дочь! Инге!

ВТОРОЙ РУССКИЙ СОЛДАТ (Анне). Эти двое слонялись там в монастырском дворе. Прямо в зоне боевых действий.

НИССЕ. Именно так, простите, это исключительно по недосмотру. Мы полагали, что на нас как на представителей нейтральной страны некоторые правила не распространяются… Мы хотели всего лишь помочь, отнести пленным еды и…

АННА. Кормить заключенных запрещено. За это полагается наказание.

НИССЕ. А нам на входе пообещали.

АННА. Кто обещал?

НИССЕ. Ну, у тех ворот, этот… охранник, скорей всего, такой, в длинной шинели…

АННА. Я не несу никакой ответственности за то, что кто-то там в длинной шинели вам что-то пообещал.

НИССЕ. Но если уж мы пошли уже чуть-чуть против правил, неужели нет никакой возможности, ну, что-то организовать для нас, транспорт и какие-нибудь достопримечательности? Монастырь и Медвежью конуру, конечно.

АННА. Вы совершенно неправильно представляете себе ситуацию. Посади-ка их под стражу, до прихода коменданта.

НИССЕ. Комендант Соловецкого лагеря, известная персона, известная!

АННА. Да, конечно. И еще он мой муж. (Аллену.) Ты тоже хотел бы посмотреть на Медвежью конуру или как?

АЛЛЕН. Ни в коем случае.

СВЕНССОН. Насколько я теперь понимаю, это было довольно глупо – приходить сюда, если не хочешь ничего осматривать.

НИССЕ. Заткнись, Свенссон! (Аллену.) А ты держись от нас подальше, понял? (Анне.) Он никакого отношения к нам не имеет.

АННА. Для него же лучше.

АЛЛЕН (Инге). Единственное, чего бы мне еще хотелось в этой жизни, так это чтобы когда я умирал, кто-нибудь держал бы меня за руку. Инге?

Приходит русский офицер, муж Анны, комендант.

КОМЕНДАНТ. Разойтись!

АЛЛЕН. Нам?

КОМЕНДАНТ. Да. Вам обоим. Анна? Это что тут за народное собрание?

НИССЕ. Нет-нет. Мы уходим. Сейчас же.

АЛЛЕН. Вы комендант?

НИССЕ. Заткнешься ты или нет?

КОМЕНДАНТ. Кто такой?

АННА. Сергей! Дай я сначала поговорю с ним.

КОМЕНДАНТ. Анна. Анна. Анна. Прошу тебя. Ты же знаешь, как мне тяжело, когда ты меня просишь о чем-то непозволительном.

АННА. Прости.

КОМЕНДАНТ. Ты же знаешь, как для меня важно, чтобы по отношению ко всем людям соблюдалось равноправие.

АННА. Прости.

КОМЕНДАНТ. Анна. (Целует Анну.) Я люблю свою жену и не стыжусь это показывать.

АЛЛЕН. Аллен. Журналист. Здесь несправедливо удерживается один человек.

КОМЕНДАНТ. Паспорт.

АЛЛЕН. Да-да. Но сначала я бы хотел сделать заявление о военном преступлении. Я американец, я на вашей стороне.

КОМЕНДАНТ. Без паспорта ты никто.

НИССЕ. Мы граждане нейтральной страны, мы шведы, и все бумаги у нас в порядке. Свенссон, покажи свой паспорт!

КОМЕНДАНТ. Так ты американец?

АЛЛЕН. Да.

КОМЕНДАНТ. У нас немного другая информация. Ты идешь с нами.

АЛЛЕН. Я, собственно, этого и хотел…

РУССКИЙ СОЛДАТ. Руки за голову и полез вверх по ступеням. Не останавливаться!

АЛЛЕН. Но я не собираюсь никуда бежать, я хочу…

АННА. Сергей…

КОМЕНДАНТ. Анна! Это было последнее предупреждение.

Русский солдат подталкивает Аллена винтовкой.

ИНГЕ. Не ходи!

АЛЛЕН. Я должен, мы поговорим и…

Солдаты поднимаются вместе с Алленом по ступеням.

ИНГЕ. Не ходи!

АЛЛЕН. Правовое государство… Человек должен доверять…

ИНГЕ. Нет! Помогите!.. его уводят… помогите. Анна! Ты же все знаешь, ты же помнишь?

Солдаты останавливаются, как будто сомневаются.

КОМЕНДАНТ. Анна? Ты его знаешь?

ИНГЕ. Ты знаешь!

АННА. Не помню. Я встречаю так много людей.

КОМЕНДАНТ. А вы?

НИССЕ. Нет, не знаем.

СВЕНССОН. Ну, видели вообще-то на одном корабле.

НИССЕ. Мы из нейтральной страны, мы шведы, и все бумаги у нас в порядке.

Аллена уводят. Комендант уходит вместе с ними. Ниссе со Свенссоном делают вид, что ничего не видят.

СВЕНССОН (поднимает что-то с земли). Смотри-ка, какая… ручка! Mont Blanc, хоть и сломана. Тут все что хочешь можно найти…

ИНГЕ. Помогите! Он же погибнет!

АННА. Не ори! Ты понимаешь, в какое положение ты меня вообще поставила! Ты хоть когда-нибудь можешь думать о ком-нибудь еще, кроме себя? Вот только сейчас – наконец-то впервые в жизни дела у меня пошли на лад. Хороший мужик, не дерется, большая квартира, ребенок вот-вот будет, неужели я теперь должна взять и все испортить, все потерять из-за какого-то там неизвестно кого, кого я и знать не знаю? Я что-то не понимаю! Ты этого хочешь? Нет-нет, это невозможно, совершенно невозможно.

НИССЕ. Он, кстати, туда пошел совершенно добровольно.

ИНГЕ. Но… ты же сам видел…

НИССЕ. Что?

ИНГЕ. Как его повели!

НИССЕ. Никакого насилия я не видел. Насколько успел заметить.

ИНГЕ. Но это же ясно как божий день, что никто добровольно не…

НИССЕ. Ты всегда все додумываешь.

ИНГЕ. Наверняка бы ты тоже стал так думать, если б тебя выдернули из дома, изнасиловали и…

НИССЕ. Ну, это тоже исключительно твоя собственная интерпретация.

ИНГЕ. Как я могу делать вид, что не вижу того, что вижу! Мне что, нельзя даже видеть того, что я вижу!

НИССЕ. Не в этом дело. Это всего лишь твое восприятие ситуации, и у тебя есть на это полное право, точно так же как и у меня.

ИНГЕ. Разница лишь в том, что тебя либо убьют и изнасилуют, либо не убьют, огромная разница! И это не вопрос интерпретации.

НИССЕ. К чему такие крайности, я не хочу продолжать наш разговор в таком духе. Кто-то, к примеру, может быть совершенно убит и изнасилован какими-нибудь обстоятельствами, хотя на самом деле его даже пальцем никто не тронул. И на это у него есть полное право – не перебивай! – а сейчас я ухожу, сил нет больше слушать эти бабьи причитания.

АННА. Сейчас ваши страдания закончатся. (Солдату.) Уведи их в камеру.

НИССЕ. Эй, погодите, погодите. Неужели мы не можем договориться? Так или этак?

АННА. Ты теперь на моей территории.

НИССЕ. Я знаю.

АННА. И как же ты хочешь договариваться?

НИССЕ. Все исключительно на твоих условиях, только на твоих.

АННА. Надеюсь, ты правильно оцениваешь ситуацию.

НИССЕ. Думаю, да. Полагаю.

АННА. И в отношении его тоже?

НИССЕ. Да.

АННА. А за девушку ты тоже готов платить?

СВЕНССОН. Будет, будет. Разумеется. Конечно, он заплатит.

Издалека, откуда-то сверху со стороны лестницы доносится крик. Все замолкают. Слышно, как по ступеням с грохотом катятся вниз небольшие камни. То ли камни, то ли ботинки.

Инге начинает безутешно плакать.

СВЕНССОН (беспомощно похлопывает Инге). А иначе бы они всех нас туда отвели. Инге? Ну, как ты не поймешь?

ИНГЕ (кричит). Да понимаю я все!

НИССЕ. Надеюсь, меня не сочтут наглецом, если я попрошу разрешения взглянуть на все это сверху? Раз уж мы здесь.

АННА. Ты испытываешь свое счастье.

НИССЕ. Ты совершенно права. Сам от этого вечно страдаю. Ну? Все в порядке? Ты идешь, Свенссон?

СВЕНССОН. Спасибо, нет. Мне как-то… не по себе…

НИССЕ. А вот я считаю, что человек должен не бояться принимать мир таким, какой он есть.

Свенссон и Инге уходят. Ниссе и Анна подходят ближе к основанию лестницы и ждут.

АННА. Здесь никто не умеет выращивать капусту. А я засадила целое капустное поле. Это очень трудно, когда земля не очень подходящая. Почвы тут тяжелые и глинистые. А капуста любит утреннюю росу, она ее выпивает и начинает расти с невероятной скоростью. А когда лето засушливое, она всю утреннюю влагу всасывает.

А потом, потом, триста кочанов пожрали олени! От каждого откусили по листку. От самых лучших вечно отгрызают по куску.

НИССЕ. Ты хорошо выглядишь.

АННА. Красавицей я никогда не была, и это меня спасло. Меня никто никогда не хвалил, никто обо мне не заботился, никто меня не опекал, я научилась жить без похвал и решать свои проблемы самостоятельно – в итоге у меня остается время посмотреть на то, что стало с другими, раз уж со мной ничего страшного не произошло – такого, что случается с красивыми девушками и из-за чего они всегда так торопятся жить.

14. Отец и дочь

СВЕНССОН. Как такое возможно? Как ты тут оказалась? Я уже успел написать домой, что тебя в шторм смыло за борт и ты утонула. Теперь они все будут считать меня идиотом!

ИНГЕ. Не утонула. Ты не рад?

СВЕНССОН. Ну-ну, что ты, конечно же, как же можно… только это… такая неожиданность. Эх-эх-эх. Как же теперь мне все это объяснить? Ну, давай хоть, что ли, обнимемся.

Несколько натужно обнимаются.

СВЕНССОН. Ох-ох-ох. Можно мне сказать. Тебе стоит позаботиться о фигуре. Смолоду упустишь, потом будет очень трудно все исправить.

ИНГЕ. Я беременна.

СВЕНССОН. Ой-ой-ой, нет… нет! Что я теперь скажу твоей матери? Что?

ИНГЕ. То же, что и до этого. Что я утонула.

СВЕНССОН. Мне сейчас не до смеха! Да меня же за это просто четвертуют! Что ни день, то новая беда. Ладно, придет время, посмотрим. Что еще остается в этой ситуации.

ИНГЕ. Я с вами не поеду.

СВЕНССОН. Не начинай.

ИНГЕ. Я останусь здесь.

СВЕНССОН. Что за шутки! Посреди Белого моря?

ИНГЕ. А с чего ты решил, что жизнь по адресу Свеавеген, 21 будет для меня самым лучшим вариантом? И вообще для кого бы то ни было? С чего ты взял, что нынешняя моя жизнь не для меня?

СВЕНССОН. Ну… Ну, ты, конечно, уже совершеннолетняя, так что по идее… Но я даже представить себе этого не могу, как это все ужасно, ведь я же несу за тебя ответственность, если с тобой что-нибудь тут случится.

ИНГЕ. Не несешь.

СВЕНССОН. Не несу? Ты так думаешь?

ИНГЕ. Не несешь! Можешь совершенно спокойно жить не тужить дальше.

СВЕНССОН. Но… Инге… не надо. Иди, мое золотко, к папочке. Иди! (Берет Инге, как маленькую девочку, и сажает к себе на колени.)

Раздаются два слабых пушечных залпа. Затем звонят колокола, огромные монастырские колокола.

ИНГЕ. Отец! Хочу тебя предупредить: если ты не уедешь отсюда сейчас, ты не уедешь уже никогда!

СВЕНССОН. Ой-ой. Монастырь сдается. Легкая победа. Наверное.

ИНГЕ (в панике бросается к берегу). Они уходят! Джон! Джон! Я должна их увидеть, мне нужно еще раз их увидеть…

Свенссон один.

СВЕНССОН. Я любил это дитя, мою Инге. Больше, чем кого-либо. Да и сейчас люблю. Но кто эта чужая взрослая женщина, которая оказалась на ее месте? Не понимаю. Что произошло? Неужели я должен любить ее, эту чужую взрослую женщину, только потому, что она когда-то была моим ребенком? Моей Инге? Неужели я должен только из-за этого продолжать ее любить?

15. Черная дыра во льду. Затонувший корабль

Затонувший корабль, фрегат Ее Величества «Бульдог», лежит на дне Ледовитого океана. В кубрике корабля воздушная камера, в которой сидят глубоко под водой Джон и Адмирал, самый молодой и самый старый член команды. Они направлялись по Северному Ледовитому океану к берегам Камчатки, когда корабль сначала вмерз во льды, потом ночью, когда команда была на берегу на деревенском празднике, на нем случился пожар, а затем он пошел ко дну. Воды, возможно, уже по щиколотку. Оба, Адмирал и Джон, пишут письма.

АДМИРАЛ. Я думал предложить свои услуги Гарибальди, поскольку в Италии опять идет какая-то высадка десанта. Когда я воевал за Португалию, однажды я выиграл целую войну, так что там у меня хорошая слава…

ДЖОН. По-моему, в такую минуту человеку стоит подумать о своих близких. Вы бы могли, к примеру, написать своей собаке.

АДМИРАЛ. Ну да, пожалуй, напишу своей Плаксе. Жена потом ей, наверное, прочтет. (Пишет.) Тут, Плакса, нет никакого повода для грусти. Что нам до тех кораблей, которые выжили, обычные развалюхи, они оказываются на берегу, гниют, их рубят топором и кусками сжигают в печах, чтобы какая-нибудь толстая баба сварила себе на них кофе. Это останки, хлам, забвение. Но что они в сравнении с теми, которые идут ко дну на всех парусах, с рокочущим мотором, живой командой, зовущей с палубы на помощь, с полными трюмами груза и наполовину прожитых жизней – это совсем другое дело, именно их и можно назвать настоящими кораблями. И в этом нет ничего печального. Это счастливчики, они навеки в пути, навеки бессмертны!

ДЖОН. А знаете, что интересно. Правда ли, что человек никогда не может поверить в то, что он умрет? То есть до тех пор, пока он не умрет, он бессмертен. Без всяких компромиссов. Только тогда, когда ты умер, ты перестаешь жить. До этого – ты все живешь и живешь! И это, надо сказать, чрезвычайно редкое событие в жизни.

АДМИРАЛ. У тебя прямо словесный понос.

ДЖОН. Это, наверное, страх смерти, который вырвался наружу. Не страшно ни капли и кажется, что я живу за десятерых. Насос забит кофейными зернами.

АДМИРАЛ. Знаю.

ДЖОН. Потому и не работает.

АДМИРАЛ. Знаю. Хватит уже суетиться. Приятно думать, как-то даже почетно, что из-за нас величайшая королева мира будет сидеть и до бесконечности ждать все эти сокровища, которые так никогда и не будут ей доставлены. Она будет сидеть на своем троне и ждать, пройдут годы, она состарится, но все равно будет ждать нас. Не пора ли тебе заканчивать твое письмо?

ДЖОН. Нет. Я пошлю привет? По-моему, замечательно, что мы тут вдвоем.

АДМИРАЛ. И не говори, просто грандиозно великолепно замечательно!

ДЖОН. Ну да, пожалуй, в этом смысле не совсем. Тем не менее, если не брать во внимание предстоящую смерть, то мне было очень приятно познакомиться с вами.

Как вы думаете, если я запечатаю письмо в бутылку и выпущу на поверхность, оно когда-нибудь дойдет?

АДМИРАЛ. Весьма маловероятно.

ДЖОН. А если я опустошу все эти бутылки и…

АДМИРАЛ. Нет-нет-нет! Не смей выливать впустую, это же королевское шампанское!

ДЖОН. Вы все равно не сможете все их выпить.

АДМИРАЛ. По крайней мере, постараюсь.

ДЖОН. Шестьсот бутылок?

АДМИРАЛ. Должна же и у меня быть хоть какая-то мечта. Большое у тебя там письмо получается?

ДЖОН. Длинное, как сама вечность. (Читает.) Потому что эта любовь никогда не кончится. Я всегда на пути к тебе и никогда с него не сверну. Меня переполняет любовь к тебе, и эта любовь никогда не угаснет, не постареет и не устанет, не померкнет и не поблекнет. Всей этой любовью, любовью всего моего сердца я тебя люблю сейчас и всегда буду любить тебя. Буду любить тебя, ЛТ, ЛТ, ЛТ, ЛТ, ЛТ, ЛТ, ЛТ, ЛТ…

16. Китовый берег. Белые киты и кормящая молодая женщина

Инге осталась на острове ждать возвращения Джона.

Она кормит ребенка грудью на берегу, сидя на цветочном лугу. В море у берега белухи кормят своих детенышей. Все они матери.

ИНГЕ. Удивительно, что здесь, на этом острове, произошло так много ужасного, так много страданий и мучений, и все же эта минута вполне реальна, невероятно реальна. Что на этом берегу, на цветочном лугу, я сижу рано утром и кормлю своего ребенка грудью, а белухи, единственные киты, которые поднимаются на поверхность моря, чтобы спеть свою песню, подплывают к самому берегу, гигантские матери, самки, кормят своих черных детенышей, а я кормлю своего ребенка, маленькую девочку, и мы все матери, мы даем жизнь своим детям, на этом берегу, под этим небом, белые киты и человеческое дитя. И мне хочется плакать от того, насколько совершенна и светла эта минута, как она реальна, столь же реальна, как боль и стыд, эта минута на цветочном лугу позади пустыни и болота, я и белухи и наши дети. Это и есть счастье.

17. Летучий Голландец. Каюта на пароходе «Линчепинг»

Туристический корабль продолжает свой путь, на палубе толпятся туристы с биноклями, которые хотят поглазеть, хотят все увидеть своими глазами. У них есть деньги, чтобы оплатить все, что они видят, а именно то, что происходит с другими.

Ниссе, Свенссон и молодой военный турист заходят в каюту с полными руками покупок и деликатесов.

НИССЕ. Конечно, ты поедешь, даже не думай! У нас целых два свободных места до Севастополя, иначе они просто пропадут.

МОЛОДОЙ ВОЕННЫЙ ТУРИСТ. Спасибо, это просто фантастика, это грандиозно, что я попал сюда вместе с такими бывалыми путешественниками. Я тут абсолютный новичок. Это моя первая поездка.

НИССЕ. Первый рейс!..

МОЛОДОЙ ВОЕННЫЙ ТУРИСТ. Первый рейс!

НИССЕ. Затем мы поедем в Петропавловск, это жемчужина Тихого океана в окружении вереницы вулканов со снежными вершинами… Корякская сопка…

СВЕНССОН. Там, должно быть, очень хорошее обслуживание.

НИССЕ. Это они всегда так говорят! А потом окажутся какие-нибудь песчаные горы, из-за которых стреляют арабы, желтый песок и невероятные закаты, почти как в Сирии, помнишь, Свенссон?

МОЛОДОЙ ВОЕННЫЙ ТУРИСТ. Шикарно!

Чокаются. Свенссон трет глаза.

СВЕНССОН. Простите. Я сегодня немного расчувствовался. Моя дочь утонула в день своего восемнадцатилетия, ровно год назад. Вместе с ушедшим на дно горящим кораблем. Осталась только черная дыра во льду. Видимо, кто-то уснул, светильник опрокинулся, никакого лучшего объяснения случившемуся потом не нашлось, все остальные были на суше в кабаке, вопреки приказу, конечно же, но кто может недели и месяцы напролет сидеть безвылазно на обледеневшем корабле и слушать треск льдин в ночи. На судне остались только старик и девушка. К счастью, больше никого не было, только они, только их и нашли, когда обнаружили корабль. Единственное, что так и не удалось выяснить и вряд ли это когда-либо вообще выяснится, – так это то, почему на девушке, или на том, что когда-то было девушкой, почему на ней была только одна туфля. Это всем показалось довольно странным.

Свенссон достает из кармана туфлю Инге. Наливает в нее шампанского, все мужчины с почтением пьют из нее.

Так и продолжает свой путь корабль военных туристов, вечный, как «Летучий голландец».

Затонувший корабль на дне

В это же время в глубине проплывает подводный мир, затонувший корабль.

В нем видны две тени, люди, киты.

КОНЕЦ.

Мика Мюллюахо

Гармония

Пьеса о страсти к работе

(Mika Myllyaho, Harmonia, 2009)

Перевод с финского Евгении Тиновицкой

Действующие лица

ОЛАВИ, режиссер-постановщик, 40–50 лет

СААРА, сценограф, 35–40 лет

АЛЕКСИ, продюсер, 35–45 лет

Действие происходит в наши дни, место действия – рабочий кабинет Саары и Олави, примыкающий к их дому.

Сцена первая: новый проект

Вечер. Кабинет режиссера и сценографа. Посреди комнаты стол, на нем макет декорации – домик со стеклянными стенами. Входит Олави, он ищет очки. Останавливается, засматривается на домик. Следом входит Саара. Олави в костюме, Саара тоже в вечернем туалете, они явно куда-то собираются.

ОЛАВИ (смотрит на домик).

СААРА. Ты здесь? Что ты делаешь? Мы ведь, кажется, опаздываем?

ОЛАВИ. Да знаю я. Очки вот потерял. Не помню, куда сунул.

СААРА. Постарайся все-таки вспомнить.

ОЛАВИ. А я что делаю?

СААРА. Извини, по-моему, ты просто стоишь и разглядываешь макет. Ты ужасно рассеянный. Ну скажи, о чем ты думал?

ОЛАВИ. Да ни о чем. Я здесь репетировал речь, так что они точно где-то здесь. Тьфу. Вечно я их куда-нибудь засуну.

СААРА. Ты не нервничай. Я просто хотела напомнить, что мы торопимся.

ОЛАВИ. И что, мне легче от этого? Очки-то все равно нужны, я же должен речь читать. И вообще ты сама виновата – связалась с полуслепым. (Оглядывает свой костюм.) Что это за наряд? Народ смешить.

СААРА. Ну в приглашении же сказано: театральное торжество, костюм в стиле ретро. Внятно прописанный дресс-код. И вообще ты очень красивый.

ОЛАВИ. Спасибо.

СААРА. А куда мы поедем на деньги, которыми тебя наградили? (Обнаруживает очки.) Да вот же они, у тебя в жилетном кармане.

ОЛАВИ. Спасибо. Дай-ка сюда. Вот послушай начало.

СААРА. Не успеем.

ОЛАВИ. Да ладно. Послушай.

СААРА. Ну давай, давай. Начинай.

ОЛАВИ. Так вот. Начало…

СААРА. Только успокойся. Не нервничай, не спеши. И читай спокойно, по бумажке, вот так.

ОЛАВИ. Ты что это, поучать меня взялась?

СААРА. А ты разве не об этом просил?

ОЛАВИ. Нет, я просил послушать. Терпеть не могу, когда мне говорят, что делать. Поэтому-то я и режиссер.

СААРА. Ну извини. Всё, молчу.

ОЛАВИ. Да. Я совершенно не умею говорить речи.

СААРА. Ну что ты!

ОЛАВИ. Театр является для меня… (Задумывается.) Или лучше сказать: «Театр кажется мне…»? Не слишком книжно?

СААРА. Да это одно и то же. Пропусти. Придумаешь какую-нибудь замену.

ОЛАВИ (читает). Однажды я совершал пробежку… (Задумывается.) Наверное, надо объяснить, почему я ее совершал? Так вот, я бегал, чтобы на меня напало вдохновение.

СААРА. Извини, знаешь, я вдруг подумала – может, ты отложишь эту бумажку и просто расскажешь обо всем как бы от себя? Вот как друзьям за кружкой пива рассказываешь. Вложи в эту историю чуть побольше себя.

ОЛАВИ. Опять ты режиссируешь.

СААРА. Да нет, я пытаюсь воспринимать с позиции слушателя, и именно поэтому… Ну ладно, делай как хочешь.

ОЛАВИ (откладывает бумажку и начинает медленно рассказывать). Мне нужно было придумать в «Смерти коммивояжера» некое движение для главного героя. Вилли Ломана. Некий жест.

СААРА. Вынь палец из носа. И можешь чуть-чуть ускориться.

ОЛАВИ. Ладно… Так вот, я бежал, и вдруг оказался возле ступеней Кафедрального собора. Я собирался пробежать по ним со всех ног, но тут вдруг сверкнула молния и начался дождь. Я посмотрел на пульсометр – сто шестьдесят ударов в минуту. Но на меня вдруг напал страшный кашель, дыхание перехватило, руки одеревенели, тело пронзила боль… Мне показалось, что я вижу себя со стороны. Я подумал: вот так же глохнет машина, когда мотор отказывает. Тьфу, как все это смешно и жалко!

СААРА. Нет-нет, все отлично, продолжай. Мы успеем.

ОЛАВИ. Но в этот самый момент… Хоть я и скрючился там на ступенях, мозг мой по-прежнему обдумывал постановку. И вдруг меня осенило. Вилли Ломан должен все время двигаться, преодолевая физические преграды: на сцене надо наставить всяческих загородок и ступенек. И только в самом конце, когда Вилли выгонят с работы, – он сядет на ступеньки, и сцена смерти произойдет под дождем. Во-от. И я потихоньку пополз от церковных ступеней… И тут мне на глаза попалось распятие.

СААРА. Нет, про распятие не надо.

ОЛАВИ. Но это же важнейший символ в западной культуре! Всех нас распинают так или иначе. Вилли распял сам себя. И я сделал почти то же самое. Забавно: на этой церемонии наградят человека, который практически повторил путь Вилли. И сейчас в зрительном зале собрались все однокашники, и я тем самым как бы поблагодарю…

СААРА. Отличная речь получилась. Но оставь в покое однокашников. А не то вызовешь саркастические усмешки.

ОЛАВИ. Саркастические усмешки – по поводу моей речи?

СААРА. Честно тебе скажу: я так до сих пор и не поняла, в чем смысл этой сцены с распятием.

ОЛАВИ. Зато все остальные оценили. Критики по полстраницы ей посвящали.

СААРА. Не понимаю, почему вам, мужчинам, так нравится, когда кто-то бегает по сцене с бревном на горбу.

ОЛАВИ. Пойми же, это символизирует выбор. Мы выбрали тяжкую ношу. Представь себе каких-нибудь тайцев, как они под своими пальмами тащат окровавленный крест… Не-ет, это не для них. Им скорей подходит улыбчивый Будда и свежая кокосовая похлебка.

Пиликает телефон.

СААРА. Это такси.

Сара готовится выходить.

ОЛАВИ. Подожди! Погоди минутку. Скажи мне. Что это за макет?

СААРА. В каком смысле?

ОЛАВИ. В прямом. Что это?

СААРА. Ну-у… Так, эксперимент.

ОЛАВИ. Это для какого-то спектакля? Кто-то уже просил его у тебя?

СААРА. Да нет, никто не просил. А что?

ОЛАВИ. Просто я посмотрел на него и понял, что он отлично подходит для одной идейки.

СААРА. Для чего?

ОЛАВИ. Ну, мне тут предложили одну постановку.

СААРА. Какую?

ОЛАВИ. «Фауста». «Фауста» Гете. На большой сцене. И этот макет – он будто специально для нее создан. Дьявол меня разбери, это гениально. И какая удача, что на него еще никто не претендует.

СААРА. Ну ничего себе. Нет, я понимаю, что это сногсшибательное предложение и надо соглашаться. Но… от кого? И к тому же… Тебе надо отдохнуть. Ты же обещал.

ОЛАВИ. Верно. Ну, об этом мы еще подумаем.

СААРА. Нет, подожди, мне все это не нравится. То есть ты весь вечер сидел тут, смотрел на эту штуковину и обдумывал «Фауста»?

ОЛАВИ. Успокойся. Я еще никому ничего не обещал. Мне просто предложили. Пойми. Предложения приходят постоянно, телефон круглые сутки звонит… Ничего особенного.

Олави смотрит на макет и показывает Сааре, как падает свет.

ОЛАВИ. Да, что касается света. Если сделать, чтобы свет двигался вот отсюда, и тогда это был бы заход солнца и восход… Гениально.

СААРА. Ты уверен, что никому еще ничего не пообещал?

ОЛАВИ. Уверен-уверен… Ладно, нам пора идти. Такси ждет. Куда я опять подевал очки?

СААРА. Ты нормально себя чувствуешь?

ОЛАВИ. Абсолютно.

СААРА. Они у тебя на лбу.

ОЛАВИ. И правда.

Уходят.

Сцена вторая: Фауст

На следующее утро.

ОЛАВИ (в нижнем белье наговаривает на диктофон идеи к «Фаусту»). Интерпретация раскрывает нам глаза на сегодняшний день. Раскрывает по-новому образ пещеры Платона. Здесь присутствует мощная философская база. Сатана принуждает людей поверить в образы, не являющиеся истинными. Людям хочется верить в то, что они видят, и они неспособны на критику. Реклама создает новую картину мира. Информационный поток меняет людей. В нем проповедуется только одна идея: потребляй, разрушай, получай удовольствие. На автобусах пишут: «Бог умер!» Человеку хочется забыть о действительности… Человек не вечен…

СААРА. Так, значит, завтракать в этом доме перестали.

ОЛАВИ. Да, прости… Вечером пришли в голову кое-какие идеи, я заскочил сюда их выплеснуть.

СААРА. Да брось. Ты уже вкалываешь вовсю!

ОЛАВИ. И вовсе я не работаю. Я проникаюсь чувством! Это ведь не запрещено?

СААРА. В своей торжественной речи ты забыл упомянуть, как я тебя увозила с тех церковных ступеней. Как тащила тебя через площадь. Ты забыл упомянуть, как грохнулся в обморок, вернувшись с репетиции, потому что накануне не успел поесть. Я таскала тебе еду в кабинет. Ты звонил из книжного магазина и спрашивал, как ты там оказался. Утром я нашла твои штаны в холодильнике. Я не могу смотреть, как ты себя убиваешь!

ОЛАВИ. Да не убиваю я…

СААРА. После премьеры «Коммивояжера» ты проспал целый месяц. Вставал утром кофе попить – и снова шел спать. Ты сам говорил, что собираешься отдохнуть! Нельзя так жить. Надо делать перерывы в работе.

ОЛАВИ. Ну я и сделал. Я два месяца наводил тут порядок, цветочки поливал. Но уже на третий я начал – тайком от тебя – читать новые пьесы. Да, вот так я живу. Уже двадцать лет, между прочим. А ты из них видела всего пять. Я не могу вдруг взять и измениться. Для меня отдых – это находиться там, где мне нравится.

СААРА. Да ты весь белый. Голова кружится? Болит?

ОЛАВИ. Я сто лет не пил, а вчера выпил. Плюс спал всего два часа. У меня просто похмелье. Вечно тебе мерещатся всякие ужасы. Что, надо запретить вообще все, что доставляет удовольствие?

СААРА. Мы столько дел переделали вместе. Я ценю то, как ты вкладываешься в работу. Но в последнее время мне страшно. Правда. Я боюсь потерять тебя. Я хочу прожить с тобой еще тридцать лет.

ОЛАВИ. А почему всего тридцать? Не такой уж я и старый. Хочешь от меня избавиться? Что поделаешь, так уж оно устроено – без труда, сама знаешь, не выловишь и рыбку из пруда.

СААРА. Гляди, как бы тебе самому не бултыхнуться в этот пруд!

ОЛАВИ. А как, по-твоему, создавались мировые шедевры? Вспомни Ван Гога. Вспомни Моне.

СААРА. То есть ты тут в трусах создаешь мировой шедевр? Я просто считаю, что для вдохновения не обязательно сбивать кулаки о стену или отрезать себе нос.

ОЛАВИ. Я знаю себя. Я работаю – значит, я живу. Без работы я теряю покой. Если сейчас взять год отпуска, я просто свихнусь. Погибну. И кстати, он отрезал себе не нос, а ухо.

СААРА. Да, точно.

ОЛАВИ. В общем, это не выход. Выход в том, чтобы научиться работать по-другому. По-новому. И как только я увидел этот макет, я сразу понял, что вот оно, новое! Когда я смотрю на него, меня охватывает удивительная легкость. Мой разум абсолютно ясен. Я спокоен, но образы проносятся в моем мозгу, воображение трудится… Восхитительное чувство.

СААРА. Но с чего вдруг «Фауст»? Это ведь очень сложная пьеса. Все равно что просидеть четыре часа в стоградусной сауне, охаживая себя поленом. Почему «Фауст»?

ОЛАВИ. Этот макет – ключ ко всему. Фауст – он исследователь, посвятивший жизнь знанию. Ему этой жизни мало. Он хочет постичь ее тайны. Существует ли Бог? В чем смысл существования? Что такое любовь? Что есть Вселенная? Фауст живет здесь, за стеклянной стеной. Стена – это граница. Фауст пытается заглянуть за стекло. Но сквозь него ничего не видно. Фауст – заключенный. И тут на сцене появляется дьявол – Мефистофель – и обещает всевозможное знание. Обещает показать, чтó по ту сторону стекла. И первым делом Фауст там видит прекрасную юную девушку! (Указывает на Саару.) Она сводит его с ума…

СААРА. Перестань!

ОЛАВИ. Это потрясающе многофункциональный эскиз. В стекле может отражаться все, что угодно. На стекле Фауст станет писать математические формулы. Рисовать. И я, конечно же, надеюсь, что мы с тобой будем работать вместе. Что скажешь?

СААРА. Даже не знаю.

ОЛАВИ. И вот еще что. В последнее время я невероятно счастлив. Я влюблен в тебя, как сумасшедший. Прости, что я такой упрямец, такой невыносимый… мерзавец. Прости меня.

СААРА. Хватит! Не зли меня лучше. За что ты на этот раз берешься?

ОЛАВИ. Я должен встретиться с этим вызовом лицом к лицу! Иначе я просто завяну. И кстати, ты не вынесешь рядом с собой такую развалюху. Знаю я тебя. Начнешь меня ненавидеть. Я растолстею, буду смотреть телик и обжираться пиццей. И через пару месяцев ты вышвырнешь меня вон и найдешь себе режиссера, который будет бегать марафоны и кататься на велосипеде. Будете трахаться с ним ночи напролет и смеяться надо мной. Он поставит «Фауста», и я потеряю покой. Я начну картавить, пить и шататься по городу, обзывая тебя дрянной шлюхой. Ты родишь этому марафонцу четверых детей и будешь счастлива. Ты будешь процветать. А я ослепну. Приду к вам на свадьбу нарываться на скандал и приставать к твоей матери. И в конце концов переберусь в Польшу и займусь там кукольным театром. Ну, что скажешь?

СААРА. По-моему, бесполезно что-либо говорить. Ты уже ввязался в этот проект.

ОЛАВИ. Нет. Я же сказал тебе.

СААРА. А вот и да.

ОЛАВИ. Неправда.

СААРА. Но ты уже все решил. Решил, так ведь?

ОЛАВИ. Нет.

СААРА. Ладно, все это без толку. Пора браться за работу. Звони Алекси. Пусть рассчитает бюджет.

ОЛАВИ. Ну ты чего?

СААРА. Пора браться за работу. Ничего не попишешь. Надо смотреть правде в глаза. Что попусту биться головой о стену? Да что это я все пословицами говорю. Раньше сядем – раньше выйдем.

ОЛАВИ. Кто рано встает, тому Бог подает.

СААРА. Ну, какая разница.

ОЛАВИ. Да? То есть мы беремся за дело? Вот так прямо посреди моего отпуска вдруг бросаемся работать? Не-е-ет, я пошел обратно в свое гнездышко. Что за безобразие.

СААРА. Вот-вот.

ОЛАВИ. Но если уж тебе так хочется… То уж ладно, в принципе я согласен. (Улыбается.)

СААРА. Улыбаешься, да? Да ты худший в мире артист! Это же ясно как день.

Олави снова показывает Сааре макет.

ОЛАВИ. Пусть так, но кое-что в этом макете надо поменять…

Звучит музыка.

Сцена третья: бюджет

АЛЕКСИ. Не пойму, чего вы каждый раз так расстраиваетесь. Будто не знаете, что театр и финансы – понятия неразрывные. Между прочим, первые продюсеры уже в первые годы нашей эры в толпе крутились – собирали деньги и планировали новые публичные представления. А режиссерской профессии всего сотня лет. А слово «сценограф», верно, первым произнес Брехт, так что твоя профессия, дорогая Саара, существует всего лет шестьдесят. А моя – уже два тысячелетия!

СААРА. Практически первая древнейшая.

АЛЕКСИ. И нечего принижать заслуги продюсера! Да, начинали мы на площадях, с проститутками.

СААРА. Вот вас-то, продажных, Христос и вышвырнул из храма с торговцами. Потому что храм – святое место. Думаю, представление вышло отличное. Но нет, на этот раз мы обойдемся без образа Христа. Больше никаких распятий.

АЛЕКСИ. Да-а… А кстати, это была находка: Вилли Ломан висит на кресте. Я просто ревмя ревел.

ОЛАВИ. Спасибо. Это, конечно, было патетично, но весьма продуманно. Все почувствовали. Идея сработала.

СААРА. Так что с бюджетом?

АЛЕКСИ. Ну, какую-нибудь стеклянную сараюшку мы вам соорудим. В первую очередь надо подумать о материалах. Особой красоты, конечно, не обещаю – ну да и бог с ней. Кому разглядывать-то, старушенциям с галерки? Возьмем, наверное, оргстекло…

ОЛАВИ. Нет-нет, только не оргстекло. Ни в коем случае. Будет смотреться искусственно.

АЛЕКСИ. Ну хорошо. Не оргстекло. Прозрачный пластик.

ОЛАВИ. Так это же оргстекло и есть.

СААРА (спохватывается). Пластик?

АЛЕКСИ. Саара, как же ты вчера была хороша. Не могу удержаться. Оба вы были на этом вечере лучше всех. А какие костюмы! Фотографы только вас и снимали. А какая речь, Олави! Я прямо расчувствовался. Ведь главная заслуга-то, что ни говори, чья? Продюсера! Помню, искал я в Лондоне какой-нибудь кассовый спектакль – c финансами в театре было так себе. И вот бреду я, усталый, по туманному Сохо – и вдруг – та-дамм! – вижу афишу: «Слишком женатый таксист»! Вот оно!..

СААРА (убирает крышу и окна, оставляет только пол). Это все, что мы себе сможем позволить за такие деньги.

Пауза.

АЛЕКСИ. Только пол?.. Но ведь на оформление сцены отводятся очень неплохие деньги.

СААРА. Может быть. Но это все, на что их хватит.

АЛЕКСИ. Олави, скажи хоть ты что-нибудь разумное.

ОЛАВИ. Нет, нет, в денежные дела я вмешиваться не хочу. Я решил работать по-новому, избавившись от всего лишнего.

АЛЕКСИ. А я, значит, объясняй потом, почему я не могу поднять людям зарплату. А я, значит, живи потом с клеймом мерзавца и жмота.

СААРА. А какое это имеет отношение?

АЛЕКСИ. Большое! Это ж не вам объясняться перед руководством за ваши стеклянные сараи. И вообще – я ожидал, что ты опять сделаешь что-нибудь в духе Брехта.

СААРА. Брехта?

АЛЕКСИ. Ну, побольше простора… Пара занавесок, телевизор, унитаз, дверь, и собачка гавкает в углу.

СААРА. Ну извини. А вот на этот раз у нас стеклянный дом.

АЛЕКСИ. Ладно. Стеклянный так стеклянный. И во сколько же он нам обойдется?

СААРА. Зависит от конструкции. На чем держатся окна? За счет чего двигаются: автоматически или механически? Каким образом проецируется изображение? Думаю, в сорок тысяч евро можно уложиться.

АЛЕКСИ. В сорок тысяч? Это же новый «мерседес»!

СААРА. Чтоб ты знал: в Опере на обувь примерно столько тратится. Я слышала даже, что у Дарио Фо на одни только сапоги угрохали пятьдесят тысяч!

АЛЕКСИ. Ну слушай! Дарио Фо есть Дарио Фо. Он, по крайней мере, продается. У него там еще пятьдесят циркачей выделывали трюки. Понятное дело, недешево обошлось.

СААРА. Зато уж вышло зрелище.

АЛЕКСИ. А ты выведи на сцену пятьдесят коров – тоже будет зрелище!

ОЛАВИ. Интересно, сколько это будет стоить? Придется выстроить при театре хлев?

АЛЕКСИ. Я гляжу, вы, творческие люди, понятие не имеете об ответственности. Хочу – и все тут! Детский сад.

СААРА. Понимаю. Но так уж вышло, что господин режиссер хочет ставить «Фауста», и именно с моими декорациями, и это стоит столько, сколько стоит. Можно, конечно, просто притащить на сцену уличный киоск, получится гораздо дешевле!

ОЛАВИ. Киоск на большой сцене. Что-то в этом есть. А дьявол будет торговать сосисками!

СААРА. Ага. Беленький такой ларечек. С тайцем внутри.

ОЛАВИ. Это было бы сильным политическим заявлением. А с черного хода будет эротический массаж и прочие… хм… услуги.

АЛЕКСИ. Так, значит, тут урежем, тут добавим… Хорошо. Добавим.

СААРА. Так что, это возможно?

АЛЕКСИ. Ну конечно возможно.

СААРА. Так что ты нам тут голову морочишь?

АЛЕКСИ. Работа у меня такая! К тому же придется немножко урезать бюджет тому мальцу, который ставит «Отелло», чтоб как-то концы с концами свести. Но вас это не касается.

СААРА (заглядывает в ноутбук Алекси). А это что, мой договор? Быть не может! Ты с каждым разом платишь мне все меньше! Откуда берутся такие суммы?

АЛЕКСИ. Такое нынче время. На всем экономим. А ты работаешь сдельно, вот тебе и пересчитываем каждый раз.

СААРА. Извини, но я вообще-то фрилансер.

АЛЕКСИ. Это то же самое, только звучит покрасивше. Макет-то ведь уже готов, тебе и делать больше нечего. Мы тебе и так переплатили за того твоего Брехта. Такую кучу денег за пустую сцену!

СААРА. Пустую?!

АЛЕКСИ. А то нет? Две собачьи конуры в углу, вот и все.

СААРА. Пустую?! Это был город в миниатюре! Олави, да скажи ты этому османскому султану! Модель города, я на нее полгода убила!

АЛЕКСИ. Ага, как вам чуть-чуть пояса затянули, так сразу стало не до смеха. И оставь ноутбук в покое!

СААРА (стучит по клавишам). Вот. Это зарплата, которая мне причитается. Я вписала в договор.

АЛЕКСИ. Ну, размечталась. Таких зарплат вообще не бывает.

Олави заглядывает в компьютер и соглашается с Алекси.

СААРА. Ну-ка, ну-ка… Это что тут за гримасы? Ты вообще уйди отсюда! (Олави уходит.) Я знаю, что тому шведу – мужчине, конечно же! – за его мюзикл заплатили именно столько. Я просто не понимаю, почему ты так ко мне относишься. Друг, называется.

АЛЕКСИ. Этот ноутбук – это просто яблоко раздора какое-то. Вот сейчас мы его закроем – и будем разговаривать, как и положено друзьям. Добрый день, как дела? Так-то лучше, а?

СААРА. Ты ходячее подтверждение тому, что театральный мир сошел с ума, а женщинам здесь платят женскими евро.

АЛЕКСИ. Это что же за женский евро такой?

СААРА. Такой, в котором всего пятьдесят пять центов!

АЛЕКСИ. Ну ладно, ладно. Но это моя последняя уступка. Нажми на «enter», будь добра.

Саара нажимает клавишу.

АЛЕКСИ. К завтрашнему дню сдашь в мастерскую чертежи.

СААРА. К завтрашнему?!

АЛЕКСИ. Именно. Чтоб поскорее начать по ним строить. За работу, за работу!

ОЛАВИ. Ну и базар устроили. Таких денег даже режиссеру не платят! Аукцион, можно сказать.

СААРА. Олави. Это дело принципа.

АЛЕКСИ. Ну? Довольны? После такой удачной торговли не грех пойти на Торговую площадь да выпить кофе. Торговаться вы, кстати, совсем не умеете. Что ты там бормочешь? Ты, кстати сказать, штатный сотрудник, а целых полгода на больничном просидел, так что давай-ка берись за дело. Обедать идем? Я угощаю. Я угощаю. Сейчас как навернем чего-нибудь – суши там, темпуры – глядишь, и физиономии станут повеселее. И для Олави капелька сакэ, а то он точно как мумия.

ОЛАВИ. Саара создала эскиз всей своей жизни. Можешь передать тому юнцу, что ему придется ставить «Отелло» вообще без декораций.

АЛЕКСИ. Так наша поклонница Брехта за то и ратует: кучу в уголке навалить да мужика в душевую кабинку засунуть – вот и вся сценография!

ОЛАВИ. Это в твоем представлении Брехт? Откуда такие познания?

АЛЕКСИ. А я студентом слушал твои лекции о театре.

ОЛАВИ. Немного же ты из них вынес.

АЛЕКСИ. По-моему, дерьмо в углу – отличное средство устраннения: публика моментально устраняется из зала.

Сцена четвертая: стеклянный дом

Саара показывает Олави слайды.

СААРА. Изначально идея такова – отражать их на стеклянной поверхности. Это то, что видит Фауст. Я специально набрала картинок из разных сфер жизни. Как на первой взгляд спотыкается, так дальше и не идет. Почти как в жизни: сильней всего запоминается первое впечатление. Что скажешь?

ОЛАВИ. Что-то мне в этом не нравится.

СААРА. Ну ладно. Это просто отправная точка. То, как я представляю проявления дьявола в мире.

ОЛАВИ. Эти картинки не пробудят в зрителе никакого отклика. Люди каждый день видят такое в газетах. Какой смысл в военных фотографиях?

СААРА. Ну… Их же вешают в музеях. Значит, какой-то смысл есть.

ОЛАВИ. Да просто война – это настоящий пир для фотографа! Куда ни глянь – отличный кадр. Искаженные лица… Огонь, дым, дети… И в какой-то момент война обретает некую эстетику. Посмотри вот. Это же японская гравюра в чистом виде. Несомненно, в эстетике войны есть своя красота. Но она мне не нравится.

СААРА. Но ведь часто войны заканчиваются благодаря фотографам и вмешательству простых людей. Война во Вьетнаме, например. Или взять, опять же, Ирак. Или Газу…

ОЛАВИ. Ну еще бы. Когда они видят на фото собственных умирающих солдат…

СААРА. Олави, я что-то не пойму. Ты просил подобрать тебе каких-нибудь знаковых картинок. Я проделала огромную работу.

ОЛАВИ. Извини. Так я чувствую.

СААРА. Ладно. А кстати, скажи: ты ведь видел мой макет до того, как задумался о сценографии к «Фаусту»?

ОЛАВИ. Почему ты спрашиваешь?

СААРА. Ну скажи.

ОЛАВИ. Да, я его видел.

СААРА. И что ты о нем подумал?

ОЛАВИ. Мне он понравился. Показалось, что это что-то… очень новое.

СААРА. Отлично. И никакого «Фауста» тогда еще не было. «Фауста» тебе на тот момент еще не предложили. Так?

ОЛАВИ. Верно… Но к чему ты клонишь?

СААРА. То есть идея «Фауста» возникла гораздо позже. Но когда ты впервые увидел этот дом, он вызвал в твоей душе какие-то иные образы.

ОЛАВИ. Так и есть.

СААРА. И эти образы не имели никакого отношения к «Фаусту».

ОЛАВИ. Да, пожалуй, это было что-то иное… Но скажи теперь ты – почему все-таки ты сделала этот дом?

СААРА. А, неважно.

ОЛАВИ. Важно.

СААРА. Просто для себя.

ОЛАВИ. Не верю. Была ведь какая-то причина. Ты просто не хочешь рассказывать. Дьявол разбери – это было для какого-то спектакля! Наверное, что-то у тебя сорвалось, а ты не говоришь. Пытаешься подсунуть мне бэушную декорацию.

СААРА. Неправда. Я его сделала, потому что хотела разобраться в себе.

ОЛАВИ. При помощи стеклянного дома?

СААРА. Да. Я… Я очень тебя люблю. Ты первый мужчина, в которого я влюбилась по-настоящему. Можно ли мечтать о большей удаче, чем любимый, который разделяет твою страсть к театру? Но в последнее время меня что-то гнетет, и я никак не могу понять что. И вот несколько дней назад я села здесь и стала строить модель своей жизни… Нашей с тобой жизни. И у меня вышел стеклянный дом.

Пауза.

ОЛАВИ. Что же ты не сказала раньше? Я чувствую себя идиотом. Я планирую сделать с этой штукой спектакль. А ты вдруг говоришь, что это вообще-то модель нашей жизни. Нашей любви. Что у нас, кризис? А я был так счастлив.

СААРА. У меня такое ощущение, будто мы высматриваем что-то снаружи, а друг на друга взглянуть не можем. Не решаемся, потому что не знаем, что у другого внутри. Именно поэтому стены стеклянные: выглянуть наружу – да. Но не заглянуть внутрь.

Сцена пятая: гармония

Вечер. В кабинете.

АЛЕКСИ. Уже появились наброски афиш к «Фаусту». Аж три варианта. Завтра отправим в печать. Олави, что скажешь? Я склоняюсь к первой.

ОЛАВИ. Не могу сосредоточиться. Давай как-нибудь в другой раз. Сейчас я ухожу на пробежку.

СААРА. Извини, но, по-моему, ты опять сходишь с ума.

ОЛАВИ. Схожу с ума?

СААРА. Ты собрался бегать.

ОЛАВИ. Я поддерживаю форму, что в этом плохого?

СААРА. Телефон возьми. Сможешь хотя бы «скорую» вызвать. Не обещаю, что на этот раз пойду тебя забирать.

ОЛАВИ. Нет никакой необходимости. Я доползу.

СААРА. Вот ведь жопа.

АЛЕКСИ. Я не понял: наш проект под угрозой?

СААРА. Нет.

АЛЕКСИ. А то странное ощущение.

СААРА. Все в порядке.

АЛЕКСИ. Что-то не верится.

СААРА. Это почему же?

АЛЕКСИ. А то я не знаю, что Олави начинает бегать, когда у него какой-нибудь затык. Готов загнать себя, как лошадь, лишь бы вдохновение снизошло. Ну, что случилось? Стеклянный дом себя не оправдал? Притащить вместо него пару конурок?

СААРА. Еще как оправдал.

АЛЕКСИ. А представьте, каково мне. Он начнет опять загибаться на церковных ступенях – а у меня уже афиши готовы к «Фаусту»! Афиши есть, режиссера нет!

СААРА. Мы все доделаем.

АЛЕКСИ. А вы вдруг задумали ссориться. Я же вижу! Если вы поцапаетесь, это станет началом конца.

СААРА. Да брось ты. Мы просто поговорили на эмоциях, это разные вещи.

АЛЕКСИ. Да. Это все «Фауст». Все он, родной. Именно так он разошелся со своей бывшей.

СААРА. Ну при чем тут?..

АЛЕКСИ. А они точно так же ссорились. И на премьерах, и на собраниях, и в кафе.

СААРА. Просто у них с Олави не было ничего общего. Это же танк, а не женщина. К тому же предательница. Как можно оставить театр? Он, мол, не способен отражать действительность…

АЛЕКСИ. И между прочим, стала известным документалистом. Да-да, она самая, которая ушла от нашего Олави. Ладно, хватит отпираться. Выкладывай как есть. Все пропало? Бедняжка «Титаник» тонет? А мы сейчас возьмем да спустим шлюпки.

Подходит к Сааре.

СААРА. Да не знаю. Я просто беспокоюсь.

АЛЕКСИ. Ясно. Но ты понимаешь, что вам нельзя расходиться? Этак вы весь проект загубите. Ах ты черт. Труд стольких людей!

В дверях появляется Олави.

ОЛАВИ. Мы не будем ставить «Фауста».

АЛЕКСИ. Чего?

ОЛАВИ. Я не буду ставить «Фауста».

АЛЕКСИ. Ну вот. Чуяло мое сердце.

ОЛАВИ. Мы поставим «Гармонию».

АЛЕКСИ. Кого?

ОЛАВИ. «Гармонию».

АЛЕКСИ. Какую такую «Гармонию»? Не читал!

ОЛАВИ. Правильно, потому что она еще не написана. Я сам ее напишу.

АЛЕКСИ. Нет, извините меня, так не пойдет. У нас на «Фауста» договор.

ОЛАВИ. А я ничего не подписывал.

АЛЕКСИ. Это был договор в устной форме.

ОЛАВИ. Я ничего такого не говорил!

АЛЕКСИ. Нет, так дела не делают. Труд стольких людей!

ОЛАВИ. Ну и пусть себе трудятся.

АЛЕКСИ. Вы никак снова меня за нос водите. Саара!

СААРА. Олави, если ты серьезно, то речь пойдет об очень серьезных изменениях.

ОЛАВИ. Я понимаю, для вас неожиданно…

АЛЕКСИ. Это что ж, никакого уважения к моему труду? Это, выходит, мной можно пол вытирать?

ОЛАВИ. Я вовсе не хотел тебя обидеть.

АЛЕКСИ. Это тебе премия в голову ударила! Ты б хоть о людях подумал.

ОЛАВИ. Я обещаю, это будет невероятный успех.

СААРА. Не слишком ли это… рискованно?

АЛЕКСИ. «Фауст» – это была моя идея! И это именно то, что сейчас нужно театру.

ОЛАВИ. «Фауста» поставим потом. Или пусть еще кто-нибудь поставит. Сейчас я не могу.

СААРА. Но почему?

ОЛАВИ. Хочу работать по-другому. Хочу, чтобы меня не покидало это прекрасное чувство.

АЛЕКСИ. Работай себе как хочешь, это не повод с бухты-барахты менять пьесу! Теперь-то я вижу: ты еще не вполне здоров. Рано тебе было приступать к работе. Нервы у тебя ни к черту. Сейчас-то это ясно как день. Ведешь себя как психический.

СААРА. Тише.

АЛЕКСИ. У тебя и перед «Смертью коммивояжера» все какие-то странные спектакли были. То Дон Жуан с писающей бабой. То Король Лир скачет весь в дерьме. Никто ни бельмеса не понимал! И продажи все попáдали.

СААРА. Замолчи! Ты что, не видишь? Олави никуда не побежал. Это значит, он что-то придумал. Надеюсь, что придумал.

Сцена шестая: образ кладбища

ОЛАВИ. Саара, ты была права. Этот макет – не для «Фауста». Сейчас я это ясно осознал.

АЛЕКСИ. Это почему ж не для «Фауста»? Я его уже через руководство провел!

СААРА. Помолчи.

ОЛАВИ. Как только я вышел на улицу, мной опять овладело это чудесное чувство. Я понял, что должен рассказать о том, что происходит здесь, сейчас, в моей голове. Она битком набита сюжетами! Саара, ты была права – это те самые образы, к которым подтолкнул меня стеклянный дом… Это никакой не «Фауст»! И мне не надо никуда бежать!

СААРА. Отрадно слышать. А что это за образы… за сюжеты?

ОЛАВИ. Ну, первый пришел мне в голову во время сеанса психотерапии.

АЛЕКСИ. Комедия про психоаналитиков? Как у Вуди Аллена?

СААРА. Ш-ш-ш! Олави, расскажи нам.

ОЛАВИ. Ну хорошо… Начинается все с того, что я подхожу к каменному забору с металлическими воротами. Я толкаю ворота, и воздух за ними оказывается густым и затхлым… Темно, запах как в старом подвале… Ко мне подходит человек без лица… На нем черный плащ, он зовет меня с собой… Мы обходим всевозможные каменные валуны… Это кладбище. Наконец мы видим груду мертвых тел. Их не меньше десятка. Я должен перетаскать их в могилу. Интересно, что все они одинаковые на ощупь и одинаково весят. Когда я бросаю в могилу последнего, он вдруг переворачивается, и я вижу, что у него мое лицо. Он смотрит на меня. Тот человек, с которым я пришел, велит мне забросать могилу землей. Я пытаюсь объяснить ему, что там, в могиле, лежит не кто иной, как я сам, что я не могу, но он не отвечает, только знаками принуждает меня взяться за работу. И я начинаю, плача, бросать в могилу песок и комья земли…

Пауза.

Вот так… Иными словами, главный герой «Гармонии» – психотерапевт, он живет в этом стеклянном доме. К нему приходят четверо пациентов, каждый со своей проблемой или историей. Кладбище – история первая.

СААРА. А может быть, четыре пациента – это как четыре стихии: Земля, Воздух, Вода, Огонь? Вместе они составляют Гармонию.

ОЛАВИ. Да, неплохая идея.

СААРА. И первый сон, про кладбище, относится к Земле. И может быть, терапевт будет иногда выходить наружу?

ОЛАВИ. Да, пожалуй, не все ж ему внутри оставаться.

СААРА. То есть четыре акта – четыре фрагмента. Это готовая концепция!

ОЛАВИ. Дьявол разбери, Саара, ты гений! Я люблю тебя.

СААРА. Я тоже люблю тебя.

Алекси молча сидит на стуле.

ОЛАВИ. Алекси, что скажешь?

АЛЕКСИ. Сильно… Очень сильно… Больше сказать нечего. Работа мысли в действии. Но с «Фаустом» мы уже так далеко зашли, что, боюсь, этот ваш шедевр ну никак через руководство не протащить.

СААРА. Слушай, мы можем удешевить конструкцию.

ОЛАВИ. Это вряд ли.

СААРА. Я думаю, можно заменить каменный пол на деревянный. Сэкономим кучу денег, я сама позвоню в мастерскую. И новые афиши сама нарисую!

ОЛАВИ. Еще чего. Перестань торговаться!

СААРА. Олави, так у Алекси будут контраргументы. Мы сильно облегчим бюджет.

ОЛАВИ. Ну хорошо. А я постараюсь пролезть в утренние телепрограммы и женские журналы. У меня там знакомые. Сделаем себе рекламу.

АЛЕКСИ. И как будем пиариться? Ну можно клип снять: один парень, типа, тащит другого в могилу… Что-то такое жутко печальное. Под «Найтвиш».

ОЛАВИ. Вполне. Ты смотрел «Убить Билла»?

АЛЕКСИ. Тарантиновскую киношку?

ОЛАВИ. Именно. Тарантино, мягко выражаясь, позаимствовал эстетику своих фильмов у Пекинской оперы. Ну а мы позаимствуем эстетику его фильмов для нашей афиши. Желтый фон. Меч самурая, прекрасная женщина – и ничего больше. Только название – «Гармония». Билеты разлетятся за месяц.

АЛЕКСИ. Во-от, это устраннение и есть.

ОЛАВИ. А все-таки что-то ты усвоил из лекций.

АЛЕКСИ. Да ты меня вечно недооцениваешь.

ОЛАВИ. Алекси. Ты мой друг. Я никогда не использовал нашей дружбы в корыстных целях. Но сейчас я прошу тебя. Я хочу поставить «Гармонию».

АЛЕКСИ. Ну хорошо. Вынесу это на совет. Но обещать ничего не могу!

ОЛАВИ. Отлично!

АЛЕКСИ. Эй, я же сказал, что ничего не обещаю! И это… Дон Жуан со своей писающей бабой были вообще-то ничего.

Алекси уходит.

ОЛАВИ. У нас куча дел. Надо приступать. (Олави разглядывает макет, что-то приговаривая себе под нос.) Ну? Что ты так на меня смотришь?

СААРА. Не знаю, кто я и что я, но я хочу тебя, прямо сейчас – и прекрати искать очки, они у тебя на лбу.

Уходят.

Сцена седьмая: сцены из «Гармонии»

Алекси входит в кабинет Саары и Олави, разглядывает стеклянный дом.

СААРА. Привет! Хорошо, что заглянул. Хочешь кофе?

АЛЕКСИ. Не откажусь.

СААРА. Алекси, это с ума сойти что такое. Мне кажется, Олави действительно нашел что-то новое, я в этом почти уверена. В кои-то веки у меня хорошие предчувствия.

АЛЕКСИ (берет в руки какую-то деталь макета). А это что такое? Небось в копеечку станет?

СААРА. Да нет. Ты не волнуйся. Внутрь принесем обычной земли. В ней будут расти настоящие растения. Это вообще ничего не будет стоить. Ну и огонь: я думаю, проведем такую тонкую газовую трубу, чтобы был столб огня. Будет один военный эпизод, правда, Олави еще ничего об этом не знает. Стихию Воздуха изобразим с помощью воздушных шариков. И немножко затронем проблему изменения климата – ты обратил внимание, что эта штука похожа на теплицу? Но это так, зарисовки в поддержку общей идеи. Что с Водой, пока непонятно…

АЛЕКСИ. А по мне, так и для «Фауста» можно было взять обычной земли. Да и шарики как-нибудь задействовать. Олави здесь?

СААРА. Скоро будет.

АЛЕКСИ. Я должен тебе сказать… Дело такое, деликатное.

СААРА. Ну говори.

АЛЕКСИ. Даже не знаю, как начать. Оно, конечно, нехорошо, когда личные чувства в работу путаются, да только я уже давно про это думаю…

СААРА. Говори-говори. Мы ведь давние друзья.

АЛЕКСИ. Это верно… Словом, влюбился я в тебя. Да, так оно и есть.

СААРА. Что ты такое говоришь.

АЛЕКСИ. Погоди, дай уж теперь договорить. Я на тебя давно поглядываю, ты просто не замечала. Ночами не спал, думал, сказать тебе или не сказать. Я тебя, пес его разбери, во сне вижу!

СААРА. У тебя же семья. Дети. Может, ты пьян?

АЛЕКСИ. Не пьян, а только малость не в себе, это верно.

СААРА. К тому же ты знаешь, что мы с Олави вместе.

АЛЕКСИ. Так ведь можно от него уйти.

СААРА. Ты сам говорил, что нам нельзя расходиться!

АЛЕКСИ. Говорить-то говорил. Но он ведь старше тебя. А ты такая шикарная женщина. Идеи у тебя блестящие, как этот самый дом. Олави без тебя – ноль без палочки.

СААРА. Если ты в меня влюблен, что ж ты меня вечно изводишь этими дурацкими договорами со смешными суммами?

АЛЕКСИ. Мальчишки всегда девчонок за косичку дергают, когда влюбляются.

СААРА. Так, ладно, хватит.

АЛЕКСИ. Ты могла бы меня полюбить?

СААРА. Перестань. Мы ведь друзья. И коллеги.

Входит Олави. Алекси теряется.

ОЛАВИ. Алекси! Саара! Первый акт готов. Получилось превосходно!

АЛЕКСИ. Погоди. Не соглашается руководство «Фауста» на «Гармонию» менять. Сегодня собрание было.

СААРА. И что, есть опасность, что нам вообще не дадут это поставить?

АЛЕКСИ. Еще какая. И я нагоняй получил.

Пауза.

ОЛАВИ. Ну что за незадача! Алекси, дай мне неделю, и я покажу тебе полностью готовый черновик! Ты погляди, сколько я уже написал!

Показывает пачку бумаги.

АЛЕКСИ. Не-не-не.

ОЛАВИ. Я ничуть не сомневаюсь, что ты сможешь убедить совет, если только захочешь. И ты захочешь, мы ведь с тобой друзья. А сейчас давайте прочитаем пару сцен. Если тебе не понравится, клянусь, мы тут же выкинем всё в мусорное ведро! Возьмите текст. Давайте-ка попробуем.

СААРА. Ты хочешь, чтобы мы это сыграли?

ОЛАВИ. Да нет, пока просто прочитаем. Но если по ходу возникнут какие-то эмоции, можно попробовать их отыграть. Но без всякого надрыва. Ты встань вот сюда, ты вон туда. Подождите, я возьму диктофон.

Алекси, проходя, шлепает Саару по заду.

СААРА. Руки прочь от моей задницы!

АЛЕКСИ. Да разве я тебя трогал?

СААРА. А то нет.

АЛЕКСИ. Ну, разве что случайно, не сдержался… Извини. Совсем ты меня с ума свела.

СААРА. Еще раз тронешь – пожалуюсь Олави.

Возвращается Олави.

АЛЕКСИ. Олави! Правда ведь у актеров принято поддерживать друг друга вот таким… (пытается снова шлепнуть Саару) образом? Самая что ни на есть актерская манера.

СААРА. Что за чушь! Еще только прикоснись – я тебя ударю! В этой стране половина театральных директоров уже оказалась бы за решеткой, если б кто-нибудь узнал, как они распускают руки.

АЛЕКСИ. Вот я и говорю, что это распространенный обычай. Дружески поддержать коллегу.

ОЛАВИ. Ну хватит, хватит. Сосредоточьтесь. Просто читайте с листа. Декламировать не надо. Алекси – терапевт, Саара – пациент. Алекси-терапевт начинает. «Это может показаться очевидным…»

ТЕРАПЕВТ/АЛЕКСИ (изображает психотерапевта). Это может показаться очевидным, но скажите, какие отношения у вас были с отцом?..

ОЛАВИ. Это что за речь?

АЛЕКСИ. А разве терапевты не так разговаривают?

ОЛАВИ. Любой текст будет звучать по-идиотски, если его читать вот так… расслабленно. Добавь немножко чувства.

ТЕРАПЕВТ/АЛЕКСИ (злобно). Какие отношения у вас были с отцом?

ОЛАВИ (выходит из себя). Да не злится он! Не злится! С чего ему злиться? Он проявляет эмпатию. Он – отчасти режиссер…

СААРА. А пациент – женщина?

ОЛАВИ. Ну нет. Пациент – точно мужчина. Это психотерапевт – женщина!

СААРА. Так может, мы поменяемся?

ОЛАВИ. Боже мой. Ну почему вы меня все время перебиваете? Терапевт должен нагонять страх… но слегка, слегка! И одновременно проявлять эмпатию.

АЛЕКСИ/ТЕРАПЕВТ (шепотом)…Вам надо подумать и понять, существовало ли взаимодействие между вашим отцом…

ОЛАВИ. Ну что за перепады? Что за шепот в камышах? Психотерапевты не шепчут! Что они, подростки на свидании? Он хочет заставить пациента понять, чьим зеркалом тот является…

СААРА. Что это значит?

ОЛАВИ. Да дьявол разбери, не буду я сейчас влезать в объяснения! Впрочем, ладно. (Воодушевляется.) Зеркало – это очень многогранно. Вспомните одноименный фильм Тарковского, где женщина смотрит в зеркало, а в нем отражается вся кровавая российская история… Кроме того, человеческое сердце – тоже суть зеркало для отражения божественной благодати. Нарцисс, заглядевшись в зеркало, становится пленником самого себя. В психоанализе…

СААРА. Нет-нет, это реплика пациента. Это он спрашивает: «Что это значит?»

ОЛАВИ. Ах да. Да, конечно. Простите. А терапевт продолжает. Хорошо, значит, пациент спросил, что это значит…

АЛЕКСИ/ТЕРАПЕВТ…Я практически уверен, что ваш отец вложил в вас собственные черты характера.

ОЛАВИ. И пациент негодует.

СААРА/ПАЦИЕНТ. И что мне с того? Вложил – значит, вложил!

АЛЕКСИ/ТЕРАПЕВТ. Хорошо. Теперь подумайте о детстве.

Олави начинает вполголоса проговаривать реплики вместе с Саарой и Алекси. Постепенно он вживается в игру.

СААРА/ПАЦИЕНТ. Почему вас так интересует мое детство? Это все глупости.

АЛЕКСИ/ТЕРАПЕВТ. Детство – это ключ.

СААРА/ПАЦИЕНТ. Это способ вытянуть мои деньги!

АЛЕКСИ/ТЕРАПЕВТ. Детство – это магнит. Он притягивает все. Даже лишнее.

СААРА/ПАЦИЕНТ. Это общее место! Не собираюсь платить за это сто евро!

Олави подхватывает.

АЛЕКСИ/ТЕРАПЕВТ и ОЛАВИ. Попытайтесь вспомнить момент, когда вас не увидели.

СААРА/ПАЦИЕНТ и ОЛАВИ. Не увидели?

АЛЕКСИ/ТЕРАПЕВТ и ОЛАВИ. Да, именно так.

СААРА/ПАЦИЕНТ и ОЛАВИ. Пожалуй, я помню такой момент.

АЛЕКСИ/ТЕРАПЕВТ и ОЛАВИ. Расскажите.

СААРА/ПАЦИЕНТ. Мне было десять лет…

АЛЕКСИ/ТЕРАПЕВТ и ОЛАВИ. Очень хорошо.

ПАЦИЕНТ/ОЛАВИ. Не надо меня прерывать.

АЛЕКСИ. Ты сам все время прерываешь!

ОЛАВИ. Да это реплика, идиот. И пациент продолжает: «Мы с отцом…»

СААРА. Мы с отцом пошли купаться на пляж. Был теплый летний день. Неподалеку находилась вышка для прыжков, и мне захотелось залезть на нее. Отец лежал на покрывале и читал книгу. Ступенька за ступенькой я поднялся на десять метров. Это было очень высоко. Земля оттуда казалась такой прекрасной. Я помахал отцу. Тогда он увидел меня и закричал: «Прыгай! Прыгай вниз!»

ОЛАВИ (заканчивает реплику своими словами)…да, так оно и было на самом деле. Мы были в Ауланко. И там была страшно высокая вышка. Отец всегда был строг со мной и ничего не знал об отношениях отцов и детей. Он растил меня один. Я был единственным ребенком. Наверное, это пугало его. Поэтому он уходил в работу… Давай еще раз.

СААРА. Прыгай вниз! Вниз!

ОЛАВИ. Прыгай вниз! Давай еще раз. Громче!

СААРА. Прыгай вниз!

ОЛАВИ (начинает явно отыгрывать сцену). ПРЫГАЙ ВНИЗ! Я не поверил своим ушам. ПРЫГАЙ ВНИЗ! Я боюсь, крикнул я. Нет, ПРЫГАЙ! Так ты воспитаешь в себе смелость! Я боюсь, повторил я. Прыгай вниз! – приказывал он мне. (Голос Олави становится все настойчивее, он почти кричит.) Если ты прыгнешь, ты станешь смелым! Ты ничего больше не будешь бояться! У тебя все получится! Потому что ты смог преодолеть себя! Смог стать мужчиной! Никакой страх не властен над тобой! Ты всегда будешь победителем!

Показывает Сааре, чтобы она продолжала.

СААРА. Я услышал последние слова, и одновременно в моих ушах засвистел ветер, и земля показалась невесомой. Полет длился целую вечность. А потом я переводил дух и пытался вылить сотни литров воды из ушей.

ОЛАВИ (перебивая Саару, снова обращается к Алекси). А туда, куда он прыгает, положим такие толстые суперлоновые матрасы, отлично получится.

ОЛАВИ. Папа, ты видел? Видел?

АЛЕКСИ. Что?

ОЛАВИ…сказал он. Я прыгнул! Я прыгнул! Ты видел? А отец сказал…

АЛЕКСИ. Хорошо.

ОЛАВИ. Хорошо, сказал он.

АЛЕКСИ. Я не видел. Я читал книгу. Но это хорошо.

ОЛАВИ. Это хорошо, сказал отец. И теперь продолжает терапевт.

АЛЕКСИ/ТЕРАПЕВТ и ОЛАВИ. Ну, как я и думал.

СААРА/ПАЦИЕНТ и ОЛАВИ. Что вы думали?

Олави продолжает один, с жаром.

ОЛАВИ/ТЕРАПЕВТ. Терапевт: Ты сам породил этого демона.

ОЛАВИ/ПАЦИЕНТ. Пациент: Как это? Почему?

ОЛАВИ/ТЕРАПЕВТ. Терапевт: Ты не видишь себя. Ты все время требуешь, чтобы на тебя смотрели другие.

ОЛАВИ/ПАЦИЕНТ. Пациент: Вы сошли с ума!

ОЛАВИ/ТЕРАПЕВТ. Терапевт: Это вы сошли с ума.

ОЛАВИ/ПАЦИЕНТ. Пациент: Я задушу вас!

ОЛАВИ/ТЕРАПЕВТ. Терапевт: Тем самым вы задушите самого себя.

ОЛАВИ/ПАЦИЕНТ. Пациент: Посмотрим!

Олави хватает себя за горло и отпускает.

ОЛАВИ. Чертовски сильно. А теперь полезай к нему на закорки.

СААРА. Что?

ОЛАВИ. Полезай-полезай на него.

СААРА. Куда?

ОЛАВИ. На спину к Алекси. Это та сцена, где несут в могилу.

СААРА. Прямо сейчас? Я в юбке…

Залезает на спину к Алекси.

ОЛАВИ. Так, Алекси. Предыдущая сцена была посвящена тому, в какую ложь можно заставить людей поверить. В следующей ты попытаешься построить новое общество, но не сможешь, поскольку тебя обманули. Читай с листа. Ты несешь дорогую ношу…

АЛЕКСИ. А второй сцены нет.

ОЛАВИ. Должна быть.

Перебирают листы.

СААРА. И правда нет.

ОЛАВИ. Вот черт. Забыл распечатать. Подождите, сейчас принесу! Извините!

Алекси с Саарой на спине остаются.

Пауза.

АЛЕКСИ. Ну и история. Ребенок на вышке, а отец на него кричит. Кто ж так делает?! Нельзя так с детьми.

СААРА. А вот представь. Мне было шестнадцать – совсем еще дитя, – когда я поехала автостопом в Испанию. В общем, я оказалась в Мадриде, перепугалась и захотела домой. Позвонила родителям, и как думаешь, что сказал мне отец?

АЛЕКСИ. Ну?

СААРА. «Поезжай обратно. Ты теперь самостоятельная». Родной отец! Я так разозлилась, что осталась в Испании и в отместку вышла замуж. Похудела, как щепка, сорок килограммов весила… Отец моего мужа все пытался меня лапать. Тогда у меня и появилась эта присказка: «Руки прочь от моей задницы!»

АЛЕКСИ. Ну извини. Я ж не знал, что тут такая штука.

СААРА. Да, только руки не распускай!

Саара слезает со спины Алекси.

СААРА. Хорошего понемножку.

АЛЕКСИ. У него, похоже, бумага в принтере застряла. И что ж с тобой дальше было в Испании?

СААРА. Ну что… Развелась. Съездила в Азию налегке. Провела там около года. А, да, как раз тогда загремела на полгода в больницу с истощением. Видимо, на кокосах долго не протянешь… Влюбилась в шведа, с которым вместе целый год занималась йогой в Индии. Потом вернулась сюда. Поучилась. Встретила Олави. А, нет, до него еще был один инженер, но того и вспоминать не стоит. Да, и потом мы встретились с Олави – вместе ставили «Короля Лира». Кстати, король, который прыгал по дерьму, – это была моя идея…

АЛЕКСИ. Да, сильно.

СААРА. Да ладно. Жизнь как жизнь.

АЛЕКСИ. Это… Ты меня прости, что я тут со своими чувствами. С женщиной давно не был, может, от этого все. Работаю слишком много. Я уж к няне стал подкатываться…

СААРА. Ну, что ж тут такого. Попробовать всегда стоит. Дюжину спросишь – одна согласится, так мой отец всегда говорил…

АЛЕКСИ. А вы мастаки на присказки.

СААРА. Жизнь – штука быстрая, только успевай уворачиваться. Это тоже отцовское.

АЛЕКСИ. И верно. Я вот пару лет назад возвращался с работы, за детьми заехал в сад. По дороге все думал, как домой к жене приду. А то я уже месяц работал как проклятый, сутками дома не был… И вот приходим мы, дети с порога кричат: «Мама, мама, мы пришли!» – а никто нам не отвечает. Тишина в доме. Я подумал, на работе задержалась. Звонил ей, звонил – только на автоответчик попадал. Уложил детей, пошел в кухню, а там на столе записочка. Так себе, клочок бумажки: ушла, мол. И все. Ушла… Десять лет вместе прожили. Я лег, попробовал заснуть, не смог. Пошел в детскую, посмотрел, как они спят, и подумал: да-а… Вся-то жизнь теперь пойдет по-другому.

Входит Олави.

ОЛАВИ. Алекси, какой трогательный рассказ. Можно взять для «Гармонии»?

АЛЕКСИ. Ну, бери, если польза будет.

ОЛАВИ. Так что, есть у меня неделя сроку?

АЛЕКСИ. Два дня. Хватит с тебя.

Сцена восьмая: жизнь Саары и Олави

Олави на велотренажере.

Он включает музыку, через некоторое время музыка прерывается.

ОЛАВИ. К психотерапевту приходит второй пациент… Он разведен… Это стихия огня… Пациент начинает. Пациент говорит… Пациент говорит… Терапевт говорит… Ч-черт. Ни одной мысли. Нужен еще кружок…

Снова включает музыку.

СААРА. Что ты делаешь? Два часа ночи…

ОЛАВИ. Обдумываю сцены к стеклянному дому… У нас нет еще Воздуха и Огня.

СААРА. Ты весь дом перебудишь своей ездой на месте.

ОЛАВИ. У меня осталась всего одна ночь, чтобы придумать текст.

СААРА. Я не могу спать среди этой дискотеки!

ОЛАВИ. Тогда уйди, если все равно не помогаешь.

СААРА. Чем тебе помочь-то?

ОЛАВИ. Меня вдруг охватил ужас. Я ничего не вижу… Я проснулся весь в поту и понял, что на самом деле ничего нет. Никакой конкретной идеи. Я как водитель, который тридцать лет просидел за баранкой автобуса, а потом вдруг забыл, куда ему ехать… Ты завела меня вдаль от самого себя. Ты как будто ждала от меня чего-то иного… И я попался в твою ловушку.

СААРА. Ты что же, обвиняешь меня?..

ОЛАВИ. Это ведь ты придумала этот стеклянный дом, это колдовское наваждение…

СААРА. Я просто не знала, как облечь свои мысли в слова.

ОЛАВИ. Так и спрятала бы его. Или никому бы об этом не рассказывала. Я будто потерялся…

СААРА. Ты сам начал заполнять его смыслом. Говорил, что хочешь работать по-новому.

ОЛАВИ. Я отказался от «Фауста». Поспешил… Я хотел показать тебе, что могу работать по-другому. Стеклянный дом – это была твоя идея. В ней нет ничего моего…

СААРА. Так я и знала. Ты опять сходишь с ума. Извини, но я вынуждена это сказать. Месяц назад я потеряла сон. Мне было страшно. Я не понимала, что за человек спит рядом. Такое ощущение, что ты любишь не меня, а… Не знаю даже, как объяснить… Любишь во мне коллегу, который всегда с тобой, поддерживает тебя, придумывает для тебя новые…

ОЛАВИ. Не верю своим ушам. Ты прекрасно можешь обойтись без меня. Ты талантлива…

СААРА. Такое ощущение, что такая, как есть, я тебя не интересую.

ОЛАВИ. Но ведь коллегу из тебя не вычтешь.

СААРА. Последние три-четыре месяца, когда мы с тобой оставались вдвоем и без всякой совместной работы, меня охватывало ощущение пустоты…

ОЛАВИ. Пустоты?

СААРА. Ощущение, что вне работы не существует никакого «мы».

ОЛАВИ. Боже ты мой… Но ведь почти все определяется для человека его профессией и пристрастиями. Книги, которые он читает. Друзья… Интересы… С кем он ходит в театр… Куда отправляется путешествовать… У человека есть энергия, которую нужно во что-то вкладывать. Часть – в работу. Часть – в семью, в отношения. Но я не могу представить, как оторвать одно от другого. Работа объединяет нас.

СААРА. Только работа.

ОЛАВИ. Ты что же, думаешь, что я тебя не люблю?

СААРА. Да, так мне кажется. Это я и пытаюсь сказать.

ОЛАВИ. Боже мой… Ну, иди ко мне. Я люблю тебя. Как же ты не видишь? Я часами могу на тебя смотреть. На твою походку. На твои жесты. Вчера, когда ты рисовала, я наблюдал за движениями твоей руки. За тем, как все твое существо сосредотачивается, исполняется смысла. Когда я смотрю на тебя, я ощущаю красоту как она есть. Я могу находиться рядом, могу наслаждаться твоим присутствием… Мне кажется, это незаслуженный дар. Самый великий дар, какой можно только получить. И это совершенно не связано с работой. Но…

СААРА. Что «но»? О чем ты подумал?

ОЛАВИ. Но что, если это значит, что на самом деле ты не любишь меня? Что если это лишь проекция…

СААРА. Не понимаю…

ОЛАВИ. А этот стеклянный дом и есть я.

СААРА. Ты?

ОЛАВИ. Да… Олави – стеклянный дом, и его можно любить только за его содержимое. Как же я раньше не понял… Ты все время говоришь только о себе. Что ты любишь меня только в движении, в работе. Ты хотела поставить «Гармонию», потому что я, разбитый, пустой, неинтересный молчун, – не тот человек, которого ты любила. И потому дом пуст…

СААРА. Пустой дом символизировал нашу жизнь…

ОЛАВИ. И из него можно выглянуть наружу, если станет скучно…

СААРА. Ты переиначиваешь мои мысли себе в угоду!

ОЛАВИ. Когда ты полюбила меня и переехала ко мне… Ты прямо отсюда позвонила своему прежнему возлюбленному…

СААРА. Я тогда потеряла телефон!

ОЛАВИ. Даже в отношениях ты не терпишь пустоты. К тому же ты все время была занята работой. Как забавно – все думают, что ты моя муза. А на самом деле все, можно сказать, наоборот…

СААРА. Как ты смешон! Тебе это так не идет.

ОЛАВИ. Как может не выглядеть смешным человек, который вдруг узнал, что его не любят?

СААРА. Я не говорила, что я тебя не люблю! Что за странные жалобы?

ОЛАВИ. Я вообще никогда не жалуюсь.

СААРА. Ах вот как. Когда ты валялся дома на больничном после «Смерти коммивояжера», ты только и делал, что жаловался. Все тебе было не так: в газетах ничего не пишут, никто не звонит, ты в депрессии, тебе не предлагают работу… Ты причитал, как беззубый старик. Я с подросткового возраста жила одна. Меня недооценивали и притесняли за то, что я женщина. Я туалеты мыла, пока не обрела наконец профессию, за которую меня будут уважать, и теперь уж я никому не позволю себя использовать… Но я никогда не жаловалась. Никогда не винила других, не представляла себя мученицей. И вдруг я увидела все это в тебе, и поняла, что не могу на это смотреть.

ОЛАВИ. Я сейчас поставлю вот тут стулья… Это будет мой кабинет. А это – граница. За ней – твой.

СААРА. И сейчас ты снова играешь мученика.

ОЛАВИ. А перед тем как ты продолжишь, я просто повторю: мне только что сообщили, что женщина, которую я люблю, меня не любит. Что меня не существует вне работы. Что я вообще жалкий беззубый старик. По-моему, для одной ночи вполне достаточно. Наше совместное будущее не вызывает сомнений. И хочу еще добавить – если ты хоть чуть-чуть понимаешь, о чем это свидетельствует: ты не терпишь слабости…

Саара молчит.

ОЛАВИ. Так что отныне надо спрашивать разрешения, прежде чем войти в мой кабинет. У меня так много дел с «Гармонией»… И если ты не против, стеклянный дом я оставлю пока у себя.

СААРА. Почему это?

ОЛАВИ. Приятно посмотреть на себя со стороны. У него, по крайней мере, есть четкие границы и четкие формы.

СААРА. Ясно. И забери с моей половины этот свой драндулет!

Сцена девятая: Развод. Работа

Поздний вечер. Кабинет.

АЛЕКСИ (звонит домой детям). Да, это папа… Что делаете? Готовите ужин? Ну вот и хорошо. Правда, пора бы уже и спать… Время позднее… Да, папа еще на работе. Такая уж у папы работа… Да, утром увидимся. Дай-ка Софии трубочку… Спасибо большое, что согласились прийти без предварительной договоренности. Оставьте свет в детской, будьте добры… Ирис боится темноты. Ей нравится перед сном смотреть на глобус… Спасибо… Целую и обнимаю… Детей, я имел в виду.

Входит Олави.

ОЛАВИ. Алекси, у меня возникла такая идея – давай наполним стеклянный дом водой.

АЛЕКСИ. Ничего не понимаю.

ОЛАВИ. Какое слово в этой фразе тебе непонятно?

АЛЕКСИ. Ты за этим меня сюда вытащил среди ночи?

ОЛАВИ. Да. Именно за этим.

АЛЕКСИ. Ты хоть понимаешь, что мне пришлось экстренно вызывать няню?

ОЛАВИ. Ах, как мило с твоей стороны. Спасибо.

АЛЕКСИ. Ты хоть подумал о том, что в нем восемь на десять метров площади да плюс еще метра два в высоту?

ОЛАВИ. Да, да, в этом и заключается грандиозная идея. Вода – один из элементов. Мальчик должен будет прыгнуть в воду и научиться плавать. Иначе он погибнет.

АЛЕКСИ. Ты хоть представляешь, во сколько это обойдется? Сто шестьдесят кубов воды. Шестнадцать фур по десять кубов… Да это невозможно!

ОЛАВИ. Нет ничего невозможного. Я видал такие бассейны.

АЛЕКСИ. А если ты такое где-то видал, так нечего пользоваться чужими идеями. У Нирваны на обложке Nevermind уже был плавающий ребенок, альбом продавался миллионными тиражами. Образ вовсе не новый.

ОЛАВИ. Давай ты не будешь мне рассказывать, что хорошо, а что нет? За этот проект отвечаю я!

АЛЕКСИ. А нельзя, например, задействовать слайды с водой?

ОЛАВИ. Я ведь уже сказал – я не собираюсь обсуждать это с тобой! Я решил – и точка!

АЛЕКСИ. У нас теперь диктатура?

Входит Саара.

ОЛАВИ. Саара, будь добра, скажи Алекси, что сто шестьдесят кубометров воды – это более чем возможно!

СААРА. А ну проваливай отсюда. Иди на свою половину.

АЛЕКСИ. Ага, тут уже палестинская стена.

ОЛАВИ. Ну пожалуйста, скажи.

АЛЕКСИ. Ты понимаешь, что для этого придется вызывать пожарную команду?

СААРА. А мне вообще все равно. Можете наполнить его хоть куриным пометом. Я свое дело сделала.

ОЛАВИ. Ничего подобного. У нас процесс в самом разгаре. Вы мне не даете работать! Алекси, ты должен все устроить, тебе за это зарплату платят.

АЛЕКСИ. Я только тем и занимаюсь, что для вас все устраиваю. Ты хоть знаешь, чего мне это стоило?

ОЛАВИ. Деньги, деньги, одни сплошные деньги… Меня это не интересует.

АЛЕКСИ. Загляни-ка в эти бумаги. Смотри, смотри! «Открыта вакансия: генеральный директор театра»!

СААРА. А ты ждал, что это место предложат тебе?

АЛЕКСИ. Это место предназначалось мне! Все говорили, что оно мое. Я мечтал о нем. Я надавил на совет и заставил его согласиться на постановку «Гармонии». Но сейчас я вижу, как безрассудно это было с моей стороны. Они просто объявили вакансию открытой! И все из-за вас! По-моему, я вправе рассчитывать хоть на каплю сочувствия с вашей стороны.

СААРА. Алекси, мне очень жаль.

ОЛАВИ. Да что это вообще за должность – генеральный директор? Творцы – вот сердце театра. Неужели ты не понимаешь, Алекси, что театр погибнет, если им будут руководить площадные паяцы вроде тебя?

АЛЕКСИ. Из-за артистов-слабаков вроде тебя театр и погибнет, это уж как пить дать.

ОЛАВИ. Я не слабак! Сорок две постановки за десять лет, это, по-твоему, ничто?

АЛЕКСИ. Десять лет назад я восхищался Олави. Я уважал людей, говоривших о театре так, словно театр действительно занимает какое-то место в нынешнем обществе. Я ждал, что картины, которые ты мне рисуешь, воплотятся когда-нибудь в спектаклях. Но так ничего и не увидел, кроме стремления к славе, почестям и высоким гонорарам!

ОЛАВИ (со злостью). Да никто и не ожидал, что торговец сосисками вдруг что-то поймет в настоящем искусстве.

АЛЕКСИ. Ты мне поговори еще! Я тебя так уделаю, что и в могилу нести некого будет!

ОЛАВИ. Вот. Вот что он называет цивилизованной беседой. Угрозу насилием. Отлично, продолжай.

АЛЕКСИ (со злостью). Вся ваша жизнь – бред сплошной. Далеки вы от нормальной жизни, вот что!

СААРА. Что ты имеешь в виду?

АЛЕКСИ. Я детей один ращу! Утром в сад их веду, днем на футбол. Потом домой, обедом кормить!

СААРА. Извини, я действительно мало что знала о твоей жизни.

АЛЕКСИ. А вы меня даже не спросили ни разу, каково мне приходится!

СААРА. Ну, просто мы с тобой всегда говорим о работе да о деньгах.

АЛЕКСИ. Вот именно, да еще посреди ночи. А между прочим, мне тут единственному в половине седьмого уже на ногах быть. Детям кашу сварить, себе кофе… Я варю отличный кофе! Может, я и идиот. Но я здесь единственный, кто по-настоящему жив!

ОЛАВИ. Жив? А кто тут только что распространялся о своей одинокой жизни? Это речи человека, опустившегося на самое дно! Последний крик импотента!

АЛЕКСИ. Да уж, умеешь ты по больному месту ударить. А я и не отрицаю, что устаю до смерти, и нет у меня сил домашними делами ворочать, и никто меня не дожидается дома с нежностью и любовью, и я уже до того дошел, что того и гляди пойду к тайцам из лавки с эротическим массажем трахать их тайских баб! Да, с каждым днем этот момент все ближе! Но вам это все объяснять бесполезно, потому что вы в настоящей жизни все равно не понимаете ни черта!

СААРА. Я ухожу.

ОЛАВИ (в бешенстве). А ты думаешь, если ты научился варить кофе и держать молоток, так это уже называется настоящая жизнь? А моя жизнь чем тебе не угодила?

СААРА. Я ухожу.

ОЛАВИ. Что ты имеешь в виду?

СААРА. То, что я иду собирать вещи. Ухожу от тебя.

ОЛАВИ. Ты… Ты шутишь.

СААРА. Сил больше нет смотреть на этот детский сад. Как это я все время влюбляюсь в мужчин, которые понятия не имеют о реальности? Да здесь задохнуться можно, здесь нет места ничему, кроме тебя самого и твоих речей! Представь себе, Олави, я хочу настоящей жизни! Хочу родить тебе семерых детей, черт возьми!

АЛЕКСИ. Пойдем ко мне, у меня есть дети!

СААРА. Да заткнись ты!

ОЛАВИ. Саара, давай уедем. Поедем куда-нибудь вдвоем, в какое-нибудь красивое место. И обретем там ту самую гармонию…

СААРА. Никуда я с тобой не поеду!

ОЛАВИ. Ты не можешь уйти. Ты мне нужна.

СААРА. Правильно, теперь я тебе вдруг понадобилась. Ты всегда будешь бояться, что тебя бросят!

АЛЕКСИ. Вот именно… Я люблю тебя!

Олави бросается на Алекси.

СААРА. Отпусти его!

Разнимает их.

ОЛАВИ. У нас ведь есть наша работа. Мы должны доделать ее. Мы не можем позволить все разрушить из-за наших ссор. Это непрофессионально! Это куда более важная вещь!

Саара… Огонь – это ты, черт возьми. Это твоя история. Пламя под ногами заставляло тебя двигаться. Дома он погас, и тебе пришлось бежать за тридевять земель.

Огонь – это еще и ненависть, месть, горечь. Алекси в гневе. Его оставили, предали. Огонь жжет ему сердце. Но огонь – это и силы для битвы. Он должен сохранить семью. Получить место гендиректора. Преуспеть в жизни. Но огонь сжигает его жизнь. Утешения нет ни в чем. Огонь влечет его к тайцам. Это первый круг Дантова ада. И наконец, Огонь – это работа. Саара! Огонь – это страсть к работе.

Саара уходит.

ОЛАВИ. Творец доводит работу до конца, несмотря на то что кругом все рушится, тело отказывает, любимые изменяют… Огонь – это зрелище, жгущее взгляд, зрелище, которому предстоит стать правдой. Огонь – это еще и обычные люди за работой.

Алекси уходит.

ОЛАВИ. Это война, атомная бомба. Взрыв… он прекрасен, мощен и разрушителен. Огонь – это и источник жизни, и ее погибель. Он – и факел, горящий в бурю, и пламя крематория. Да, именно так. Значит, теперь не хватает только Воздуха. Ох… Саара… Саара! Больно в груди! Руки деревенеют… Не хватает воздуха… Саара! Алекси! СААРА!

Падает.

Вой сирены «скорой помощи».

Сцена десятая: новый дом

Вечер. Олави и Саара. Кабинет. Новый макет – дом без окон.

СААРА. Привет… Как ты?

ОЛАВИ. Вполне. Спасибо, что навестила меня в больнице.

СААРА. Я сделала новый дом. Что скажешь?

ОЛАВИ. Прости, но я больше не хочу никаких новых домов.

СААРА. Даже не послушаешь, в чем идея?

ОЛАВИ. Ну расскажи.

СААРА. Пока ты был в больнице, я жила у мамы, и вот как-то раз мы сели поболтать о том о сем. Пили кофе. И я вдруг так на нее посмотрела… Впервые за долгое время посмотрела по-настоящему. Сосредоточенно. Без суеты. И почувствовала, что очень люблю ее. Как в детстве. Поэтому в новом доме нет окон, из него нельзя выглянуть наружу. Надо смотреть в глубь людей.

ОЛАВИ. Но это как раз очень печальный образ. После смерти матери мой отец засел в одиночестве в комнате без окон и все время только читал книги. Юнга и Фрейда. И повторял, что это была не настоящая любовь, а проекция.

СААРА. Это как раз «Фауст».

ОЛАВИ. Он специально прикинулся, будто не видел моего прыжка. Он учил меня, что самооценка не должна зависеть от других. Он был прав, но это привело к травме. Мне нужны были восхищение, благодарность и любовь. В итоге целью моей жизни стало добиваться всего этого. И я, словно робот, тащил сам себя в могилу. Так что, если ты не против, давай уберем новый дом. Мне и прежнего хватило.

СААРА. Да нет, ты не понял. Это не для тебя. Он уже задействован в спектакле.

ОЛАВИ. Как это?

СААРА. Это эскиз для «Сиддхартхи».

ОЛАВИ. А кто ставит? Почему ты ничего не рассказываешь?

Входит Алекси, прерывает беседу

АЛЕКСИ. Всем привет. Прошу прощения, если помешал. Как самочувствие? Как ощущения?

ОЛАВИ. Как видишь. Живой.

АЛЕКСИ. А видал, какая красота? Ну, то есть ничего хорошего, конечно, но уж больно смешно в газете написали. «Сердце режиссера не выдержало. Спасение пришло вовремя». Я тебе принес статью.

ОЛАВИ. Поздравляю с назначением на должность гендиректора. Ты теперь мой начальник. Отличные новости.

АЛЕКСИ. Надо бы решить, что будем с «Гармонией» делать?

ОЛАВИ. О чем ты говоришь? Я чуть не умер, а ты принуждаешь меня возвращаться к работе. Я без пяти минут покойник! Да, вам не впервой так поступать. После развода я сразу приступил к читкам новой пьесы. После смерти матери пришел на премьеру. И тем самым посрамил слабаков и бездельников!

АЛЕКСИ. Погоди, ты послушай.

ОЛАВИ. У нас даже текста нет. Всего три элемента. И несколько недель, чтобы все отрепетировать.

АЛЕКСИ. Послушай. У нас есть два варианта. Первый – нанять драматурга, чтобы он дописал «Гармонию», и нанять помощника режиссера, который ее поставит, так что тебе не придется даже на репетиции ходить.

ОЛАВИ. Я до сих пор на больничном! Врач сказал, что мои шансы пятьдесят на пятьдесят. А еще он посмотрел какие-то снимки и сказал, что у меня уже был один инфаркт. И я уверен, что он случился там на церковных ступенях.

СААРА (саркастически). Вот это новость!

АЛЕКСИ. Если все по-умному провернуть, есть шанс на отличные продажи. Режиссер, одной ногой стоявший в могиле, возвращается под свет рампы!

ОЛАВИ. То есть мне не надо будет сидеть на репетициях?

АЛЕКСИ. Как захочешь. Решай сам. Хочешь, сиди себе тут да пей кофе.

ОЛАВИ (думает). Ну-у…

АЛЕКСИ. Запускаем колесики вертеться, да? Через две недели премьера?

Олави размышляет. Алекси ждет

ОЛАВИ. Нет, пожалуй, я это не осилю…

АЛЕКСИ. Ну ладно. Есть еще вариант «Б». Ставим «Фауста».

ОЛАВИ. Боже ты мой, он меня не оставит в покое. Я не хочу ставить ни «Гармонию», ни «Фауста», как вбить это тебе в голову?

АЛЕКСИ. Да нет, «Фауста» ставишь не ты, а тот малец, который ставил «Отелло». У меня и афиши уже готовы.

ОЛАВИ. Желаю удачи. Она вам понадобится.

АЛЕКСИ (уходя). И все-таки я должен сказать, что «Гармония» – это именно тот спектакль, который я мечтаю увидеть на сцене. Часть моей жизни, можно сказать. Ну ничего, когда-нибудь мы к нему вернемся.

ОЛАВИ. Это вряд ли.

Алекси уходит

ОЛАВИ. А ведь я знаю, как изобразить последний элемент – Воздух. Как-то в документальном фильме про Хиросиму я видел человека, пострадавшего от атомного взрыва. Кто-то случайно прикоснулся к нему, и от прикосновения он рассыпался в пыль и рассеялся в воздухе. Но мне страшно. Я еще не готов умереть. Не готов развеяться по ветру.

СААРА. Ты не умрешь. Но с тобой может приключиться то же, что и с твоим отцом. Ты останешься один в темной комнате.

ОЛАВИ. О чем ты?

СААРА. Помнишь, ты предлагал мне уехать? Ты ведь не шутил?

ОЛАВИ. Я не шутил. Но ты сказала, что уходишь от меня.

СААРА. И я ушла. Но теперь я прошу тебя отправиться со мной в путешествие. В жизни случаются перемены.

ОЛАВИ. Я не верю, что мы обретем там Гармонию.

СААРА. Что?

ОЛАВИ. Извини. Извини. Конечно же, поедем. Если ты еще не передумала.

Обнимаются

СААРА. Ты опять бледный. Присядь.

ОЛАВИ. Вечно тебе мерещатся всякие ужасы!

СААРА. Да, и ты должен меня слушаться!

Олави усаживается. Включается музыка, сначала тихая, потом громче

Свет постепенно гаснет

СААРА. И вот еще что. В стеклянном доме надо поставить маленькую кроватку…

ОЛАВИ. Кроватку? Зачем? Не понимаю…

СААРА. Скоро поймешь… И да – не думай даже про Ближний Восток. Не хочу никакой Виа Долороса, крестов и распятий…

ОЛАВИ. А кстати, это хорошая идея. Я как раз читал недавно одну пьесу, действие происходит в Иерусалиме…

СААРА. Ох, нет. Даже не начинай.

Продолжают беседу, свет гаснет

КОНЕЦ

Примечания

1

Празднование Рождества в Финляндии официально начинается с объявления Рождественского мира 24 декабря ровно в полдень. Объявление транслируется по радио и телевидению.

Content

Антология современной финской драматургии. Переводы с финского и шведского
Suomalaisen nykynäytelmän antologia

После семян воображения

Сиркку Пелтола В сапоге у бабки играл фокстрот

Действующие лица

I действие

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая

Сцена седьмая

Сцена восьмая

Сцена девятая

Сцена десятая

Сцена одиннадцатая

II действие

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая

Тумас Янссон На привязи

Действующие лица

1)

2)

3)

4)

5)

6)

7)

8)

9)

10)

11)

12)

13)

14)

15)

16)

17)

18)

19)

20)

21)

22)

23)

24)

25)

26)

27)

28)

29)

30)

31)

32)

33)

34)

35)

36)

37)

38)

39)

40)

41)

42)

43)

44)

45)

46)

47)

48)

49)

50)

51)

52)

53)

54)

55)

56)

57)

58)

59)

60)

Эмилия Пёухёнен Избранные Триптих

Картина первая Воины

I

II Детский миссионерский кружок хоровой декламации

III

IV Детский миссионерский кружок хоровой декламации

V

VI Детский миссионерский кружок хоровой декламации

VII

VIII Детский миссионерский кружок хоровой декламации

IX

X

XI

XII

Картина вторая Женщина, у которой нет сердца

Действующие лица

1 Женщина, у которой нет сердца I

2 Лоуна I: Пьяница

3 Лоуна II: Прибытие

4 Лоуна III: Врач устраивается на работу

5 Женщина, у которой нет сердца II

6. Лоуна IV: Бесы

7 Лоуна V: Врача выгоняют с работы

8 Лоуна VI: Доверительно

9 Женщина, у которой нет сердца III

10 Лоуна VII: Ипохондричка

11 Хор пострадавших от несправедливости мира

12 Лоуна VIII: Влюбленность

13 Лоуна IX: Любовное гнездышко

14 Лоуна X: Демонстрация тропических болезней

15 Лоуна XI: Помоги, сестричка, помоги

16 Женщина, у которой нет сердца IV

17 Лоуна XII: Уход

18 Женщина, у которой нет сердца V

Картина третья Слово молодой женщины

Слово 1: Какое у меня будет заявление?

Слово 2: О родственниках

Слово 3: Как становятся воинами

Слово 4: Освобождение

Слово 5: Мечты молодой женщины

Слово 6: Преступление моей матери

Слово 7: Кредо

Саара Турунен Зайка

Действующие лица

1. Сейчас

2. Сейчас

3. Сейчас

4. Сейчас

5. Сейчас

Сиркку Пелтола Человечный человек

Действующие лица

Действие первое

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Действие второе

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Действие третье

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Действие четвертое

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Действие пятое

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Эпилог

Лаура Руохонен Военные туристы

действующие лица

Первое действие

1. Пролог, медвежья конура

2. Каюта, морской круиз

3. Адмирал на палубе фрегата ее Величества «Бульдог». Бомарсунд

4. Кораблекрушение, праздник в отсвете пушечного огня

5. Бушпритная сетка

6. Сожженная земля поле боя у Западной башни. Бомарсунд, Скарпанс

7. Похмельная каюта

8. Любовь приплыла

9. Насильники

10. Тюремный корабль у Халкокари

Второе действие

11. Монастырский остров. Белое море, Соловки

12. Белый флаг

13. Медвежья конура

14. Отец и дочь

15. Черная дыра во льду. Затонувший корабль

16. Китовый берег. Белые киты и кормящая молодая женщина

17. Летучий Голландец. Каюта на пароходе «Линчепинг»

Затонувший корабль на дне

Мика Мюллюахо Гармония Пьеса о страсти к работе

Действующие лица

Сцена первая: новый проект

Сцена вторая: Фауст

Сцена третья: бюджет

Сцена четвертая: стеклянный дом

Сцена пятая: гармония

Сцена шестая: образ кладбища

Сцена седьмая: сцены из «Гармонии»

Сцена восьмая: жизнь Саары и Олави

Сцена девятая: Развод. Работа

Сцена десятая: новый дом

Примечания