Филоненко Иван Емельянович

Земные наши заботы

Иван Филоненко

ЗЕМНЫЕ НАШИ ЗАБОТЫ

Встречи и размышления

В новой книге Ивана Филоненко собраны его лучшие очерки последних лет, печатавшиеся в журналах «Октябрь», «Москва», «Наш современник», «Сельская новь» и в других изданиях. Герои очерков — наши современники, труженики Нечерноземья, люди, посвятившие свою жизнь преобразованию коренных земель России. Читатель найдет здесь размышления о перспективах дальнейшего развития колхозной деревни, о роли науки в решении Продовольственной программы партии, о морально–этических факторах, влияющих на жизнь сегодняшнего села.

Художник Николай КРЫЛОВ

© Издательство «Советский писатель» 1983 г.

Я С ПОКЛОНОМ К ТЕБЕ…

(Вместо предисловия)

Хлеб… Помню я те далекие, но будто бы и совсем недавние годы, когда мы, мальчишки, чтобы отоварить хлебную карточку, собирались у ларька с вечера. Занимали очередь, всю ночь толкались, развлекались, как могли, лишь бы не озябнуть, лишь бы скоротать время, забыть о голоде и дождаться утра, когда от пекарни покажется фургон чуть больше собачьей конуры, водруженный летом на телегу, зимой — на сани, когда откроется наглухо закрытое досками окошко ларька, когда объявят сурово и неумолимо: «Хлеб сегодня получат столько–то человек».

И наступала тишина — каждый молча смотрел на номер, написанный на ладони химическим карандашом. Но тишина и смотрение продолжались лишь мгновение. Начиналось движение: счастливчики втискивались на свои места так плотно, что уже никакая сила не могла, вырвать, вытолкнуть их из очереди, как никакой силой, если прозевал этот момент, не вклиниться было в очередь, а значит, и не добраться до заветного окошка, и номер на ладони оказывался «пустым номером» в буквальном смысле. Значит, скажут дома, зря всю ночь прогулял. Значит, придется «зубы на полку» до следующего утра.

Но уж если повезло — радость в доме и лад, потому что не было ничего дороже хлеба, тоже в буквальном смысле. Любые драгоценности — золото, кольца, — предлагавшиеся в обмен, лишь окидывались небрежным взглядом. Все это презрительно именовалось «барахлом». А на барахло кто же поменяет; кто отдаст краюху ржаного хлеба, кто же отдаст жизнь за безделушки?

Многие мальчишки ушли в те годы из школы в поле — недоучившись, не набегав отмеренное на ребячий век количество километров по лесам, оврагам, улицам. Пошли растить хлеб. На смену отцам, которые были на фронте.

— Помню майский день сорок второго. Посевная. Я взял горсть пшеницы — и вдруг… нет, не понял, скорее почувствовал, как чувствуют боль или радость: в моих мальчишеских руках — жизнь…

Эти слова скажет через тридцать с лишним лет знатный хлебороб Василий Макарович Чердинцев. А я слушал его и думал: да это же он и кормил меня хлебом. Не только меня, многих. А было Васе чуть больше пятнадцати, когда доверили ему сеялку и широкое поле, которое засеять надо. Хорошо засеять, чтобы добрый хлеб вызрел.

— Это деталь можно другую сделать, если ошибся, брак допустил. У хлебороба такой возможности нет — не пересеешь, — добавил он задумчиво.

Не пересеешь… Пожнешь то, что посеешь… Истина, ставшая пословицей, которой политик пользуется и воин, воспитатель и юрист, и вовсе не в речах о хлебном поле.

И я впервые с такой четкой ясностью понял: а ведь именно труд хлебороба и является своего рода пробой для всего человечества, мерой совести и отношения к делу, к жизни: от добра добро взрастишь, от зла — зло. Словом, неминуемо пожнешь то, что посеешь. И не исправить ошибку, брак, потому что природа не стоит на месте, в природе всему свой срок, требующий от человека разумных действий. Неразумные ей не нужны — за них она наказывает.

Через всю свою жизнь пронес Василий Макарович то первое осознание своей роли, своего места на земле. И каждый раз, выводя сеялки в поле, волновался: не оплошать бы! Весне не скажешь: подожди. Весна, как и прожитый день, не повторится. Каждую жатву испытывал счастье, глядя, как течет из бункера в кузов машины золотое зерно. Каждую осень с торжественным благоговением брал в руки каравай из новины, из хлеба нового урожая — и напоминал он ему широкое поле с волнующимися на ветру колосьями, бесконечные валки, трудную жатву. Да, трудную, потому что не бывает легких жатв, не припомнит таких на своему веку ни один хлебороб.

Были и урожайные годы, и недороды, было радостно на душе и тяжко.

Радостно, когда колос крупный и полный, когда голубое небо над спелой нивой, когда ночи звездные, безоблачные, когда комбайн «настроен» на работу. Да, именно настроен: идет и идет послушно, ровно гудит мотор, мерно вращается мотовило и шуршат по полотну колосья, течет в бункер зерно, а из бункера — в машину, идущую рядом с комбайном. И похожи в эти минуты комбайн и машина на птицу и птенца, которого птица кормит. И вот он, накормленный, отяжелевший, медленно и неуклюже «улетает» от нее, чтобы снова вернуться с пустым кузовом. Пахнет землей, сухим зерном и соломой.

Тяжко, когда бежит–бежит комбайн, а в бункере все еще пусто, в бункере мелкое, сморщившееся зерно, не успевшее наполниться силой. Тяжко, когда и колос крупный, и комбайн настроен на работу днем и ночью, и руки у комбайнера зудят, а небо словно прохудилось: льет и льет дождь, придавливая хлеба к земле.

И надо с собой справиться, чтобы руки не опустились, надо как–то одолеть невзгоды. Тут уж не только мастерство нужно, но и сила души, укрепленная сознанием: всему начало — хлеб, и в прежние времена, и ныне.

Спросите сегодня любого школьника, с чего начиналась хозяйственная деятельность человечества? Каждый скажет, начиналась она с земледелия и скотоводства. Нет, это были вовсе не профессии, это было всеобщим занятием, цель которого — прокормить себя, одеть и обуть. Промыслы, профессии родились позже. Но, опять же, рождались они, как теперь мы говорим, на базе сельскохозяйственного производства. Сырьем для первых мастеровых служила продукция земледелия и скотоводства: кожа, шерсть, волокно. Им, земледельцам и мастеровым, нужны были орудия труда, к тому же все более совершенные, облегчающие труд и обеспечивающие его эффективность. С производства этих орудий началось зарождение промышленности.

Однако кормильцем всех и каждого, в буквальном смысле этого слова, во все времена оставался человек, работающий на земле. Он производил и производит продукты питания, он поставляет сырье, без которого и сегодня не может обойтись почти ни одна отрасль народного хозяйства.

Посудите сами, в розничном товарообороте страны продукты питания и товары, изготовленные из сельскохозяйственного сырья, составляют более 70 процентов. Почти три четверти фонда народного потребления сегодня — это продукция сельского хозяйства и товары, производимые из сельскохозяйственного сырья. Эта отрасль служит также крупным источником социалистических накоплений, необходимых для решения общенародных задач. В этой отрасли создается почти треть национального дохода страны. В ней сосредоточена пятая часть производственных фондов и четвертая часть работающих в народном хозяйстве.

Без прочной сельскохозяйственной базы, подчеркивал Владимир Ильич Ленин, невозможно никакое хозяйственное строительство. Невозможно ни сейчас, ни в будущем. Невозможно потому, что производство продуктов питания, писал Карл Маркс, является самым первым условием жизни непосредственных производителей и всякого производства вообще.

Вот почему в нашем общественном сознании никогда не притупляется беспокойная мысль о деревне. Ни выдающиеся открытия, обещающие человечеству великие блага, ни мечты о космических полетах и жизни на иных планетах не могут отвлечь нас от забот о земле–кормилице, о ее сеятелях. Потому что знаем и всегда помним: материальное и духовное благополучие общества, как и каждого из нас, во многом зависит от состояния сельского хозяйства.

Вспомним вот эти строки из трудов великого русского ученого–естествоиспытателя Климента Аркадьевича Тимирязева: «Возделывающий землю, хотя он сам этого не сознает, является жизненной опорой всей нации, — это он, а не кто другой, создает в самом прямом смысле слова те условия, без которых не работали бы ни ее руки, ни ее мысль. Он не только непосредственно кормит и одевает ее в настоящем, но он же еще заботится о сохранении всей возделываемой площади земли в состоянии постоянной пригодности для будущих возрастающих потребностей…»

Высокая, многотрудная должность! Исполняемая под переменчивым небом. И чтобы добиться успеха, без которого никакой труд не в радость, земледельцу надо быть в постоянном творческом поиске — в живом деле, каким является сельское хозяйство, шаблон противопоказан, тут шаблонным решением можно погубить все дело. Да и жизнь не стоит на месте, и все время нужно искать новые формы организации труда и управления производством. Нужно совершенствовать условия бытия, чтобы социально–экономическая обстановка была наиболее благоприятной для самого человека, возделывающего землю.

Этим поискам, земным нашим заботам, и посвятил я книгу очерков.

1. ОТКРОВЕННЫЙ РАЗГОВОР С ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ

В разгар жатвы позвонили председателю колхоза, пригласили в район на совещание. И выступить предложили.

— С чем? — поинтересовался он.

— Выложи, что на душе накипело…

— Ладно, — охотно согласился председатель. Опустил телефонную трубку, вытащил из кармана записную книжку, свидетельницу многих его размышлений, радостей и огорчений. — Не цифры в ней, — сказал он мне, — а правда, выраженная в цифрах. — И добавил с улыбкой: — Очень выручает. Как только услышу на совещании набор непонятных слов, значения которых, мне кажется, и сам докладчик не понимает, я в книжечку: а как у нас дела обстоят?

Он полистал потертую книжечку и спрятал в карман. А пряча, проговорил:

— Как ни крути, а придется форму соблюдать…

Я догадался, о чем это он, и напомнил о предложении «выложить».

— Так–то оно так, да с трибуны не совсем складно говорить о том, что на душе накипело, — ответил председатель. — Одно не к месту, другое не по случаю, не по данному вопросу. Вот если бы тот, кто звонил, или кто другой, позвал председателей, посадил бы рядком да и поговорил ладком, без трибуны, без повестки и регламента, тогда и узнал бы все, что на душе у людей накипело…

Долго мы сидели в тот вечер. Председатель под настроение отводил душу, я слушал. А выслушав, пообещал написать «про все это».

Но как–то так получилось, взволнованный рассказ его в очерк «не лег» — не по теме. Потом словно бы забыл о нем, но лишь до поры. До встречи с Федором Степановичем Васильевым, председателем «Красного добровольца» на Смоленщине.

* * *

Признаться, не доводилось мне еще встречать такого хозяйства. Много видел хороших, но похвалиться такой вот «независимостью» от климатических условий они не могли.

Впрочем, все по порядку. «Красный доброволец» начинал свой путь с «нулевой» отметки, которая к тому же была значительно ниже средней по области и по району. Судите сами, могла ли быть урожайность зерновых ниже 2 центнеров с гектара? А именно такой она была здесь. Гектар картофельного поля давал 28 центнеров, а от коровы в среднем надаивали по 820 килограммов молока. И не удивительно, что задолженность колхоза в два с половиной раза превышала его годовой доход. Таким и принял хозяйство Васильев, работавший до этого в городе рядовым фининспектором.

Итак, в том памятном для него 53‑м году хуже «Красного добровольца» не было в районе колхоза. Сегодня он в числе лучших на Смоленщине. А частенько его именуют даже правофланговым Нечерноземья. Сегодня орден Ленина на колхозном знамени. Звезда Героя Социалистического Труда на груди Федора Степановича Васильева.

Пройденные годы как ступени на крутом подъеме в гору. И каждая выше предыдущей, потому что ни один показатель, достигнутый на этом пути, — ни разу не повторился, а неизменно рос, улучшался. Можно сказать, каждый год оказывался рекордным вопреки дождям, засухам, вопреки всем невзгодам, которые обрушивает на земледельца небо.

Сравним: на нижней ступени 2, на верхней — более 40 центнеров зерна с суглинистого да подзолистого гектара. Надой был 820 литров, сейчас — более 4000. И это не на черноземном юге, где, кстати, тоже не часто встречаются хозяйства с подобными урожаями, а уж с надоями такими — тем более. Это в типичном для российского Нечерноземья колхозе.

Как то раз прислал Васильеву письмо коллега из Поволжья: прочитал, мол, ваше выступление в газете, хвалю, прошу совета и помощи. А в конце письма признался, что колхоз, который недавно он возглавил, отстает от «Красного добровольца» лет эдак на десять.

Прочитал я и подумал: да что далеко ходить, многие хозяйства и здесь, в районе, находятся на таком же отдалении. Подтверждение этому я нашел в выступлении первого секретаря Смоленского райкома партии на торжестве по случаю награждения «Красного добровольца» орденом Ленина. Он привел любопытное сопоставление, которое, однако, высвечивало не только успехи орденоносного колхоза, но, если вдуматься, и просчеты соседних хозяйств. Вот оно. В 1965 году колхоз собрал по 15 центнеров зерна с гектара, а район чуть больше половины; в 1975 году колхоз намолотил по 32 центнера, а район — меньше половины. Теперь давайте поменяем порядок сравнения: район намолотил по 15 центнеров, а колхоз…

Что ж, для хозяйств Нечерноземья и этот средний показатель в общем–то неплохой, однако очень уж велика разница.

Может, в животноводстве иная картина? Да, иная, но еще более контрастная: на 100 гектаров сельхозугодий «Красный доброволец» произвел 860 центнеров молока и 154 центнера мяса, а в среднем по району, даже с учетом специализированных хозяйств, в три с лишним раза меньше.

Каждый понимает, что за этими средними величинами кроются и такие хозяйства, в которых урожайность и надои и того ниже. Однако что мне показалось достойным внимания: представители и этих хозяйств, выступая на итоговых собраниях и даже в печати, говорили: «Достигнутое — результат успешного, самоотверженного труда и высокой творческой активности всего коллектива». Да так ли это? Нет, надо иначе поставить вопрос: что дает им право утверждать такое?

Спросил об этом у председателя, Он улыбнулся, мол, я не судья другим хозяйствам, но ответил!

— Каждый коллектив сравнивает свои достижения с показателями предыдущих лет. Логично?..

— Вроде бы да…

— А раз так, — с той же улыбкой проговорил председатель, — раз есть успехи, то почему бы и не сказать про активность?..

Нет, упорно не хотел председатель «считать деньги в чужом кармане», как он однажды выразился. Не хотел говорить про других. Пришлось самому доискиваться.

По отчетам мне было известно, что на 100 гектаров угодий «Красный доброволец» ежегодно прибавляет молока в десять раз больше, чем среднее хозяйство района, а мяса — в пять с половиной раз больше. Вот уж по — истине шагает колхоз пятимильными да десятимильными шагами, все дальше и дальше удаляясь от середнячков.

Шагает к тому же не по равнинным широким полям, а по холмам, оврагам да перелескам, с которых отчетливо видны трубы и огни областного города — от центральной усадьбы до него по старой Смоленской дороге всего десять километров.

Недавно зазвал Федор Степанович ученых в колхоз — чтобы подыскали поле под орошаемый участок. Все владения, и ближние, и дальние, осмотрели — не нашли такого. Развели руками виновато: ну и рельеф! А уезжая, с недоумением спросили: «Как же вы умудряетесь урожаи такие получать на этих землях?».

Да, на здешней холмистой пашне хозяйствовать нелегко. Тут даже чередовать культуры не часто удается, потому что пропашные требуют более ровных полей, чем эти. Кормовые тоже на крутых склонах не разместишь, потому что уборка будет затруднена, рук потребует. Вот и приходится из года в год сеять хлеб по хлебу или картошку по картошке, что, конечно, плохо.

Тогда почему же и в таких условиях хозяйствуют здесь намного лучше соседей? При этом, немаловажно отметить, уже много лет хозяйствуют без привлечения горожан даже в горячую страдную пору, в трудную пору уборки льна, картошки и корнеплодов.

А может, важнее выяснить, почему так далеко отстали хозяйства–середняки? Почему сейчас, когда отстающим внимания и помощи (в том числе и шефской) уделяется куда больше, чем передовым, дистанция между ними не только не сокращается, но даже увеличивается с каждым годом?

* * *

Вам, конечно, доводилось слышать о планировании «к уровню прошлого года», о корректировке планов: для одних — в сторону уменьшения, для других — в сторону увеличения. Руководители хозяйств тут же вывели формулу и смысл такой корректировки: «Кто везет, на того и наваливают». В области таким «тяжеловозом» может быть район, в районе — лучшие хозяйства. Переложив на их плечи часть груза со «слабаков», район надеется тем самым с честью справиться с заданием и дать возможность отстающим стать вовсе не отстающими, а перевыполняющими план, даже если у них продуктивность поля и стада в четыре–пять раз ниже, чем в передовом хозяйстве. В результате подобных манипуляций оказывается, что при пересчете на безликие проценты, за которыми исчезает не только качество, но и количество продукции, именно эти отстающие колхозы и совхозы занимают в соревновании призовые места. Так на «откорректированных» весах вдруг обнаруживается: четыре тысячи литров молока (надой от коровы) во всех отношениях легче, чем полторы тысячи литров, а сто тонн мяса, сданного сверх плана, куда легче ста центнеров.

Именно эти испорченные весы, на которых до невесомости легкий груз приобретает кажущуюся тяжесть, и позволяют говорить: «Достигнутое — результат успешного, самоотверженного труда и высокой творческой активности всего коллектива».

Знаю по опыту, в любом споре, в любых доказательствах больше убеждают примеры всем известных хозяйств. Сколько раз в самых разных разговорах на эту тему ссылался я на «Красный доброволец» — в ответ множество всяких сомнений, возражений: мол, и у него не самые высокие показатели, значит, не такой уж у него напряженный план, который не нуждался бы в корректировке. Что ж, давайте побываем в знаменитом на всю страну колхозе имени Посмитного на Одесщине… Уж его–то знает каждый.

Год только начинался. Первые дни, первые сводки в районной газете. Под одной из них читаю: «Среди тех, кто не выполнил полумесячного задания по продаже молока государству, колхоз имени Посмитного, хотя дневные надои тут значительно выше, чем в других хозяйствах».

Да, дневные надои у отстающего, будем его так и называть, раз он не выполнил задания, в два, в три и даже четыре раза выше (выше, а не ниже!), чем у тех, кто успешно выполняет и перевыполняет план.

В те же январские дни были обнародованы и итоги социалистического соревнования хозяйств района за минувший год. Если судить по процентам, то первое место в выполнении плана продажи молока занял колхоз имени Жданова: 125 %. С заданием по продаже мяса лучше других справился колхоз «Украина»: 291 %. Чуть не написал: мяса больше всех продал…

Вот ведь каким гипнозом обладают эти проценты. Нет, не больше всех, если не на проценты, а на килограммы, на центнеры, на тонны считать. Почти вдвое меньше, чем не выполнивший план колхоз имени Посмитного.

А ведь колхоз имени Посмитного, как и сосед его — колхоз имени XXII съезда КПСС, считаются флагманами в Березовском районе, да и в Одесской области, на Украине не на последнем счету. И по праву. Где в районе самые высокие урожаи зерновых? В колхозе имени Посмитного и в колхозе имени XXII съезда КПСС: по 38–40 центнеров собирают на круг. И идут они со значительным отрывом от других хозяйств. На фермах каких колхозов самые высокие надои на корову? В этих же хозяйствах. А если посчитать производство молока на 100 гектаров угодий? Опять их называть надо: в первом — 547, во втором — 521 центнер.

Однако при подведении итогов соревнования оказалось: по процентам выполнения плана заготовок продукции они не заняли никаких призовых мест. В который раз задумались оба председателя: как людям объяснить такую ситуацию, а заодно и самим решить задачу, как же догнать отстающего? — так они называли лидирующее в сводке хозяйство, которое не могло похвалиться высокой продуктивностью полей и ферм.

В селе — не в городе, тут все в курсе всех дел. Даже школьники знают, сколько мать надоила, а сколько ее соперницы по соревнованию. Вместе со взрослыми читают они и сводки, пытаясь решить задачу, в которой вроде нет ни одного неизвестного. Однако ответ никак не сходится с тем, который дан в сводке. А может, в районной газете что–то напутали, написав, что, «руководители этих хозяйств снизили ответственность за выполнение плана»? Ведь нельзя же считать отстающим того, кто в несколько раз больше других получает продукции?

Валентин Александрович Хижняк, молодой председатель колхоза имени XXII съезда КПСС, сел за расчеты, И вот что обнаружил. Колхоз, который он возглавляет, на 100 гектаров сельхозугодий произвел 156, из них продал государству 148 центнеров мяса. Больше всех в районе! А в сводке оказался на десятом месте, потому что план выполнил только на 79,6 процента. Первую строчку в ней занимает колхоз «Украина», который произвел на ту же площадь… всего 36 центнеров, а продал 32. Значит, в четыре с половиной раза меньше. Однако план продажи выполнил аж на 291 %. Выходит, чтобы передовому хозяйству на первое место выйти, надо было вместо 156 центнеров мяса произвести более 500 центнеров. Пятьсот центнеров! Нет, произвести такое количество мяса не удавалось еще ни одному хозяйству в южной зоне страны.

Поехал тогда председатель к коллеге своему Василию Антоновичу Бондаренко, возглавляющему колхоз имени Посмитного. Может, подскажет решение. А руководитель знаменитого колхоза сам над той же задачей бьется: как догнать отстающего, как потеснить ему с первого места колхоз имени Жданова, который на 100 гектаров угодий произвел и продал молока значительно меньше. Да и разница в надоях на корову существенная — у ждановцев почти на 400 килограммов ниже. Однако именно они обошли посмитновцев на 5,5 %. Значит, догонять надо. Да при этом еще и оглядываться: как бы «не обогнали» те, кто на гектар впятеро меньше производит.

Посидели председатели, поговорили, посокрушались, да и разошлись ни с чем — только душу отвели в разговоре. Вернее, разошлись с затаенной надеждой, что выговорились не зря, что присутствовавший при этом откровенном разговоре человек, то есть я, чем–нибудь да поможет — не может не помочь, если ему действительно близки думы земледельцев.

И я пообещал им. Но до встречи с Федором Степановичем Васильевым, смоленским председателем, сдержать свое слово не осмеливался — то фактов каких–то не хватало, то доводов.

И вот мы сидим с ним долгими осенними вечерами (днем мотаемся по полям на газике) и ведем разговор о том же самом.

— И все же как догнать отстающего? — спрашиваю я Федора Степановича. Он улыбнулся, — понравилось ему это выражение, — подумал, ответил:

— Отстающий сам вдогонку пойдет, если при доведении заданий будет учитываться экономическая оценка

И земли. Вот тогда и развернется в полную силу соревнование за увеличение выхода продукции на гектар пашни. Это поднимет трудовое соперничество на новую ступень, повысит моральную и материальную заинтересованность коллектива и каждого работника в дальнейшем развитии хозяйства.

На гектар… Как известно, основное средство производства колхозов и совхозов — земля. Разная — по плодородию. Но мы умеем определять ее силу в баллах. Такая оценка земель у нас есть. Значит, плановики могут уверенно сказать: пашня такого–то хозяйства способна родить столько–то. Зная это, легко подсчитать другое: сколько скота способен прокормить данный гектар земли и какое количество животноводческой продукции будет получено. Чтобы проверить эти расчеты и сделать их сопоставимыми, мы можем всю продукцию растениеводства и животноводства перевести по соответствующим коэффициентам в условный товарный продукт. Это и есть тот единственно правильный определитель, который позволяет и правильно планировать, и объективно сравнивать выполнение планов и обязательств: на условный гектар пашни, равноценный для всех хозяйств района.

Пройдет несколько дней, и Васильев очень наглядно продемонстрирует, что подсчитать оптимальную продуктивность полей и ферм вовсе не так сложно, как это многим кажется. Не помню уж по какому поводу, зашел у нас разговор о колхозе «Оснежицкий», что под Пинском, где я был незадолго перед тем. Рассказываю: в этом хозяйстве на 100 гектаров сельхозугодий производят по 2400 центнеров молока и почти 350 центнеров мяса. В два с лишним раза больше, чем в хозяйстве моего собеседника, в одном из лучших хозяйств Смоленщины.

— Тут что–то не так, — высказал он сомнение. — За счет собственных кормов такой продуктивности нельзя добиться. Не прокормить на ста гектарах 180 голов крупного рогатого скота. Значит, из государственных фондов им подбрасывают. Без этого какую же урожайность надо иметь?..

И председатель, теперь уже вслух, стал считать, сколько кормовых единиц нужно затратить на центнер животноводческой продукции, сколько на круг нужно получить таких единиц. Потом переводил их на зерно, на корнеплоды и травы — сбалансированный рацион чтобы был.

— Выходит, на круг они должны получать примерно вот какие урожаи… за 50 центнеров зерна с гектара… около 700 центнеров кормовых корнеплодов… да по 600 центнеров зеленой массы.

Я поразился: да, именно такие урожаи и получают в «Оснежицком», не ошибся председатель. При этом заметить хочу, подсчитывал он даже не на бумаге, а в уме — мы в поле с ним стояли.

Рассказываю это для того, чтобы подчеркнуть: рассчитать можно всё, при этом с абсолютной точностью — и сколько способна уродить земля конкретного хозяйства, и какое количество голов скота она способна прокормить, с какой продуктивностью. Проставим теперь фактические показатели — и мы получим объективную картину: как в том или ином хозяйстве используется гектар пашни. Повторяю, не вообще гектар (один может быть плодороднее, другой — беднее), а условно равноценный для всех хозяйств, иными словами — эталонный гектар, своего рода метр.

К сожалению, «метром» этим мы еще не научились пользоваться ни в Смоленской, ни в Одесской, ни в Иркутской областях, ни при доведении хозяйствам планов и заданий, ни при подведении итогов соревнования. Мол, по старинке планировать проще: плюсуй кому пять, кому десять процентов к достигнутому уровню — вот и вся недолга. Но процент проценту рознь. В том же одесском колхозе имени XXII съезда КПСС, например, на один процент месячного плана приходится 1 тонна 180 килограммов мяса, а в хозяйстве, занявшем первую строчку в сводке, всего 10 килограммов (один процент равен 118). Вот и посоревнуйся с ним. Обязательно обскачет. А увеличивать производство продукции будет по крохам.

Такое планирование приводит к тому, что хозяйство с высоким уровнем производства в конце концов оказывается в числе не выполняющих планы. А это, как известно, сразу же сказывается на экономике, начинает лихорадить все участки производства, грозит срывом. Неминуем и моральный урон: люди, хорошо работающие, слышат лишь укоры.

И слышат их не только руководители. На районном слете, подводившем итоги жатвы в Березовском районе, «отстающими» однажды назвали не кого–нибудь, а опять же механизаторов колхоза имени Посмитного. Больше того, их принародно корили за то, что уборку они кончили последними. Корили комбайнеров, которые намолотили по 40,3 центнера пшеницы с гектара. Урожай, о каком в большинстве хозяйств района только мечтают, а пока намолачивают по 25–30 центнеров.

…В страду полегли от дождей тучные хлеба. Трудно убирать их. Тем более когда урожай на многих полях достигал пятидесяти центнеров с гектара. Тут агрегатам на пониженной скорости надо работать. Пусть медленнее, зато потерь минимум. Так, на пониженных скоростях, комбайнер Петр Иосифович Еремкин намолотил за сезон на «Ниве» пятнадцать тысяч центнеров зерна. Лишь два комбайнера области добились лучшего результата.

Так вот, ехал комбайнер Еремкин на этот слет, чувствуя себя победителем, а возвращался обиженным: о себе и товарищах слова доброго не услышал. Похвалы заслужили те, кто работал хуже, с меньшим старанием и умением, кто с гектара намолотил намного меньше, но зато убрал быстрее.

— Все так, — подтвердил Федор Степанович Васильев. — За то же самое и мы обруганы бываем. Потому что оценка идет не по конечному результату, а по циклам работ. Что, конечно, неразумно. Однако это можно и перетерпеть, а вот планирование по достигнутому уровню терпеть дальше никак нельзя. Оно ставит в трудное положение передовиков, но и отстающих не подталкивает к резкому повышению продуктивности полей и ферм. Боятся, как бы резервы роста не исчерпать, вот и прибавляют по нескольку процентов к прошлому году, хоть и приходится на все те проценты фунт хлеба да литр молока.

Он, как и Бондаренко, как и многие другие председатели, считает: планировать производство продукции надо на гектар сельхозугодий, на условный гектар пашни, исходя из ее экономической оценки. А уровень хозяйствования определять по фондоотдаче, по производительности труда. Это повысит творческую активность и заинтересованность коллектива и каждого работника в дальнейшем развитии хозяйства. Это поможет изыскать новые резервы роста производства продукции, подтянет отстающих и заинтересует передовиков. Гектар земли сполна раскроет свои потенциальные возможности.

Конечно, для получения урожая нужно, как говорится, приложить руки. Как увеличение, так и уменьшение урожая по сравнению с той естественной нормой, на которую способна земля, зависит от человека, от его умственных и физических усилий, от его технической оснащенности. Чем выше фондовооруженность, отражающая технический и экономический уровень развития производства, тем выше должна быть продуктивность гектара, тем больше должно быть получено продукции с гектара. Значит, и плановые задания должны повышаться, но опять же из расчета вложения на гектар пашни, а не вопреки этим расчетам. К примеру, получило хозяйство от государства и внесло на каждый гектар пашни по 10 центнеров минеральных удобрений, из них 4 пошло на восстановление затраченного плодородия почвы, а 6 — на ее повышение, что сказаться должно и на увеличении урожайности (плюс столько–то центнеров зерна — расчеты такие есть).

Но плюсовать будем при планировании не к достигнутому уровню, а к той величине, которую получим при определении естественной силы гектара пашни, с учетом, конечно, всех материально–технических вложений в нее. Думается, в этом случае хозяйства, если уж взяли у государства те же минеральные удобрения или ядохимикаты, не будут бросать их где и как попало, а используют строго по назначению, экономно, умело и эффективно.

Иными словами так: превысил «проектную мощность» гектара земли — честь тебе и слава, меньше получил — плохой ты хозяин, не соблюдаешь культуру земледелия, мало применил физических и умственных усилий, не используешь всю ту материальную базу, на которую не поскупилось государство. И исчезнут ситуации, когда хозяйство, производящее значительно меньше продукции, в победителях оказывается, появится самый настоящий практический расчет улучшать использование своей земли, увеличивать урожайность.

Обычно на последний этот довод о практическом расчете председателям отвечают: мол, он и сейчас есть. Решил и я сказать то же Васильеву.

— Есть, конечно, — откликнулся председатель. — Однако при погектарном планировании расчет все же не тот. Ну, засеял я запланированную мне площадь, а много или мало собрал — дело вроде бы второстепенное. Если что и побуждает меня стараться в рамках навязанных мне севооборотов, то лишь честь да разные стимулы, не всегда правильно срабатывающие…

Потом я спросил председателя, про какие это он говорит стимулы, не всегда срабатывающие?

— В жизни много разных ситуаций, — неохотно и неопределенно ответил он. И ни слова больше. По всему было видно, надоело ему говорить и спорить об этом. Так бывает: выговорился подчистую, весь запас энергий растратил, той энергии, что не в мышцах, а в душе накапливается. Ладно, знал я по опыту, болячка обязательно прорвется, нужно лишь подходящей ситуации дождаться.

Дело близилось к завершению жатвы. И вот когда было убрано последнее поле, когда оказалось, что на круг намолочено по сорок центнеров с гектара, председатель, принимая поздравления, проговорил:

— Подкузьмила, подвела погода…

— Да, могло быть и больше, — согласился я, потому что видел, какие потери зерна допускались на поле.

— Нет, меньше надо было, — ответил он, чем вовсе обескуражил меня. Что с ним? Что он говорит? Я знал его давно, знал и уважал как думающего, заботливого хлебороба, многие годы мечтавшего добиться именно такого урожая на своих когда–то бесплодных суглинках. И вот достиг! Достиг и теперь сожалеет?

— Видишь ли, хлеборобы нашего колхоза при любых погодных условиях на данном этапе могут гарантировать только тридцать пять центнеров, а пять сверх этого — это уже дар природы, которого на следующий год может и не быть.

— Значит, на следующий год по тридцать пять соберете, что тоже неплохо, что тоже значительно выше, чем соседи собирают.

— Так–то так, и в этом случае у нас будет самая высокая урожайность в районе. Однако почет уже не нам будет, потому что мы снижение по сравнению с предыдущим годом допустили. Почет и честь будет тем, у кого прибавка, кто сегодня по пятнадцать собрал, а завтра — по шестнадцать, кто к тому же пусть и мало соберет, да управится быстрее, раньше других отчитается о завершении. Поэтому середнячки и не мечтают о взлете, им выгоднее мелкими шажками двигаться. Канители меньше…

Последние, сердито сказанные фразы показались мне абсурдными. Но именно они и заставили меня припомнить весь ход той жатвы в районе. А чтобы лучше припомнить, восстановить ее всю, в масштабе района, я раскрыл подшивку местной газеты.

Та–ак, вот крупное и броское сообщение: «Есть 40 центнеров!» И на весь разворот статья об этом успехе. В ней обо всем: о высокой культуре земледелия, о правильной агротехнике, о лучших сроках. Дальше листаю… За несколько дней перед этим хозяйство названо в числе отстающих на уборке, а передовым, на которое равняться звала сводка и заметка под ней, было… Ну–ка, взгляну в итоговую сводку, сколько намолочено в этом передовом в ту пору колхозе. Не густо, всего 17 центнеров. Ну, а на севе кто впереди шел? Тоже не из лучших, по 20 центнеров намолочено. Середнячок, значит. А пахоту кто раньше всех завершил?.. Этот же самый середнячок. Он же и с почином выступал: завершить весенние полевые работы за пять дней. На него и равняться всех призывали.

И ни одного обстоятельного слова о хозяйстве, которому предстоит собрать на круг по 40 центнеров зерна. Ни как, ни что в этом колхозе делается для достижения на землях, еще недавно считавшихся худшими в районе, наивысшего урожая. Нет, уточнить надо: наивысших урожаев, потому что это был вовсе не случайный успех, колхоз вот уже пять лет подряд меньше тридцати центнеров зерна с гектара не собирал. И все же была подана команда держать равнение не на правофлангового, а на середняка.

А может, потому и ни одного обстоятельного слова, что председатель колхоза заявил категорично: «Меня не надо торопить с жатвой. Меня чище начальства график полевых работ торопит». И уж конечно потому, что в колхозе этом не могли ни за пять дней вспахать и досрочно отсеяться, ни за десять дней с жатвой управиться. Не могли по одной–единственной причине: собирались вырастить не по пятнадцать–двадцать центнеров с гектара, а по тридцать пять. Как оказалось, чуточку «перестарались», по сорок центнеров вырастили.

Урожай обнаружил несостоятельность тех действий, за которые одних хвалили, поощряли, ставили в пример. Он же отмел укоры, упреки и случавшиеся выговоры другим. Все поставил на свое место.

Отложил я подшивку, пошел к председателю, чтобы спросить: вдруг газета исказила действительную расстановку сил в районе? Спрашиваю: мол, из года в год его хозяйство лучшее в районе, а вот первым оно бывало когда–нибудь, на пахоте, к примеру, «на севе или уборке?

Задумался председатель, припоминая, потом, сам поразившись этому, проговорил:

— Вот первыми–то, кажется, и не доводилось бывать… Нет, не доводилось. Да и как, сами подумайте, угнаться за теми, кого и половина нашего урожая очень даже устраивает…

Да, чтобы получить высокий урожай, нужно не просто вспахать и посеять, а вспахать и посеять качественно, удобрения внести загодя, выполнить много других агротехнических требований. Тут не ринешься сломя голову, лишь бы кого–то опередить, лишь бы первым прибежать. А в районе в это время каждый день сводка публикуется: кто впереди, кто отстает. Куда журналисту съездить посоветуют за «положительным» материалом? Да конечно же в хозяйство, которое идет впереди. Кого пожурят? Плетущихся в хвосте этой сводки.

Поспели хлеба, началась уборка. Тучные хлеба, каждый это знает, труднее убирать — не разгонишься, если потерять не хочешь. С плохими куда легче и быстрее. Но сводке пока что дела нет до урожайности, в ней на первом плане скошенные и обмолоченные гектары. И опять торопят тех, кто отстает, хвалят тех, кто в сводке первый.

Понимаю человека, прямо не связанного с полем: он поторапливает, чтобы завершилась работа быстрее, не всегда даже вникая в нее, а лишь плюсуя цифры на бумаге. И хочется ему скорее до ста досчитать.

Понимаю, потому что меня тоже одолевало когда–то это азартное желание, хоть и был я всего лишь руководителем среднего звена. Значит, напрямую был с делом связан. Однако отлучишься с весеннего поля в контору, сядешь за отчеты — тут–то и возникает оно, до того сильное и властное, что аж дух захватывает, так и подмывает окончательный итог в отчете поставить и сказать с облегчением и гордостью: «Все!» Именно в такие минуты, должно быть, рождаются очковтиратели с липовыми сводками в руках: выполнили и даже перевыполнили, и рекордный урожай обещаем!

Земледельцу тоже хочется выдохнуть это облегчающее слово: «Все!» Но перед ним не бумага, перед ним поле и конкретное дело, за которым последует другое дело, а то и множество дел. И выполнить их надо не как–нибудь не лишь бы быстрее, а чтобы в итоге быть пусть и не с рекордным, но с хорошим урожаем.

И вот в конце года, когда урожай в закрома свезли и взвесили, оказалось, что первые стали последними, а последних хвалить надо. И хвалят, но не очень громко, словно произошла случайность, перепутавшая все карты.

— Нет, никакой случайности тут не произошло, — откликнулся председатель. — Землю не обманешь, ей сколько отдашь, столько и получишь.

— Но, выходит, обмануть все же пытаются?

— То не землю, то нас, хлеборобов, хотят обдурить. Как говорится, «вдарить под бока» норовят, чтобы мы вскачь пустились, чтобы отчитаться быстрее. А для этого пример нужен. Тут–то как раз и выступают вперед те, кто примером себя выставить согласен, есть такие любители. Понятное дело, пример липовый. Однако он, как говорится, «в струю», он в отчеты и доклады вставляется: работаем, мол, нацеливаем на скорейшее завершение. Мне тоже хочется быстрее одолеть, да сдерживать себя приходится: не горячись, мол, не на беговую дорожку вышел, тут на скорости не обскачешь, тут как в том спортивном ориентировании на местности — и по сторонам надо глянуть, и на карту, и про компас не забывай, иначе в спешке можно мимо цели махнуть.

— Но ведь спешат, о качестве забывая.

— Поэтому и топчутся кто на пятнадцати, кто на двадцати центнерах…

Помолчал председатель, потом подытожил:

— Тут, конечно, и наш брат председатель виноват Одни и хотели бы самостоятельность свою отстоять, да не решаются, тем более при средненьких урожаях. А другим и вовсе она не нужна, проще «волевую» команду исполнить — и риска никакого, и ответственности меньше, и к тому же в любимчиках за послушание ходят. Так оно, пожалуй, до тех пор и будет, пока правильный критерий оценки не найдут, пока не скажут каждому хозяйству: твоя земля при нынешнем ее состоянии и существующей агротехнике способна родить столько–то центнеров зерна. Вот от нее, от этой цифры, как от нормы, и исходить потом: превысил ее–молодец, не дотянул до нормы — плохой ты хозяин, не только не улучшаешь землю свою но и ее возможности не используешь. Вот тут председатель и подумал бы: директив ему ждать из района или самому за дело браться?..

2. И МАЛЫМ ДЕТЯМ ЗАБОТА

Осень в тот год выдалась прямо гибельная. В средней полосе России пришла она после дождливого и холодного лета, задержавшего, созревание всех культур по меньшей мере на месяц. Никогда еще не приходилось видеть мне на сбросившей листья лещине недозревшие орехи: в начале октября они были еще молочными, какими обычно бывают в июле. Не видел еще, чтобы дикие растения, лучше своих окультуренных сородичей умеющие приноравливаться к погоде, так растерялись: то цвести взялись под осень, то от листвы избавиться не подготовились, так и замерзла зелень на ветках.

А уж с культурными растениями и вовсе беда. На месяц позже хлеб убирать пришлось. В середине сентября еще цвела картошка и только начала завязываться капуста. И на тебе: 29 сентября ударил десятиградусный мороз, сковавший почву до самых клубней, не успевших постареть, заложить глазки. Потом опять распогодилось. Да ненадолго — 10 октября снова заморозило и выпал снег. Выпал и лег. «На день, на два», — говорили старики, повидавшие на своем веку разные капризы погоды. Так и было всегда, первый снег не лежал долго.

Ждали: вот–вот отпустит, растает. Но проходили дни томительного ожидания, недели, кончился октябрь, ноябрь наступил — и ни одной оттепели. В середине октября на полях появились снежные переметы и сугробы, будто в разгар зимы. Снег на убранных полях и на неубранных. А убирать надо было, пусть не сгодится что–то в пищу, на корм скоту пойдет.

Я сказал, ждали, что вот–вот растает. Но ожидая, не сидели. С утра до вечера были в поле — добывали брюкву. Иного слова не подберешь, именно добывали, выколупывая ее из мерзлой земли. С утра до ночи мотался Васильев на газике — сам за шофера — по полям, по бригадам, где поговорит, а где и станет на рядок. Хорошая, крупная брюква уродилась, только корешком в земле, а сама вся сверху — будто шаров кто накатал целое поле. Быть бы до весны с сочными кормами, да погода не позволила.

Мотался председатель по бригадам, скликал людей на разговор, который длился не больше 10–15 минут. Рассказывал, сколько и чего осталось в поле, что это означает для хозяйства и государства, как это отзовется в будущем году при таком–то и таком–то исходе. Говорил не повышая голоса, не прибегая ни к обещаниям, ни к угрозам. Говорил хозяин, глава большой семьи, который за все в ответе. А так как семья еще не управилась с полевыми работами, то и говорил озабоченно: что и как лучше сделать, чтобы быстрее управиться, куда сложить, где забуртовать. В заключение лишь высказал надежду, что не найдется ни одного человека, который просидит, в поле не выйдет.

— От нашего с вами старания, — сказал он, — будет зависеть питание рабочих промышленности, жителей наших городов.

И люди не говорили речей с трибуны, не рассуждали, — некогда, — они в один голос сказали: будем стараться. И видно было по сосредоточенным лицам, что всю свою ответственность и без слов понимают, поэтому сделают все возможное, чтобы спасти урожай.

— Да вашим людям цены нет, — сказал я председателю под впечатлением увиденного.

— Бригадир вот только плох… Можно, конечно, снять его, да заменить некем…

Возвращались мы в темноте, машину подбрасывало на колдобинах, заносило в стороны. Федор Степанович вел газик и мучился: застарелый радикулит терзал поясницу, заставлял напрягаться всем туловищем, а чтобы кочки меньше отдавались в пояснице, выгибался в спине, будто какая–то невидимая сила, затаившаяся под черным полушубком, покалывала его острием ножа. Временами мне казалось: он беззвучно вскрикивает от боли. Отдохнуть бы ему, полечиться, да где там, все некогда не до болячек.

А я сидел и думал: нет, не только умением хозяйствовать вывел он колхоз в передовые, в правофланговые, но и умением с людьми говорить, людей выслушивать. Ох как нелегко все это. Да, жилка хозяйственная должна быть, без нее руководитель лишь вспять может, повести хозяйство или на месте в середнячках годами топтаться. Но какая людям радость, если есть эта жилка, если каждую копеечку в рубль умеет превратить, но лишь в этом и смысл жизни видит, этому превращению подчиняет все: ни такта, ни чуткости, ни душевного тепла. Неуютно становится в коллективе, в селе, потому что все, — и доброе и плохое, — передается от одного к другому. Плохое разъединяет и разрушает, доброе — создает.

Вспомнил, как кинулся я после экстренного правленческого заседания председателя искать, а мне говорят: «Да он же членов правления, кто из дальних деревень, по домам повез». Да его ли это дело, подумалось мне тогда. Сейчас думаю: дело–то это пусть и не его, если исходить только из должностных обязанностей. Но мог ли глава семейства, хозяин, допустить, чтобы люди, с которыми он только что решал судьбу будущего урожая, от которых в конечном счете все зависит, топали пешим ходом добрых десять километров или попутный транспорт выжидали? Как–нибудь добрались бы, конечно, однако с иным настроением.

Всего лишь незначительный эпизод из жизни, наполненной куда более важными делами и свершениями, но когда суммируешь все, то и он какое–то место занимает если не в делах, то в отношении к делу, в том крестьянском старании, которым склонен объяснять успехи председатель.

В тот воскресный день мы вернулись в контору лишь в десятом часу вечера. Сняв полушубок, умостив на батарею — пусть сушится — мохнатую шапку, председатель начал кому–то названивать, по всей вероятности коллегам своим. Интересовался: кто и что придумал, нет ли семенного картофеля, морозом не подпорченного Разговор короткий, без обычных шуток. Тяжкий разговор. Потому тяжкий, что мороз отнял часть урожая, в выращивание которого было вложено немало сил. Но хуже этой беды была другая беда, которая пуще всего беспокоила председателя: семенного картофеля нет, подморозило весь, сажать нечем будет на следующий год.

Нажав на рычаг телефона, чтобы еще кому–то позвонить, председатель кивком головы и взглядом указал Мне на радиоприемник, который гомонил о чем–то в уголке. Я прислушался. Председатель дотянулся, усилил громкость и понуро склонил голову: устал от забот и хлопот.

А по радио в этот вечерний час бодро рассказывали о воскресном отдыхе, о «поездах здоровья» и походах, выражали радость по поводу раннего снега. Да и как, мол, не радоваться, если на месяц раньше обычного начнется подготовка к лыжным соревнованиям!

— Вот так, — устало проговорил Федор Степанович. — Будто цель всей нашей жизни в том только и состоит, чтобы отдыхать да к спортивным соревнованиям готовиться.

Больше председатель ничего не сказал, но мне казалось, что я слышу его мысли. И они удивительным образом совпадали с моими. Мы думали:

«Как же можно так беззаботно радоваться тому, что причинило огромный вред, исчисляемый миллионами тонн продукции? Честь и внимание тем, кто отдыхал в этот трудный воскресный день? Да как же можно говорить о туристских кострах и «поездах здоровья», когда вот тут, в нечерноземном селе, люди, имея право на отдых и отпуск, почти не пользуются этим правом, как не пользуется им и председатель — некогда, горячка, страда, нехватка рук. Люди работали дотемна в холоде, в снегу, перемешанном с мерзлой грязью. Половина сельского население страны в этот воскресный день добывала из–под снега картошку и корнеплоды, а кое–где и зерно (по данным ЦСУ, на этот день еще было не сжато пять процентов зернового клина). И вот ему, этому населению, о «поездах здоровья» кто–то надумал рассказать. Будто там, в городе, только и дела, что отдыхать, только и думают, как развлечь утомленных бездельем».

Понимаю, все понимаю, и сам я по воскресным дням работой не загружен, поэтому не сочтите меня ханжой. Я о другом. К примеру, половину из нас позвали на воскресник, а другую половину по разным причинам освободили от работы и сказали: гуляйте. Мне приходилось бывать в таких ситуациях, да и каждому из нас, но, честное слово, если и гуляли, то тихо, чтобы не дразнить работающих, — неловко все же. А уж рассказывать о своем отдыхе и вовсе не придет в голову: при встрече первое слово тем, кто работал, а уж кто не работал — тот помалкивай. Иначе получится, что отдых трудней труда.

— Получается, что трудней, — задумчиво проговорил Васильев. Хотел еще кому–то позвонить, но не позвонил решил наболевшее высказать. — А все лето, во время школьных каникул о чем говорят, о чем в газетах пишут? Может, о трудовом воспитании? Или про тех ребят, кто в поле с отцом, с матерью работает?

— Бывает, что и про таких пишем, — вынужден был оправдываться я за всех своих коллег.

— Бывает… Однако все лето только и разговоров, что про отдых подростков — и хвалят, и ругают, и жалуются, и требуют, чтобы развлекателя к ним приставили и чтобы развлекатель тот под рученьки белые их взял и на стадион свел, мячик к ногам положил да еще и показал, в какую сторону пнуть его, иначе не пнет, а жалобу сядет писать. И пишет. Сидит на берегу широкого пруда и жалуется, что плавательных бассейнов нет в деревне и асфальтированного парка. Потом статью читаешь и диву даешься: не скучающего бездельника отчитывают, а руководителей.

Начал было я возражать: мол, и отдыху надо учить людей, чтобы свободное время не путали с бездельем, а председатель улыбнулся, с иронией уступил:

— Понимаю, каждый о том пишет, к чему собственная душа лежит… Недавно я спрашиваю одного школяра: «Кем мечтаешь стать?» А он мне: «Отдыхающим». Так что, думается, при такой ранней ориентации он освоит избранную профессию основательно, тоже будет знатоком своего дела…

После этого разговора читаю в молодежной газете: комсомольцы Перми вот уже несколько лет добиваются (письмами в разные редакции и постановлениями на своих собраниях), чтобы местные власти расчистили речной берег от кустарника, мешающего им, молодым и здоровым парням, купаться. Представляю, сколько душевных сил потрачено на писание гневных посланий и протоколов, на которые, к великому разочарованию молодежи, городские власти никак не реагировали, — были и поважнее заботы. Но автор статьи в газете даже мысли не допустил, что комсомольцы и сами могли бы взять в руки топоры, пойти на берег, да и поработать — врубить тот кустарник, который мешает им купаться. Нет, автор обрушился на руководителей местных организаций, проявивших «невнимание к отдыху молодежи», которая поэтому вынуждена слоняться по улицам, к бутылке прикладываться и от скуки развлекаться, как кому вздумается.

Да в этом ли причина скуки?

Отвечая на этот вопрос, говорим: в селе тоже нужны детские площадки, комнаты для занятий кружков, как это делается в городах.

Мне довелось жить в небольшом подмосковном городке, который тишиной и уютом напоминал хорошо благоустроенный поселок. Нигде, ни в одном другом месте, я не видел столько детских и спортивных площадок: хоккейных, волейбольных, баскетбольных. На фабричных стадионах и в клубах каких только нет секций и кружков. Не случайно именно здесь проводятся многие областные соревнования: есть хорошая спортивная база, открытая для любого мальчишки, любой девчонки.

Но многие мальчишки и девчонки толпятся у подъездов, от скуки по дворам слоняются, обходя все эти площадки стороной. А тех немногих, кто на стадион, на каток, в секцию ходит, громко осмеивают, даже тех, кто в хоккейной секции занимается. Почему? Ведь смеющиеся тоже в хоккей играют?.. Да, они «играют» у подъездов, где не требуется ни сноровки, ни мастерства, ни умения кататься на коньках — швыряй шайбу, чтобы грохота было больше, когда она в дверь или в забор ударяется, и ничего более. На каток, на настоящую хоккейную площадку пойти им лень, там не они, там над ними, неумейками, будут смеяться.

Да, они ничего не умеют делать, даже играть. Им скучно. Им еще скучнее оттого, что пожаловаться не на что: не вообще в городе, а во дворе, рядом с домом есть все. Можно бы поломать эти спортивные площадки (и ломают!), но все равно придут с фабрики рабочие (каждая детская или спортивная площадка закреплена здесь за каким–нибудь трудовым коллективом) и тут, же починят, отремонтируют, покрасят. О, скука!..

Хорошо там, где еще нет чего–то, где поломанное починить некому, — можно жаловаться, можно требовать, чтобы было. Туда журналисты едут, оттуда жители гневные письма пишут: ну как же, футбольные ворота местный Совет починить не может, а поэтому, мол, и пребывают в скуке подростки юношеского возраста, которым завтра в самостоятельную жизнь вступать.

Но редко, очень редко в этих гневных письмах, в речах на собраниях промелькнет вопрос: а что же вы юноши, своими крепнущими силами, своими рукам сделали? Да и гордое слово это «юноши» не часто услышишь. Оно словно бы изжило себя, в прошлое ушло вместе с теми, кто к семнадцати годам имел свои убеждения и умел их отстаивать, кто никакой работы не боялся. Теперь иные слова в ходу: дети, подростки. Ну, а с детей какой же может быть спрос, детей за ручку надо водить, забавлять их надо и развлекать!

Знаю, не всюду так. Я часто вспоминаю молодого улыбающегося парня, кавалера многих орденов, лауреата премии Ленинского комсомола, Героя Социалистического Труда. И все эти отличия, награды, звания заслужены Ринатом Юсуповым еще в комсомольском возрасте.

— Еще неженатым был, — уточнил он.

Ринат — тракторист, пахарь и сеятель. Но однажды зимой выдалась короткая передышка: все работы переделаны — снегозадержание закончено, навоз с ферм на поля вывезен, солома с полей на фермы доставлена.

Можно и отдохнуть, погулять несколько дней. А Ринат зашел к председателю: видел, что на ферме транспортер барахлит, с удалением навоза не ладится, так что, если нет другой работы, можно бы починкой заняться. Пошел, отремонтировал, а заодно и всю накопившуюся жижу выкачал.

— Не боялся, что не справишься с ремонтом? Не по профилю все же, — спросил я.

— А всякое дело вроде бы привычное, — проговорил Ринат. — Наверное, так всегда: когда одно дело умеешь делать, другое, то и третье кажется знакомым, поэтому и не боишься.

Тогда я опросил Рината, что удержало его в родном селе. Он ответил:

— Не один я остался. Многие выпускники нашей школы сейчас в колхозе работают.

Да, знал я, что на каждый трактор в колхозе два механизатора. Поэтому и налажена так хорошо, без срывов, сбоев и авралов двухсменная работа. Знал, что подавляющее большинство трактористов — молодые ребята, здесь родившиеся и выросшие. Выросшие на этих склонах. Шоферы — тоже вчерашние школьники. Их тоже хватает для двухсменной работы транспорта, что и практикуется здесь, особенно в страду, на уборке и вывозке урожая.

— Почему же в соседних хозяйствах не то что на дни, на одну смену не хватает механизаторов?

— Наверно, внимания уделяют мало, — ответил Ринат.

Мало строят? Об отдыхе не заботятся? Условия труда не улучшают? Нет, и строят не меньше, и заботятся, и улучшают. Немало на земле хозяйств во многих отношениях лучше колхоза имени Карла Маркса, в котором Ринат Юсупов работает. Здесь, к примеру, все еще ручное доение на ферме, чего давно нет в других. Да и село хоть и добротными домами застроено, однако в ту пору ни асфальта на улицах еще не было, ни тротуаров.

И клуб вовсе не современной архитектуры. Так что село ничем особым похвалиться не могло. Однако и после школы молодежь здесь остается, и после армии сюда возвращаются. На поле, на фермах, в гараже — всюду парни и девчата, всюду бойкая, напористая, работящая комсомолия.

— На школьников мало внимания обращают, к делу их не приучают, — уточнил Ринат. И рассказал о себе и своих сверстниках. Такие рассказы я слышал часто, но от людей, значительно старше моего собеседника, родившегося в 1947 году. От тех, главным образом, чье детство прошло в суровые, голодные годы войны, кому выпало на долю стать к станку или к плугу вместо, ушедших на фронт отцов и старших братьев. В ответ на такие рассказы слушатели обычно откликаются одинаково: мол, такое выпало нам окаянное время, надо было. А сейчас, слава богу, все сыты, одеты, обуты, живем хорошо, так что и надобности нет работать подросткам, пусть побегают.

Не было такой надобности и у Рината. Однако послушаем его.

— В колхозе я начал работать после пятого класса. Во время летних каникул, конечно. Сначала на заготовке силоса. Нет, не в составе ученической бригады, сам по себе. Потом плугарем был. Был и помощником комбайнера. Какая нужда заставляла? А без всякой нужды. Это же интересно — своими руками дело какое–нибудь делать.

Напомню, совсем по другому поводу он сказал — повторить хочу его слова:

— Когда одно дело умеешь делать, другое, то и третье кажется знакомым, поэтому и не боишься…

Это суждение я вспомнил в поле, на пологом склоне где шла «зеленая жатва». Густая, сочная травяная масса непрерывным потоком текла в кузова машин, в тракторные тележки. В кузовах ее поправляли вилами, чтобы ровнее, плотнее ложилась, чтобы больше вошло. Делали это… мальчишки. В каждом кузове, в каждой тележке по старателю. Натоптал, наполнил — и в кабину быстрее, и вперед, шофер, к силосной траншее, к агрегату травяной муки. У агрегата такие же мальчишки подхватывают привезенную массу — и на транспортер ее, который, сколько ни подавай, уносит все в сушильную камеру. Течет из агрегата горячим потоком травяная мука, в мешки сыплется, которые мальчишки тут же за перегородку относят.

Спрашиваю ребят: мол, от школы на прорыв посланы?

— Нет, — отвечают. Сами попросились! Тут веселее.

Однако говорить долго некогда, подхватились — и кто по машинам, кто к транспортеру — дело не ждет, дело торопит.

Тут–то и обратил я внимание, что на улицах села не встретил днем ни одного мальчишки, слоняющегося от скуки.

— Так уж повелось у нас, — подтвердил мои наблюдения Ринат, — что без дела неловко слоняться. Каждый работу себе ищет. Нет, никто не агитирует, ни колхоз, ни школа. Я же говорю: в привычку вошло. Да и престиж у мальчишек повышается, если умеют что лучше других делать.

Умеешь, не побоишься… Не побоишься дело делать.

— И в селе остаться не побоишься, — добавил Ринат. — Убежден в этом.

Думаю, он прав. Подтверждение тому — наблюдения в самых разных хозяйствах. Нет, речь не о трудностях, не о каких–то там тяжелейших условиях, которые преодолевать надо, речь о самой обычной работе. Если к ней не приучен с детства, то человек действительно боится: вдруг не получится, не сумею, а меня здесь знают все и все будут смеяться. Да и трудная, говорят, эта работа… И человек уходит, даже из хорошего села, из хорошего хозяйства. Уходит в поисках места, где, слышал он, лишь кнопки надо нажимать

Нет, неверно сказано, что ни школа, ни колхоз не побуждают ребят к общественно полезному труду. Да, Понуждения нет, не просят, не зовут. Но поощряют. Во–первых, каждому найдут посильную работу. Так их труд организуют, чтобы наставник рядом был, однако и опеки чтобы не чувствовали. На том же агрегате травяной мукой, к примеру, ребят работает много, а возглавляет эту шумную бригаду один лишь механик. Кого похвалит, кого подзадорит, подскажет, пальцем пригрозит. И, как говорится, пыль коромыслом — с такой охотой делают взрослое дело мальчишки, зарабатывая до 120 рублей в месяц.

— Уж не посидишь, смотри да смотри за ними, — с доброй улыбкой ответил на мой вопрос механик. — Однако молодцы, хорошо работают. — И потом добавил: — И с охотой…

Во–вторых, на первый школьный звонок обязательно — тоже в традицию вошло — приходят руководители и лучшие люди колхоза: грамоты, премии мальчишкам и девчонкам вручают, хвалят за работу, предварительно не поленившись подсчитать, сколько сена, травяной муки, силоса ребята за лето заготовили, сколько голов скота можно прокормить этим количеством. Честь и слава тем, кто работал!

Вот и осенью 1978 года председатель сказал ученикам:

— Мокрым выдалось минувшее лето, однако спасибо ребятам, успели выхватить из–под дождей сено в достаточном количестве, к тому же хорошего качества, и сенаж, силос заложили в полном объеме. Да и управились с этой работой к сроку, до главной страды — до уборки хлебов.

Словом, как в дружной работящей семье: даже если и не велика еще польза от младших, но и они сложа руки не сидели, поэтому, чтобы поощрить их к полезным занятиям, любовь к делу привить, родители каждому доброе слово скажут, одного за одно, другого за другое похвалят.

Слушают все это ученики младших классов и повзрослеть торопятся. А старшие, кому скоро в жизнь выходить, думают: вот окончу школу, СПТУ — и буду как Ринат Шайхуллович Юсупов.

А Ринат Юсупов, бывший ученик школы, стоит рядом с председателем колхоза, молодой, сильный, грудь в орденах, Герой, делегат XXV съезда партии и XVI съезда комсомола, постоянный участник ВДНХ, умеющий любой трактор, любую машину повести и отремонтировать умеющий работать лучше всех, красиво работать. Работать так, что даже у придирчивой комиссии не бывает ни одного замечания ни на пахоте, ни на севе, ни на других работах, выполненных Ринатом.

Председатель знает, что Ринат примером для ребят служит, и обязательно похвалит:

— Своим личным трудом Юсупов способствует повышению культуры земледелия, повышению урожайности хлебной нивы.

И назовет цифры: осенью вспахал 750 гектаров зяби вместе со сменщиком, весной звено посеяло перекрестным способом 830 гектаров яровых.

Сам о себе, о своей работе Ринат скажет ребятам:

— Работаю как подсказывает сердце, как велит совесть.

На высокие эти слова ребята отзовутся громкими аплодисментами. Согласие свое выразят и уважение. Уважение за тот труд, который, знают они, действительно нелегкий, требует от человека любви, мастерства и старания.

Знают они это не из бесед, не из наставлений — своими руками познали. Да, мир познается и руками. А познав, обнаружили, что профессия хлебороба посильна им, что она действительно нелегка, требует от человека всех душевных, умственных и физических способностей. Этим и привлекательна эта самая древняя на земле профессия.

Не знаю, сколько мальчишек и девчонок, работавших летом в поле, останется после школы в родном селе. Но уверен, что многие. «Так уж у нас повелось», — подтвердил Ринат. А повелось так потому, как мне кажется, что каждый юный житель села (повторить хочу — каждый!) еще в школьные годы оказывается втянутым в общественно полезный труд. В этом, думается, и должно заключаться внимание к подрастающему поколению. Ведь если я умею делать одно дело, то справлюсь и с другим, не оробею перед третьим, а в конечном счете — перед жизнью.

Так и в семье всегда было: если хочешь счастья детям своим, то обязательно делу их научи, чтобы глаза не боялись никакой работы, чтобы руки могли сделать всякий урок. Тому и лучшие народные сказки учат: умеющий да работящий все преграды одолеет и цели достигнет. Этому учит жизнь. Мне пока еще не доводилось встречать ни одного Героя Труда, который бы до восемнадцатилетнего возраста лишь учился и бегал, палец о палец не ударив. Каждый, с кем пути–дороги меня сводили, познал радость и тяжесть труда, труда вполне самостоятельного, еще в школьные годы. Встреча с Ринатом укрепила меня в этом мнении…

Не знаю, трактористами они будут, комбайнерами или вернутся в село специалистами. Да и не в этом дело. Многие из них, уверен, с полным правом скажут, как сказал Ринат Юсупов:

— Я пахарь, я сеятель, я земледелец, а трактор — орудие труда моего.

Пример этот лишний раз подтверждает, что основа всей нашей жизни — труд. Нашей жизни и нашего бытия. Ну, а бытие, как известно, определяет сознание. Вспомним: «Ничто так, как труд, не облагораживает человека. Без труда не может человек соблюсти свое человеческое достоинство», — утверждал Лев Толстой. Не может… Ни взрослый, ни юноша, которого мы, принижая, обзываем подростком и всячески оберегаем от физических нагрузок.

Вот теперь и присмотримся внимательнее: а все ли есть там, где есть все? Да, есть стадионы и спортивные площадки, есть различные секции и кружки, в которые зазывают всех желающих. Да, в кружках этих, секциях и студиях есть увлеченные ребята, которыми гордится школа, село или город. Да, их много, их сотни и тысячи. Но, восхищаясь нынешней молодежью, мы забываем что многие все же во дворах и по улицам слоняются! бесцельно. Большинство скучает, потому что нет главного — нет дела, той трудовой зарядки, которая в душе теле возбуждает энергию, рождает уверенность в свои Силах и в себе. Нет такого места, где бы дети все делал сами.

Чем во все времена гордились мальчишки друг пере другом? Игрушками и обновками? Выхвалялись, конечно, и этим. Но умение что–то делать, умение справиться с настоящим делом было все же прочнее, «не изнашивалась». «Я сам!» — гордо заявлял и продолжает заявлять юный человек. Да, и сейчас заявляет. Но мы исподволь отучаем его от этого желания. Так вот, если присмотримся внимательнее, то обнаружим, что как раз для трудовой зарядки у нас и нет ничего или почти нет. В пионерский лагерь (в лагерь отдыха) попасть может всякий. А вот в лагерь труда и отдыха — лишь немногие, потому что лагерей с трудовым воспитанием мало. С ними нам, взрослым, хлопотно, поэтому и берутся за их организацию только энтузиасты, готовые выдержать все трудности. Им достается упреков и взысканий куда больше, чем похвал. Нужно лагерь построить, оборудовать его, организовать труд и отдых в нем. А средств — то специальных нет, значит, надо выкручиваться как–то.

Недавно в поездке по Башкирии я побывал в двух школьных лесничествах, признанных лучшими в стране. Созданы они в сельских школах, в Бижбулякской и Бакалинской. Великую работу делают в них мальчишки и девчонки — выращивают молодые леса. Своими руками! Не на тесных пришкольных участках, а на просторах родного края. И делают это с огромной охотой. Потому, наверное, что нет ничего увлекательнее созидания: была пустошь, гарь, вырубка — ее распахали или борозды нарезали плугами, саженцы посадили весной — и вот пошли деревца в рост. Но прежде чем лесом они станут, нужно немало труда приложить, чтобы в сорной траве не зачахли, чтобы земля была рыхлой. Для этого надо в разгар лета с мотыгами пройтись по рядкам и раз, и два, и три, и еще много–много раз. Но ничего не поделаешь, если мы хотим иметь крепкий, здоровый лес, то загодя должны заботиться о подросте.

А с голубого неба солнце припекает плечи и спины. И пот застилает глаза. И мозоли взбугрили кожу рук. От этого ребячьи ладони словно бы чувствительнее стали ко всему, к чему прикасались: к черенку мотыги, к цветку, к земле, к руке друга, у которого она тоже в волдырях.

В общем, круг обязанностей и дел у ребят — как у взрослых. Только полегче, чередуется с развлечениями, соревнованиями, смотрами. И познанием мира.

Еще недавно бытовало в народе наставление: «Держи гусей, чтобы и малым деткам была забота». Сейчас эта мудрость кажется нам старомодной, и мы, натерпевшиеся разных жизненных невзгод, дружно избавляем деток, и не только малых, от любых обязанностей, требующих физических усилий: «Пусть погуляют!» Будто это они, а не мы, недоедали, становились к плугу в 14 лет и по этой причине нуждаются в нашей жалости, в поблажках и баловстве. Потом мы так же дружно сокрушаемся, глядя на слоняющихся парней и девчат, мечтающих всю жизнь быть отдыхающими.

Все имеет начало — река, дорога, человеческая жизнь. И стремится все только вперед: родники к реке, тропы к дорогам, человек к познанию большого мира. Ребенку хочется подрасти быстрее, чтобы добраться сначала до поворота тропы, потом до излучины реки, за горизонт взглянуть, где конечно же немало тайн.

Мальчишке было семь лет, когда ему доверили присматривать за стайкой утят — на пруд их водить. И пушистые утята, казавшиеся ему чудом, привели его к неожиданным радостям и находкам, о которых он будет помнить всю свою жизнь. Человек этот — Жан — Анри Фабр, ставший великим натуралистом!

Другой мальчишка в другое время взял горсть пшеницы — и вдруг… нет, не понял, а скорее почувствовал, как чувствуют боль или радость, что в его мальчишеских руках — жизнь… И тоже стал знаменитым. Знаменитым хлеборобом! Кто не знает сегодня Василия Макаровича Чердинцева, прославленного оренбургского комбайнера, намолотившего за жизнь свою десятки тысяч тонн хлеба, воспитавшего и детей своих, как и многих сельских мальчишек, такими же преданными хлебному полю.

Каждую весну Василий Макарович выходит в поле старшим сеяльщиком, призвав на свой, агрегат мальчишек и девчонок. Он трудится весь световой день, они — посменно, по часам. Мог бы и не канителиться с ними, мог бы сформировать звено из опытных сеяльщиков, но надо же и подростков к труду приучать. Надо о хлебе заботиться, но не меньше — о подрастающем поколении. Да, он счастлив: его дети связали жизнь свою с землей. Но не во всех же семьях отец — механизатор, который исподволь научит всему, даст посидеть рядом с собой в кабине трактора, порулить, а то и поработать, пока начальство не видит. Официально подросткам работать на машинах нельзя, даже стажерами, под руководством опытных наставников.

— Создается нелепое положение, — вслух размышлял по этому поводу Василий Макарович. — До 18 лет человеку не доверяем трактор. В 18 лет его призывают в армию, и мы вручаем ему сложнейшую ракетную технику. До 18 лет человеку вольно, а скорее невольно внушаем неверие в свои силы, способности, и это внушение укореняется во всем его существе. В нем зарождается сомнение; кажется ему, что сам он ничего не может создать собственными руками.

Василий Макарович говорил, а я думал вот о какой закономерности. Чердинцев–старший начал свой самостоятельный трудовой путь еще подростком. Его сыновья, вовсе не ради хлеба насущного, сели на комбайн, по левую от отца руку, тоже в 12–13 лет. И приходилось им просыпаться с петухами.

— Будить–то было жалко в рань такую, — вспоминает сейчас Аграфена Ивановна Чердинцева. — Дите же еще. А бывало, только на плечо руку положишь — уже на ногах. Сядет с отцом в мотоцикл — так бы и выхватила: не по грибы же едут. А попробуй не разбуди или слово скажи, чтобы не ехал, отдохнул — где там, будто на комбайн тот медом его приманили.

Василий Макарович убежден: трудовое наставничество должно начинаться в семье. И не сразу с работы на тракторе или комбайне, а задолго до этого. Как–то в разговоре он выразился так:

— У наших детей — что у мальчишек, что у девчонок, — не оставалось времени для праздного шатания. По дому помогали, вязали, шили, ремонтировали что–нибудь, в саду копались, рисовали, стирали, читали. — Помолчал, подумал, добавил: — И вроде бы не заставляли, но и не говорили: пусть побегает, еще успеет наработаться. Вот они и не боялись труда, и ценили каждую свободную минуту.

Говорят: счастлив тот, кто построил дом, вырастил сад, воспитал детей. Василий Макарович дом построил, сад вырастил, детей воспитал. Пятерых воспитал. Но он уточнил с шутливой улыбкой:

— Трех на путь наставляла жена моя Аграфена Ивановна, потому что с дочками ей сподручней заниматься, а уж с двумя хлопцами я «воевал».

Василий Макарович куда–то по делам отлучился, я спросил Аграфену Ивановну:

— Где ж ребята ваши, что–то не видно никого в доме? — Спросил, а сам подумал: разъехались, наверно, кто куда.

— Сейчас скажу, — охотно откликнулась она. — Значит, так, первая у нас Лена, она закончила сельскохозяйственный институт… — Посмотрела на меня и уточнила: — На экономфаке училась, сейчас главным экономистом работает в колхозе. Нет, не в нашем, в другом районе. — И взгрустнула: далековато все же. — Ну, Гришу знаете, должно быть. Он тут, как пришел из армии, так с отцом все соревнуется, да пока никак, не поддается наш отец. Этот заочник агрофака. И живет тут же, неподалеку, своим домом, своей семьей.

Мать остается матерью. Что из того, что сын ее бывал и членом Центрального Комитета комсомола, что он кавалер ордена Трудового Красного Знамени и многие величают его по имени–отчеству. Для нее он просто Гриша.

— Другая дочка, Таня, тоже сельскохозяйственный институт окончила, в плановом отделе работает. Здесь, в Сакмаре. А двое еще учатся. Нет, не в школе, веселей бы было, когда в школе. В сельхозинституте оба. Саша, сын, Александр значит, на третьем курсе, на агронома учится. А Маша на первом. Эта, как и сестры, экономистом будет… Кажется, все. Пятерых я назвала? Все, значит, весь пятерик.

Мне захотелось успокоить Аграфену Ивановну: мол, приедут скоро на каникулы, веселее будет.

— Да уж, как же! — проговорила она с улыбкой. — Может, Маша и посидит дома немного. А про Александра и говорить нечего. Как приедет, так в поле, комбайнерить. Теперь–то он самостоятельно работает, а до этого у отца за штурвального сколько лет был! С тринадцати, кажется, на годок позже Гриши. Не брали все. Гриша, точно помню, в одиннадцать все лето с отцом в поле пробыл, но больше приглядывался да подсоблял кой в чем. А уж в уборочное звено отец взял его на следующее лето, когда двенадцать исполнилось. В тот год они скосили и обмолотили больше тысячи гектаров, обогнав Шелкоусова Ивана Никитича. Вместе с отцом и на целину помогать ездил тем летом. С той поры и газетка хранится, в ней Гришина карточка.

Да, я видел ту газету от 1 сентября 1963 года, видел в ней и фотографию ученика 7‑го класса Гриши Чердинцева. И подумал: сколько бы раз потом ни писал он свою автобиографию, будет вспоминать и это победное лето, и первую пробу своих сил, и первый свой экзамен на хлебороба…

Пройдет несколько лет. Григорий окончит школу, вместе с аттестатом получит удостоверение тракториста и комбайнера, станет колхозным механизатором. Не помощником, не штурвальным поднимется на комбайн в страду — комбайнером! Поднимется с учеником, таким же юным помощником, как и сам был недавно. Окинет нетерпеливым, гордым взглядом хлебное поле и дерзко подумает: «Ну, батя!..»

Есть, есть такие счастливчики, у которых отец или брат — механизатор! О них в газетах пишем, они — юные пахари — на конкурсах побеждают, в слетах участвуют, в жатву они гордо стоят за штурвалом комбайна.

— Вы, журналисты, о них пишете, — с укором сказал Мне там же, на Смоленщине, инспектор областного совета профсоюзов, — а мы вырезаем ваши заметки и — председателю названного колхоза: плати штраф…

— За что? — поразился я.

— За нарушение трудового законодательства… Подростки не должны работать.

Да, так и сказал: «не должны работать». И тут же про слоняющихся юных бездельников произнес гневную речь, чем и вынудил меня сказать ему в глаза о нелогичности его поведения. Он охотно согласился.

— Как инспектор, — сказал он, — я оберегаю подростков от труда, а как человек — понимаю, что без труда, как говорится, и рыбку не вытащишь из пруда. Кто–то, значит, другой должен тащить и их кормить.

Я ему о передовиках, о Героях Труда стал говорить: мол, все они, с кем встречаться доводилось, начинали свой трудовой путь в 14–15 лет.

Он мне: правильно, потому они и Герои, что с детства к труду приучены, втянулись, без работы дня прожить не могут.

Я ему: нет, не променял бы я свое голодное, босоногое детство на счастливое и скучное.

Он мне: ни за что! Нет ничего томительнее безделья, то бишь свободного времени.

Я ему: а если до восемнадцати лет человек прогулял без заботушки, то и дальше будет норовить, как бы увильнуть, на других переложить всю тяжесть груза.

Он мне: даже в работящей семье, посмотрите, младший сын всегда если не полный лентяй, не полный прохиндей, то уж с ленцой Обязательно. Почему? Потому что младшего все жалели: маленький, мол…

Стал я припоминать своих знакомых, выросших не сейчас, а в те годы, когда «держали гусей», когда не жаловались на скуку, и обнаружил: точно, попивают, отлынивают, хитрят — из младших… Потом подумал: так ведь в то трудное время и им, младшим, тоже перепадало кое–что делать, пусть что–нибудь полегче. А когда человек совсем освобожден от забот и хлопот?

Все мы знаем, что труд не только мышцы формирует, но и выстраивает душу. Однако только в школьном дворе мальчишка может посидеть на тракторе и «порулить». Выехать в широкое хлебное поле он не имеет права. Вернее, закон оберегает его от этого счастья: от работы на тракторе, на комбайне.

Мы словно забываем, что, по выражению Достоевского, «из подростков созидаются поколения», что это они будут составлять общество будущего. Не мы, старшее поколение, закаленное в труде, а они будут и созидать его. Будут созидать его те, кто с детства привык, что их кто–то должен развлекать, кто–то должен решать за них проблему досуга. Сами они беспомощны, когда остаются один на один с делом и даже со свободным временем.

Все это очень серьезно. Пожалуй, не менее серьезно, чем создание материальной базы. И обществу, и человеку нужна надежная основа.

Да, это так: если мы хотим иметь крепкий, здоровый лес, то загодя должны заботиться о подросте. Но подрост этот, каждый лесовод знает, надо не в теплицах выращивать, а в естественных условиях, которые, случается, бывают и суровыми. Иначе с гнильцой вырастет, неустойчивым к невзгодам, любому ветру покорным.

* * *

Днем, когда Васильев мотался по бригадам, к машине подошел парень. Он долго и терпеливо ждал, пока председатель разговаривал с телятницами на ферме, пока решал с ними кучу вопросов, связанных с неожиданно начавшейся зимовкой. Не только в поле морозы нарушили ритм работы, но и на фермах, — перестраиваться нужно срочно, раньше времени открывать силосные траншеи, перегруппировку скота сделать. Не меньше часа потребовалось, чтобы обговорить и разрешить все вопросы, а телятницы и скотники на каждый из них сказали: «Понятно».

Все это время парень стоял у машины, оставленной на растолоченном скотном прогоне, и казался франтом, неизвестно как очутившимся здесь, за околицей зябнущей на ветру деревушки. Когда мы вернулись к машине, он попросился: «Только до асфальта мне». Федор Степанович с какой–то тоской, а может, с сожалением, оглядел его с ног до головы и неожиданно для меня — накануне он развозил людей по деревушкам вовсе не попутно — отказал ему. И медленно захлопнул дверцу, будто сам сомневался в окончательности своего решения.

Наверное, думал я, не посадил человека, чтобы разговорам нашим посторонний человек не помешал (а говорили мы с ним в основном на ходу, в машине). Однако разговор не клеился. Ехали молча. Потом, чтобы неясностей между нами не было, председатель проговорил:

— Ненавижу. И ничего поделать с собой не могу. Ладно бы ради призвания в город умотался или ради великих заработков, а то ведь сторожем устроился. Не город ему нужен был, а работа не бей лежачего. Лоб такой, а ни гордости, ни самолюбия. Сам себя прокормить не может, вот родителей обирать и приезжает. Ишь сумищу какую нагреб. А к отцу, матери с батоном шестнадцатикопеечным заявился, но зато в дубленке да в ботиночках…

И все же неловкость какая–то между нами оставалась. Долго еще ехали мы, лишь изредка обмениваясь краткими вопросами и такими же краткими ответами. И видно было: не мог председатель отвлечься от дум своих, возбужденных встречей.

— Я бы категорически запретил брать на некоторые должности вот таких лбов, — проговорил он, но уже без прежней злости. — А то, смотришь, кто продает цветочки? В раздевалке кто стоит или сторожит? Детина, на котором пахать можно. Для старичков да инвалидов эти места, для тех, кто по состоянию здоровья за станком работать больше не может. Вот и надо приглашать их — и тепло, и спокойно. Да и на персональные легковые машины надо наработавшихся шоферов сажать, уставших, а не молодых ребят после школы…

Поздно вечером мы вышли из конторы на покрытый ледком асфальт. Это была воспетая в народе, как символ России, старая Смоленская дорога.

Где–то в селе урчала и урчала машина. Шарила фарами по стенам домов. Должно быть, в кювете елозила.

— Спьяну врезался, — предположил председатель. — Теперь весь тротуар разворотит.

— А вы что, машины разрешаете у дома на ночь ставить?

— Нет, наши в гараже все. За такие выходки мы с машины снимаем… Мы снимем, а он в город. Вот на ночь и приезжает оттуда. Смотришь, иногда и несколько дней у дома стоит, будто и не нужна она предприятию, будто никто и не спохватывается, где же это машина пропадает.

Помолчал председатель, подумал, добавил:

— Вот так и выманивают людей из села. Не зарплатой, нет, у нас и побольше можно заработать. Да и идут–то теперь не туда, где можно заработать, а значит, и работать надо, а туда, где оклад. Всякими послаблениями, поблажками заманивают. Было бы построже — не всякий бы и пошел, да и городу меньше людей нужно было бы. Вот с чего надо начинать, когда говорим о миграции, с дисциплины в промышленности надо начинать.

К этому убеждению он пришел не сразу, сначала надо было село отстроить, все мыслимые блага в нем создать, чтобы было как в городе, а уж потом окончательно осознать: жизнь в селе не только от села зависит.

Сложны, ой как сложны все взаимосвязи.

А ведь надеялся, сильно надеялся Васильев на юную смену, когда колхоз начал воздвигать из кирпича просторную среднюю школу с интернатом у леса. Надеялся, что и после армии будут возвращаться парни в родное село. С этой надеждой и закладывали новый клуб, быткомбинат, ясли и сад, ставили благоустроенные дома и асфальтировали улицы.

Нет, не сбылись надежды.

Хотелось, мне тоже очень хотелось услышать от Васильева утвердительный ответ: мол, и остаются, и возвращаются в село молодые парни и девчата. До того хотелось, что готов был на слово поверить: из этого хорошего хозяйства, центральная усадьба которого в смотре–конкурсе была признана лучшей на Смоленщине, молодежь не уходит.

И ошибся. Вот уже который выпуск подряд не оставляет в селе ни одного своего представителя. Отучившись и словно отроившись, ребята и девчата в полном составе уезжают рейсовыми автобусами в Смоленск, на повременку, как с грустью говорят здесь, туда, где пусть и меньше платят, но где полегче. Так что не обилием рук достигается успех в «Красном добровольце», и даже не молодыми силами, а преимущественно теми, кто о пенсии подумывает или уже получает ее. И на каждого из них, работающего, приходится в среднем по 9 гектаров земельных угодий, по 5–6 голов крупного рогатого скота и по 6–7 свиней. Многовато.

Мы стояли на покрытой ледком, воспетой в народе старой Смоленской дороге. За лесистым холмом мерцали в дымке огоньки заводских труб. Мерцали, манили, звали. А может, мне только казалось, что они манили. Здесь, в селе, тоже все улицы в огнях. И, наверное, оттуда, от заводских труб, кто в эту сторону смотрит, то вот эти огни тоже кажутся манящими. Иначе и быть не может, потому что здесь для многих — отчий дом, родина. И едут, каждый вечер возвращаются из города рейсовыми автобусами юноши и девушки. В село возвращаются, но лишь на ночлег. Утром снова сядут на автобус — и в город, на заводы и стройки.

3. ГЕНЕРАЛЬСКАЯ ДОЛЖНОСТЬ

Бывает так: ездишь по стране, встречаешься с председателями разных хозяйств, с различными проблемами сталкиваешься, складываются какие–то мнения, суждения, взгляды. Но все они не упорядочены, словно бы чего–то не хватает (то ли довода, то ли факта), чтобы сформировать их в убеждение, чтобы можно было уверенно высказать свой взгляд и убедить в нем других. И тогда начинаешь подумывать: надо бы вернуться в хозяйство, в котором уже был несколько лет назад. Был давненько, а окончательно понял только теперь: именно в нем, лучше чем в других, в которых довелось бывать, решаются эти самые проблемы. Надо вернуться и обговорить, теперь уже неспешно и обстоятельно: почему это так, а это так, почему же в других хозяйствах не получается?

Вот и привели меня дороги снова на Смоленщину, в Починковский район. Захотелось мне побывать в Лучесе, в орденоносном колхозе имени В. И. Ленина, где более четверти века председательствует Сергей Иванович Бизунов — Герой Социалистического Труда.

Зашел к нему, а у него школьники сидят. На урок обществоведения пришли, о колхозе из первых уст послушать: о коллективных средствах производства и распределении дохода, о правах и обязанностях колхозников.

Сергей Иванович с гордостью перечислял наличные силы сегодняшнего колхоза, называл лучших людей деревни. И каждый раз, когда о передовиках говорил, обращался к кому–нибудь из мальчишек или девчонок: «Вот какие у тебя отец–мать, за добросовестный труд их и колхоз отметил — бесплатные путевки на курорт дал. И Советское правительство орденами наградило!» И подытожил: «Так что теперь в нашем колхозе двадцать два орденоносца. А многие из них и по несколько правительственных наград имеют. Это я на вопрос о поощрениях колхозников отвечаю…»

Говорил председатель и про условия труда в поле и на ферме, о том, что уже есть сегодня и что будет завтра.

— В поле — полная механизация… — Посмотрел Сергей Иванович на ребят — никакого восторга от слов его. Это ему радостно, а им, выходит, в порядке вещей, что нет ручного труда ни на пахоте, ни на севе, а в хороший год почти нет и на уборке: лен — машинами, картофель — комбайнами, а с зерновыми и подавно все привыкли, что без толчеи.

— На фермах — в халатах белых могут работать животноводы. — Сказал и засиял весь: мол, что на это ответите? — Уже сегодня могли бы работать, — уточнил он, ко мне обращаясь взглядом, — если бы мы, начальники, не прохлопали и вовремя побеспокоились бы о халатах.

Заулыбались ребята: то ли самокритика понравилась, то ли догадались, что о таких упущениях совсем с другой целью говорится. Улыбнулся и председатель, с доярками, скотниками посоветовал встретиться. Видит — насторожились ребята, восприняли его слова как совет: посмотреть, чтобы остаться. Не любят, чертенята, когда понуждают их. Поэтому оговорился:

— Нет, я не агитирую вас всем классом в колхозе оставаться. Во–первых, вам сначала надо профессию получить, а для этого учиться надо. Во–вторых, колхозу нашему нужен сейчас только тот, кто умеет ладить с техникой, а еще лучше, если и с наукой. На той же нашей ферме, к примеру, желающих работать при новой технологии было много, а мы только лучшим из лучших доверили, кто пограмотнее, кто прилежность свою показал. Поэтому и советую — посмотрите, как работают у нас теперь доярки!.. — По шесть часов в день! Имеют и выходные, и отпуска. Утром вместе со всеми идут на работу, а вечером раньше других домой возвращаются. Возвращаются в туфельках да нарядные и чистенькие — тут же, прямо на ферме, душ есть. Так что с фермы сразу на вечеринку можно, в кино или на свидание…

Осуществил, значит, Сергей Иванович свой замысел. В прошлый мой приезд, а это было три года назад, он, с гордостью показывая хозяйство, на животноводстве «запнулся».

— Не хватает доярок? — спросил я, повторив обычную фразу, много раз слышанную в других хозяйствах.

— Пока еще хватает, — неохотно откликнулся он. — Пока вроде бы все благополучно…

И замолчал председатель: хватит, мол, с тебя, товарищ журналист. Тебе же про хорошее писать надо, вот и не копайся, не спрашивай про болячки, не нужны они тебе, да и нам что ж на себя раньше времени плохое наговаривать.

Сказал я ему об этой своей догадке. Засмеялся Сергей Иванович.

— Да ведь дегтем не только мед можно испортить, но и очерк. Поэтому и не хотел говорить… А вообще–то такое благополучие — зыбкое, если доярка наша в четыре утра уже на ногах — и до двенадцати ночи.

— Почти всюду так, — попытался я успокоить его. Однако председатель пропустил мои слова мимо ушей, проговорил решительно:

— Надо что–то придумывать, дальше так нельзя. — И повторил, словно укоряя себя: — Нельзя так дальше…

— Осуществили, значит, свой замысел? — спросил я, когда вслед за школьниками мы вышли на улицу.

— И можно сказать — по программе–максимум, — охотно откликнулся Сергей Иванович. — Во–первых, в животноводстве мы провели внутрихозяйственную специализацию и концентрацию Без особой реконструкции создали, по существу, животноводческий комплекс на 900 коров, где все процессы механизированы: от раздачи кормов и доения до уборки и удаления навоза. Это позволило нам ровно половину животноводов высвободить на другие работы и в корне изменить труд доярок. Теперь каждая обслуживает 50 коров.

— Вдвое больше, чем раньше?

— Да. Но затрачивается на это вдвое меньше времени.

И Сергей Иванович начал загибать пальцы, перечислять, за счет чего это достигнуто.

— Первое — перешли на двухразовую дойку.

— Потеряли в надоях?..

— Есть немного. В прошлом году мы получили по 3033 килограмма молока от коровы. Снижение — на 165 литров. Но уже в нынешнем, все к тому идет, потерю эту восстановим. Так что год один — время не большое, но оно нужно, чтобы и самим научиться и чтобы коровы привыкли…

— Второе — доярка полностью освобождена и от кормления, и от уборки навоза. Приходит она на ферму два раза в день, утром и после обеда. Приходит — коровы уже накормлены и вычищены. Ей остается накинуть на себя халатик, подключить доильные аппараты к молокопроводу, вымя корове тепленькой водой вымыть, выдоить, отнести аппараты на место и — домой.

— Третье — не перегружен работой и кормач. Он занят на ферме семь часов. У него сто коров. Но ни к бурту, ни к стогу он дороги не знает, ему привезут на тракторной тележке или кормораздатчике все, что положено по рациону. Ну, а чтобы не как–нибудь кормил, чтобы хорошо кормил, он, как и доярка, от надоя получает.

— Четвертое — скотник работает посменно, восемь часов. Транспортеры движутся, он кое–где метелочкой или скребком подхватит к нему навоз, нажмет кнопку, чтобы насос выкачал жижу из ямы в накопитель, на корову шумнет, если бодаться вздумает, — и все…

— Тоже может в белом халате работать?

— Мог бы, если бы хвостами коровы не размахивали, — с шутливой улыбкой ответил Сергей Иванович.

* * *

Деревня утонула в садах и березах. Сады — по крышу, а березы — к небу тянутся, стерегут покой и тишину — не пробраться ветру сквозь гущу ветвей. От этих берез деревня на склоне холма кажется уютной, высветленной, высокой и лучистой. Не потому ли и названа она Лучесой?

В низине, где плещется пруд, обнимающий всю деревню, устроились рыбаки. За прудом на холме стоят комбайны, жатки, сеялки, плуги — утомились, отдыхают, ждут своего срока. За мехдвором, на виду у всей деревни, та ферма, где в белых халатах работать можно.

Тихо в деревне, тихо на ферме. Только на косогоре за фермой движение, снуют трактора с тележками — торф подвозят. Потом его перемешают с навозом, накопленным за зиму в отстойниках, вывезут на пашню все подчистую: и отстойник вычищен, и пашне будут сполна возвращены плодородные силы — каждый гектар до сотни тонн компоста получит.

Высокой и уютной кажется деревня, хотя и нет в ней модных ныне типовых многоэтажек. Стоят деревянные да кирпичные дома с просторными террасами, выкрашенные, охваченные резными узорами, как поясками, для красоты и порядка, но больше из молодой лихости, и уверенности в незыблемости жизни на земле.

Правда, все это на виду только зимой, а летом за густой придорожной зеленью, в садах и березах — не разглядеть, лишь кое–где проглянет окно, тропа к дому, калитка. Ходил я по Лучесе, по ее аллеям и тропинкам, стесненным луговыми травами, синими колокольчиками и белыми ромашками, — словно по территории дома отдыха, озвученного к тому же не транзисторными ритмами, а птичьим гомоном: соловьи, щеглы, малиновки. Из библиотеки ли выйдешь, или из магазина, из амбулатории или колхозного музея — прямо у дороги, у пешеходной тропы, у калитки гнездовья птиц, обычно осторожных, предпочитающих прятаться в густых, закрапивленных зарослях где–нибудь в овраге.

Погода выдалась хмурая. Дожди текли на сады, на дома, на асфальтированные улицы и тропинки. И, обмывая, только чище их делали. Яркая и звонкая чистота эта нигде не была заезжена колесами, не исполосована гусеницами, не захожена ногами, словно ограждена была невидимой оградой.

Что–то похожее я видел и в поле, на ферме, на машинном дворе — чисто, аккуратно, по–хозяйски ладно, ничего «забытого», где попало брошенного, как попало поставленного.

По вечерам, когда все тридцать две колхозные машины соберутся на ночевку в просторный гараж под одну крышу, кажется, — хозяйство приготовилось к смотру, который назначен на утро, и поэтому все так выправлено, вычищено, выкрашено, будто перед этим машины неделю в рейс не выходили, под дождем будто не мокли и раскисшие проселки не преодолевали с рыком, воем и стоном.

А колхозные шоферы! Будто никогда и не приходилось им лежать в грязи под машиной, пришли поутру, — вовсе и не колхозные шоферы, пусть и не при галстуках, но и не в промасленных ватниках. Разошлись по машинам, ногу на стартер — и поехали! Потому что в гараже (не гараж — ангар!) в любую стужу зимнюю тепло и даже воду на ночь сливать не надо.

Спросил я у шофера, молодого парня, не успевшего еще снять солдатскую гимнастерку, как живится–работается.

— У нас можно работать, — ответил он гордо. — У нас получше, чем в автохозяйствах, все организованно.

Он не выбирал между городом и родной деревней. Он пришел из армии, увидел и остался. Но механизаторы старшего поколения, кого ни спроси, или уезжали, а потом вернулись, или думали уехать, да остались «на время», поверив на слово председателю, что и здесь, в Лучесе, будут человеческие условия.

— Это теперь так, — рассказывал мне шофер, один из тех, кто когда–то хотел в город «умотать», — вроде бы и без натуги люди работают, а так, между прочим. Пятнадцать дней — и нет зерновых, убрали до колоса. За восемь — десять дней со льном управляемся, а его у нас полтыщи гектаров. Две недели — и картошка вся выкопана, хоть и не шутка — двести двадцать пять гектаров ее. С кормами тоже… и солому, и сено подборщик в кирпичики прессует и связывает. Зимой не надо ни дергать, ни резать тот стог — бери с краю сколько надо кирпичиков и — вся забота. Или силос тот же… На улице вон дожди льют, а нам и горя мало, косим да возим, потому что дороги есть. А на ферме?.. Как на заводе хорошем — чистота и порядок, с любым образованием идти туда не стыдно. Наоборот, гордятся люди: в тепле, по часам, без авралов и сверхурочных. А было… в грязи и день и ночь, и конца–края, просвета не видно…

Он вспоминал, как надумал от этой беспросветности в края иные податься, как к председателю за справкой пошел, а я пытался понять: что же положило предел этому уходу? Что привлекает молодежь сейчас? Ведь в колхозе, этом типично нечерноземном хозяйстве, давно забывшем о шефской помощи горожан (сами помогают соседям!), сегодня нет нужды ни в механизаторах, ни в животноводах, ни в полеводах — хватает! И хватает не с горем пополам, а, как говорится, есть столько, сколько нужно. При этом работают не старички (хотя и они в страду без дела не сидят), а молодой и здоровый народ, которому выходить на пенсию не раньше как к концу нынешнего века.

А мучили меня эти вопросы вот почему. Совсем недавно я был в «Красном добровольце», в хозяйстве, известном далеко за пределами Смоленщины. И известность эта вполне заслуженная. По большинству производственных показателей колхоз не просто опередил многих, в том числе и Лучесу, он достиг почти предельных на сегодняшний день высот. Но вместе с этим, как ни странно и горько, и другой предел четко наметился. Завтра, если даже не все, а половина колхозников пенсионного возраста не выйдут в поле и на ферму — закричит председатель «караул»: коровы останутся недоенными, нива окажется без хозяйских рук.

Знает это председатель. Знает и все мучительнее задумывается: что, где, когда он упустил?

Со стороны пока еще не замечают этой тревоги в председательской душе: мол, о чем тревожиться, если хозяйство в зените славы. Но от этого еще горше ему. Не мог и я успокоиться: ведь не в плохом хозяйстве, не у председателя–недотепы или грубияна все это случилось.

Вот и поехал в Лучесу, где совсем иная картина. Сидим с Сергеем Ивановичем. Он в прошлое мыслями перенесся: оттуда, из прошлого, надо начинать, потому что вдруг ничего не делается, а уж успех наскоком и вовсе не достигается.

— Во–первых, мы не опоздали с благоустройством села. И не ждали, когда нам кто–то что–то сделает, — свою строительную бригаду сколотили. Пусть и немного, но десять — двенадцать домиков в год она нам ставила и сегодня продолжает ставить. Неплохо, правда же? А понадейся мы на дядю–подрядчика, может быть, тоже без молодежи остались бы…

— А может, первенствующую роль тут все же сыграли производственные условия? Когда упорядочен труд и отдых человека, когда работа ему нравится, то уж с бытовыми неудобствами он легче мирится, да и устранить их в его силах: дом свой он сам сделает, построит или перестроит…

— Я говорю не только о доме. Мы начинали с жилья и всего того, что в деревне нужно: детский сад, школа с интернатом, магазин, а чтобы на улицах в грязи не утопать, дороги прокладывали… Но одновременно с этим и производство устраивали: сначала на машинном дворе избавились от грязи, на фермах порядок навели, к производственным участкам повели дороги. Это повышало нам и эффективность производства, и его культуру. А главное, человеку легче работалось, а значит, и жилось все веселее. Сделали это — наметили и сделали другое.

— Всюду так, в любом хозяйстве что–то делается, улучшается, — нарочно обобщал я, чтобы не догадался председатель, о каком колхозе речь веду. Не хотелось, чтобы тут что–то личное примешивалось, да и ни к чему собеседника в неловкое положение ставить, понуждать его на сравнение своего хозяйства с хозяйством коллеги и товарища.

— Конечно, и делается, и улучшается… — Сергей Иванович задумался. Посмотрел на меня: мол, и я тебя изучаю, друг ты мой заезжий, в суть дела хочешь вникнуть или ждешь, чтобы я в поддавки с тобой поиграл? И такие встречаются среди вашего брата…

И отшутился:

— Значит, скоро в передовые все вырвутся.

— Без молодых–то сил?

Согнал улыбку председатель, пошел по кабинету к двери и обратно.

— Дело не в постройках… — Продумано, все у него было продумано. — У одного моего коллеги и гараж такой же, и фермы посовременнее. А пока через двор к тому гаражу или к ферме человек пройдет–проедет — матюгами изойдет. В хорошем гараже — грязь, холод, ворота расшибли. Винит шоферов. А виноват–то он: затратил сотни тысяч рублей, а на рубль недоделал — и все тысячи насмарку.

«Так и есть, грязь непролазная у гаража», — думал я.

— Да и от комплекса того животноводческого один разлад и в хозяйстве, и в людях, потому что и в комплексе коровы не научились еще без корма обходиться. А кормовой–то базы и нет, будет только лет через пять…

«Да, кормовая база неважная, но кормов пока хватает, не бедствуют пока».

— Значит, людей будет лихорадить еще дольше. А без радости на душе, — какая уж тут радость, если никакого порядка, да еще и коровы ревут — оставаться энтузиастом ой как трудно. Вот и рассуждай теперь, что надо было вперед сделать, а что на потом оставлять.

Не помню где, то ли на фасаде фермы, какой, или на гараже, я увидел выложенный кирпичом по кирпичу автограф: «Колхозу им. В. И. Ленина от студентов–медиков». В Учесе что ни строение (кроме жилья), то студентами Смоленского медицинского института поставлено. Поставлено быстро, добротно, красиво.

— Как два месяца — так коровник новый, так гараж под ключ, кормоцех или баня с бассейном, — с гордостью и похвалой говорил Сергей Иванович, показывая свое хозяйство.

— А строители из Межколхозстроя сколько времени это же самое ставили бы?

Я задал этот вопрос с умыслом. Дело в том, что в «Красном добровольце» межколхозная строительная организация мурыжит такие же объекты по нескольку лет.

Сергей Иванович не поддался на уловку, ответил рассудительно:

— В некоторых хозяйствах и студенты, бывает, годами ставят, если то одного, то другого нет. А чтобы за два месяца они управились, мы к этому год готовимся. Приезжают студенты, а у нас уже все, до последнего кирпичика, припасено, лежит на месте… Конечно, межколхозстроевцы помедленнее работают. Но виноват в этом и председатель колхоза. Он как на них смотрит? Вы — организация, я плачу деньги, вот и не подходите ко мне с нуждами своими. А в организации этой полтора человека, да и те смотрят в кусты. Но ведь ему же строят, и почему бы людьми, машинами не подсобить, о материалах не позаботиться заранее?

— Из принципа, наверное, — сказал я, хотя знал: дело тут посложнее.

— Недавно, — лукаво усмехнулся Сергей Иванович, — из принципа одного товарища на работу в село отправили, хозяйством руководить. Вот он теперь хозяйствует там, а живет в городе и переселяться не собирается. Так и курсирует туда–сюда. Как по–вашему, о чем у него душа болит и думы о чем?.. А люди о чем думают, когда он зовет их в селе оставаться? О чем они по вечерам думают, когда без хозяина остается село, хозяйство? О том же, наверное, о чем и в семье, где отец — приходящий…

Мне показалось, что Сергей Иванович все же догадался, о ком я разговор веду. Да, Васильев живет не в селе, в городе живет, из города на работу чуть свет ездит. Так уж сложились семейные условия, о чем он и сам жалеет, понимает, что это не совсем удобно, однако поделать ничего не может.

Но тревога моя была напрасной. Другого человека имел в виду Бизунов.

Положил председатель руки на стол, склонился на них, уставившись в одну точку. В такие минуты человек остается наедине с собой и неловко вторгаться в его думы. Но Сергей Иванович сам выдал их.

— Может, и плох тот солдат, который генералом не мечтает стать… А гражданский человек к чему должен стремиться? Где она, его генеральская должность?..

Нет, не со мной он сейчас разговаривал, не мне вопросы задавал — себя спрашивал.

— Когда у меня умерла мать, — не меняя позы, проговорил Сергей Иванович, — я привез ее хоронить в Лучесу. После похорон говорю: «А вот тут, рядом, не занимайте место, для меня оставьте». Сказал и забыл, а слова–то эти люди запомнили и вывод сделали: «Не собирается, значит, наш председатель ни в район, ни в область перебираться». И знаете, доверительнее ко мне стали, душевнее. И добросовестнее…

Мне показалось, передо мной распахнулось сердце человеческое и стучит, стучит, стучит, пересиливая собственные боли и горести, — сигналы людям подает: тут, тут я.

— Вот и думаю, хорошим хозяйством становится только то, во главе которого стоит человек, для которого его должность и есть генеральская, с которой он — никуда. Он — хозяин, голова большой семьи. Другому человеку передать эту семью — может, и не сладится дело. Да настоящий хозяин и не передаст. Председательский пост для него не ступенька, с которой он в район, а то и в область прыгнуть норовит.

Стал я припоминать знакомых председателей. И обнаружил: все они «призыва» 1953–1954 годов, все они, возглавляющие передовые хозяйства, а среди них и Федор Степанович Васильев, действительно никогда не помышляли (а когда им предлагали — категорически отказывались) оставить председательский пост и занять кресло повыше. А значит, и отношения с начальством не боялись испортить правдивым словом. Когда нужно было, отстаивали интересы хозяйства и на авантюры не пускались.

* * *

Шли мы по деревне и любовались. Я — мастерством рук крестьянских, Сергей Иванович Бизунов — хозяин всей колхозной усадьбы, примечал то, чего я не видел. Тут же на улице остановил молодого специалиста, спросил:

— Уезжать, что ли, от нас собираешься?

Тот растерялся, начал оправдываться, что это наговор.

— Не в наговоре дело, — возразил Бизунов. — Во дворе твоем что–то пусто: ни собаки, ни животины какой; да и огород как та несжатая полоска..

Я заступился за него: мол, у специалиста и без того забот хватает, к тому же один живет.

— Вот и пусть семьей обзаводится, — с добродушной улыбкой ответил Сергей Иванович, когда мы одни остались, — пусть корни пускает. — И добавил: — Человек, вырастивший сад, в другое место не уедет. Как говорится, есть к чему душу приткнуть.

Признаться, тогда, а было это задолго до признания личного подсобного хозяйства, меня поразило такое отношение председателя одного из лучших на Смоленщине колхозов к этому самому личному подсобному хозяйству. Потому что встречать доводилось и таких руководителей, которые не только не подталкивали на обзаведение домашней живностью, садом и огородом, но открыто чинили всяческие препятствия и сложности, чтобы человека «ничто не отвлекало от общественного производства». Но больше встречал таких, которые относились к этому по принципу: есть — хорошо, а нет — еще лучше.

Спросил у Бизунова: мол, неужели в таком богатом колхозе нет возможности снабжать своих работников необходимыми продуктами питания, чтобы освободить их от лишних хлопот в огороде, в саду, в сарае?

— И мясо, и молоко каждый может купить, — откликнулся председатель. — И покупают, кому надо. Но все же лучше, когда человек сам себя кормит. Однако дело не только в этом…

Оказалось, корову здесь держат в каждом втором дворе. Там, где нет коровы, есть теленок или поросенок, есть овцы и козы. И, конечно, огороды у всех; у многих — с поливом.

Что ни говори, а хлопотное это дело — с хозяйством управляться. Ни зимой, ни летом, ни в будни, ни в праздники не отпускает оно человека «в отгул». Мычит, хрюкает, блеет — присмотра требует и ласки, как все живое. И во многих местах все реже живность встретишь во дворе, все малочисленнее стадо за околицей, а то и вовсе стада нет — две–три коровы в деревне. Трудно с хозяйством. И под этими трудностями мы привыкли понимать лишь заботы по уходу: рано надо вставать, попозже лечь. Но на самом деле трудности в другом.

Недавно поехал я в родные места. Смотрю, стадо за околицей ходит, не стадо, а так, отбившийся от прежнего стада табунок. Пастух моим другом детства оказался. Сели мы на каменистый пригорок среди лысого, до черноты вытоптанного выгона и стали вспоминать прежние выпаса, по которым и мне доводилось стадо водить.

Оказалось, нет давно тех выпасов, распаханы. Остались лишь вот эти каменистые неудоби, на которых корове и ущипнуть нечего. Значит, из стада домой вернется нагулявшейся, но голодной — даже летом надо иметь во дворе каждодневный запас зеленой подкормки. А ее кто–то приготовить должен, где–то накосить ее надо. А где? Только на огороде что–нибудь можно нарвать или на обочинах дорог, так как сенокосов прежних тоже нет. А если и есть, то кто ж разрешит трогать их? Вот и сокращается с каждым годом стадо. И чем меньше оно, тем труднее корову держать, потому хотя бы, что пастуха найти сложнее, а то и вовсе невозможно. По очереди приходится пасти, что не каждый может. К тому же и выгнать бывает некуда, разве что водить в поводу по окрайкам полей, по межам.

Заехал я минувшей осенью в подмосковную деревеньку на высоком косогоре. Простор кругом и красота. Издали смотришь, кажется: выше деревеньки только небо. Однако не выйти, не выбежать на простор этот. Нет пути за околицу, потому что по самые дворы распаханы и выгон, и даже площадка под дубами, где испокон веку молодежь по вечерам собиралась и где еще свисали с дерева качели. Издали поглядывают на них мальчишки, а дойти не могут, у дворов маются, сидят на обочине оживленной шоссейки, краем деревни пролегшей, из тесноты этой, в простор умчаться по ней мечтают. Старики у калиток часами простаивают, с прохожими молчаливыми кивками обмениваются. Им, старикам этим, ой как хотелось не в обузу людям быть и лишними себя не чувствовать, дело какое–нибудь ладить, внукам умение свое передавать, чтобы руки у них к труду привыкали, но дела–то и нет, как нет и живности. Одна коровенка на всю деревню — на привязи в огороде помыкивает — да две козы к изгороди веревкой накоротко привязаны. И показалось мне, что в тракторах, опахивавших деревеньку, крылась какая–то неподвластная человеку сила, действующая помимо его воли и разума. Сама по себе ковыряет и ковыряет ту землю, которая никогда не пахалась, которая до нынешних дней служила деревне не только выгоном, но и местом, где в праздники собирались все ее жители на гулянье, где хороводы водили и игры на воле устраивали. Тесно и скучно сделалось в деревеньке на высоком косогоре. Хоть и нет никакой ограды по–за дворами, но вроде бы и есть — пашня, рыхлая и пыльная, как зола.

Так что наблюдений хватало. Поэтому я и спросил у Сергея Ивановича: как с сенокосом, с выпасом люди обходятся? И вот тут ответ его поразил меня еще больше. Каждую весну колхоз выделяет не только выпас, но и пастуха назначает, выдает ему, как и всем животноводам, спецовку. А чтобы потом, при начислении пенсии, это лето не выпадало из трудовой его биографии, он в том же рабочем табеле значится, что и колхозники, занятые в общественном производстве. Они — на производстве, он выполняет один из видов бытовых услуг. И, как всякую услугу, её оплачивает заказчик, в данном случае — владельцы скота. А чтобы хозяйкам и вовсе удобно было, чтобы на дойку не ходили далеко, не тратили много сил и времени, выпас выделяется не какой–нибудь бросовый, дальний, а ухоженный луг рядом с селом и колхозным пастбищем.

С заготовкой сена тоже хлопот не знают колхозники.

Хоть и просил меня Бизунов «не доводить этот факт до сведения начальства», но, думается, ситуация теперь изменилась, и я не причиню вреда, если скажу: сено для личного скота колхозники запасают не урывками, не тайком, а организованно, быстро, в считанные дни, не дожидаясь завершения заготовки кормов для колхозного стада.

— Чем меньше у человека хлопот, тем он лучше работает, на душе у него спокойнее, — считает председатель.

И давным–давно забыто время, когда на колхозном дворе не хватало кормов. При самых трудных погодных условиях, при самой затяжной зимовке — и сена, и силоса, и сенажа досыта. Еще и соседей частенько выручают, колхозникам продают у кого нужда есть или кто коровой обзавелся после сенокосной поры.

С кем бы ни говорил я в Лучесе о трудностях ведения хозяйства, отвечают: да ничего трудного, если присмотреть есть кому, если старики в доме есть или ребятишки.

— Не трудно, когда люди не знают забот с выпасом, когда снята с их плеч главная трудность — канитель с заготовкой сена на зиму, — уточнил Бизунов.

Важное уточнение. Потому что в некоторых селах человек должен сначала накосить три — пять тонн сена для колхоза или совхоза, а уж потом только — для своей коровенки. И сделать это надо в свободные от работы минуты. А минут таких в жаркую летнюю пору мало, особенно у механизаторов. Тут–то и начинается разлад, тут–то и сталкиваются интересы личные и общественные, что позволяет противникам личного скота и приусадебных участков утверждать: подсобное хозяйство несовместимо с общественным. Мол, нельзя ждать от человека хорошей работы на производстве, если он дома с утра пораньше наработается, да и вечером не отдыхает.

Клянет свое хозяйство и сам человек и исподволь избавляется от него, потому что помимо физических трудностей оно еще и морально угнетает, оно ссорит его с соседями, с теми, кто половчее оказался, с местными руководителями. В коллективе смотрят на него как на куркуля, озабоченного лишь собой, и порицают. А заодно порицают и личный двор с садом и огородом.

Поэтому, когда мы говорим, что молодые семьи не хотят вести подсобное хозяйство, то уточнять бы надо: преодолевать все эти препятствия не хотят.

Там, где нет всех этих сложностей с выпасами и сенокосами, они ведут его, и даже охотно. В том числе и молодые специалисты, как в той же Лучесе, к примеру.

— Однако выставляют часто и такой довод: мол, для прокорма живности не только сено нужно, но и зерно, которое на огороде не выращивают.

— Ну да, понятно. Мол, тянут из колхоза или хлеб несут из магазина, — житейски просто расшифровал этот довод Бизунов. — А знают они, что многие колхозники получают за работу не только деньги, но и зерно, да сверх того и купить в хозяйстве по дешевой цене могут? Наверно, знают, только хитрят…

И все же, надо сказать, вести собственное хозяйство — дело не престижное, несмотря на целый ряд недавних постановлений партии и правительства в его защиту. Мы словно бы стыдимся его, забываем, что оно — неотъемлемая часть нашего быта, а животные потому и зовутся домашними, что живут при доме, рядом с человеком.

Вспоминая детство, я не могу припомнить счастливее минут, когда всей семьей ожидали появления на свет теленка. Отец и мать были ласковее, добрее, чем в будничной жизни, и казалось нам, они чуда ожидают. Ждали его и мы, ребята, уснуть не решаясь. И вот оно являлось! Почему–то всегда среди ночи. Его вносили из сарая на мешковине. Чудо в образе мокрого, беспомощного, живого теленочка, который скоро начнет устраивать для нас «концерты» и щекотно дышать нам в лицо, руки лизать шершавым языком.

И жаль, что в детских передачах по радио и телевидению, в фильмах и книгах, призванных воспитывать чувство любви к животным и трудолюбие, не решаемся (а может, забываем) рассказывать о таком добрейшем существе, как теленок, об уходе за домашними животными. Пусть не в домашнем хозяйстве, пусть на ферме! Нет, в почете оказались почему–то собаки да львы, живущие в квартирах. Держать их и холить заботливее, чем ребенка, стало даже престижно. И уже без стыда (с гордостью даже!) выбирают женщины в магазине самое свежее мясо, котлеты и сосиски — для собаки!

Нет, чувства наши к теленку были несравнимы с теми, что испытывали к собаке, хоть и была она верным стражем двора и неизменным участником всех наших походов в дальний лес, на речку, где много раз выручала — на дорогу к дому выводила. Совсем разные чувства испытывали мы к этим животным, хоть и были с малых лет воспитаны в презрении ко всякому виду личной собственности.

На людях нам было стыдно за родителей, никак не желавших избавиться от коровы, от огорода, а что еще хуже — от привычки продавать, вовсе не ради наживы, кое–какие продукты на базаре. Не знаю, чем бы мы питались в те голодные годы войны, не будь этой самой коровы и огорода. Мы не думали об этом. Одно твердо знали: наших родителей надо перевоспитывать.

И все же мы любили те счастливые минуты, когда ожидался приплод в этом отживающем хозяйстве. Только потом, через многие годы, отчетливо поняли: да это же в заботах о живности, в работе на огороде, на сенокосе формировались и крепли наши души, наши руки получали первые трудовые навыки. И до чего же был мудрым тот далекий предок, который посоветовал другому предку: «Держи гусей, чтобы и малым детям была забота». Совет этот, как нравственную заповедь, народ записал в пословицы. Потому что понимал: одними словами трудолюбия не привить, оно зарождается в посильном труде с малых лет на благо семьи и общества, на свое личное благо.

* * *

Не буду перечислять здесь экономические показатели хозяйства в Лучесе. Лишь оговорюсь, все отрасли в нем — прибыльные. Каждый работник, занятый в сельском хозяйстве, в среднем производит сейчас за год на семь с лишним тысяч рублей продукции, что на три тысячи больше, чем пять лет назад. В этом — рост урожайности всех без исключения культур и продуктивности животноводства. В этом — повышение производительности труда за счет внедрения механизации и совершенствования производства. Нет, не числом здесь берут, а действительно умением.

В хозяйстве произошло значительное омоложение, но не увеличение численности трудоспособных колхозников. Численность–то как раз с каждым годом уменьшается, и довольно заметно. Но не подумайте, что в город уезжают, нет, на пенсию выходят, а замещать их нет надобности — механизмы за них работают.

— Наверно, есть все же и такие, кто продал дом и уехал из села? — решил я уточнить, не поверив отчетным данным.

Посмотрел Сергей Иванович на специалистов колхозных, которые при разговоре присутствовали, спросил:

— Ну–ка, кто вспомнит, когда последний такой случай был у нас?..

Оказалось, давным–давно. Несколько лет назад бабуся одна к сыну снялась.

Ладно, поважнее вопрос не забыть бы задать.

— Численность трудоспособных колхозников уменьшается, их на сегодняшний день всего 307 человек. Это в хозяйстве, имеющем пять с лишним тысяч гектаров угодий, 1800 голов крупного рогатого скота, 1650 свиней, 2500 уток. Так?

— Так, — утвердительно кивнул председатель.

— Со всем этим вы управляетесь своими и только своими силами, даже в страду. Еще и соседям помогаете. Не за счет ли перегрузок все это, все той же работы от зари до зари?

— Нет, — категорически отверг председатель, — у нас рост производства продукции при одновременном уменьшении численности трудоспособных колхозников достигается не потом и кровью. Наоборот, с каждым годом труд наших колхозников все более облегчается, а зачастую он нормирован. Нормирован в любое время года, как, к примеру, у всех без исключения животноводов. Так что не городским типом строительства стирали мы различие между городом и селом, а условия труда стремимся сделать такими же. Ну, а за счет чего — вы видели уже. Внедрение новой технологии, — если она хорошая, конечно, и подходит для данных условий, — обязательно ведет пусть не к уменьшению численности работников, то к облегчению их труда. На сколько в прошлом году у нас стало меньше трудоспособных? — обратился председатель к экономистам. — На пятнадцать человек. А только в животноводстве сколько мы высвободили одним заходом? Тридцать четыре человека… Выходит, мы правильную политику ведем? — Сергей Иванович был явно доволен доводами, а еще больше — «правильной политикой», в основе которой научно–технический прогресс, а уж потом уменьшение численности работников.

— Значит, оттока у вас нет?

Тут уж и специалисты не смогли промолчать, доказывать начали:

— Кто ж уедет, если… — И с азартным прищелком стали загибаться пальцы, — если работа — по часам; если дом с удобствами; если в каждом дворе свое хозяйство; если в детском саду ребятишки бесплатно содержатся и питаются бесплатно; если интернатских школьников три раза в день бесплатно кормят, а домашние, чтобы родители не беспокоились, обедают бесплатно в колхозной столовой, да и едят не что останется, а специально для них приготовленное.

Я спросил:

— В интернате есть ребята и из соседних колхозов, они тоже на вашем содержании? Или родители, хозяйства за них платят?

Покачал головой председатель, отрицая.

— Нет, детей мы на своих и чужих не делим. Кто у нас, тот и наш.

Я спросил:

— Однако после школы ребята и у вас далеко не все остаются в селе?

— А разве в других местах уже нет нужды в рабочей силе? — вскинул голову председатель. — Зачем же мы их будем звать всем классом в колхоз, когда у нас надобности такой нет?..

Разговорился я с рядовой колхозницей. А она вдруг:

— А что это вы так допытываетесь? Или село наше не понравилось?

Вынужден был объясниться, село похвалить. Заулыбалась женщина:

— Хорошо у нас, особенно летом! А ребятишкам и вовсе рай, целыми днями в пруду. Это вам не в бассейне, тут ни хлорки, ни другой дезинфекции, тут родниковая водичка.

— Однако жалуются ребята, что плавательного бассейна в деревне нет, — вспомнил я слова председателя.

— Да тю-ю, — всплеснула она руками. — И кому он тут нужен? — Я промолчал. — Не иначе, лентяю какому–нибудь.

С одного на другое, о личном хозяйстве заговорили. Я уже ослабил внимание и поэтому лишь краем уха уловил, что она сравнила своего поросенка с колхозным, какой–то из них чище и круглее. Подумал, что своим хозяйством выхвалиться не утерпела. Ведь именно так и в фильмах, и в книгах многих подается, чтобы частнособственнические замашки обличить. Поэтому заступиться решил за колхоз: там тысяча шестьсот голов все же, а у нее один ненаглядный, хлебом, должно быть, кормленный.

— Хоть и тысяча шестьсот, а ни один домашний такого не видит, — стояла на своем женщина.

— Выходит, колхозные лучше?

— Я о чем и говорю, лежат чистенькие да кругленькие, прямо поросятки! А на коров посмотрите…

Все это было сказано с гордостью за свой колхоз, за все то, что и как делается в общественном хозяйстве.

Итак, я ехал сюда, в Лучесу, чтобы найти ответ на мучившие меня вопросы. Почему, почему, почему в одних селах (а речь, как помните, я вел о селе хорошем, благоустроенном, где крепкое хозяйство, где, казалось бы, решены все проблемы) молодежь садится на автобусы — и все до одного в город? Надеялся же колхоз на что–то, когда воздвигал из кирпича просторную среднюю школу с интернатом, новый клуб, быткомбинат, ясли и сад, когда ставили благоустроенные дома и асфальтировали улицы. Почему в Лучесе все иначе?

Хотелось, очень хотелось мне услышать от Сергея Ивановича ясный и четкий ответ: мол, вот и вот чем мы взяли. А он мне:

— Поехал я недавно отдыхать в санаторий. Хороший санаторий. Да ведь сидеть безвыходно в нем не будешь. Пошел я в одну сторону, до сельского магазина дотопал. Захожу, а в витрине коровья голова. Глаза у нее открыты, и прямо на меня смотрит. И рога вот текущие торчат… — председатель вскинул над головой обе руки, показал. — Не виноват я вроде, а все же неловко мне стало.

Перестал в ту сторону ходить. В другую пошел. Вижу, комплекс животноводческий начинали строить, а потом, не достроив, бросили. Все полынью поросло. Тоскливо и пусто мне сделалось, вернулся в хороший санаторий, собрал чемодан и домой уехал. Почему раньше времени? — опрашивают. А я и ответить–то толком не могу…

4. ПЛАН РАЗВИТИЯ

Шли не по–летнему затяжные дожди. Такие дожди творят беду не только на сенокосах, но и на сельских проселках — ни проехать, ни пройти. А я‑то надеялся не только в Лучесе побывать, но и по всему Починковскому району, по ближним и дальним хозяйствам поездить.

— А куда хотите, туда и проедем, — вдруг ответил секретарь райкома, едва я высказал свои пожелания. Обычно в таких случаях собеседник долго раздумывал, улыбался виновато: мол, и рады бы показать, да только не проехать туда, сухой погоды надо ждать. Поэтому и спросил:

— На вездеходе?

— Нет, на легковой машине. В любое хозяйство…

Николай Васильевич Жвац подвел меня к «Схеме дорожного строительства в районе». Точно такую же я буду встречать потом во многих других кабинетах не только в райкоме, но и в райисполкоме, в райсельхозуправлении. Утром будут показывать мне наш предстоящий маршрут, а вечером — путь, проделанный нами за день. И с гордостью будут добавлять:

— Вот эта дорога сократила время в пути от хозяйства до Починка на несколько часов. Раньше за полдня с трудом добирались, теперь — полчаса на автобусе… А когда соединим вот эту дорогу с этой, закольцуем их, то хозяйство приблизится к райцентру сразу на тридцать километров. Сейчас вон куда объезжать им приходится, а будет — вот, почти напрямую…

— И сколько вы всего построите дорог за пятилетку? — задал я вопрос заместителю председателя райисполкома, который вызвался повозить меня по району, хозяйства показать и дороги к ним. «А заодно и кое–какие дела решить на месте», — добавил Илья Самойлович Виткин.

— По нашим планам — 358 километров… Да почти столько же капитально отремонтируем.

— Справитесь?

— Вполне. В минувшей Пятилетке у нас похуже строительная база была, однако 263 километра дорог проложили. Из них 70 километров — с черным покрытием. В первую очередь к центральным усадьбам вели. В нынешнем году завершаем эту работу и переключаемся на внутрихозяйственную сеть.

— А как же вы координируете эту работу?

— У нас расписано все: где, когда и кто строит тот или иной объект. Вот…

И Илья Самойлович выложил на стол сброшюрованный в толстую книгу «Комплексный план развития сельского хозяйства района».

Документ этот как бы облек в плоть и кровь известное решение партии и правительства по развитию Нечерноземья, «заземлил» его, указав перспективу каждому конкретному хозяйству. И перспективу не декларированную, а основывающуюся на материальных вложениях.

В документе этом обстоятельная «раскладка» тех 132,5 миллиона рублей, которые выделяются району на пятилетку: на производственное и непроизводственное строительство в колхозах и совхозах, в том числе на возведение жилья, коммунальных и культурно–бытовых объектов.

В соответствии с этим всем предприятиям, обслуживающим сельское хозяйство, выданы конкретные задания: в каком хозяйстве или селе, что и к какому сроку сделать, что и когда должно сделать то или иное хозяйство своими силами, за счет государственных и собственных средств.

Нет, это не «сумма благих пожеланий», за что подвергались критике многие планы социально–экономического развития. И не сумма планов, разработанных в хозяйствах района. Это хорошо скоординированный план развития всех хозяйств, в разной степени нуждающихся в том или ином строительстве, в той или иной специализации и концентрации производства.

Сама жизнь натолкнула починковцев на верную мысль: даже научно обоснованные планы социально- экономического развития хозяйств страдают многими недостатками, если они не являются составной частью общего плана развития района. Дело в том, что многие вопросы, такие, как создание дорожной сети, организация автобусного сообщения, передвижных форм торговли, культурно–бытового обслуживания населения, можно решить только в масштабах района. Иными словами, система культурно–бытового обслуживания, например, может быть полноценной только лишь с учетом городской службы. Без этого, без учета и объединения усилий, трудно добиться даже в экономически сильном хозяйстве высокого уровня культурного и коммунально–бытового обслуживания жителей как крупных, так и малых сел.

В самом деле, даже в крупном селе невозможно построить сразу всю необходимую службу быта, автономную, обеспечивающую к тому же качественное обслуживание. Не строить же, к примеру, везде и всюду свои химчистки или ателье по ремонту электроаппаратуры, даже если речь идет о крупном селе. Для этого вполне достаточно комплексного приемного пункта, работник которого примет любой заказ, а службы, расположенные в городе, выполнят его и быстро и хорошо. Если, конечно, есть дороги и транспорт. Да и как обеспечить всеми этими услугами жителей малодворок, сселение которых завершится лишь через многие годы?

Есть мудрое выражение: в основе всякого крупного и важного дела должен лежать порядок. Во всех мелочах продуманный. Чтобы добиться именно такого положения, и был разработан комплексный план социально–экономического развития района.

Хочется здесь подчеркнуть, что в нем в первую очередь рассматриваются именно вопросы совершенствования сельскохозяйственного производства, повышения его эффективности. И это вполне правильно, это научно. Без развития производства не могут улучшаться, да еще коренным образом, жизненные условия человека. И не только в экономическом, материальном плане.

Нам долго казалось, да и сейчас еще частенько приходится слышать, что молодежь уходит из села только потому, что нет хорошего клуба. Думали: вот построим клуб — и проблема будет сразу же решена. Сейчас во многих селах построены не клубы — дворцы! Однако отток продолжается.

Асфальтом покрыли многие сельские улицы, городские светильники поставили вдоль тротуаров. В дома газ подвели и воду. Детские сады и ясли, просторные школы поставили. Бытовое обслуживание организовали, чтобы сельский житель не ездил за каждой мелочью в город. В хозяйствах Волновахского района Донецкой области, например, ввели даже бесплатное автобусное сообщение между бригадными селами и центральной усадьбой: в магазин, в школу, в контору — за считанные минуты по хорошим–то дорогам.

Не везде, конечно, так. Но сел таких уже немало. Они есть и на Смоленщине (к тому же и получше Лучесы), есть и в других районах и областях российского Нечерноземья, на Кубани, в Сибири, на Украине. Таких сел, которые краше городов–райцентров, не перечислить.

Да, именно так: и краше городов, и благоустроеннее своих местных «столиц» — райцентров. Уже не селу надо поспешать за городом, а городу догонять впору село, на что, конечно, в райцентрах обижаются. В ответ на эти обиды жители села еще и масла в огонь подливают: а переносите, мол, центр района к нам.

Однако сельская молодежь все же тянется «в столицу», пусть менее благоустроенную, пусть детские сады и школы там потеснее, и дворца такого нет. Тянется молодежь в центры потому, что условия труда там иные. Там по часам работа.

Но чтобы понять это, надо было все другие причины устранить, те причины, которые, как говорится, лежали на поверхности. Надо было сначала село перестроить. При этом лишь немногие хозяйственники сразу суть проблемы распознали. Среди них могу уверенно назвать Сергея Ивановича Бизунова. Перестраивая Лучесу, здесь и производство перестраивали, чтобы ручной труд устранить с полей и ферм, чтобы можно было перейти на сменную работу по часам.

Однако и в хорошем хозяйстве не все от хозяина зависит. Возьмем такой пример. Какая культура не дает прибыли, а то и убыточна для хозяйства? Любая, если она занимает малую площадь. Она не главная в структуре посевов, не она дает и основные доходы, даже если дает их. А отсюда и внимания ей меньше не только в хозяйстве, но и при распределении техники, удобрений. Отсюда именно она требует больших затрат ручного труда. Поэтому починковцы, к примеру, наметили сконцентрировать посевы льна в 12 колхозах и совхозах, где они займут от 11 до 17 процентов пашни, тогда как сейчас лен выращивают все 30 хозяйств района.

Для одних он стал до того прибыльным, что готовы только его и выращивать. Совхоз «Плосковский», к примеру, уже который год подряд по 700 гектаров (17 процентов пашни) отводит под лен, и особой беды с ним не знает. Потому что тут и техника, и специализированные звенья, и специалисты. В заботе лен. В результате каждый льняной гектар приносит хозяйству 1100–1150 рублей дохода. В Лучесе и того больше — 1300 рублей.

В других хозяйствах, где лен занимает каких–нибудь 80–100 гектаров, ни техники нужной нет (почти все работы приходится выполнять вручную), да и заинтересованности нет — основную прибыль ждут от других культур.

Такая же картина и с картофелем. Даже похуже, пожалуй. Все выращивают понемногу, у всех урожайность его низкая. Даже в передовых хозяйствах не превышает 155 центнеров с гектара. Значит, надо специализировать несколько хозяйств на выращивании семенного материала и все плантации закрепить за механизированными звеньями. Это позволит сажать только качественными сортовыми семенами, значительно повысить урожайность, снизить трудовые затраты и сократить сроки выкопки.

В комплексном плане так и записано.

Нужно сказать, что в правильно налаженном семеноводстве нуждаются не только картофелеводы. Это один из важнейших резервов повышения урожайности всех без исключения культур. Передовые хозяйства тем и берут, что имеют свои семенные поля и свои племенные фермы. А все другие? По разным причинам они «не доросли» до этого. К тому же и для передовых было бы лучше, если бы существовало межхозяйственное объединение по семеноводству зерновых.

Именно по такому пути и пошли в Починке. Головное хозяйство объединения выращивает семена, пять других размножают их и реализуют товарным хозяйствам. Уже выращивают, размножают и реализуют, начиная с первого года десятой пятилетки. Конечно, не все за счет семеноводства, но благодаря и ему район намечает увеличить урожайность зерновых за пятилетие на 5–6 центнеров.

* * *

Машина быстро катилась от села к селу, шурша мокрой щебенкой.

— Вот эту дорожку в прошлом году закончили, — комментировал по ходу Илья Самойлович. — А вот эту на днях сдали, поэтому обочины еще не успели зарасти. А вон бульдозеры полотно насыпают… И хлеба, смотрите, какие хлеба зреют!..

Да, урожай обещал быть хорошим. Густо и ярко цвел лен. Волновались на ветру седеющие ячмени. Наливала колос пшеница. Густые травы ложились под косами в тугие валки и пахли зеленью.

— Будем с хлебом! — с гордостью в голосе говорили земледельцы, лаская взглядом отяжелевшие поля.

— И с кормами будем! — добавляли животноводы, имея уже солидный запасец свежего, сочного силоса.

— А дожди? — спрашивал я. По всему было видно: год опять будет трудным.

— Дожди пока не помеха. До жатвы должно распогодиться. А сенаж, силос можно и в дождь закладывать, научились. Лишь бы руки были…

А вот рук–то зачастую и не хватает. Не механизмов, нет, механизмов сейчас в любом хозяйстве много всяких, даже часть из них простаивает на дворе. Механизаторов мало…

В поездках по району я обратил внимание вот на какое явление. Школы, а они в здешних селах почти все новые, с кабинетной системой обучения, имеют укомплектованные штаты учителей. Учителей с соответствующим специальным образованием. Нет нужды и в медицинских работниках даже в самых отдаленных селах. В детских дошкольных учреждениях тоже все нянечки и воспитательницы на месте. Большинство этих работников приехало сюда после училища, техникума или института. Больше половины из них — вчерашние горожане, впервые столкнувшиеся с сельским укладом жизни. И я привык уже слышать, что именно эти молодые специалисты и не задерживаются подолгу в селе: отработали положенный срок — и в город, на их место других присылают. Поэтому, хоть и укомплектованы школы, медпункты и детские сады, я все же спросил про текучесть, заранее предвидя ответ. Но ответ показался настолько для меня неожиданным, что я переспросил:

— Не уезжают? Оседают и живут?

— Обзаводятся семьей, а некоторые и хозяйством, живут, и уезжать не собираются…

При этом, в каком бы хозяйстве я ни спрашивал, говорили про хорошую школу, про новый медпункт и просторный детский сад, старались показать то, и другое, и третье. Действительно, все заново построенное, оснащенное современным оборудованием, благоустроенное. Или же строилось, оснащалось, благоустраивалось. Спрашивали с гордостью: можно в таких условиях работать? Соглашался: можно. Говорили и про то, что и учителя, и медики тут же обеспечиваются жильем: или отдельный дом с участком, или квартира в благоустроенном доме. Жилье есть, условия работы хорошие — чего ж не оставаться?

Все это: и просторные школы, и медпункты, и новые детские сады, и жилье для специалистов — строится строго по плану социально–экономического развития, в котором вся эта работа конкретизирована, расписана по хозяйствам и селам, по срокам и исполнителям. Осуществление этого плана уже дает свои результаты: текучки среди сельских учителей нет, люди с высшим педагогическим образованием живут в деревне и покидать ее не собираются. Это уже достижение. И немалое. Что и говорить, отличное подтверждение разумности плана.

Но в связи с этим я вот о чем задумался.

Люди с высшим образованием приезжают из города и остаются. А механизаторы, уроженцы здешних мест, покидают родную деревню, дом, в котором росли, поле, на котором работали деды и прадеды.

— Да, свои уезжают, — подтверждали с горечью все, с кем довелось встречаться.

Не странно ли? Может, для молодых специалистов — все блага, а молодым механизаторам никакого внимания?

— Да вы что? Много ли квартир нужно для тех же учителей? А строим–то мы теперь порядочно и даем в первую очередь тем, кто на тракторе, на ферме, в поле работает.

Во многих хозяйствах я спрашивал: мол, вот сегодня переехала к вам на жительство семья механизатора, когда вы сможете дать ей дом или квартиру?

— Сегодня и дадим.

— У вас есть свободное жилье?

— Есть.

— И подолгу пустует?

— Нет, оно не пустует. Приезжают — поселяем. А тем временем другой дом уже готов. Свободное жилье всегда нужно. При этом стараемся, чтобы оно было благоустроенным…

Только за пятилетие здесь намечается проложить, 186 километров водопроводных линий, подключить к ним 1094 квартиры. И еще, к 1980 году решено полностью завершить газификацию жилых домов на центральных усадьбах колхозов и совхозов района. Полностью! Это значит, что газовый огонек загорится почти в трех тысячах квартир, в которых пока еще не было газовых плит.

— Все эти виды благоустройства, как и улучшение бытового обслуживания, касаются жителей перспективных сел. А как чувствуют себя люди в малодворках? — Я задал этот вопрос потому, что знаю немало примеров, когда объявили деревню неперспективной — и забыли о ней. И люди, минуя центральную усадьбу хозяйства, где нет для них жилья, переселяются прямиком в город. А старики, которым некуда ехать, маются.

— Ясное дело, если на произвол судьбы их бросить, — согласился Илья Самойлович. И предложил: — Можем в Лучесу заехать, с людьми по этому поводу поговорить.

— В Лучесе я был.

— Можем в любом другом селе остановиться.

Заезжали, говорили. И всюду отвечали: ну как же стариков не переселять? И ссылались на план сселения малодворок, который в каждом хозяйстве есть. План этот — составная часть общего плана социально–экономического развития района. Раскрыл я его. Так… За пятилетие намечено переселить 84 деревеньки, в которых 633 двора. Все малодворки названы в нем поименно, какое хозяйство, куда и в каком году пятилетки переселить должно.

* * *

Смоленщина… Средняя полоса России. Всюду косогоры, перелески, сырые низины, тихие ручейки и речушки, от которых наплывают серые туманы, омывая сизыми росами нивы и деревни. Не увидишь на Смоленщине «удобных» земель: чтобы ровное поле до горизонта.

Редко увидишь и большую деревню, чтобы дворов двести — триста в ней, чтобы стояли они ровными улицами. По косогорам, излучинам и опушкам разбрелись избы, что стадо без присмотра, то кучно, то вроссыпь, где два–три десятка домов, а где и того меньше.

Так складывалось веками. Скудные суглинистые почвы, малые участки земли, пригодные под пашню, издревле диктовали крестьянину и формы расселения. Только малой деревней можно было прожить, прокормиться на этой земле: гектар–полтора пахотного клина терялся среди перелесков, заболоченных низин и прочих неудобий. Вот и селились «гнездами», за лесами, за болотами.

Когда «едоков» становилось больше, чем могла прокормить земля, часть семей уходила осваивать новые территории, переселялась в другие края. Самые решительные аж за Урал ехали. И опять зарождались хутора, деревеньки, обживались ранее не обжитые земли. Каждый новый пункт представлял здесь своего рода опорную точку, «аванпост» освоения обширных пространств необжитого края. Так появлялись новые деревни на степных просторах Оренбуржья, Алтая, Зауралья.

К переселению, а значит, и к постоянным изменениям расселения, побуждали и более сложные причины, которые диктовались сменой общественных формаций, развитием общественного строя и его производительных сил. Эти изменения сказывались на величине поселений, их числе и людности. Вспомним хотя бы так называемую столыпинскую аграрную реформу 1906 года, в ходе которой на свободные земли окраинных районов из центральных губерний переселилось более трех миллионов человек; около 1670 тысяч семей, вышедших из общин, поселились на хуторах и отрубах. А это значит, что избы и хаты, стоявшие в деревнях, вдруг сдвинулись с места, оторвались от соседских изгородей и плетней, рассредоточились по надельным участкам, образовав на обширных наших территориях сотни тысяч новых хуторов и крохотных деревенек.

Первые наиболее заметные изменения в доставшейся нам системе расселения произошли в годы коллективизации. Коллективное хозяйствование на земле, в отличие от единоличного, требовало концентрации сельского населения: жителей хуторов и малодворок перевозили в места сосредоточения трудовых коллективов — обратно в деревню.

В этот процесс жестоко вмешалась Великая Отечественная война. На Украине фашисты разрушили и сожгли 28000 сел, в Белоруссии — 9200 деревень, на территории оккупированных областей Российской Федерации гитлеровцы разорили и разграбили свыше 52800 колхозов и 860 совхозов.

Мы с вами хорошо знаем, что на фронтах, в оккупированных районах и на фашистской каторге погибло более двадцати миллионов человек. Знать–то знаем, но не всегда видим последствия этих потерь. Чтобы понять их, надо вспомнить, что на Смоленщине, например, численность населения за годы войны уменьшилась наполовину, а в некоторых ее районах осталась лишь пятая часть жителей. Урон ощущался не только там, где шли бои, но и в глубоком тылу. Из каждой деревни ушли на войну десятки, сотни мужчин, а вернулись единицы. Рождаемость в эти годы была очень низкой. В результате даже многолюдные деревни оказались после войны малолюдными, а малые поселения и вовсе обезлюдели, не имея сил на восстановление. И хотя человеку свойственно возвращаться на родное подворье, пусть даже на его месте осталось лишь пепелище, и возрождать его, однако война разбросала людей по разным краям, и поэтому многие хутора и деревни не возродились. Оставшиеся в них жители переселились «ближе к людям», в большие села, многие из которых, в результате разорения, превратились в малодворки.

Ныне на Смоленщине насчитывается свыше шести тысяч сел и деревень. Многие из них — малодворки, а то и однодворки, все больше стареющие, ветшающие. Люди покидают их, потому что не хочется жить на отшибе, едут туда, где лучше налажен труд и быт, где есть перспективы. Так что и будущее любого хозяйства во многом зависит от этого процесса, в общем–то закономерного, так как концентрация производства требует иного размещения поселений. Но этим процессом еще надо научиться управлять, регулировать его.

Тихие милые моему сердцу деревеньки. Вот в такой же, деревянной, разбежавшейся по зеленому склону, подпертой со всех сторон лесами и полями, работал и я когда–то. И казалось мне тогда, что именно она, эта немногодворная Лапышта, и есть центр мира, к ней леса приникли, поля к ее порогу легли и все проселочные дороги. Давно это было…

И леса, и поля, и проселочные дороги, разбитые тракторами, словно бы отстранились от деревеньки. А может это щербатая деревенька (там одного дома нет, там целого порядка, лишь деревья остались, что под окнами когда–то шумели), обиделась на все былое и теперь по–стариковски отрешенно смотрит на окружающий мир, далеко проглядываемый отсюда, с холма. Вон трактор работает в поле. Машина куда–то идет по проселку, переваливается, прогромыхивает на ухабах, грязью хлещется. Вон на ферму зеленую массу повезли. Все отсюда видно, хорошо видно. Только вот не узнает деревенька, кто там по проселку идет, кто на поле, прилегающем к ней, работает. Не узнает, потому что поля ее обрабатывать приезжают с центральной усадьбы, по ее проселкам и улицам ездят механизаторы, живущие на центральной усадьбе.

Встретится тракторист взглядом с деревенькой, подумает: ишь расселась, объезжай ее, вот зацеплю плугом и… Но, не додумав мысль свою, опять выпустит дворы из поля зрения, как предмет вовсе посторонний, случайный, не имеющий никакого отношения к его полю. Да, это его поле, за ним, за его звеном, закреплено. Правда, далековато оно от центральной усадьбы.

Владения здешних хозяйств такой же причудливой формы, как и эти самые поселения: то по реке узкой полосой петляют, копируя ее изгибы, то по склонам холмов. Иначе и быть не могло, потому что складывались хозяйства за счет слияния, присоединения то одной, то другой деревеньки с ее полями, растопыренными в разные стороны. Не до выпрямления границ было, не до компактности.

Вот и вытянулись нынешние владения того же «Красного добровольца» на 22 километра. Владения по нынешним меркам невелики, менее двух с половиной тысяч гектаров. Это значит, что средняя ширина владений немногим более километра. Ну, а в натуре и меньше бывает, а то и вовсе прерываются землями другого хозяйства. В таком положении все колхозы зоны, что затрудняет ведение хозяйства даже в крепких колхозах. Отсюда и опасения, что при ликвидации малодворок дальние от усадьбы земли окажутся без внимания, без ухода и будут заброшены. Опасения вполне обоснованные, если, конечно, и дальше сохранятся нынешние границы землепользования.

Странное дело, районная планировка, которая определила перспективные и неперспективные села, вовсе не коснулась той основы, без упорядочения которой невозможно правильно планировать размещение сел внутри хозяйства и района. Нет, частичным спрямлением землевладений дела тут не поправить. Пряма ли полоска, или еще и с углами, она все равно остается полоской, растянутой на 22 километра вдоль владений других хозяйств. А те точно так же растянуты и разбросаны, но во встречном направлении: дальние земли одного хозяйства находятся буквально под окнами у другого, вот и возят навстречу друг другу удобрения, технику гоняют, людей перебрасывают. А в результате и там и тут недосмотр, недобор, потери урожая, снижение эффективности труда.

Если еще несколько лет назад такая неупорядоченность как–то соответствовала форме расселения, сложилась на ее основе и была терпима, то сейчас, при нынешнем уровне развития хозяйств, все более склонных к специализации и концентрации производства, к ликвидации малодворок, сосредоточению населения на центральной усадьбе, подобное неудобство дает о себе знать все ощутимее, и не только в хозяйственной деятельности. Если малые участки земли, пригодные под пашню, издревле диктовали крестьянину–единоличнику и малые формы расселения, то теперь иная зависимость: укрупняющиеся поселения, слияние нескольких деревушек в одну большую требуют такого же укрупнения, упорядочения земельных массивов, приближения их к центральному поселку.

* * *

— Итак, в плане записано: построить 467 квартир для семей из малодворок, а переселить вы наметили побольше— 633 двора, — продолжал я изучать план социально–экономического развития района.

— Спрашиваете, не брошен ли кто на произвол судьбы? — откликнулся Илья Самойлович. — Нет, никто не брошен. А разница заключается в том, что 166 семей решили строить дома сами. С помощью колхоза или совхоза, конечно.

— А как воздействуете на руководителей хозяйств, отказывающихся стариков переселять?

Посмотрел на меня заместитель председателя райисполкома, плечами пожал:

— Не сталкивался с таким случаем… А вот как за стариками ходят, уговаривают переселиться — это слышал. Ведь жалобами донимают в основном из малодворок. Товары им надо привезти? Надо, даже если там один–два дома. Баллоны газовые?.. Телевизор починить?.. Значит, надо гнать машину, человека снаряжать. А по пути, смотришь, застряла или поломалась — выбыла на день машина, человек за день ничего не сделал. Так не лучше ли, прикидывает руководитель, дом построить и переселить?.. По этому пути и пошли у нас все хозяйства.

— И все же молодежь уходит.

— Некоторые остаются, и после армии возвращаются, но мало. Все еще сказывается инерция.

— А может, все еще отстает культурное обслуживание?

— Нет, не это…

Планом социально–экономического развития района намечается построить за годы пятилетки 10 домов культуры на 3070 мест, завершить централизацию государственных массовых библиотек в районе и охватить библиотечным обслуживанием 62 процента населения.

— Уже централизовали…

Здесь не названы еще искусственные пруды. Помните, как женщина в Лучесе сказала? «А ребятишкам и вовсе рай, целыми днями в пруду. Это вам не в бассейне, тут ни хлорки, ни другой дезинфекции, тут родниковая водичка». Да, тут и спорт, и отдых, и красота. Тут искупаться можно и позагорать, на берегу с удочкой посидеть и природой полюбоваться.

Что ни деревня здесь, то обязательно пруд, живописно огибающий деревню или расплескавшийся внутри ее, у дороги или в луговой тишине за околицей, за перелеском. А кое–где и вовсе каскад прудов. Приложил человек руки — и на месте оврагов, заросших дурными травами да крапивой, заплескались озера, окаймленные лугами и лесочками. В озерах карп жирует, а на камышовых островках дикие утки, вовсе не дичащиеся: с посвистом проносятся прямо над головой, озорно крякнув. Аисты по берегу погуливают, лягушек посматривают — живут на больших липах среди деревни, а за добычей сюда летят. Говорят, аисты в здешних местах поселились недавно, когда пруды построили. Одного я увидел рядом со стадом, в нескольких шагах от пастуха. Казалось, протяни пастух палку — и достанет. Но мысли такой у него не возникало и они стояли, посматривая друг на друга, будто спрашивая что, брат, скучновато одному? Потом пастух закурил, а аист начал прихорашиваться, намокшие перья чистить да распрямлять их клювом.

— Один почему–то. Обычно парой они, — проговорил Илья Самойлович.

— Может, ребятня?.. — Но не успел я договорить отчаянную мысль свою, как увидел и второго. Он стоял на бугорке и без всякой опаски наблюдал за мальчишками, что–то затеявшими на берегу пруда. Нет, он не остерегался их, они не гоняли, не обижали его ни за деревней у пруда, ни у гнезда в деревне.

— На сегодняшний день у нас по району уже построено 67 таких водоемов, — сообщил Илья Самойлович, работавший в этих краях сначала рядовым учителем, потом директором сельской школы, заведующим роно, а теперь вот уже несколько лет — заместителем председателя райисполкома. Поэтому знает район, как председатель колхоза свои поля: где и что находится, где и что строится, да и в каком состоянии стройка. И частенько мы не заезжали в правление, в контору, не искали руководителей хозяйства («А зачем людей от дела отвлекать?»), ехали сразу на ферму, на ту или иную стройку.

— В среднем если брать, — продолжал он, — то каждый пруд около четырех гектаров занимает… Те, что в нынешней пятилетке построим, побольше будут — еще 36 прудов, гектаров по десять каждый.

— И везде есть рыба?

— Почти что в каждом. Строим по проекту, одновременно с дорогой: где через овраг — там насыпь одновременно и плотиной служит. Так что и без затрат особых.

И действительно, наш путь много раз пролегал по насыпи вдоль пруда, обсаженного ивами, мимо рыбаков и стаек домашних уток и гусей.

— А цель какая? — спросил я Илью Самойловича.

— Ну как тут сказать… Природа, рыба, красота. Как говорится, где вода, там и жизнь.

— Не жалуются у вас подростки, у пруда сидя, что плавательных бассейнов нет в деревне?

Засмеялся Илья Самойлович:

— Случается…

Однако вернусь к причинам ухода из деревни. О заработках поговорим. На заработки в селе теперь разве только лентяй может пожаловаться. Но и он не жалуется. При мне зашли к председателю колхоза молодые супруги, из города приехавшие. Про квартиру спросили.

— Будет квартира, — ответил председатель.

Про заработки поинтересовались, если он слесарем пойдет, а она — дояркой. Ответил председатель ей:

— Кто плохо работает, то рублей 150 получает, а кто хорошо, то и 300, и 500 в месяц.

Улыбнулись супруги: мол, ничего себе. И оба подали заявления о приеме в члены колхоза.

Нет, председатель нисколько не «загнул», он назвал обычные средние заработки. Через день я разговаривал с дояркой, которая, случается, и по 700 рублей в месяц получает. Но доит она 100 коров. И на ферме с 4 утра до 11 часов ночи. За это время руками переносит до полутора тонн молока. Переносит пусть и не на большое расстояние, но все же и рукам и пояснице чувствительно. И так изо дня в день, без выходных и отгулов.

— Все бы хорошо, да трудно, — заключила она свой рассказ.

Эти слова напомнили мне другую встречу и сходный разговор — на юге Херсонской области, в Чулаковке. Давным–давно село это не пользуется шефской помощью. Помощью не пользуется, но и выходных дней не знает: ни в поле, ни на ферме. Туго и с отпусками.

Дело в том, что здесь интенсивное ведение хозяйства — на многих землях научились получать по два–три урожая в год, и не только кормовых культур, но и зерновых. Если в других местах вспахали по весне, посеяли, осенью убрали урожай — и все, то тут одно и то же поле за лето несколько раз вспашут, несколько раз посеют и уберут, чтобы осенью снова вспахать и посеять озимые. Не только рядовые хлеборобы, но, случается, и опытные агрономы устают от такой круговерти: то ли дело в северных районах, где один раз отсеялся — и все, а тут пашут да сеют, пашут да сеют, словно в один год сразу три втиснуты. Хоть до моря тридцать минут езды и у многих есть мотоциклы и машины, однако за лето все, бывает, ни разу не искупается человек.

А село, надо сказать, красивое. Есть в нем все, что нужно человеку: и лучший в районе Дом культуры с вращающейся сценой (так что и театральные коллективы приезжают сюда частенько), и музыкальная школа, и просторная средняя школа, и светлый детский комбинат, и не менее уютный Дом для престарелых, и филиал службы быта, почти все улицы покрыты асфальтом, озеленены и освещены. Так что нет вроде бы причин, которые обычно побуждают к миграции, к поискам лучшего.

В Чулаковке остаются многие выпускники школы, в село возвращаются парни из армии, приезжают на постоянное жительство из западных трудоизбыточных областей. Есть каждый год пополнение, и немалое. Но я бы пошел против истины, если бы добавил к этому фразу, которая так и просится: мол, никто из села не уезжает и не думает уезжать. Уезжают, и не только на учебу, не только после школы, и переселенцы не все оседают, хотя и дают им ключи от отдельного дома в день приезда: приехал — поселяйся, живи, работай. Работы хватает, заработки хорошие. Но нет свободной минуты для отдыха, особенно у животноводов. Труд «от зари до зари» утомляет людей, даже влюбленных в свое село.

Вот и собеседница моя, увлеченно рассказывавшая о родной своей Чулаковке, вдруг вздохнула, словно что–то неприятное вспомнила, и сказала:

— Жизнь–то нынче хорошая. А вот, видно, дурная такая натура: наелись, напились, теперь и понежиться захотелось. Хочется пожить так, как в городе, чтобы работать по часам, чтобы отработал свое и — бултых в море. — И попросила меня: — Так что при случае, если встретишься с каким большим начальником, который планы утверждает, то скажи ему: по–городскому, мол, им дюже жить хочется. И еще скажи, что дома в планах своих может оставлять деревенские, но чтобы в них не только на ночлег люди возвертались.

Не тут ли, не в условиях ли труда кроется главная причина продолжающегося оттока? Спросил об этом у председателя, которому только что два заявления о приеме в колхоз супруги вручили. Правда, едва супруги за порог, вошла другая пара — с заявлением об уходе из колхоза.

— Так оно и есть, — проговорил задумчиво председатель, — чем меньше людей, тем больше у них нагрузка. А чем больше нагрузка, тем меньше согласных нести ее. Стараемся переложить тяжесть на плечи машин и механизмов, да все как–то неловко получается. То вовремя переложить не успеваем, то механизмы капризничают: одно не так спроектировали, другое не так смонтировали, третье вовсе противоречит той технологии, какая предусмотрена проектом. И на всех фермах, введенных в строй всего лишь год–два назад, можно видеть, как местные умельцы что–нибудь переделывают, выламывают, упрощают, иначе доярки отказываются работать, а коровы — давать молоко.

В поездке по району я всюду натыкался на «демонтаж» привязного устройства на фермах. Не знаю, как его назвали конструкторы и проектировщики. Это своего рода автоматические клешни, охватывающие коровью шею наподобие хомутов, выполненных из металла. По идее они должны работать так: когда надо выпустить коров на прогулку или выпас, доярка нажимает кнопку — и все эти клешни раздвинутся, коровы освобождены. А как их «привязать», когда они с прогулки вернутся? По той же идее все стадо должно разойтись по стойлам, каждая корова сунуть голову в эти клешни — и доярке остается лишь нажать кнопку, чтобы все хомуты «засупонились». Но так как сами коровы не снабжены пока еще автоматическим устройством, то исполнение вроде бы несложных движений проходит без должного автоматизма, а то и вовсе отказываются исполнять. И приходится не всех разом, а каждую корову в отдельности понуждать в клешню голову сунуть, потом засупонить, но уже не с помощью кнопки, а обрывком проволоки. Однако операция эта не под силу женским рукам, надо на открутку и закрутку звать мужчин, у которых тоже не очень проворно это дело получается.

Надоело животноводам вот так «запрягать» и «распрягать» коров, развернули повсюду борьбу за ликвидацию привязного автоматического устройства. И я уже знал: где с фермы доносятся громкие выражения в адрес «шибко ученых людей», там идет реконструкция — оборудуют стойла обычными привязными цепочками. Несколько раз и мне доставалось: мол, одни изобретают и диссертации на этом защищают, другие пишут и хвалят, не имея должного понятия о том, что хвалят. Поэтому обстоятельного разговора на фермах не получалось.

Почти в каждом хозяйстве реконструируются или строятся новые фермы. И всюду, как ни странно, проектировщики «ведут поиск», всюду строят и гадают: получится или не получится? Чаще всего — не получается.

По этому поводу один председатель колхоза спрашивал:

— Скажите, зачем в каждом хозяйстве выдумывать велосипед? Сейчас ведь как: сколько новых комплексов, столько и разных технологий…

— Я слышал другое: сколько ученых, столько и технологий.

— Так оно и есть… Однако колхозы — не опытный полигон. Спрашивается, почему бы не унифицировать и сами комплексы, и их оснастку? С поправками, конечно, на толщину стен для холодных и южных зон…

Помолчал председатель, вздохнул, добавил:

— Думаю, можно. А что нужно, так в том и сомнений нет. И тогда изготовление и начинку комплексов можно поставить на поток. Прекратятся великие мучения хозяйственников. Собирай — и только. Надо уму–разуму поучиться? — поезжай к соседу, у которого комплекс уже действует. А то сейчас и поучиться не знаешь куда кинуться, у всех все по–разному. У всех — уникальное, в единственном роде. Одно только роднит всех — продуктивность и производительность труда не хотят повышаться. Повышаются убытки и себестоимость…

А все это происходит потому, что уникальное, сложное оборудование, каким ныне начиняются громоздкие животноводческие строения из железа и бетона, напоминающие ангары в аэропортах, ведет к повышению стоимости объекта. И делается это не без умысла. Как известно, чем дороже объект, тем большую мзду получает проектная организация на положенные ей проценты от общей стоимости данного сооружения.

— Не только проектная организация, — поправил меня председатель. — Мы ломаем голову над тем, чтобы оборудование на ферме поставить проще, дешевле. У Сельхозтехники обратная выгода — чем дороже и сложнее оборудование, тем больше можно взять денег с хозяйства за монтаж, а потом и за эксплуатацию.

Вывод здесь напрашивается один. Чтобы не появлялись громоздкие животноводческие фермы с сложным уникальным оборудованием, чтобы проектировщики и подрядчики не стремились к удорожанию, а были заинтересованы в экономичных решениях, кто–то должен в корне изменить и оплату. А одновременно не лишним было бы установить (именно для проектировщиков!) и предельные лимиты расхода металла, цемента и других материалов на одно скотоместо. Слишком уж дорого обходится оно сейчас и все дорожает.

Дело осложняется еще и тем, что ни проектировщики, ни утверждавшие проект не несут никакой ответственности за работу своего изделия, которое, как выразился тот же председатель, «не летит». Построили, сдали — и все, можно за диссертацию садиться. А доводить до ума вынуждены сами животноводы. Доводят годами.

И везде слышал: мол, у Бизунова и в этом лучше всех. Не стал мудрить, за модой гнаться. Строит себе обычные коровники на 200 голов каждый, оснащает их проверенным оборудованием, а в целом — тот же крупный комплекс получился. Да еще какой комплекс!

Согласен. Однако думается, еще лучше сделали в другом, тоже знаменитом смоленском колхозе имени Радищева, где председательствует (четверть века!) Иван Антонович Денисенков. Множество хозяйств объехал он «в поисках простоты», как выразился председатель, по крупицам собирая лучшее, что видел. Собирал и думал: по какому пути пойти? Строить новый комплекс или реконструировать существующие помещения? Надо сказать, в колхозной кассе денег хватило бы и на новое строительство. Находился и подрядчик, готовый взяться за сооружение комплекса. Однако колхозные специалисты склонились к реконструкции. Во–первых, если многие скотные дворы и устарели, то не сами помещения, а технология, принятая в них. Во–вторых, на новое строительство потребуется несколько лет, тогда как реконструкцию можно провести значительно быстрее, с меньшими затратами сил и средств.

Так решили, так и сделали. Сделали за два пастбищных периода: коровы — на выпас, строители — за реконструкцию ферм, чтобы успеть до возвращения скота в стойла. И успели. Все шестнадцать дворов (коровников и телятников) были полностью реконструированы за два лета.

Все работы по реконструкции выполняли своими силами, затратив на это всего 200 тысяч рублей. Расходы небольшие, посильные любому хозяйству, а эффект получили значительный. На фермах, где раньше содержалось 1400 коров, теперь размещается 2000. Было занято 70 доярок, сейчас, при увеличившемся поголовье, работают 30. Никаких других обязанностей, кроме доения, у них теперь нет. Как нет на фермах и ручных работ.

Что же было сделано в ходе реконструкции? Все коровники оборудовали комбинированными боксами — это позволило увеличить вместимость ферм. Коров в боксах не привязывают, потому что выйти из стойла они могут лишь пятясь назад. Значит, вполне достаточно перекрыть за ней стойло веревкой или цепочкой с крючочком на конце. Минутное дело — и все стойла «на замке». Открываются они с такой же быстротой, без всяких осложнений. И, что немаловажно, в стойлах этих, несмотря на плотность содержания, коровы не беспокоят друг друга ни во время отдыха, ни при кормлении.

Доение на крупных фермах производится в доильном зале или в молокопровод. В небольших коровниках — в передвижной, установленный на тележке герметичный бак, к которому с помощью шлангов подключаются сразу несколько доильных аппаратов. Так что и на малых фермах от доярки если и требуются какие–то дополнительные физические усилия, то лишь на перемещение бака по проходу и на весы, которые установлены в этом же помещении.

И всюду, на всех без исключения фермах, навоз удаляют бульдозером, навешенным на трактор Т-25. Просто и надежно. И все скребковые транспортеры, которые раньше не успевали ремонтировать, из помещений убрали. Лотки, по которым двигались транспортеры, расширили на ширину тракторной колеи. Теперь один механизатор удаляет навоз за пределы фермы, тут же грузит его на тележку и отвозит на поле в бурты. Он же доставляет и солому для подстилки. Чисто на фермах, чисто вокруг ферм, весь навоз на полях, где по весне и осенью разбрасывают его и запахивают.

Вот и получается: фермы активно «работают» на повышение плодородия пашни. И с уборкой навоза никаких проблем, из–за которых мучаются, головы ломают во многих хозяйствах. (Как говорится, не было проблемы, так создали ее. А создав, годами бьемся над ее решением, часто — безуспешно).

Приехали как–то ученые в Никольское — на центральную усадьбу колхоза имени Радищева. Походили по фермам и сказали строго:

— Тракторное удаление навоза имеет огромный недостаток…

Колхозные специалисты удивились: который год применяют эту технологию, а недостатка не замечали.

— Фермы загазовываются выхлопными газами, — закончили мысль свою ученые люди, занимающиеся проектированием животноводческих помещений.

Не шутят ли? Нет, ученые не шутили, говорили вполне серьезно. Тогда им показали на вытяжные отдушины в крышах, на входные двери, которые открываются при выталкивании навоза, сказали, что трактор работает в коровнике не постоянно, а всего лишь несколько минут (долго ли ему выгрести навоз по гладкому зацементированному лотку). Нет, гости стояли на своем. Тогда Иван Антонович, нарушив закон гостеприимства, показал им на дверь: «Не придумывайте ерунды».

А через некоторое время колхоз заказал проект, теперь уже на новый комплекс — два коровника по 600 голов в каждом. И в задании на проектирование заложил, естественно, технологию, проверенную на практике и хорошо себя зарекомендовавшую (содержание коров в комбинированных боксах, раздача кормов кормораздатчиками, удаление навоза бульдозерами). Однако проектировщики ответили категорическим отказом. Пришлось председателю «пробивать», ходить по различным инстанциям. И все для того, чтобы новый комплекс обошелся дешевле, а работать в нем было бы удобнее, легче.

«Простота», которую упорно искал и нашел Денисенков, обернулась высокой эффективностью.

Но что же мешает добиваться этого другим?

Конечно, колхоз имени Радищева — хозяйство крепкое. Здесь своими силами могут построить что угодно: и денег хватает, и рабочих рук. В Лучесе, как уже говорилось, тоже неплохо приноровились. Приехал студенческий строительный отряд, за месяц–полтора поставил еще один коровник — и до следующего лета, до следующего приезда. Ну, а как быть тем хозяйствам, где нет такой прочной базы, а объекты заложены крупные, которые не завершить ни за лето, ни за год?

Нужно сказать, в Починковском районе хорошо подготовились к строительству на селе, к освоению тех средств, которые выделило государство на развитие Нечерноземья. Есть межколхозная ПМК, есть и ПМК управления Смоленсксельстрой. И все же только с дорожным строительством хозяйства не знают особых забот: дорожники прокладывают новые трассы, они же и ремонтируют их. А вот животноводческие помещения и жилье колхозы и совхозы вынуждены частенько возводить хозяйственным способом. И это при наличии в районе двух строительных организаций.

Мне довелось присутствовать на районной планерке строителей. Все районное руководство было на ней, из областных строительных организаций приехали ответственные работники. Сдерживались поначалу в выражениях, — не хотелось при постороннем человеке изливать все свои беды, нужды, недостатки. Но когда речь о кирпиче зашла — грянул самый настоящий бой между районными и областными руководителями. Районщики грозились применить власть и запретить вывоз кирпича за пределы района («Завод–то наш!»). Представитель области упрекал их в местничестве («Не только вам кирпич нужен»), но никакой добавки не обещал. На этой «линии огня» стоял директор местного кирпичного завода и, склонив голову, просил дать ему пять человек. Ну, не пять, а хотя бы троих здоровых ребят, которые согласились бы поработать на выгрузке кирпича из печи и получать за это не менее трехсот рублей в месяц. Только троих — и завод увеличит сменное производство на несколько тысяч штук кирпича, недостающих району. Договорились (а на планерке присутствовали и представители студенческих строительных отрядов), что к печам станут студенты.

Вот и выходит, району недостает всего трех человек, чтобы полнее обеспечивать строительство в колхозах кирпичом. Завод есть, сырья сколько угодно, но уходят от печей на пенсию старые кадры, а желающих занять их действительно горячее место нет. Я имею в виду не только место у печей кирпичного завода. Такая же картина и на многих других строительных предприятиях, во всех строительных организациях.

А может, замена заменой, но надо скорее реконструировать сельские заводики, совершенствовать производство того же кирпича битума, столярных изделий и прочего?

Спросите любого хозяйственника: в чем он нуждается сегодня больше всего? В строительных материалах и в строителях, скажет он в первую очередь. И тут же пожалуется, как это сделал один мой собеседник.

— Что–нибудь дельное задумаешь, пойдешь по начальству. «О, хорошо! Делай!» — «Но как, чем, где достать?» Улыбаются: мол, достанешь — будешь молодцом, не достанешь — тоже ладно…

Ну, а что ему мешает, нашему хозяйственнику? Надо сказать, хозяйственник ныне опытный, хорошо знающий свое дело — как правило, институт окончил. Так что и руководить умеет, и считать, и наперед загадывать.

А мешает опять же излишнее администрирование. В плане развития сельского хозяйства района, например, записано: «Ежегодно увеличивать число высокопородных коров на 6 %. Интенсивно выбраковывать низкопородное и малопродуктивное поголовье». И хозяйства выбраковывают. Но сдать на мясокомбинат не могут. Это не во власти председателя колхоза и директора совхоза. Не может распорядиться даже районное руководство. Вот и критикуй после этого «районщиков».

Мне показывали акты выбраковки тех коров, которые по старости или болезни давно перестали доиться. Показывали на Смоленщине, в Башкирии, в Сибири. Чем же примечательны эти акты, составленные специалистами хозяйства? Печатью. Она красовалась рядом с подписью руководящего работника областного управления сельского хозяйства, начертавшего одно–единственное слово: «Разрешаю». Это значило, что область разрешила хозяйству, после долгих хождений и просьб, сдать «поименно» указанных в акте выбракованных коров на мясокомбинат, а мясокомбинат получил право принять их. Если же акт вернется из области без этой печати и подписи, то хозяйство будет кормить недойных коров еще несколько месяцев. А не разрешили сдать их потому, что кроме плана производства и продажи молока существует еще и план поголовья скота, который и понуждает областных руководителей вмешиваться в деятельность хозяйств, понимая, конечно, что такое вмешательство сдерживает рост продуктивности стада.

И набирается таких жирующих коровушек где полторы, а где и две тысячи на район. Не единицы, не сотни, а тысячи! Месяцами стоит это огромное стадо на фермах: пьют, едят, требуют ухода, а молока — ни литра. Выполняют единственную роль — числятся в поголовье, снижать которое нельзя. Смотришь на такое и диву даешься: до чего же живуч формализм! Для него существует лишь один резон — внешнее благополучие.

Вот и вернулся к тому, с чего начал, — к планированию. Вернее, собеседники каждый раз возвращали меня. И их доводы чуть не дословно совпадали с размышлениями, изложенными в письме, которое лежало у меня в портфеле и, казалось мне, все время «говорило». Пришло оно от Александра Васильевича Перевалова, председателя сибирского колхоза, проработавшего на этой труднейшей должности более четверти века. Тоже с 53‑го!

Рассказывал председатель, что поля колхоза «Путь Ленина» сплошь у тайги отвоеваны не в такие уж давние времена, а некоторые — и совсем недавно. И хотя отступила тайга, покорившись человеку, однако и после отступления все еще «леший камнями в отместку кидается». Их столько бывает тут накидано, что пашни не видно. Вот и приходится каждый год снова и снова выходить, всем миром на сбор выпаханных камней, иначе не заделать семена в почву, не получить хорошего урожая. Горы камней высятся по кромке каждого поля, тысячи тонн. Так что есть чем дороги бутить, не жалко и с соседями поделиться.

И вот на такой пашне, к тому же на пашне с вечно мерзлой основой, где «июнь — еще не лето, июль — уже не лето», получают в среднем по 20 центнеров пшеницы с гектара, а в благоприятные годы — и по 32 центнера. Урожаи если не рекордные, то на уровне передовых хозяйств области, находящихся в несравнимо лучших климатических условиях. С этой же пашни ежегодно получают такое количество кормов, какого хватает для долгой зимовки 2650 голов крупного рогатого скота, в том числе более 800 коров, от которых надаивают в среднем по 2400 килограммов молока, а молодняк каждые сутки нагуливает по 534 грамма мяса.

И все же достижения эти (так считает сам председатель!) ниже собственных возможностей. Почему? Отвечая на этот вопрос, Перевалов пишет:

«Не должно быть такого положения, когда район дает указание хозяйству (а району — область), сколько сеять, и когда начинать сев, когда к уборке приступать, сколько иметь скота, кормов и какова должна быть продуктивность. При таком положении, противоречащем решениям партии, разрушается инициатива снизу. Руководители, специалисты и колхозники превращаются из творческих работников в исполнителей, не всегда старательных. Однако спроса с них за провал учинить нельзя — они не сами творили, они выполняли «рекомендации». Если же все–таки спрашивают, то на столе появляется заявление об уходе».

И предлагает доводить до хозяйств на каждый год план производства товарной продукции не от достигнутого уровня в хозяйстве, а на гектар условной пашни, исходя из ее экономической оценки. Там, где еще нет земельного кадастра, определять эту величину по средним показателям, достигнутым хозяйствами зоны или района за минувшее пятилетие.

Отсюда и минеральные удобрения распределять бы не поровну всем хозяйствам, а по фактическому количеству товарной продукции с гектара условной пашни. Продал больше продукции — получил удобрений больше. В этом случае государство (интересы которого надо учитывать в первую очередь) дает столько, сколько оно получило, а хозяйство получает столько удобрений, сколько необходимо на восстановление затраченного плодородия почвы.

«Да и подоходный налог надо бы брать не так, как он берется сегодня: чем больше производишь продукции, чем выше рентабельность, тем больше подоходный налог. Получается что–то вроде штрафа за хорошую работу. Хозяйства, работающие плохо, имеющие небольшие доходы, не платят государству ни копейки, они освобождены от этого налога. Нет, колхозам и совхозам государство дало землю, за землю и должно взыскивать, тем самым понуждать нас, хозяйственников, более эффективно использовать каждый гектар пашни…»

С этим предложением А. В. Перевалов обращался в Министерство финансов СССР. Ответ, поступивший ему, председатель приложил к письму. Вот он:

«Размер доходов колхозов зависит от целого ряда факторов. В значительной мере уровень доходности определяется квалификацией руководящих кадров, их умением организовать производство. Однако нельзя забывать и о таких важных факторах, как почвенно–климатические условия, техническая вооруженность, специализация производства, различный уровень товарности хозяйства».

Читал я эти доводы и подмывало меня сказать товарищу, подписавшему ответ: да, забывать о почвенно–климатических условиях никак нельзя хотя бы потому, что ответ этот адресовался специалистам, работающим не на Кубани, а в зоне вечной мерзлоты, и ссылка на благоприятные природные условия не улыбку у них вызовет, а досаду и сомнения. Тут уж каждый подумает: да, в начислении налогов что–то, видно, не так. Пожалуй, прав Перевалов: величина налога, как и плана производства, должна определяться плодородием земли.

Однако вернусь к письму председателя.

«Все это повысит творческую активность и заинтересованность в дальнейшем развитии хозяйства каждого его работника. Это поможет изыскать новые резервы имеющихся возможностей роста производства продукции. Это подтянет отстающих, заинтересует передовиков, поможет добиться общего подъема сельского хозяйства. Гектар земли раскроет свои потенциальные возможности сполна, хотя, как видите, капитальные вложения при этом могут и не возрастать».

— Правильно председатель мыслит, — согласились в Починковском районном управлении сельского хозяйства. Услышал я это согласие и обрадовался: где как, а тут, в Починке, где разработан такой обстоятельный план социально–экономического развития, дело доведут до конца и будут планировать производство товарной продукции, а не гектары. Обрадовался и не уловил какой–то отрешенной иронии в голосе.

— Однако, скажите, нам–то как быть, районщикам?.. Говорите, руководить?… Помогать хозяйствам словом и; делом?.. Все правильно. А вы когда–нибудь были в нашем здании во время составления планов? Почти каждый председатель того же самого требует. Он нам: «Мне скот надо обеспечить кормами, поэтому площадь зерновых уменьшайте». Мы ему: «Не можем». Он нам: «Я же вам говорю, план по производству товарной продукции мы принимаем и выполним его за счет повышения урожайности». Мы ему: «Что хочешь делай, а посевная площадь должна быть вот такой». Он нам: «Хорошо, я отчитаюсь, а посею меньше». Хлопнешь его по плечу: иди. Иди, дорогой наш хозяин земли, ты же знаешь, что и нам, району, точно так же погектарный план доводят, вот мы и разверстываем его…

Спрашивал я у многих председателей: мол, и как же выкручиваетесь? Улыбаются в ответ…

5. НИ В СЕЛЕ СЕЛИФАН…

Показывая Лучесу, Сергей Иванович Бизунов проронил однажды такую фразу:

— Как видишь, нечем нам похвалиться. Нет ни одной многоэтажки.

Сказал он это вовсе не для того, чтобы в «отсталости» своей признаться или отослать меня в те хозяйства, где есть эти модные ныне деревенские многоэтажки. Скорее, чтобы в споре с человеком, видевшим многие экспериментальные села, проверить самого себя, свою «линию». Так оно и оказалось. Признался председатель, что отстоял Лучесу от нашествия многоэтажек не без сомнений. Да это и понятно. Будучи расчетливым хозяином, Бизунов не мог не прислушаться к доводам сторонников многоквартирной застройки: жилье в таких домах обходится дешевле. А это такой туз, против которого и выставить–то нечего.

Нельзя сбрасывать со счетов и такую силу, как общественное мнение. Помните, с каким восторгом отзывались еще недавно о деревенских многоэтажках? Едва заходила речь о застройке села, тут же на первый план

выступали многоэтажные дома. Именно они преобладали в проектах, они красовались на газетных и журнальных снимках, в кадрах телевизионных передач, олицетворяя собой не только новь села, но и его будущее. Эта линия поддерживалась и пропагандировалась в первую очередь специалистами, я имею в виду проектировщиков, архитекторов и строителей.

Хорошо, мол, что в домах этих полное благоустройство — как в городе. Да, с этим спорить не приходится — конечно, хорошо, когда быт человека благоустроен.

Хорошо, дескать, что ради этого пошли на скученность домов и теперь в селе нет ни сараев, ни приусадебных участков — чисто. Но… в этом можно бы и усомниться, людей поспрашивать, да и самому подумать, а для этого надо было забыть хоть на время, что ты горожанин и посмотреть на это с точки зрения сельского жителя.

Хорошо, утверждали, что крестьянин отказался от живности и заниматься ею не хочет. Но тут авторам следовало бы уточнить: не хочет или не может? Авторы не сомневались, поэтому уточнять, спрашивать не собирались, так как именно это и выбило бы их из проторенной колеи, а значит, потребовало бы от них добросовестного анализа, физических и нравственных усилий. Нет уж, хорошо, да и все тут. К чему, мол, сомнения и осложнения. Очень хотелось им, чтобы не было сомнений и у жителей этих самых сел, перестроенных на городской лад: живут люди в селе, но ничего сельского нет. Однако это тоже вроде бы хорошо: все, различие ликвидировано.

Радовались и сами новоселы: ни забот, ни хлопот в таком доме, не надо ни топливо заготавливать, ни по хозяйству хлопотать. Как в городе! Отработал в поле или на ферме, вернулся домой и — отдыхай, в телевизор глядючи. Радость эта была понятна — переселялись в дома городского типа не из палат каменных — из завалюх, да и, как правило, не местные жители, а приезжие из дальних деревень, отрезанных бездорожьем, из дальних областей. Так что для них это переселение — ближе к городу, к центру, на пути к которому оказалось не просто свободное жилье, а жилье городского типа, и дают его без всяких там очередей. Нет ни сарая, ни огорода при доме? Ну и что? Зачем на новом–то месте закабалять себя хозяйством? Ну его. Человеку, оторвавшемуся от родной земли и отчего дома, утратившему родственные и соседские связи, не хотелось обретать какие–то новые привязанности. Да и зачем ему, при казенной–то квартире, пускать корни, рвать которые, он это знает по себе, все же тяжко…

И стоят многоквартирные дома — ни кустика, ни былинки вокруг. Как на выгоне, все вытолочено.

Подобную картину я наблюдал во многих селах, где многоэтажки стоят, а в них обитают жильцы, освобожденные от личных забот–хлопот по дому и хозяйству. Словно нет ни рук у людей, ни души, ни свойственной человеку тяги в земле покопаться, весной деревце посадить, чтобы дом свой, двор украсить. Чем же занимаются они в свободное время?

— А кто чем, — ответила учительница, с которой я разговорился, стоя у многоэтажки. — Мужчины в домино рубятся, женщины — в карты. Дети без всякого дела ходят–бродят по двору–пустырю, оглушенные ревом магнитофонным и криками из окон. Скучно всем и тяжко, особенно старикам и детям, когда нет никакого дела, когда у ребят целыми днями лишь беготня, у стариков — пересуды да ругань, до того налаются, что аж жалко и стыдно за род человеческий. Мальчишкам тоже хочется чего–нибудь такого, что освежит ощущения, взбодрит обмякшие мышцы души и тела. Они не научились созиданию (ни грядку не довелось вскопать, ни дерево вырастить, ни дом, калитку вместе с отцом починить), их тянет к разрушению всего, что поддается ломке: игровых площадок, для них же построенных, перил в подъездах, деревьев, колхозом высаженных, чтобы им же было где в тень спрятаться…

Заговорил я об отдыхе с председателем, с согласия которого настроили в селе многоэтажки. А он мне:

— С этим отдыхом прямо беда какая–то. Что ни сделаешь — тут же поломают все, покорежат. Аж смотреть страшно. Да что же это такое с ними делается? Неужели это безделье и праздность вытворяют с ними такое? Наверно. Других причин не вижу. Да это и понятно, при сплошном отдыхе кто же не заскучает? А нахулиганит — и вроде бы порыв души проявил…

Был май, и поэтому я спросил юного жителя деревенской многоэтажки:

— Ты слышал, как поют соловьи?

— У нас их нет, а по радио слышал…

Ушам своим не поверил я, у другого спросил. Он то же самое ответил. Да как же так?! В ста шагах от домов, в зарослях за околицей всю ночь заливались соловьи, а мальчишки их только по радио слышали?

— Да ведь им теперь нужды нет ни поздно ложиться, ни на заре вставать — вот и просыпают все на свете, — объяснила учительница.

На заре действительно вставать им нет нужды, спят. Однако по вечерам, успел заметить я, расходиться с улицы не торопятся, до позднего поздна у подъездов горланят.

Соловьи за околицей уже вовсю пели, заливались, перекликались. Правда, иногда словно бы вздрагивали от ребячьих вскриков, сбивались с лада и голоса. Нет, не могли их услышать ребята в этом гаме. Да они и не прислушивались. Они были глухи ко всему, что происходило в природе.

Спросил я Василия Макаровича Чердинцева, знаменитого оренбургского комбайнера, Героя Социалистического Труда, лауреата Государственной премии СССР, какие картины детства воскрешает он в памяти чаще всего.

— Ранние утренники, туман, сизая от росы трава — и мы, босоногие мальчишки, выгоняем коров за околицу. Идешь, а за тобой след по росной траве…

— Вспоминается как тяжкая обязанность?

— В десять лет обязанность действительно нелегкая. Но хорошо, что она была. Иначе многое не увидел бы, не узнал, не услышал. — Помолчал, потом добавил: — И сейчас люблю вставать на зорьке, по двору похожу, по саду, а уж потом — в поле.

По двору, по саду Василий Макарович не бесцельно ходит, а дело какое–нибудь делает. Все здесь, в оренбургском селе Сакмара: и дом, и сад, и надворные постройки — он своими руками поставил, благоустроил, выходил. Так что забот и самому и детям хватает, особенно когда все бытовые удобства, как говорится, во дворе.

Зачем ему, занятому человеку, эти хлопоты–заботы? Зачем ему, при его–то заработках, личное подсобное хозяйство? Пора бы уже и отдохнуть, пожить в свое удовольствие в благоустроенной квартире городского типа. Сказал Василию Макаровичу об этом.

— За что же вы меня так наказать хотите? — пошутил он, улыбнувшись. И покачал головой: — Нет, крестьянин я, на земле работаю, на земле и жить, детей растить хочу…

Их у него пятеро. Всех пятерых отцовские уроки привели в сельскохозяйственный институт, отцовское поле стало родным для них полем.

Ладно, думаю, приведу ему, механизатору, самому занятому в селе человеку, вот какой довод — я его от районных работников частенько слышал: Мол, все это хорошо, только где время найти тому же трактористу или комбайнеру заниматься садом, огородом?

— А он что, только на порог и, не раздеваясь, спать падает? — поинтересовался Чердинцев. — Наверно, пыль с одежды стряхнуть, сполоснуться и поужинать все же находит время?.. Тогда это лучше в саду проделать, на свежем воздухе, а не в душной комнате. Можно тут же под яблоней и на раскладушку упасть.

Однако вернусь к жителям многоэтажек.

Пожив вот так, между небом и землей, нарадовавшись беззаботному своему жительству и утомившись бездельем, одни мечтать начинают об отдельном домике с участком, где можно выйти в сад, где отдохнуть можно и себя занять, где старикам и детям будет какая–то забота. Другие все настойчивее подумывают: если уж в многоэтажке жить, то лучше в городе. Работа там по часам и выходные все твои. И уезжают.

Так что, по существу, дома эти — как временное жилье: приехали постояльцы, пожили — и подались в иные края, если лучшего жилья не нашлось. На их место другие приезжают. Но, как правило, не переселенцы из города, на что сторонники многоэтажек надеялись, а уехавшие из дальних сел, из дальних хозяйств, где и без того рук не хватало, а теперь, значит, еще один трактор или комбайн остался без механизатора, а коровы — без доярки.

Что ж, говорят, эти люди из сельского хозяйства не выбыли и какая, мол, разница, где пользу они будут приносить. Эта ложная теория рождена руководителями таких «выманивающих» хозяйств для успокоения совести, «для отбрехивания», как выразился Бизунов.

Текут, текут кадры, ничем к месту не привязанные: ни домом, ни садом, ни личным хозяйством. Ну, а казенную типовую квартиру можно получить и в другом месте.

Все так, соглашаются теперь и проектировщики и хозяйственники, возводившие многоэтажки в селах, — люди хотят жить в отдельных домах, и закрепляются в них лучше. Но и экономику нельзя забывать: квадратный метр жилой площади в пятиэтажном доме, к примеру, процентов на тридцать пять дешевле, чем в одноэтажном.

Допустим, что дешевле. Но выгоднее ли? Не превратится ли через десяток лет «временное жилье», капитально построенное, в пустующее? Практика, опыт многих колхозов показывает: для хозяйства и государства выгоднее строить индивидуальные дома.

* * *

Частенько Лучесу тоже называют селом городского типа. Коммунальное снабжение здесь на уровне города: в домах газовые плиты, отопительные радиаторы, водопровод на кухне, есть даже ванны. Правда, централизовано здесь только водоснабжение. И дома не многоэтажные, а индивидуальные, с приусадебными участками. Все до одного прячутся в садах и белоствольных березках.

Нет, не городского, а санаторного типа село. И не случайно, когда Лучесу показали по телевидению, то за один только год в село пришло около двух тысяч писем с просьбой принять в колхоз. Писали из сел и городов, из ближних и дальних областей страны. Не взяли почти никого, хоть и продолжали строить, и была возможность заполучить дополнительную рабочую силу. Но порешили, что делать этого не нужно. Переселяли своих — из малодворок. Переселяли даже тех, кто уже не мог работать. Как же было оставить их на многие годы неблагоустроенной жизни в малодворках? Это же они, всю свою жизнь проработавшие в родном колхозе, вынесли на своих плечах все тяготы становления хозяйства.

Знал я, что во многих хозяйствах, получивших возможность строить жилье, распахнули двери новых квартир и домов в первую очередь для тех, кто со стороны ехал, то есть из ближних и дальних колхозов, где условии пока еще похуже. Их и поселяли. А свои оставались жить как и жили — в неперспективных малодворках, подлежащих сселению.

Спросил я у председателя «Красного добровольца», оставшегося без молодежи:

— Вы переселяли из своих малодворок?

— Нет, — ответил Васильев. — Нет никакого резона тащить стариков на центральную усадьбу.

— Но в них же не только старики живут, есть еще и трудоспособные?

— В новые дома мы только приезжих поселяем.

— Оседают?

Махнул рукой председатель.

Спросил о том же у Сергея Ивановича Бизунова:

— Вы и стариков немощных из малодворок переселяете?

— А как же?

— Даже если они ни дня в колхозе не смогут отработать?

— Не отработают, так добрыми словами отблагодарят. Дадим им дом, переехать поможем, с некоторых и платы за все это не возьмем.

— Словами, пусть и добрыми, урожай не вырастишь…

— А мы разве только ради урожая живем? Сдается мне, что еще о людях заботиться входит в нашу задачу, обо всех, кто в колхозной усадьбе живет, о старом и малом. Чтобы не сказал старый, что он, отдавший колхозу всю свою жизнь, теперь никому не нужен. Чтобы малому не запала обида на колхоз.

Однако к экономике вернемся. Говорят и пишут: да, хороша усадебная застройка, но многоэтажная экономичнее — экономится земля, удешевляется прокладка коммуникаций. Экономичнее? Это с какого боку посчитать.

Да, экономичнее, если все затраты по перестройке взвалить на плечи хозяйства и государства. Да, при индивидуальной застройке увеличиваются затраты на прокладку коммуникаций. Но и только! Главные же расходы на жилищное строительство возвращаются в кассу хозяйства: приобретая дом в личную собственность, семья выплачивает его стоимость в рассрочку, чего не сделаешь при многоэтажной застройке. Там все эти затраты до копеечки — на возведение, на последующее содержание и ремонт жилья — ложатся на плечи хозяйства или государства. А в хозяйстве, как и в государстве, нет бездонного денежного мешка: кончились средства — и строительство заглохло.

— Колхоз наш, получая обратно затраченную сумму, имеет возможность ежегодно вводить по 10–12 новых домов. А при надобности — и больше. При этом все время будем строить дома по новым, более современным проектам. Ведь не секрет же, что многие кирпичные дома, построенные не так давно — в пятидесятые годы, сегодня безнадежно устарели, не привлекают взгляда, хоть и добротные…

Как видим, безвозвратными в этом случае остаются лишь затраты на коммуникации.

Но тут напрашивается другой вопрос. А нужно ли в селе прокладывать такие же коммуникации, какие есть в городе? Давайте заглянем на несколько лет вперед. Не окажутся ли они через 30–40 лет таким же анахронизмом, как для нас сейчас керосиновая лампа, которая 40 лет назад освещала многие наши избы? Скорее всего, так и случится. Уже сейчас не только в городах, но и в некоторых селах газовые плиты вытесняются электрическими, в домах ставятся водяные котлы с электрообогревом, и уже сейчас довольно экономичные.

Недавно председатель колхоза со Львовщины не без гордости рассказывал, что никогда не поменяет свой дом в селе на городскую квартиру: и просторно, и ванна, туалет есть, потолки выше, отопление — электрическое. Нужна вода — нажал на кнопку, и вода есть. В ванну пошел — тоже электричество воду нагреет. Из дома выйдешь — сад. Так что все бытовые вопросы решены лучше, чем в городе.

Не к тому ли идет, что через несколько лет, когда подключим к дому единый энерговвод, электроэнергия «отменит» все эти тепло– и прочие трассы? Значит, не будет тогда иметь никакого значения даже самое сверхпросторное расположение домов.

Но это будет через несколько лет. А что делать сейчас?

Ответ на этот вопрос дает сама жизнь. Уже сегодня во многих селах можно встретить «буровых дел мастеров», подряжающихся пробивать скважины во дворах, а то и прямо в доме. До самых дальних сибирских деревень уже дошли эти мастера. Не только пески и глины проходят бурами они, но и вечную мерзлоту пронзают. В Баяндаевском районе Иркутской области (это один из самых холодных районов Сибири, здесь холоднее, чем в зоне БАМа) я заехал в село Васильевск, зашел к председателю колхоза. Слышу, рокочет бензопила в огороде за двором.

— Скважину бурят, — ответил Александр Васильевич Перевалов.

— Работники комбината бытового обслуживания?

— Нет, — отвечает, — частники предлагают свои услуги.

Подхожу к мастеру, спрашиваю, сколько возьмет за работу. Мастер оказался человеком открытым, словоохотливым, и мы разговорились. Дешевле двухсот рублей, как он сказал, делать скважину не возьмется, потому что вечную мерзлоту пробивать надо, а она хуже плитняка, под которым и залегает водоносный слой. Это восемь — десять метров. Значит, трубу надо иметь на один–два метра больше, чтобы вывод был с краном. Насос ставит электрический, но чаще ручной, собственной работы. И показал мне его. Действительно, самоделка из труб разного сечения, любой слесарь может сделать в любой колхозной мастерской.

Потом я спросил председателя про надежность такого сооружения.

— А можно сказать, вечное: трубы не разморозятся, улицы не надо перекапывать, чтобы водопровод проложить, не надо и водонапорную башню сооружать.

— И дешево, — добавил я.

— Если бы это дело организация какая–нибудь взяла в свои руки, то еще дешевле обходилось бы, рублей пятьдесят на двор.

Итак, вода есть. Есть газ в баллонах, подвоз которых наладить легче и дешевле, чем тянуть сеть. Есть водонагревательные колонки, которые охотно покупают сельские жители, когда они есть в продаже. Во всяком случае, наладить производство таких колонок и небольших электронасосов опять же дешевле, чем снимать с родных мест жителей тех сел, которые пусть и утратили свое экономическое значение, но могли бы существовать еще многие десятилетия.

— И даже дешевле самых коротких инженерных коммуникаций, — уточнил Александр Васильевич Перевалов, отдавший немало сил, чтобы село Васильевск, дальше которого тайга на сотни километров, и без многоэтажек было уютным и устроенным.

Наши с ним мнения на этот счет совпадали: нет, не перспективно стремиться делать все как в городе, без учета специфики села, в котором труд, быт, культура, общение иные, чем в городе. Не хуже, в данном случае, а именно иные. И чтобы по уровню жизни оно не отличалось от города и даже имело преимущества, вовсе не нужно слепо переносить городские атрибуты.

Однако любой честный человек, отстаивая ту или иную позицию, должен сомневаться в своей правоте, а сомневаясь, вдумчиво выслушивать доводы «за» и «против». И анализировать, искать. Вот поэтому, отстаивая усадебную застройку, я при каждой поездке — на Украину ли ехал, или в Белоруссию, в Сибирь или в районы российского Нечерноземья, — стремился попасть в село экспериментальной застройки: вдруг да где–нибудь увижу такое, в котором и многоэтажки вписались не только в пейзаж, но и в сельский быт. Так что показательных сел видел немало, в том числе и знаменитых, но знакомство с жизнью в них все больше укрепляло меня в убеждении: человек без подворья — что дерево без корней

* * *

Спросил я у местного шофера, который вез меня из райцентра в экспериментальное село, чем, по его мнению, отличается оно от обычного.

— Тем, что в нем никто ничего для себя не делает, — ответил он с усмешкой. И добавил: — Говорят, больше таких сел строить не будут

— Это кто же говорил? — Подобное утверждение я уже слышал, бывая в некоторых других похожих селах, однако толкового ответа так и не добился.

— Наши, кто пожил на всем готовом.

— Интересно, что же это им не понравилось.

— Скука одолела.

Не буду передавать весь наш разговор, скажу лишь, что подобные мысли высказывали и многие другие: рядовые колхозники, инженеры, учителя. Одни утверждали, что «больше таких сел строить не будут», другие спрашивали: «Правда ли?..» И все говорили: «Скучно».

А если взять и усомниться? Скучно в селе, в котором быт полностью благоустроен? Где в каждом доме канализация, центральное отопление, холодная и горячая вода? Человек избавлен от великого множества деревенских забот: ни о ремонте дома не думает, ни о его озеленении — придут и сделают все другие, за колхозный счет. Не надо в огороде копаться, не надо скотину поить, кормить, так как избавлен и от огорода и от скотины. Не о такой ли жизни люди мечтают? Пока лишь мечтают. Да не в каждом городе вот так обустроено, чтобы никаких тебе забот.

— В том–то и дело, — отвечал мой собеседник, — избавившись от многих домашних забот, человек, привыкший беспокоиться, оказался словно бы в невесомости. Чувство такое зародилось после того, как начало угасать радостное сознание, что дело это приняло хороший оборот и не требует никакого личного участия, личной активности: все за тебя продумано, расчерчено и расписано. Захотел, к примеру, кто–то куст сирени посадить под окном (любит человек ее), а ему говорят: нельзя, тут другое дерево намечено, такое, чтобы не кустилось и дом не затеняло. Скучно.

— Да, но в селе есть новый Дом культуры, даже просторней, чем нужно. Каждый скучающий может не одно, а два места занять. Может стать участником художественной самодеятельности: петь, плясать, играть в спектаклях.

— Может, но не хочет. Ему кажется, что это дело тоже не его, а чье–то чужое, специально назначенных лиц, которые и должны развлекать.

Далее собеседник рассуждал так.

Хорошо, если вечером интересный фильм, пусть и старый, тогда человек помечтает, развеселится или подумает. А нет хорошего, примет и плохой, волей–неволей посмотрит (в который раз!) про драки и убийства. Словом, отдохнет так, как прикажут афиши и работники кинопроката, не балующие селянина новыми фильмами.

Но и это — если он минует торговый центр и дойдет до храма культуры. Дело в том, что проектировщики в самом центре села торговые точки расположили, чтобы именно они взгляд привлекали, пусть даже на другом конце улицы человек стоит. Дом культуры хоть и рядом, но в сторонке; чтобы увидеть его, надо к торговому ряду приблизиться. Может, конечно, и миновать его, и дойти, если не перехватят скучающие товарищи, знающие фильм наизусть, и не повлекут к поступкам вполне самостоятельным, в столовую или к кому–нибудь домой. Здесь он удовлетворит собственные свои желания, будет пить, есть и говорить все, что его «душе» угодно, без помех и принуждения. Здесь он может быть самим собой, иметь и высказывать свои мысли, то есть вести себя вполне самостоятельно и независимо, и никто не вправе потребовать от него говорить или молчать. Ощутив себя самого, отвергнув чужие мнения и интересы, может в любое время встать и уйти домой. Однако торопиться нет нужды, дома жена, которой вовсе не нравится ни подобная самостоятельность мужа, ни такой вид отдыха.

Она, освободившись от повседневных забот по уходу за живностью, огородом, избавившись от топки печей и от коромысла, и конечно же возрадовавшись от уймы свободного времени, ухватила в руки тряпки и носилась с ними во двор, по пути пересчитывая ступени и дивясь мудрости архитекторов, сотворивших многоэтажные дома. Так постепенно каждодневное мытье полов, выбивание дорожек и бегание к торговому центру снова заполнили все ее свободное время, укороченное крепким сном намаявшегося человека. Здесь, у торговых точек, она узнавала уйму интересных и вполне доступных пониманию новостей, которые вызывали в голове неподготовленного слушателя полнейший сумбур, путаницу.

Именно эта путаница и приводила потом к скандалам с соседями, живущими точно в таких же типовых домах и так же заполняющих свободное свое время. А так как окна этих домов смотрят в широкое поле, откуда ветерок доносит привычные запахи земли, а иногда и мычание колхозных коров, то жена, встречая развеселого мужа своего, нет–нет да и взгрустнет. Вот, мол, был огород, была живность во дворе, и веселее было, на душе мягче, муж от дома, от семьи не отбивался.

Отдохнувший муж, выслушивая ругань жены, тоже вспоминал недавнее прошлое. И рисовалась ему такая картина…

Вышел он из дому покурить. Постоял во дворе, прислушался. Тишина кругом. Но тишина не пустая, не мертвая, она полна едва различимыми звуками и запахами. Так что это вовсе и не тишина, а покой. Улеглась, должно быть, корова в сарае и теперь дремлет, вздыхая шумно: подоена, накормлена, отдыхает. Завозились куры на насесте, зашебуршали: какая–то молодка чуть не свалилась спросонья, вот и переполошила всех. «Курка и есть курка, дурья башка, спать как следует не может». Эта мысль, явно направленная против жены, которая никак не соглашалась «изничтожить» кур, расшевелила в его душе желание что–нибудь сделать. Он обошел двор, поднял и снес в угол лопату, убрал с верстака инструмент, оставленный ребятами, приблизился к сараю, недавно переложенному заново. Хорошо, тепло теперь корове. Не удержался, открыл дверь, чтобы удостовериться, так ли ей хорошо и тепло, как ему думается. Корова уже знала, должно быть, что это хозяин ее по двору ходит, лежала спокойно, без настороженности. Он почесал ее, потом присел на корточки, и она дохнула ему в лицо таким ласковым парным теплом, от которого в душе его стало сладко и покойно.

Возвращаясь в избу, он, умаявшийся за день, думал иногда (нужно же утомленному человеку подумать!): «Что и говорить, хлопотно с хозяйством». Однако такая мысль не побуждала его к определенному решению, а тем более действию. Думал так только потому, что устал. Постепенно слово «хлопотно» стало заменяться другими, вычитанными в газетах. «Что и говорить, много времени отнимает хозяйство», — думал он теперь. Но дальше этого не шел и пришел бы нескоро, если бы дело не приняло «хороший оборот», то есть если бы проектировщики не предоставили ему возможность ничего не делать и не изъяли из его сознания потребность личного участия.

Правда, помехой в раскрепощенном его досуге оставался еще огород за селом, куда на часок не пойдешь, смысла нет, а надолго не всякий день выберешься. И он перестал ходить туда, считая, что дело это «себе дороже», так как идти надо мимо торгового центра, где можно и застрять. Рассудил, что в этом вопросе творцы «хорошего оборота» допустили непоследовательность, а может, и уступку, чтобы не ошарашивать сразу полной свободой от крестьянских забот и обязанностей.

Справедливости ради надо сказать, что поначалу радовались переменам, соглашались с тем, что писали о них и говорили. Но когда нарадовались вволю, нагрелись у батарей, накупались в ваннах, отдохнули от хлопот по хозяйству, то затосковали. В квартире вечером сидеть — скука. По улице пройтись — всей–то улицы теперь несколько шагов, километра со всеми поворотами не находишь. Не город и не село, а хутор какой–то с десятью высотными дворами. Непутеха и есть непутеха.

Выйдет человек на улицу, посидит у подъезда на скамеечке, побалагурит о чем придется, сны порасскажет, обсудит ученые трактаты и статьи, в которых он, житель показательного села, с разных сторон рассматривался, да и решит:

— Все так, ни приусадебных участков не имеем, ни живности. Как хошь тут рассуждай: или не хотим, или не можем…

— Вот так, — закончил мой собеседник свое повествование. — Хлопотно было, зато весело. А как домашних забот не стало, то и скучно человеку. Да и то сказать, не будешь же каждый вечер в кино да в кино, в кино да в кино или на концерты. Надо и отдохнуть, иначе ошалеешь. Взять меня хотя бы. Сколько раз садился за книгу, читаю, а сам о чем–нибудь постороннем думаю: кто там по улице пошел и куда он так спешит, может, в магазине что хорошее продают? Не вытерпишь, пойдешь. Если и не купишь ничего, то набалакаешься вволю. А вечером сяду читать — засыпаю тут же. Утром начну вспоминать прочитанное — ну ни слова не могу припомнить, то ли заспал, то ли балабон такой, с детства не приученный к умственному делу. Вот и выходит, что такому человеку, как я, никак нельзя без живности, о которой заботился бы, ласку к ней проявлял и сам от этого добрее бы становился, получал бы, так сказать, размягчение своим чувствам…

И неожиданно добавил:

— Вот тебе и сбылась, как говорится, сказка.

— Какая сказка?

— А вот какая. Пришел мужик однажды в боярские палаты, глядь — постеля пуховая. Вот бы, молвит, мне так пожить, год бы проспал, ни рукой, ни ногой не шевельнул. Услышал боярин эти слова и говорит: будь по–твоему, вались в эту самую постелю и спи, о еде не беспокойся, мои слуги напоят тебя и накормят, так что тебе и вставать не придется. Проспишь таким манером год, большим начальником тебя сделаю. А если нет, если елозить начнешь, то велю на каторжные работы сослать.

Эка, думает мужик, запугать чем решил работника: бездельем да сном! В хоромах да в пуховой–то постели! Отродясь, должно быть, не живал боярин в крестьянской избенке, потому и дивно ему такое желание. Ладно. Лег мужик. Спит день, спит два и три. А на четвертый зуд по всему телу, словно не пуховик под ним, а ржаное остье. Однако уговор помнит, лежит: не этакое вытерпливал.

Лежит дальше. Окна ставнями затворены, не поймешь, день ли на дворе, или ночь: спи в свое удовольствие. Но не тут–то было, не спится, хоть ты лопни, будто и не работал до упаду никогда.

Лежит с закрытыми глазами, а сам думает: косу бы в руки сейчас или топор, вот уж размялся бы. А размяться ему до нетерпежу хотелось, потому что бока затекли и спина онемела, до бесчувствия дело дошло. Эдак и обезножеть можно, рук лишиться, — думает мужик.

А позади–то всего неделя, а может, две. Впереди, считай, непочатый год сна при всех тебе, как теперь бы сказали, городских удобствах. Однако взглянул он вперед — и заплакал: ради чего же это гублю я себя? Ни света белого, ни ночи темной не знаю, не пашу, не сею, а лежнем лежу, ем, как малое дите, — из ложечки да песни слухаю, какие, значит, самодеятельный дворовый хор исполняет в соседней зале. Уж у него ли не голосище, не глотка ли? Так ли спел бы?

Ну, ладно, думает дальше, вылежу я год, а поднимусь ли, сумею ли дело какое делать, детей своих на путь–дорогу наставлять? Языком–то, будь он неладен, немного наделаешь да наставишь. Нет, пожалуй, вставать надо и на каторжные работы идти.

И слез с кровати. Спрашивает у боярина: как, мол, ты–то жизнь такую терпишь? А боярин смеется. Привычка, говорит, на такую жизнь нужна. Вот если бы ты, говорит, вытерпел, то уж детки твои без всяких на то усилий способны были бы спать и ничего не делать. И отпустил его на все четыре стороны…

* * *

Сторонники многоэтажек называли мне все новые адреса. Чаще других упоминалось село Дайнава в Литовской ССР. Говорили и писали: оно может служить образцом и в застройке и в создании условий ведения личного подсобного хозяйства.

В Дайнаву я попал вместе с участниками семинара, съехавшимися из разных зон страны, чтобы ознакомиться с опытом жилищного строительства в Литве. Заметить хочу: показать это знаменитое село хозяева почему–то не собирались. Но все же уступили общему нашему желанию.

Мы увидели село, глядя на которое все восторженно ахали. Стоят чистенькие, облицованные плиткой двух и трехэтажные дома, чисто и у домов, цветники вдоль асфальтированных дорожек, за околицей индивидуальные сады, в садах грядки с разной зеленью, сараи для скота тоже за околицей. Ни одна дверь у подъезда не оторвана и даже не обшарпана. Ни одна скамеечка не поломана. Ни одна клумба не потоптана и не ободрана — цветы цветут. И деревья не измученные, не чахлые, а в сочной густой листве.

Выслушав наши восторги, Станиславас Науялис, которому в облака воспарить бы от гордости за сделанное, умолчать бы о тех недостатках, которых ни один из участников семинара не обнаружил, показал нам на новую улицу индивидуальных домов.

— В проекте ни этих домов, ни этой улицы не было. Однако жизнь заставила внести коррективы: многоквартирное жилье в селе, даже полностью благоустроенное и просторное, не устраивает сельского жителя. Если, конечно, он собирается жить здесь не временно.

И добавил вовсе неожиданно:

— На примере этого эксперимента мы убедились — так застраивать села нельзя. Нельзя лишать человека удобного жилья, каким является отдельный дом, неразумно удалять от дома приусадебный участок и необходимые надворные постройки.

Нет, убедились в этом литовские специалисты не после июля 1978 года, когда партийный Пленум четко и ясно предостерег от чрезмерного увлечения многоэтажной застройкой сел, отдав предпочтение домам усадебного типа. После июльских решений даже ярые сторонники сельских многоэтажек (до этого они анафеме готовы были предать всякого, кто выступал против них) вдруг осознали свою ошибку и начали основательно поругивать то, что сами недавно проповедовали, пропагандировали, внедряли и насаждали всеми силами. Поэтому уточнить хочу, в Дайнаву мы заехали летом 1977 года, когда многоэтажные села еще оберегались от всякой критики, а усадебная застройка была вне закона, продиктованного Госгражданстроем.

Так что читатель поймет всю необычность ситуации и нашу реакцию на слова Науялиса. Признаться, я уже слышал такое суждение, но слышал только от сельских жителей, и ни разу от тех, кто ведал, руководил перестройкой села. Получалось так: те, для кого строили, — сопротивлялись, а кто строил, были убеждены, что они благодетельствуют.

Я сказал Станиславасу про похвальные отзывы о Дайнаве, которые мне доводилось слышать от специалистов в других республиках и областях. Напомнил и о премиях, полученных архитекторами, по проектам которых строилась Дайнава.

— Знаю, слышал и читал. Однако у нас сложилось на этот счет иное мнение: если мы хотим закрепить людей в селе, то и строить дома должны лучше, чем в городе. А лучшим может быть только отдельный дом с приусадебным участком. Поэтому в Литве вы нигде больше не увидите села, подобного Дайнаве.

Теперь хочу представить Станиславаса Науялиса. Он заместитель начальника управления Министерства сельского хозяйства Литовской ССР. Того управления,

сотрудники которого ведают обновлением литовского села: руководят переселением из хуторов в поселки, занимаются организацией сельских жилищно–строительных кооперативов, держат в своих руках все индивидуальное жилищное строительство. И делают все это, как о том свидетельствует практика, толково, по–хозяйски, со знанием дела и жизни, увлеченно, с высоким чувством ответственности, меры и красоты, с пониманием интересов сельских жителей.

Нет, я имею в виду не какое–нибудь одно село, на застройку и благоустройство которого не поскупились. Речь я веду о селах, которые можно назвать обычными, так как каждое из них — это одна из 1150 центральных усадеб колхозов и совхозов республики.

Например, побывав в селе Моседис Скуодасского района, я считал, что побывал в сказке. Однако вскоре меня разочаровали, сказав, что Моседис действительно красивое село, но есть села и получше. И начали перечислять их, загибая пальцы сначала на одной руке, а потом и на другой.

— Ну, а Лабунава, к примеру, что в Кедайнском районе, или Запишкис, Рокай в Каунасском? — спросил я. Села эти в любом другом районе страны были бы образцовыми как по застройке, так и по их благоустройству.

— А таких и вовсе сотни можно назвать, — ответили мне. И в этом ответе не было преувеличения.

Недавно я проехал по дорогам Литвы более тысячи километров. И не увидел ни одного старого села. Дело в том, что еще лет пятнадцать назад больших деревень здесь почти не было, преобладали хутора. А хутор — это одна–две избы среди поля, на взгорке, у лесной опушки. До 1967 года, например, в республике насчитывалось 260 тысяч таких хуторских поселений. Немало их и сейчас. Но многих уже нет — хуторяне переселяются на центральные усадьбы колхозов и совхозов, где и строятся. Как правило, ставят новые дома, просторные, со всеми удобствами. Хуторские избы, даже самые добротные, по сравнению с ними кажутся убогими, годными лишь для Музея быта, созданного в Литве очень и очень своевременно.

Растут, застраиваются небольшие деревни. А застраиваясь, обновляются, разрастаются в большие и красивые села, в которых ежегодно ставится 6–7 тысяч домов. Дома кирпичные или щитовые, но облицованные силикатным кирпичом. Так что литовские села сегодня — чаще всего белокаменные, в зелени садов и деревьев. Села ухоженные, чистые, улицы многих из них напоминают аллею заповедника, где нет никаких загородок, но где сорить, по газонам ходить, а тем более цветы рвать строго–настрого запрещается. Запрещается не табличками, а совестью человеческой. Не случайно же в Моседис каждую весну прилетают гнездиться и выводить потомство дикие утки, белые и черные лебеди. И гнездятся в самом центре села. Утки — в домике на берегу декоративного прудика, для красоты созданного у колхозной конторы. Нет, прудик этот, как и утиные гнездовья, не отгорожен от прохожих. Подходи, смотри, можешь покормить уток и даже погладить их при этом. Это диких–то! Лебеди плавают на большом пруду у старой мельницы, переоборудованной под уютный ресторан. Плавают вовсе не прячась, не шарахаясь от человека. Привыкли, что здесь они в полной безопасности.

— В нынешнем году черных лебедей почему–то меньше прилетело, — сказал председатель колхоза. Сказал тем тоном, каким говорят председатели о неурожае или ином каком бедствии.

Ходили мы по чистым улицам, любовались дворами, отгороженными от улицы, от дороги и тротуара лишь декоративными кустиками, деревьями или валунами, над украшением которых потрудился самый искусный художник — природа. За кустами, деревьями или валунами — декоративный дворик с лужайками и цветниками, с родничком посреди лужайки или крохотным бассейном между камней. Дворик этот перед домом (так во многих литовских селах) не для огородных грядок — для красоты.

Я спрашивал:

— Но ведь дворик этот — часть приусадебного участка, который хозяин вправе картофелем занять? Как: вы этому препятствуете?

— Никак не препятствуем, — отвечали в разных селах. — Но чтобы не картошку под окнами человек сажал, а создавал красивые лужайки, мы эту территорию сразу же исключили из приусадебного участка. Считаем, что у него не пятнадцать соток, а десять. А чтобы компенсировать эту землю, которую он мог занять под картошку, выделяем ему за Селом на пять соток больше.

— И никто не возражает? Ведь декоративные лужайки во дворе, чтобы с весны до зимы красивыми были, еще и немалых забот требуют…

— Поначалу не все соглашались, продолжали картошку сажать. Никто их за это не ругал. Сажай, но посмотри, какой двор у соседа, сколько выдумки и красоты там. К тому же мы начали практиковать конкурсы на лучший двор и дом. Так что тут самое настоящее соперничество пошло.

Заходили мы и в дома: кто сам приглашал в гости, а к кому и напрашивались. Смотрели, с городскими квартирами сравнивали (ведь задача–то поставлена — сблизить уровень жизни в селе с городским) и обнаруживали: сравнение не в пользу города.

Кто из нас в городе имеет 100 квадратных метров общей и 60 — жилой площади? А здесь почти каждая семья так живет. Бытовые удобства? Все, какие есть в современных городских квартирах. Отопление автономное — от котла, оборудованного в подвальном помещении. От него же и горячая вода на кухне и в ванне. Так что тепло в доме можно регулировать и по желанию, и по погоде, не беспокоясь, что где–то теплотрасса может выйти из строя, или котельную на ремонт поставят в самое холодное время, или истопник загуляет и оставит без тепла и горячей воды. Котел работает на жидком топливе, которое хранится в цистерне, врытой в землю у дома, в удобном для подъезда месте, чтобы шланг от заправочной машины можно было дотянуть.

Здесь же, в подвале, — и кладовки, на комнаты похожие, в которых копчености, соления и варения хранятся зимой и летом. Вход в подвал — прямо из квартиры. Щелкни выключателем — и иди за продуктами, какие понадобились. Продукты преимущественно свои, со своего огорода, со своего подсобного хозяйства.

— Так что наши сельские жители и сами себя кормят, и еще государству сдают немало, — заметил один из работников Министерства сельского хозяйства.

Тогда я поинтересовался, сколько же продукции производят литовские крестьяне в личном подсобном хозяйстве. Почти 34 процента всей валовой продукции, производимой в республике. Немало и продают: мяса — 16 %, молока — 25, картофеля — 35 %. Такова доля «излишков» в общей продаже продукции государству,

Назвал я эти цифры и вспомнил одну сценку. Участники семинара — а это были знающие сельское хозяйство и уклад сельской жизни люди, — любуясь ухоженным чистеньким двором, спросили хозяйку дома:

— А коровы, свиней у вас, конечно, нет?

Это был не вопрос. Скорее уверенность, нуждавшаяся всего лишь в подтверждении. Кстати, в то время и в защиту личного подсобного хозяйства еще не было сказано решительного слова. В чести ходили не те, кто корову держит, а кто ничего, кроме собаки, на подворье не имел. К тому же участники семинара уверены были, что красота такая ну никак не совместима с домашним скотом, тем более что никаких следов его при самом внимательном осмотре никто не обнаружил: ни навоза, ни запаха.

— И корову, и свиней держим, — ответила с простодушной и чуть виноватой улыбкой хозяйка, которая догадалась, что гости почему–то думают иначе, поэтому смутилась, и добавила совсем тихо: — И теленок есть.

После такого ответа все начали еще раз оглядывать двор. Но тут кто–то догадку высказал, что скот–то не здесь, скот в общем сарае за селом содержится, как в Дайнаве, как во многих других экспериментальных селах. Однако женщина сказала:

— Вот же, в сарае…

Должно быть, мы показались ей очень странными (или бестолковыми), во всяком случае не сельскими людьми, которые невесть откуда приехали и не знают, что домашний скот держат в сарае, а сарай во дворе находиться должен, а не за селом. И хотелось, видно, ей добавить еще: «Вы же рядом с сараем стоите. Или тоже не знаете, что это такое?»

А мы и вправду, любуясь двором, стояли у сарая. Однако с толку сбило всех то, что сарай не похож был на сарай, а походил скорее на добротное подсобное жилое помещение. И не было около него ни навозных куч, ни мух, и никакого запаха не уловил никто. Ни в этом дворе, ни в других дворах, в других селах. Всюду — отдельные дома с приусадебными участками, с сараями во дворах и гаражами. Всюду, кроме Дайнавы.

Я уже упоминал, какое строительство ведется в литовских селах. Но об одном до времени умолчал умышленно: почти все 6–7 тысяч домов, которые ежегодно строятся, — дома отдельные, на одну семью (99 % — одноквартирные, и только один процент — двухквартирные). И все 6–7 тысяч домов (все до одного) строятся не за счет государства или колхозов, а на собственные сбережения населения, которое ежегодно вкладывает в индивидуальное и кооперативное строительство жилья до 100 миллионов рублей. В основном это переселенцы из хуторов строятся.

Теперь приведу несколько сравнительных цифр. Сейчас на долю индивидуального домостроения в селах страны приходится меньше половины строящегося жилья. При этом за годы девятой пятилетки индивидуальное строительство сократилось по сравнению с восьмой в 1,7 раза, тогда как государственное возросло в 1,3, а колхозное — в 2,2 раза.

Объясняя эту отчетливо обозначившуюся тенденцию, когда возведение жилья все больше перекладывается на плечи государства и колхозов, многие склонны усматривать причину в нежелании сельского жителя обзаводиться своим домом. Не будем спорить, лучше взглянем на цифры, которые дали мне в Литве. За годы той же девятой пятилетки здесь построено сельским населением 79 % жилья, совхозами — 12 и колхозами — 9 %. При этом доля индивидуального строительства не только не снижается, а из года в год возрастает, значительно опережая и по процентам и по объемам рост государственного и колхозного строительства.

— У нас уже в привычку вошло, что дом себе человек строит сам. — Эту фразу слышал я неоднократно в селах, в районных организациях, в Министерстве сельского хозяйства Литовской ССР. Уточнить хочу: это вовсе не означает, что возводит он дом только своими силами. Нет, для этого есть жилищно–строительные кооперативы, их в республике более пятисот. Помогают строить и колхозные бригады. Однако многие возводят дома и своими руками. При этом, что очень важно в таком нелегком деле, никаких мытарств не испытывают: ни при выборе и утверждении проекта, ни тем более при «добывании» строительных материалов.

Дело в том, что человека, решившего строиться, отныне знают, образно говоря, не только в колхозе или совхозе (в районах российского Нечерноземья его и в колхозе, совхозе не всегда знают), его знают в районных организациях, в Министерстве сельского хозяйства и Совете Министров республики, в плановых органах.

Знают не в лицо, конечно, а именно как застройщика. А «известным» он становится с того дня, как напишет заявление о том, что он, житель такого–то села или хутора, хочет строиться. С заявлением этим он может никуда не ездить, а пойти к инженеру–строителю, который есть в каждом хозяйстве республики (в хозяйствах российского Нечерноземья его нет — все на председателе). Инженер покажет каталоги типовых проектов, в которых около 120 индивидуальных домов различных типов (в российском Нечерноземье и в районном центре не сыщете их). Здесь же посмотрит и новейшие проекты, которые не успели войти в книги–каталоги, но систематически публикуются в специальных выпусках «Сельскохозяйственной информации», издаваемой республиканским Министерством сельского хозяйства.

Однако, допустим, застройщику не приглянулся ни один типовой проект даже из этого множества. Не беда, у каждого районного архитектора есть десятки индивидуальных проектов — это лучшие образцы народного зодчества, официально признанные таковыми архитектурными органами Госстроя республики. (Замечу попутно: здесь не встретите районного архитектора без специального образования. В Смоленской области из 29 архитекторов только 3 — специалисты своего дела, да и те работают на город, а не на село).

Но вот выбор сделан. Согласовано и место застройки. Теперь все дальнейшие заботы берут на себя инженер–строитель хозяйства, служба районного архитектора и главного инженера–строителя районного сельхозуправления (на Рязанщине, например, заботы эти не берет на себя никто). Утверждаются необходимые документы, по этим документам составляется план: когда, сколько и какие нужны строительные материалы. Потом все это суммируют и направляют в республиканские органы, где на их основе разрабатывается годовой план индивидуального жилищного строительства, утверждаемый Советом Министров республики. За его выполнение теперь целиком и полностью отвечает Министерство сельского хозяйства, которое и осуществляет практическое руководство переселением из хуторов в поселки, организацией жилищно–строительных кооперативов, а также строительством индивидуальных и кооперативных домов на селе.

Подчеркнуть хочу, не кто–то другой, а именно Министерство сельского хозяйства, чего я не видел пока еще нигде. Не видел, чтобы о строительстве индивидуальных домов заботились, как о любом другом строительстве, и планировали его, чтобы строительные материалы — кирпич и столярка, цемент и металл, сантехническое оборудование и отделочные материалы — направлялись строго по адресу, то есть конкретному застройщику и никому другому. Мне более знаком застройщик, измаявшийся в поисках материалов, потому что они на район хоть и выделены, но не ему конкретно, а кому придется, кто успеет схватить, кто выпросит. Один шифер купил, другой — кирпич, третий — столярку. Но никто из них поставить дом не может, пока не будут накоплены все необходимые материалы. Годами накапливает их человек. Годами лежат они у него, тогда как кому–то нужны сегодня, чтобы дом завершить и жить в нем.

В Литве так: если весной начал человек строить дом, то, как правило, уже к осени он может въезжать в него. А в Брянской области, например, семья механизатора из 11 человек — так что помощников было достаточно — строила дом одиннадцать лет: то одного не хватало, то другого. Не денег не хватало, а материалов. За это время дети выросли и разъехались кто куда, так и не пожив в новом доме. Да, уехали и от этой утомительной неустроенности, потому что индивидуальное строительство в российских селах никем не управляется, за него никто не отвечает, застройщику не оказывается никакой помощи — ищи, добывай все сам, где и как знаешь.

Словом, ситуация та же, что и в универсаме: обслуживающих вроде бы и много, но они так отстранены от покупателей, так все обезличено, что добиться вразумительного ответа, тем более порядка, не у кого.

Думается, такое положение (не в универсаме, а в селе) не на пользу делу.

Помню, еще не так давно почти в каждом колхозе и, совхозе были свои строительные бригады. Потом хозспособ в немилости оказался: мол, строить должны специализированные организации. Правильно, если бы они были и были намного мощнее. Но в том–то и дело, что таких организаций или нет вовсе, или они до того пока еще слабосильны, что не способны выполнить и небольшой доли планируемых объемов строительства. Однако и от своих бригад во многих хозяйствах отказались. Так что теперь некому помочь индивидуальному застройщику. В этом и заключается одна из причин резкого сокращения индивидуального строительства.

Должен сказать, мало таких организаций и в Литве. Хотя, судя по размаху индивидуального строительства, очень хотелось бы услышать, что строят здесь дома по заказу какие–нибудь крупные подрядные организации. Нет, не строят. Выручают в основном те самые бригады, которые здесь есть в каждом (или почти в каждом) хозяйстве: фундамент заложат, стены под крышу возведут — за плату, конечно, — а уж отделку сам делай. Колхоз «Драугас» Радвилишского района, например, ежегодно выделяет на строительство до миллиона рублей. И все их осваивает бригада, состав которой достигает 70 человек.

Конечно, не во всех хозяйствах такие мощные бригады, но все они строят добротно и быстро. Случается, что и кооперативные дома возводят, и щитовые сборные дома ставят. Так что это их силами, старанием тех, кто сам себе дом строит, на глазах преображается литовское село.

Спрашивал я у многих руководителей хозяйств:

— Что вам сейчас нужнее: капитальные вложения, помощь строительной организации или строительные материалы?

Все отвечали:

— Дополнительных капитальных вложений нам не надо. Без строительной организации тоже можем обойтись. Дайте только нам побольше материалов и оборудования. Люди сами построят то, что они хотят.

— Теперь давайте рассуждать, — продолжали мои собеседники в Министерстве сельского хозяйства республики. — Ежегодно сельские жители вкладывают в жилищное строительство около 100 миллионов рублей. Это позволяет высвободить немало общественных средств на благоустройство сел, на развитие заводского домостроения и предприятий, поставляющих селу основные строительные материалы.

Да, это так. Именно на паях колхозов в республике построен Алитусский домостроительный комбинат, уже поставляющий хозяйствам и жилищным кооперативам около тысячи щитовых домов в год. Он же и монтирует их. Для выполнения этих работ комбинат имеет в разных районах республики сеть строительно–монтажных организаций. Так что почти все изготовленные на комбинате дома в тот же год принимают новоселов — ведь на монтаж такого дома, отделку наружных стен облицовочным кирпичом и установку всех сантехнических систем специализированной бригаде требуется всего несколько дней.

Скоро, когда комбинат выйдет на полную проектную мощность, он будет выпускать ежегодно 4 тысячи сборных щитовых домов на 2–3—4 и 5 комнат. Нет, это не дома–близнецы. Из одних и тех же элементов можно собирать самые разные дома по планировке, по числу комнат и ориентации основного фасада, что вносит в застройку сел разнообразие, а в сочетании с ландшафтом — и неповторимость.

А использовать ландшафт здесь умеют. Умеют и дополнять его. Дело в том, что каждое село имеет не только план застройки, но и проект ландшафтной планировки, разработанный для данного села специалистами — есть такая группа при республиканском институте землеустройства.

«Проект озеленения?! А зачем он нужен?» — может воскликнуть кто–нибудь и сказать, что при желании и без проекта можно насажать деревьев немало. Чаще всего так и сажают: где пусто и голо. Признаться, я всегда относился с уважением к тем, кто в зелень свой двор, свое село одевает, потому что куст, дерево, даже беспорядочно посаженные, — это все равно красота. И надо было увидеть литовские дворы и села, чтобы убедиться: подлинная красота достигается лишь там, где приложили руки и творческое воображение художники–озеленители.

Я уже рассказывал о сельских декоративных двориках, вытеснивших картофельные грядки. Конечно, каждый хозяин вложил в них свою душу, свое чувство прекрасного. Однако сделано все это именно на основе ландшафтной планировки, дополненной проектом благоустройства. И проекты такие — а разрабатывает их Каунасский институт проектирования сельскохозяйственного строительства — пользуются большим спросом.

Редко где доводилось мне встречать в селе инженера–строителя, здесь он — в штате каждого хозяйства. Но ни в одном хозяйстве не встречал прежде агронома- озеленителя. Его «поле» не хлебная нива, а улицы, площади, дворы села. Это он помогает воплощать проекты в натуре, он, вместе с местными энтузиастами, ищет неповторимое в ландшафтном оформлении родного села. Потому что благоустройство, понимают здесь, это не только бытовые удобства, но и эстетика быта, красота.

Я видел двор колхозных механических мастерских, куда, казалось, ни одна машина, ни один трактор никогда не въезжали. Будто только для показа построили все это: ни соринки нигде, ни колеи на обочине, ни брошенной железки.

И спросил я председателя, глядя на бассейн с фонтаном посреди этого двора, мол, не дороговато ли роскошь такая обходится?

— В рублях если, — ответил он мне, — то дешевле, чем асфальтом покрыть этот участок. Однако есть в этом и такая польза, которая подсчету в рублях не поддается.

Смотрел я на все это и вспоминал мечтательные слова Виткаускаса, главного инженера Каунасского районного управления сельского хозяйства, немало труда И души вложившего в переустройство деревни. Вез он нас в село Запишкис. Еще издали, на косогоре, мы увидели высокую белую башню с обзорной площадкой на ней, Башня эта архитектурно завершала оформление центра, вознесшись над Домом культуры. Оказалось, что это всего лишь «спрятанная» в кирпич водонапорная башня, которая, пока не придумали вписать ее в архитектурный облик села, очень сильно мешала и вид портила. Из–за нее даже хотели в другом месте центр закладывать, хотя природа именно здесь «подготовила» площадку для него. Но главный инженер районного управления сельского хозяйства опротестовал такое предложение. И решение в конце концов нашли. Водонапорная башня сегодня не портит вид села, а украшает его, стала его примечательностью…

Так вот что сказал Виткаускас мечтательно»

— Я счастлив буду, если после меня останется на земле хоть одно красивое село, если на старости смогу с гордостью сказать сыну: «Вот село, устройству которого отец твой жизнь свою посвятил…»

Непривычно мне было слышать подобные слова от главного инженера районного управления сельского хозяйства. Любой занимающий эту должность в районах российского Нечерноземья ответил бы вам: не мое дело беспокоиться об устройстве сел, а тем более думать об индивидуальном застройщике. Не беспокоится и не думает об этом и начальник районного управления, как и все его работники. Нет и нигде не найдете вы и плана индивидуального строительства. Везде, где будете спрашивать о нем (а я спрашивал и на Рязанщине, и на Смоленщине, на Урале и в Сибири), лишь пожмут с недоумением плечами: мол, с какой это стати нам, занятым людям, заниматься еще индивидуальщиком?

А теперь, для раздумий, приведу вот какие сравнительные цифры. В Литве ежегодно переселяются из хуторов в поселки (организованно переселяются) 7 тысяч Семей. В Нечерноземье (В 29 областях, вместе взятых) — Вдвое меньше, лишь 3400 семей, или в среднем одна из каждых трехсот семей, Проживающих в малодворках.

Ездил я по Литве, смотрел и размышлял вот о чем. Жаль, что главное направление в строительстве литовского села так долго оставалось в тени. За это время Здесь обновились многие сотни поселков. Обновились, преобразились, превратились в образцовые. А пропагандировалось в качестве образца все эти годы одно — Дайнава с ее многоквартирными домами, на возведение которых потрачен не один миллион рублей государственных средств, с ее приусадебными участками и сараями, вынесенными за село. Умалчивали лишь о том, что жители этих домов городского типа исподволь строят себе «деревенские» дома тут же за селом.

Думается, ездить в Литву надо бы совсем за другим опытом.

И все же во всех спорах–разговорах о застройке сел подразумевают почему–то, что все новое жилье будет коммунальным, а не кооперативным и тем более не индивидуальным, что оно должно быть со всеми видами централизованного благоустройства. А раз так, то, делают вывод, выгоднее ставить многоэтажки.

— Может, где–то и можно насчитать выгоду, — высказал предположение М. Е. Голубев, председатель колхоза имени В. И. Ленина Ржевского района Калининской области, — если село при дороге и от города близко. А если по бездорожью доставлять все строительные детали, по пути побить половину, то обойдется, как и нам, — по 32 тысячи каждая квартирка. За такие деньги из местных строительных материалов хоромами можно было все село заставить. — Помолчал и добавил: — А хозяйство за счет чего развивать? Да при таких–то тратах на жилье никаких миллиардов не хватит…

Сергей Иванович Бизунов про выгоду выразился иначе. Он рассуждать любит, не отрываясь от реальных фактов.

— А если при сопоставлении стоимости жилья учесть еще и продукцию, которая производится в подсобном хозяйстве?.. Жителей многоэтажек надо брать на полное довольствие? Надо. А это дополнительные расходы, и немалые — не только на производство продуктов, но и на снабжение. Да и скучно так жить, когда есть крыша над головой, а душу приткнуть не к чему, выйти некуда, чтобы свежего лучку нащипать или огурчик сорвать. Это в деревне–то…

Решил я тогда на авторитет проектировщиков опереться, которые социальными переменами все объясняют: мол, у людей возросли духовные потребности, и они больше не хотят возиться с личным хозяйством.

Усмехнулся Сергей Иванович и, как всегда метко, обнажил:

— На лентяев, что ли, ориентируются? Однако их вроде не так уж и много. А если кто и не хочет, то потому, что нет условий — ни земли, ни сарая при доме. Собак и тех в квартире держать приходится. Одним словом, как в городе, хотя и среди поля.

В каждом таком споре–разговоре кто–нибудь обязательно скажет: мол, рассуждения эти вроде бы и убедительные, однако не слышно что–то голоса самих жителей села. Что ж, можем и их послушать.

«Сближение деревни с городом, — пишет Е. П. Нилов, откликаясь на одну из дискуссий в печати, — не может происходить путем механического перенесения городских домов в деревню. Они в деревне чужеродны. Кто в этом сомневается, пусть поживет в таком доме сам. Я жил два с половиной года в прекрасно отделанной и даже меблированной колхозом двухкомнатной квартире с 16‑метровой кухней–столовой, с ванной, центральным отоплением, горячей водой, газовой плитой и даже телефоном. Но, живя в деревне на третьем этаже, чувствовал себя странно: ни в городе Иван, ни в селе Селифан. В выходной день — проблема проведения свободного времени, занять себя нечем и негде. Каждый день — проблема полноценного питания. За укропом, салатом, редиской, мясом мы, жители больших домов, ездили за 70 километров в город — на рынок. И большинство из нас завидовало тем колхозникам, которые жили в своих домах, окруженных цветниками, огородами и садами».

Здесь надо заметить, что Е. П. Нилов родился и вырос в городе, а не в селе, в городе жил и до переселения в экспериментально–показательное село. Так что упрекнуть его в вековой привязанности к собственной грядке под окном никак нельзя.

А вот делится своими мыслями заслуженный учитель РСФСР, жительница станицы Кубань Кавказского района Краснодарского края Т. А. Алексеевич:

«Я живу в 2-этажном доме, но у нас в поселке строится уже и 5-этажный. Хорошо ли это? Нет. Живя в доме без приусадебного участка, мы лишены большинства преимуществ сельской жизни, потому что держать какое–либо подсобное хозяйство очень трудно. К тому же в последнее время стали строить дома даже без сараев. Спрашивается, где же хранить различные запасы на зиму?..

В результате всего этого уменьшается в селе число лиц, производящих продукты для личного пользования, и увеличивается число потребителей, которые едут в город за продуктами. Разве не ясно, что все это осложняет снабжение продовольствием, повышает цены на рынке, отражается на настроении людей?»

П. П. Герасимов из Новгородской области подходит к этой проблеме с иной стороны:

«Летнее время. В 5 часов кончают работу в совхозе. Приходят люди домой. Сколько же свободного времени пропадает у рабочих, не имеющих своего хозяйства, не говоря уже о пенсионерах и подростках. Сидят, сидят, да и начинают соображать «на троих». Конечно, материально живут сейчас все хорошо, нужды нет, но есть духовные нужды, которые по важности не уступают материальным. — И добавляет: — Коллективизм воспитывается на работе, а не на досужих побрехушках у подъездов».

Это он по поводу промелькнувшего в одном выступлении утверждения о том, что проживание в многоквартирном доме развивает чувство коллективизма.

Персональный пенсионер, в прошлом директор совхоза, Николай Алексеевич Кошкин предостерегает:

«Несомненно, многоэтажные дома строить легче, быстрее и дешевле. И на взгляд со стороны многоэтажные села кажутся красивее, удобнее для жилья, чем одноэтажные. Однако всех тех преимуществ, которыми пользовался сельский житель и должен пользоваться в отдельных домах, здесь нет и создать их невозможно. В этом состоит главный недостаток многоэтажных сел, которые, когда поймем свою ошибку, не исправишь, не понизишь. Думается, не в многоэтажном строительстве заключается стирание существенных различий между городом и селом. Боюсь, что такая перестройка села может привести к трудно исправимым отрицательным последствиям. Недаром уже теперь у некоторой части селян возникает мысль: «Если уж в многоэтажке жить, то лучше в городе».

«Я хочу сказать, — пишет Иван Яковлевич Водзаковский, житель села Степное Омской области, — что нам, крестьянам, не хочется расставаться с коровой, с хозяйством, которое кормит не только нас. Излишки молока сдаем государству, да и мясо тоже, кто поросенка, кто бычка. А теперь что же, продать корову, идти в многоэтажку и думать: живу в селе, а живность держать не могу? Значит, какой же я крестьянин?»

Да, приусадебное хозяйство — двор, сад, огород — это та часть быта, которая необходима для воспитания здоровых детей, для душевного покоя в старости. Потому что, как пишет пенсионер Н. Сорокин из Горьковской области, «самое большое наказание для стариков — безделье. Нет работы — нет и радости, нет ничего, что позволяет человеку чувствовать себя полезным людям, и он преждевременно опускает руки, покоряясь болезням».

Именно здесь, на приусадебных участках, миллионы пенсионеров находят себе дело по душе, здесь они не словами, а делом внуков к труду приобщают.

Из года в год улучшая и благоустраивая свой дом и двор, озеленяя его, человек все больше привязывается к своему дому, к земле. Вот это дерево у калитки мой дед сажал, вот эту рябину под окном — отец, яблони в саду я вырастил, а те молодые вишни сыны и дочки посадили.

И уже нет роднее на свете родимого дома, в котором кропотливым трудом создан тот уют, какого никто в другом месте для тебя не приготовит. Поэтому переехать куда–то, пусть даже в соседнее село, — значит частицу души тут оставить. А это не проходит для человека бесследно. Пройдут годы, и он признается, как признался в письме Д. Веснин из Томска: «Мне уже 55 лет. Детство прошло в деревне, а живу в городе — так уж получилось. Но не проходит и дня, чтобы я не тосковал о сельском приволье. Хочется иметь свой дом с садом, встречать летние зори с туманами и росами. Хочется хоть оставшуюся жизнь прожить в деревне…»

Да, приусадебное хозяйство со временем потеряет свое товарное значение, но никогда не исчезнет, а только усиливаться будет его социальная роль в жизни семьи. Уже и сегодня, следуя заповеди, многие «держат гусей» вовсе не ради выгоды, а чтобы и малым детям была забота, чтобы взрослые члены семьи проводили свободное время не за бутылкой, чтобы старикам было чем занять себя.

Еще одно мнение. Пожалуй, самое категоричное. Крестьянка его высказала.

«В нынешнем году специально для молодых двадцать четыре отдельных домика собираемся поставить. От многоквартирных отказались: невыгодно. Ни огорода, ни сараюшки — один чулан, да и то такой, что кошка ляжет, хвост выгнуть негде. Пятиэтажки в деревне строить — лодырей плодить: надо, чтобы человек крестьянское хозяйство чувствовал. Тогда он накрепко осядет».

Крестьянка эта — дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной премии, депутат Верховного Совета СССР, сорок пять лет работает в костромском колхозе, из них почти 30 лет — бессменный председатель, за всю свою жизнь ни разу не проспавшая восхода солнца, Прасковья Андреевна Малинина.

А теперь послушаем, какие выдвигает аргументы против «отживающего уклада жизни на селе» специалист. Архитектор В. Н. Емельянов, как сотрудник БелНИИгипросельстроя, где заведует отделом перспективного расселения, планировки и застройки сельских населенных мест, считает, что «ориентация на собственный дом с садом — очень крупный шаг назад, к тому же чреватый опасными социальными последствиями — развитием у сельского населения индивидуалистических интересов и устремлений».

Да и вообще, доказывает далее В. Емельянов, массовое строительство одноквартирных благоустроенных домов за счет государственных и общественных средств является недопустимой роскошью: очень дорого будут стоить инженерные коммуникации — водопровод, канализация, тепло–, электро– и газоснабжение, а также благоустройство и озеленение. Сокращение этих затрат, по его мнению, возможно только за счет уменьшения территории поселков. Поэтому, в целях компактной застройки, проектируются и строятся двухэтажные дома с квартирами в двух уровнях, дома в 3, 4, 5 этажей, а иногда и выше.

Есть ли в этих доказательствах резон? Да, есть. Если все строить только за государственный счет, если все делать «как в городе». Возведение экспериментальных сел показало, что даже при индустриальных методах строительства и укороченных инженерных коммуникациях каждое такое село обошлось в 10–15 миллионов рублей. И ввели в такие затраты вовсе не одноквартирные дома — их в этих селах мало. Дело в другом: задешево село перестроить невозможно, даже если сплошь одни многоэтажки ставить. Потому что в этой перестройке оказались полностью исключенными силы и средства самих жителей села, не использовались местные строительные материалы и автономные виды благоустройства жилья, о которых уже говорилось. Все здесь централизованное: отопление — от мощной котельной, вода — от насосной станции, удаление стоков — по канализации через очистные сооружения, которые обходятся до пятисот тысяч рублей. Да и котельная с теплосетью немалых денег стоит.

— Только в ее топках будет сгорать до двух тысяч тонн горючего, — подсчитал М. Е. Голубев, председатель колхоза имени В. И. Ленина Ржевского района Калининской области, где ведется экспериментальное строительство. — А сейчас колхоз расходует на производственные нужды — на работу всех тракторов, автомашин и комбайнов, всего 300–350 тонн.

Спрашивается, можно ли переносить подобные методы возведения жилья за счет государственных и общественных средств в массовое строительство, о котором так часто говорят архитекторы и градостроители? Нет. Государственное строительство должно сочетаться со строительством за счет личных сбережений самих жителей села и кредитов как на кооперативной основе, так и по индивидуальным заказам.

Кстати, не только в Литве, но и во многих районах Белоруссии индивидуальные застройщики не знают никаких хлопот: все заботы по доставке стройматериалов и возведению дома берут на себя строители из комбината бытовых услуг. При этом деньги с заказчика берут лишь за выполненный цикл работ. И, надо сказать, делают все добротно и быстро.

Так вот, если мы пойдем по такому пути, то хватит и времени и средств, чтобы в короткий срок решить многие проблемы, вовсе не отказываясь от усадебной застройки.

Но тут возникает вот какой вопрос. Можно ли в селе совместить благоустроенное жилье с приусадебными участками и сараями для скота? «Нельзя, — считает заведующий отделом перспективного расселения, планировки и застройки сельских населенных мест В. Н. Емельянов. — Лучшее место для садов, огородов и сараев — за селом».

«И не надо устраивать истерики, — продолжает он. — Все остается. Разве только что под окном будет не собственный сад, а благоустроенный озелененный общественный двор, что петух будет кукарекать не рядом, а примерно в трехстах метрах, что коровы будут гулять не по улицам, а отправляться из коллективного коровника прямо на пастбище, минуя жилую зону, и что на свой садово–огородный участок надо будет ранним летним утром немного прогуляться по росной траве. А если на этом участке вырастет шалаш или беседка, в которой можно укрыться от дождя, отдохнуть, с соседом поговорить, подумать, то неужели это катастрофа? И если будет поселок компактным, разве станут дальше от него поля, леса, водоемы? Думается, нет».

Уточнить тут надо. Это не просто мнение в чем–то убежденного человека. Это действие, потому что от заведующего таким отделом конечно же во многом зависит будущий облик белорусских сел.

Итак, в представлении о селе–саде индивидуальному дому с садом, как ни парадоксально, места нет, а уж приусадебному хозяйству и подавно. Все, по мысли архитектора, должно быть отстранено от жилья, вытеснено из урбанизированного села. Он не хочет принимать во внимание, что индивидуальная застройка с приусадебными участками вовсе не изжила себя ни экономически, ни социально–психологически. А последнее не менее важно, чем первое, потому что искусственная урбанизация, как и ускоренное сселение из малых сел, оборачивается новым миграционным потоком. Люди уезжают из села в город, где, кстати, немалая доля домов остается усадебными. И не только в малых, не только в старых городах.

В молодом, вполне современном и молодежном городе Братске в Сибири целый микрорайон застроен индивидуальными домами с участками, которые поставляют городу до половины овощей и картошки. Романтичному представлению о современном городе–саде это как будто бы противоречит. А тут наполовину город–огород! Казалось бы, вовсе непоэтично. Но зато по–хозяйски. Здесь учли, что человеку нужна не только крыша над головой.

«И все же совместить благоустроенное жилье с приусадебными участками и сараями можно, — подает свой голос А. Кузьмин из Чувашии, в прошлом сельский строитель. — Нужно лишь вместо громоздких, из города взятых инженерных сооружений устанавливать нехитрые и недорогие устройства, которые позволяют бесперебойно снабжать водой даже лучше, чем в городе, отапливать дом и греть воду не только для всех хозяйственных, но и бытовых нужд».

К сожалению, проектировщики и строители забывают, а многие хозяйственники даже не знают о существовании такого автономного оборудования, позволяющего благоустраивать деревню любой величины, без ее перестройки «в высоту».

А теперь к экономике вернемся. Говорят и пишут: многоэтажная застройка экономичнее — экономится земля, удешевляется прокладка коммуникаций. Экономичнее? Это как считать. Кандидат экономических наук В. Слуцкин вносит в эти подсчеты существенное, как мне думается, уточнение: «При сопоставлении стоимости квадратного метра в доме многоэтажном и одноквартирном надо учитывать и продукцию, которая производится в личном подсобном хозяйстве (или могла бы производиться). Дело в том, что рост жилья в сельских многоэтажках требует соответствующего роста производства продуктов в общественном хозяйстве, так как государству необходимо взять их жителей на полное довольствие».

Воспользуемся советом экономиста и подсчитаем.

Сейчас жители деревни, по расчетам специалистов, покупают в магазине меньше половины нужных им продуктов. В основном это бакалейные товары.

Социологические исследования показали, что в Сибири, например, из каждых ста сельских семей только девять обходятся без подсобного хозяйства. К тому же это не те, кто от него отказался, а те, кто еще не завел. Как правило, это молодые, недавно выделившиеся семьи. 14 семей из ста имеют небольшие хозяйства, доходность которых не превышает 500 рублей в год. 77 семей, то есть подавляющее большинство, имеют приусадебные участки, держат скот и получают от личного хозяйства в среднем более 1000 рублей дохода. Примерно на такую же сумму производит продукции и семья, живущая в нечерноземном селе.

А вот экономические расчеты, которыми оперируют проектировщики, занимающиеся сельским проектированием.

«В среднем стоимость усадебных домов по сравнению с двухэтажными секционными, выполненными в тех же конструкциях, выше в 1,7 раза (стоимость секционных 3–4-этажных домов ниже примерно на 10 процентов). Существенное влияние оказывают различные системы инженерного оборудования, стоимость которых на 1 квартиру колеблется в пределах 1010–1230 рублей в усадебных домах и 780–880 рублей в секционных 2–4-этажных».

Итак, теперь у нас есть все расчеты. Давайте же подсчитаем максимальную экономию средств на инженерном оборудовании при строительстве секционных домов по сравнению с усадебными. Она составляет 230–350 рублей на квартиру. Сравним эту сумму с получаемым доходом от личного подсобного хозяйства, которое полно и беспрепятственно можно вести лишь в усадебном доме. Он превышает эту выгоду в 2–3 раза.

Может, личное подсобное хозяйство важно лишь для семьи и чуждо обществу? Нет, оно нужно и обществу. Ученые утверждают: если бы личных хозяйств в силу каких–то причин не стало, то большая часть расходуемого в них труда все равно не была бы использована в колхозах и совхозах. Потому что здесь используется труд за пределами официально установленного рабочего дня. Потому что здесь используется труд пенсионеров, домохозяек, подростков, вовлечь которых в общественное производство трудно или невозможно.

Как показывают исследования специалистов, большая часть труда в личном подсобном хозяйстве приходится именно на долю нетрудоспособных и неработающих членов семьи. Значит, это в основном их усилиями обрабатывается более восьми миллионов гектаров земли, находящейся в личном пользовании населения, их заботами содержатся десятки миллионов коров, свиней овец и коз. Это и их заботами в подсобных хозяйствах производится более пятидесяти процентов картофеля, третья часть овощей, мяса и молока от общего производства этих продуктов в стране.

Личные подсобные хозяйства, занимающие еще значительную долю в общем объеме производимой сельскохозяйственной продукции, служат пока еще одним из основных источников удовлетворения потребности в продуктах питания сельского населения и дополнительным источником для городских жителей.

Для наглядности можно сослаться на отчетные данные по знакомому уже нам Починковскому району. Ежегодно население только этого района продает государству более 5 тысяч тонн картофеля, 2 тысяч тонн молока, 800 тонн мяса и 70 центнеров шерсти. Это только излишки, которые получены от подсобного хозяйства и которые поступают на удовлетворение потребностей городских жителей. Поступают в качестве весомого довеска к той продукции, которая выращена на полях и фермах колхозов и совхозов.

Пример этот подтверждает: личное хозяйство нельзя рассматривать изолированно от общественного. Это единое целое, и сокращение производства продукции на приусадебных участках автоматически требует от колхозов и совхозов выделения дополнительных средств, и не только на производство продукции, но и на создание кормовой базы для животноводства, так как сено для личного окота заготавливается в основном на лесных полянах и прочих угодьях, на которых нельзя применить механизированную уборку. Практика показывает: там, где поголовье скота в личном пользовании сокращается, лесные поляны остаются некошеными, молодые посадки зарастают травой, что причиняет лесному хозяйству немалый урон, требует выделения дополнительных средств и трудовых затрат.

Обобщая все это, ученые и специалисты делают вывод: личное подсобное хозяйство нужно не только тому, кто его ведет, но и обществу в целом. Да и в социальном плане оно имеет не меньшее, а большее значение.

— Однако архитекторы и строители возомнили почему–то, что именно они, привыкшие к городским условиям жизни и не представляющие зачастую, зачем это нужны у дома огород, сарай и погреб, когда поблизости есть магазин, а в доме холодильник; что именно они, давно отвыкшие от земли и скота, знают, как и в каких условиях лучше жить сельчанам. Доброе, безусловно нужное дело обновления села стало превращаться в казенщину, когда исполняются работы согласно заданию, но не по заказу, не по желанию тех, для кого все это делается.

Так выразился однажды Сергей Иванович Бизунов, когда зашел разговор о жилищном строительстве в районе.

Как видим, перестройка села вызывает немало споров. Да это и понятно. Село — колыбель городов, наша родина, начало всех начал. Сегодня оно нуждается в обновлении. А каждый знает: стоит только потревожить требующее ремонта строение, как сразу же обнаружится, что дел тут куда больше, чем думалось поначалу.

Знаем мы и другое. Деревенский житель многоэтажки оказывается лишенным именно тех преимуществ сельской жизни (дом, сад — как продолжение квартиры), которые как раз и удерживают человека в селе, привлекают горожан, а со временем, думается, будут привлекать еще больше.

Чтобы сохранить эти преимущества, чтобы сельский житель многоэтажки не строил себе дачу на окраине села (а такие примеры уже есть), доля квартир в многоэтажных домах, как показывают исследования специалистов, не должна превышать 20–25 %. Примерно такая часть сельских семей может быть удовлетворена многоквартирными домами городского типа.

— Значит, лентяев все же выявили? — с той же усмешкой спросил Бизунов.

— Нет, в основном это молодые семьи, еще не имеющие детей.

— Надо думать, семьи эти секрет знают и никогда не постареют?..

Вот такая у него манера вести разговор: вроде бы для уяснения спрашивает, что–то вроде ему непонятно, не все ясно ему. Однако зря иронизировал председатель. Исследователи тоже делают оговорку: и эти семьи, пожив в многоэтажке, с удовольствием переселяются в отдельный дом с садом Поэтому, закладывая новый дом, мы должны четко представлять себе, кто будет жить в нем не только сегодня, но и через несколько лет. Ведь любой дом, как известно, служит не одному поколению.

И все же, скажет читатель, дом построить сейчас ой как трудно. И трудно не только потому, что в торговой сети не хватает строительных материалов и санитарнотехнического оборудования. Мастеров нет, вот в чем беда. Раньше, бывало, по деревням, поселкам и городам ходил мастеровой люд, в плотницкие бригады сколоченный, любой заказ выполняли: дом ли, сарай срубить и поставить или венцы в срубе поменять — любую работу могли сладить. Бригад таких теперь нет: людям давно уже нет нужды отправляться на заработки в отход, тем более иметь дело с частником Так что если и уезжают на «шабашку», то предпочитают от колхоза или совхоза заказ получить.

Своими силами строить? Нет, без сноровки, без навыка может и не получиться, да и сил не у каждого хватит. Дом поставить — не огород вскопать. Кто–то помочь должен.

— У нас эту заботу взял на себя колхоз.

Вот так. О чем ни заговори, чего ни коснись, все у Бизунова уже продумано, из всего найден выход, все уже делается.

— Завозим и накапливаем стройматериалы, строим, а потом продаем готовый дом в рассрочку. Убежден, дом у колхозника должен быть собственным, а не коммунальным. Тогда и отношение к жилью иное, и якорь у человека есть. А чтобы он захотел иметь собственный дом, надо освободить застройщика от поиска материалов, от хлопот по возведению дома. Хорошо, конечно, если была бы такая мощная строительная организация, которая успевала все наши заявки удовлетворять. Но ее нет. Значит, в каждом хозяйстве должна быть своя строительная бригада. У нас в ней в основном пенсионеры заняты. Однако по 10–15 домов в год они ставят. Те самые 10–15 домов, которых так не хватает многим хозяйствам для решения кадровой проблемы. Но надо же еще думать и про тех, кто в малодворках живет. Для них тоже надо строить жилье. Кто его будет строить? Сами переселенцы? Не смогут они этого сделать, даже если захотят: строиться вдали от собственного подворья во много крат сложнее. Значит, мы должны побеспокоиться. Иначе из малодворок, минуя центральную усадьбу, в город все съедут. И уезжают. А вот у нас никто дальше Лучесы не уехал, хоть и город рядом. Несколько лет назад было 11 деревень, сейчас 5 осталось, а застраиваем только 3 села. Но когда–нибудь, в далекой перспективе, в один большой поселок все переселятся. Если, конечно, помогать мы этому процессу будем, как до сих пор помогали. Не ждали, когда строительная организация в районе окрепнет, а строили своими силами. Думаю, еще долго будем строить. И… всем то же самое советую делать.

Этот совет он дал своим коллегам, собравшимся обсудить план социально–экономического развития района.

Ему тут же возразили: мол, вам проще, колхоз может строить и продавать, а совхоз продавать не имеет права, потому что строит за счет государственных средств.

— Если подумаете лучше, — ответил Сергей Иванович, — то найдете выход. — И посоветовал: — Профсоюз к этому делу подключайте, создавайте жилищно–строительные кооперативы…

Однако к совету Сергея Ивановича Бизунова коллеги отнеслись как к нереальному, продолжали упрямо повторять, что совхозу выделяется на жилищное строительство определенная сумма и ни рубля больше израсходовать нельзя. А совет создать кооператив пропустили мимо ушей.

Здесь интересно отметить, что многие читатели, мнения которых уже приводились, тоже считают: проблему индивидуального строительства можно разрешить очень быстро, если организовать дело так, как в Эстонии, в Закарпатье, в Молдавии, в Узбекистане, в Гомельской, Брестской, Витебской областях Белоруссии. Эти адреса — из писем. Речь идет опять же о сельских жилищностроительных кооперативах и комбинатах бытового обслуживания, взявших на себя заботу о возведении домов и капитальном ремонте жилья по заказам местного населения.

А. К. Кузьмин из Чувашии, например, прислал вместе с письмом и вырезку из местной газеты, в которой рассказывалось, как организована коммунально–бытовая служба в колхозе «Ленинская искра» Ядринского района Чувашской АССР.

С 1973 года, со дня образования колхозного комбината бытового обслуживания, здесь построено более ста усадебных домов. Все — по заказам населения. О том, как застройщики возводили дома до организации комбината, рассказывать нет надобности: кто как сумеет, зачастую отвлекаясь от работы, что лихорадило производство. Сейчас личные дома возводятся только силами КБО. Он выступает в качестве генерального подрядчика, имеющего в своем составе строительную бригаду.

Заказчик выбирает приглянувшийся ему проект дома, вносит причитающуюся согласно расценкам сумму в колхозную кассу — от трех до пяти тысяч рублей — и никаких больше забот. Срок исполнения заказа — несколько месяцев.

Где добывают строительные материалы? Древесину колхоз заготавливает в лесопромышленных районах соседних областей, направляя туда группу колхозников в период зимнего межсезонья.

Кстати, в колхозе имени Радищева на Смоленщине тоже не знают нужды в лесоматериалах, хоть и возводят ежегодно по 20–25 домов: для переселенцев из малодворок, для специалистов и молодых семей. Здесь есть 4 тысячи гектаров колхозного леса, но пока за ним лишь ухаживают, растят. Древесину заготавливают на делянках соседнего района. А строительством, ремонтом, благоустройством и содержанием жилья ведает местный коммунхоз, укомплектованный необходимыми специалистами.

На собрании решили, например, что настала очередь переселить жителей еще одной деревушки: просьба от них поступила об этом. Хоть и в красивом месте стоит она, однако дворов в ней осталось мало, ездить на бригадную или центральную усадьбу далеко, да и делать зимой там нечего. Постановили: переселить все семьи сразу. После этого коммунхозу дается задание — подготовить новое жилье для переселенцев, оплатить им компенсацию за оставляемые дворы, которые потом разобрать, годные бревна использовать на строительство сараев.

Нет, это не пожелания, это план действия. По этому плану и ведется работа до полного ее завершения. К осени эти семьи уже живут на новом месте, в новых домах с приусадебными участками. Лишь надворные постройки, срубленные из разобранных старых изб, напоминают им о прошлом житье.

А к осени стараются управиться вот по какой причине: чтобы не беспокоилась семья, где картошку, соления разные, приготовленные на зиму, хранить. Под рукой, конечно, все должно быть, при доме, тогда и на душе у человека спокойнее.

Однако вернемся в колхоз «Ленинская искра». Когда председателя Аркадия Павловича Айдака спросили, что дает хозяйству коммунально–бытовая служба, он ответил:

— Очень многое. Способствует увеличению производительности труда, повышению активности колхозников. Дает возможность наладить нормальный производственный процесс. Люди теперь спокойны, не шарахаются, как раньше — то надо, другое надо. Экономится и время специалистов, не приходится отвлекаться на тысячи разных «мелочных» дел. К тому же заниматься ими чаще всего приходится председателю. Теперь же у меня есть возможность больше думать о перспективе, не забывая, конечно, и про текущие дела.

Да, коммунально–бытовая служба облегчила условия быта колхозников, улучшила их жизнь. Это стало привлекать молодежь в колхоз. В хозяйстве нет теперь проблемы с рабочей силой. Недавно в деревне Нижние Ачаки заложили новую улицу, назвали ее Молодежной. Там будут жить своими семьями молодые специалисты — кто приезжает в колхоз, кто отделяется от родителей. Добавить надо, услугами коммунально–бытового отдела пользуются здесь не только колхозники, все, кто живет и работает на территории хозяйства: врачи, учителя.

Спросили председателя, что бы он посоветовал тем, кто решит позаимствовать и внедрить опыт подобного обслуживания в других хозяйствах. Аркадий Павлович ответил:

— Единственный совет могу высказать — нужно решительнее браться за дело. Подобная служба необходима каждому крупному хозяйству…

В Закарпатской области такие комбинаты коммунального обслуживания населения, которые по наказам строят, перестраивают, ремонтируют жилье, есть в большинстве хозяйств. Наряду с ними действуют и зональные хозрасчетные РСУ — ремонтно–строительные управления, обслуживающие население трех–четырех районов. Если комбинаты выполняют заказы в основном из материалов заказчика, то ремонтно–строительное управление освобождает человека и от этих забот. Надо лишь написать заявление, после чего колхоз выделит участок под застройку, сельсовет внесет застройщика в список, который утверждается райисполкомом. Районный отдел архитектуры, имеющий фонд проектов, выдаст проектную документацию на выбранный заказчиком тип дома — и строители могут приступать к закладке дома.

И надо сказать, строят здесь не только много, но и хорошо. Выстраиваются в улицы просторные и красивые дома, в которых жить не менее как трем поколениям. И всех должны они радовать своей красотой. Нет, категория эта не отвлеченная, она несет социальную нагрузку: в красивом доме уютнее жить, не каждый покинет его.

«Все ссылаются на стандартизацию домов, — пишет М. Морякин, житель Смоленщины. — Однако дело не в стандарте, а в том, кому этот дом принадлежит. Человеку, живущему в казенном доме, безразлично, как выглядит его дом, он порой и рассматривает его как явление временное, не украшает наличники затейливой резьбой, на крыльце у него прибиты доски вместо точеных перил».

И, в качестве примера, называет уже знакомое нам хозяйство:

«Хороший поселок в колхозе имени Радищева Гагаринского района, но дома в большинстве своем лишены украшений. И это в то время, когда Вяземское ГПТУ № 12 ежегодно выпускает резчиков по дереву, которым негде приложить руки. Конечно, могут возразить, на резные наличники требуются дополнительные материалы. Но всюду, в том числе и на колхозной пилораме, имеется немало отходов, из которых можно нарезать различные фигуры, орнамент, набить на наличники, покрасить — и дом будет похож на дачу».

Да, и известная уже читателю Лучеса, и Никольское — центральная усадьба колхоза имени Радищева, как и многие другие новые поселки, пока еще не богаты теми традиционными украшениями, какими славились наши деревни, какие отличали «лицо» дома и села, делали его черты неповторимыми, вносили не только национальный, но и местный колорит. Даже при беглом взгляде каждый мог уверенно сказать: вот эта деревня славилась своими резчиками по дереву, вот эта — искусными малярами, а вот эту обделил бог мастерством, поэтому дома в ней похуже, да и выкрашены все в один темный тон. Правда, эту приверженность к цветовому однообразию мне объяснили однажды очень просто и обыденно: «Какая появилась в магазине краска, такой и вымазали все».

А теперь давайте помечтаем: приехал архитектор в село, походил по его улицам и окрестностям, а потом, как художник–пейзажист, набросал бы на плане красочные мазки, а точнее — колер. Каждому дому свой мазок, свой колер. Чтобы потом торговые работники привезли краску (не несколько бочек одной краски, а самую разную, согласно проекту), а человеку сказать: привезли специально для твоего дома, сходи, купи и покрась.

Не село, а сказка получилась бы!

Нет, пока еще не доходят руки до этого. А пора бы. Село должно стать единым архитектурным ансамблем. Сделать его таким можно лишь по единому художественному замыслу.

— Это уже будет третий этап, — ответил на укор Иван Антонович Денисенков, председатель колхоза имени Радищева. — Первый был самый тяжкий — послевоенный, когда стояли одни лишь обгоревшие трубы, и надо было спрятать всех под крышу. Сейчас второй — перестраиваем, упорядочиваем, благоустраиваем. Однако настала пора подумать и об украшении, — согласился он, принимая упрек.

А Никольское, надо сказать очень уютное село, зеленое, благоустроенное: асфальт на улицах и светильники, в домах газ, водопровод, канализация. И все же людям уже мало этого, людям не хватает красоты. Говорят: «Удобно, а хочется, чтобы и красиво было».

А если к тому же поставить дома не на ровном поле, думать не об одном лишь удобстве застройки, не о мелочном удешевлении строительства и благоустройства, а на высоком косогоре поставить, чтобы из всех окон даль распахивалась, чтобы душе человеческой просторнее, вольнее было и чище, то из такого дома, из такого села человек уедет лишь по большой необходимости.

Мечта эта выполнима,

Поставил я точку, а сам подумал: «О том ли мечтать призываю?» Перечитал еще и еще раз письмо архитектора Емельянова, в котором он предупреждает, что подобные мечты о доме с садом «чреваты опасными социальными последствиями», что Лучеса — деревня вчерашнего дня, а в качестве чуть не идеала Дайнаву называет и еще два–три показательных села, в которых мы уже побывали…

6. ПО КОСОГОРУ, ПО БЫВШЕМУ ПОДВОРЬЮ…

Однако не одними проблемами жив человек. Надо бы и отдохнуть, в Сельцо съездить?..

Года три назад мне сказали: хоть это и недалеко, но не добраться туда без трактора — бездорожье. И посоветовали: в сухую погоду приезжайте. Приезжал я в районный центр Починок еще много раз, но, видно, не везло мне: в Сельцо так и не мог попасть. Меня успокаивали: мол, там и смотреть нечего, хутора, где родился Твардовский, нет, а где дом его был, сейчас, говорят, вроде бы камень установили. Одни про камень говорили, другие утверждали: никакого камня, есть дощечка с надписью. Третьи отрицали и то и другое: хлебное поле там, бугор да мелколесье — и ничего больше.

И все же мне хотелось постоять там, где был когда–то дом, двор, а за двором перелесок. Пусть и нет давно хутора, но что–то же осталось: стежка, дорожка, дерево или овражек, та местность с непритязательной природой осталась, которая навеяла будущему поэту первые стихотворные строчки.

Кого как, а меня мало волнуют мемориальные доски на городских домах, где в одной из множества квартир последние годы жил и работал тот или иной знаменитый человек. Кажется мне: дали ему квартиру в этом доме, потому что не дали вон в том. Да и какая разница, в том бы он доме жил или в этом. В том так же шумно, как и в этом. И никакой пищи для творческого воображения. Чтобы мысль и душу освежить, сосредоточиться и от суетного шума уйти, он все равно уезжал бы в родные места, на дачу, в деревеньку. Вот поэтому, наверно, только тут, в Ясной Поляне, в Михайловском, в Тарханах, в Константинове распахивается моя душа, если, конечно, не в толпе экскурсантов окажусь. И радость, и боль, запечатленную в строчках, я лучше тут понимаю. Даже самую последнюю, предсмертную строку, написанную не здесь, да и навеянную вроде бы не в здешних местах, я прочитываю совсем иначе. Потому что острота и точка зрения художника формировались вот в этом мире, окружавшем его с колыбели. Здесь начало всех начал.

Спасибо, моя родная

Земля, мой отчий дом,

За все, что от жизни знаю,

Что в сердце ношу своем.

Тут начало всей его жизни и всех его деяний. И чтобы не только умом, но и чувствами понять художника, нужно обязательно у него на родине побывать.

Вот примерно такие мысли и не давали мне покоя: ну как же, бываю почти рядом, а никак не попаду в Сельцо.

Вот почему я обрадовался, когда секретарь райкома сказал, что можно и в Сельцо, что недавно туда дорогу проложили.

— Однако хозяйство там… — Николай Васильевич помолчал, потом добавил со вздохом: — Тяжелое хозяйство.

Я знал, что совхоз «Починковский», расположившийся в Сельце, — самый отстающий в районе, по всем статьям убыточный. Признаться, мне давненько не доводилось бывать в подобных хозяйствах, все по передовым да по знаменитым ездил.

— Трудное хозяйство, — задумчиво повторил Николай Васильевич Жвац, человек в районе новый, недавно избранный на пост первого секретаря, но, видно по всему, уже немало дум передумавший об этом совхозе. — И набор культур мы ему уменьшили, и новые фермы помогли построить, теперь вот дорога до центральной усадьбы пролегла, а сдвигов все же мало. Очень уж долго оно от мира отрезанным было. Даже выращенную продукцию не всегда удавалось вывезти вовремя, до зимы лежала. Помните, как писал Твардовский? «Местность эта была довольно дикая, в стороне от дорог…»

Машина, весело шурша щебенкой, быстро катилась мимо полей, озерков, болот и деревень. Никли от дождевой тяжести седеющие ячмени, овсы клонились. Только лен пока еще стоял упрямо и ровно, с каким–то вызовом: мол, я здесь главный. И весело голубел, цвел во все широкое поле, пользуясь своим дарованным природой правом цвести с утра до полудня.

От кромки и до кромки ни человека, ни трактора — не подоспело время. Лишь в мокрых луговых травах стадо коров можно кое–где приметить да одинокую фигуру пастуха. Стоит владыкой, на палку, как на посох, опершись, смотрит сквозь дождевую дымку на дорогу, на бегущую по ней машину и завидует, должно быть: под крышей сухо и тепло людям. А может, и недоумевает: и куда это в такую слякоть носится народ и зачем? Коровы пасутся, он, нахохлившись под дождем, смотрит и думает.

Вот так и я стоял когда–то. Давно это было и далеко отсюда, в детстве, когда ходил у пастуха–владыки в подпасках. И ехали мимо мужики и бабы на телегах, изредка начальник на тарантасе пропылит. Телеги погромыхивали на колдобинах, тарантасы мягко покачивались на рессорах. А я думал: куда, зачем? Мужики и бабы на базар, продадут там свою поклажу и поедут обратно налегке, погоняя, поторапливая лошадку. Начальник, случалось, возвращался веселым, пел, а то и рассуждал о чем–то. Иногда ругался. На пацанов, должно быть, — думалось мне. Гуж отрезали, вот он теперь и бушует. Он ругался, а я пытался догадаться, кто из моих дружков с поживой теперь и на какие нужды пустит: кнут Ли ременный плетет, или к зиме запас делает, чтобы на коньках, на лыжах крепления обновить…

— А вон и Сельцо впереди, — прервал мои воспоминания заместитель председателя райисполкома. — Как и говорил, полчаса на дорогу. А было, по полдня добирались… — Илья Самойлович пригнулся, вглядываясь в косогор, то ли на ячмени смотрел, зревшие по склону, то ли на кусты, что по косогору росли. И — меня за рукав: — Вон у тех кустов двор Твардовских стоял…

Я пригнулся, чтобы лучше разглядеть место, на которое указывал Илья Самойлович. Никаких признаков жилья, от которого пахло когда–то

…вишневой корой,

Хлебами, задворками и погребами,

Болотцем, лягушечьей икрой,

Пеньковой кострой И простывшей баней…

И сеном, и старою Крышей сарая…

За тысячу верст От отцовского края…

Ни тропы, ни даже бурьяна, долгие годы обозначающего исчезнувшее дворище. Хлебное поле до самого мелколесья.

«Земля эта, — писал в автобиографии А. Твардовский, — десять с небольшим десятин, — вся в мелких болотцах — «оборках», как их у нас называли, и вся заросшая лозняком, ельником, березкой, — была во всех смыслах незавидна. Но для отца… земля эта была дорога до святости. И нам, детям, он с самого малого возраста внушал любовь и уважение к этой кислой, подзолистой, скупой и недоброй, но нашей земле…»

Да, это она, вся в дожде и лужицах, раскисшая, а местами и мохом взявшаяся. И взгорье, заросшее лозняком, ельником и березкой. Поросль от тех кустов, от тех дерев, кормивших ягодой, орехами и желудями мальчишку, что «под именем Саня бегал тут босиком».

Ничем сторона не богата,

А мне уже тем хороша,

Что там наудачу когда–то

Моя народилась душа…

Тем временем — долго ли машине проскочить три- четыре сотни метров, да еще по хорошей дороге — мы въехали в Сельцо, небольшую деревню дворов на семьдесят, беспорядочно попрятавшихся за ольховыми кустами, так что на виду и вовсе мало стояло домов и домишек с дровами и бревнышками у калиток, с кучами песка и опилок. На виду при въезде стояло два кирпичных двухэтажных дома да такой же высоты клуб с односкатной крышей. Здесь, у клуба, у травянистой поляны–площади, тоже со скатом в одну сторону, и обрывалась дорога, а обрываясь, постепенно, еще от въезда, от сараев у двухэтажек, погружалась все глубже в вязкую жижу, чтобы окончательно утонуть в ней тут, у верхней кромки травянистой поляны, охваченной слева щитовыми домиками, в одном из которых был сельсовет, в другом — контора совхоза. Без оград и палисадников, они казались и вовсе неуютными, озябшими под дождем и одинокими.

В конторе было так же неуютно, как и на улице. В кабинете — голые стены да пустой стол, за который присел молодой директор, недавно сюда назначенный сразу с завгаров и к должности такой, к роли головы в хозяйстве еще не привыкший. Сидел, посматривал в окно и не знал, куда же послать машины на вывозку скошенных трав. Еще вчера не смогли пробиться ни в одну бригаду, с полпути тракторами вызволяли, где–то и сейчас еще две машины «сидят». Так то было вчера, а сегодня — всю ночь лило — и вовсе не проехать.

— Дорог–то в хозяйстве — ни метра, — сказал он, словно бы оправдываясь перед нами, приехавшими дознаться, почему из отстающих никак не выкарабкается совхоз. — Поэтому сейчас мы с вами и посмотреть ничего не сможем. Правда, на новую ферму можно пройти, она тут рядышком. Можно по пути торговый комплекс посмотреть, — он еще строится.

Вышли опять на поляну. Председатель сельсовета присоединился к нашей не очень разговорчивой компании, а потом и секретарь партийной организации, многие годы до этого возглавлявший местный Совет. Оба в здешних местах выросли, видели Сельцо до войны («Тоже было не крупнее») и после («Ни одной избы не осталось, все фашисты пожгли. И людей в избах, за помощь партизанам…»).

— Тут партизаны были?

— Ну как же… Помните обращение Твардовского к партизанам Смоленщины?.. За Починками, Глинками… — начал вдруг читать секретарь парткома тихим голосом, будто это вовсе и не стихи были, а задушевный разговор с поэтом пересказывал.

За Починками, Глинками

И везде, где ни есть,

Потайными тропинками

Ходит зоркая месть.

Ходит, в цепи смыкается,

Обложила весь край,

Где не ждут, объявляется

И карает…

Карай!

Мы вышли из строящегося магазина и остановились посреди поляны–площади. Вернее, были остановлены вот этим задушевным чтением знакомых стихов поэта, здесь выросшего, здесь начавшего писать и потом много раз бывавшего на этой земле, вот на этой поляне. Кто–то наверняка видел его здесь и помнит.

Не успел я додумать это, спросить не успел, как сам собой зародился и потек неспешный разговор:

— Последний раз Александр Трифонович приезжал в Сельцо в 1962 году… — Это секретарь парткома сказал.

— А не в шестьдесят первом? — усомнился председатель сельсовета.

— И в шестьдесят первом был… Вот на этом же месте остановился, по сторонам посмотрел… А тут вот, в низинке, где пруд сейчас, болотце было. Александр Трифонович и говорит: «Думаете прославиться своей миргородской лужей?» Замялись мы, мол, руки не доходят засыпать эту трясинку. А он: «И не надо ее засыпать. Копните несколько раз экскаватором, деревьями обсадите — и вместо грязи красота будет, пруд». Постоял еще, подумал… «А вот тут, выше пруда, хорошо бы клуб построить… И уж от него по сухому высокому месту новые дома, которые возводить собираетесь, в один порядок поставить…» И показал рукой в сторону хутора своего.

— Там что–нибудь было? — спросил я.

— На месте хутора? А ничего. Вот, видно, и хотелось ему, чтобы дома до бывшего его подворья дошли… Стали мы говорить ему что–то про деньги, отнекиваться. А он нам: «Вот скоро получу Ленинскую премию за мою новую поэму и пришлю вам — стройте тут клуб»… Походил он по деревне, со стариками, бабами поговорил — и уехал. А вскоре и правда денежный перевод от него приходит — за поэму «За далью — даль» получил он премию. Ну, мы эти деньги в банк, да потом и построили вот этот клуб. Своих, конечно, добавили. И болотце вычистили, теперь пруд на его месте. И домики двухэтажные от клуба в сторону бывшего хутора поставили. Так что выполнили все пожелания нашего знаменитого земляка…

От «пруда Твардовского» до «клуба Твардовского» скверик высажен, еще не успевший разрастись. В скверике обелиск, на котором около пятисот фамилий погибших жителей сельсовета: на войне в далеких отсюда краях, на партизанских тропах, расстрелянных и заживо сожженных карателями в здешних деревнях, в Сельце и на хуторе Загорье… Уже потом, дома, я открыл томик Твардовского и прочитал: «Родное Загорье. Только немногим жителям здесь удалось избежать расстрела или сожжения. Местность так одичала и так непривычно выглядит, что я не узнал даже пепелище отцовского дома. Ни деревца, ни сада, ни кирпичика или столбика от построек, — все занесено дурной, высокой, как конопля, травой, что обычно растет на заброшенных пепелищах». Таким увидел поэт отчий край, вступив на родимую землю с освобождавшими ее боевыми частями осенью 1943 года.

В клуб вошли. В небольшой комнатке — метров десять квадратных — полочки с книгами Твардовского, стенд с его фотографиями из газет и журналов. Но ни одного снимка — в родных местах. Не думаю, что районные или областные газетчики не засняли встречу поэта с земляками. Их искать надо, так что не музей это, а всего лишь тематический уголок; когда–то давно оформленный и так же давно заброшенный, поблекший не столько от времени, сколько от затхлости.

— Не богато, конечно, — словно бы оправдываясь, проговорил секретарь парткома. — Да и то сказать, заходят сюда только наши ребятишки по большей части да новоселы, из других мест к нам на жительство приехавшие. Бывают, правда, и туристы. Однако они в школу идут, там получше музей.

Да, в школе, что рядом с клубом, в одном из классов тоже есть стенды, не такие вылинявшие, книги с автографами Твардовского, воспоминания односельчан. И даже шкаф есть, на полках которого стоят книги из личной библиотеки поэта, подаренные сельцовской школе самим Твардовским. Их было больше, значительно больше, да многие по рукам разошлись безвозвратно. Оставшиеся сохранить бы… Однако в классе не так–то легко уберечь не только их, но и книги с автографом.

Есть в этом классе и книга отзывов о «музее». Благодарят редкие посетители школу за память о поэте, завидуют ученикам «школы имени А. Т. Твардовского». То ли по незнанию так пишут (школа не носит имени поэта), то ли полагая, что так Когда–нибудь она и будет именоваться.

Хотелось мне задержаться здесь подольше, однако класс не музей.

Сели мы в клубном зале — в комнате не поместиться. Над нами, на потолке, мокрое пятно со старыми и свежими потеками. Сели и вспомнили, что не далее как на прошлой неделе, 21 июня, здесь могло состояться торжество, могли быть литературные чтения по случаю дня рождения Александра Трифоновича Твардовского. Могли приехать писатели и почитатели таланта знаменитого поэта, оставившего глубокий след в советской литературе, как едут в Михайловское к Пушкину, в Карабиху к Некрасову, в Сростки к Шукшину. Да, уже и к Шукшину. Только к Твардовскому почему–то, по какой–то странности судьбы, не едут ни писатели, ни многочисленные почитатели. Тихо было в этот день в Сельце, ни из дальних краев, ни из ближних никто не заглянул сюда, чтобы дань уважения отдать, чтобы послушать незамысловатые рассказы его земляков, природу послушать, которая языком чувств тоже может поведать много.

«…Каждый километр пути, каждая деревушка, перелесок, речка — все это для человека, здесь родившегося и проведшего первые годы юности, свято особой, кровной святостью. Все это часть его собственной жизни, что–то глубоко внутреннее и бесконечно дорогое».

Сидели мы в зале под мокрым потолком, и местные руководители озабоченно говорили, что надо бы новый Дом культуры строить, а «клуб Твардовского» отремонтировать и целиком отдать под музей, что надо бы и на месте дворища, пока не забыли, где оно было, что–нибудь поставить, хотя бы камень для начала. Да все некогда, все руки не доходят.

— А мне в Починке говорили, что поставлено что–то…

— Разговоры… Ничего нет и не было…

Хотел я сказать: а вы–то, здесь живущие, что же ничего не делаете, чтобы память о знаменитом своем земляке увековечить? Но язык не повернулся упрекнуть, когда узнал, что в совхозе всего–то работников половина едва набирается, половина от нужного для ведения хозяйства работников. Стоят трактора и машины без механизаторов, на ферме люди не знают отдыха, а руководители не знают, кто будет завтра доить коров, если какая доярка приболеет вдруг или вовсе уволится. И сколько еще будет мучить бездорожье, на котором за один сезон изнашивается новая техника, из–за которого срываются все работы, а люди уезжают в другие края, оставляя тут

…притихшие подворья,

Дворы, готовые на слом,

И где семья, чтоб в полном сборе

Хоть в редкий праздник за столом?

И не свои друзья–подружки,

А, доносясь издалека,

Трубило радио частушки

Насчет надоев молока…

Земля родная, что же сталось,

Какая странная судьба:

Не только юность, но и старость —

Туда же, в город, на хлеба.

И все же не хлебом единым жив человек. Не хлебами одними да льнами славен край. Надо, сами понимают, что надо («Вот только бы хозяйство на ноги поставить») именем Твардовского что–то назвать, сделать музей, памятник на поляне воздвигнуть, а может, и избу срубить там, где был хутор.

— А помнит кто–нибудь, какая изба была?

— А как же, даже макет есть, в смоленском музее он. Брат Твардовского сделал.

Хочется, чтобы поняли это и в нашем Союзе писателей. Может, совместными–то стараниями все это получилось бы быстрее и лучше?

Осенью того же 1943 года, ступив на разоренную отчую землю, Твардовский думал: «Если так стерто и уничтожено все то, что отмечало и означало мое пребывание на земле, что как–то выражало меня, то я становлюсь вдруг свободен от чего–то и ненужен».

И тут же: «Но потом подумаешь и так: именно поэтому я должен жить и делать свое дело. Никто, кроме меня, не воспроизведет того неповторимого и сошедшего с лица земли малого мира, мирка, который были теперь есть для меня, когда ничего от него не осталось…»

Не знаю, по каким причинам не «воспроизвел» он этот мир. Наверное, потому, что неловко было ему, живому, на месте исчезнувшего хутора, а потом и распаханного, затевать строительство. Но мы знаем, какая была у Твардовских изба — макет есть. И поле, и пашня на косогоре не пострадают, если мы поставим на взгорке рубленую избу. Избу, а не дворец из стекла и бетона, от которого никогда не уловишь запаха крестьянского подворья. В ней и музей создать.

Это надо здесь живущим (помню я, какую гордость вызывало у нас, мальчишек, лишь упоминание о том, что мимо нашего поселка проезжал или останавливался знаменитый человек). Нужно здешнему краю.

Это нужно всем нам, нам и нашим потомкам. Потому что нет, не может быть поэта без родины, как нет реки без истока.

«Без своей Ясной Поляны, — писал Лев Толстой, — я трудно могу себе представить Россию и мое отношение к ней. Без Ясной Поляны я, может быть, яснее увижу общие законы, необходимые для моего Отечества, но я не буду до пристрастия любить его».

А мы? Если хотите узнать поэта, побывайте у него на родине, советовал Гёте. Потому что, признавался великий наш Н. А. Некрасов, посетив родовое Грешнево, «Всему начало здесь, в краю моем, родимом!..». Там начало, исток человеческой жизни. Там мы лучше поймем поступки и мысли, волновавшие человека всю его жизнь.

«Для всякого художника, в особенности художника слова, писателя, наличие этой малой, отдельной и личной родины имеет огромное значение», — писал Твардовский. Для понимания художника — тоже. Тем более такого, для которого все то, что было заложено в детстве, в ранней юности, в родном краю, играло такую большую роль на всем его творческом пути. И связь эта со своим началом не слабела с годами, хоть уже и не было «неповторимого и сошедшего с лица земли малого мира», а лишь переосмысливалась.

И что ж такого, что с годами

Я к той поре глухим не стал

И все взыскательнее память

К началу всех моих начал!

Я счастлив тем, что я оттуда,

Из той зимы, из той избы.

И счастлив тем, что я не чудо.

Особой, избранной судьбы.

— Вот здесь изба и кузня стояли, на этом месте… — показали мне еще раз, но теперь уже не издали, а ступив ногой.

По косогору, по бывшему подворью волновался на ветру поникший от влаги ячмень. За подворьем березки грустно роняли капли с листьев. Дождь кончился, а тут, под деревьями, он словно бы еще продолжался.

И повеяло летом,

Давней, давней порой,

Детством, прожитым где–то,

Где–то здесь, за горой.

Я смотрю, вспоминаю

Близ родного угла,

Где тут что: где какая

В поле стежка была,

Где дорожка…

Мне показалось, я услышал живой голос. Нет, я не был знаком с Твардовским. Это листья, капли, травы, хлеба нашептали. И мы вроде бы познакомились, поговорили…

* * *

Возвращались в Починок через Лучесу — так дорога пролегала. На пологом косогоре увидел большой фруктовый сад — общественный, стелу, словно бы из клумб вырастающую, а в саду — не громоздкое, а отовсюду видное здание — музей истории Лучесы. Я бывал в нем несколько раз, подолгу стоял перед экспонатами и старыми фотографиями, читал вырезки из пожелтевших от времени газет и выписки из протоколов крестьянских сходов. И постепенно привыкал, что музей — явление для Лучесы обычное, потому даже не упомянул о нем.

Однако увидел его теперь и подумал: надо исправить свою оплошность, надо спасибо сказать Сергею Ивановичу Бизунову. В трудной, беспокойной должности хозяина большой колхозной усадьбы он действительно ничего не забыл сделать, чтобы людям жилось и работалось хорошо, чтобы любили они родимый край свой и землю.

7. БЫЛА ДЕРЕВНЯ НАД РЕКОЙ…

Еще месяц назад не помышлял, не собирался Михаил покинуть свой дом, поставленный собственными руками. Поставленный за лето. Но еще дольше готовился к этому важнейшему в его жизни событию. Годами накапливал кирпич, складывая его в углу двора, подкупал по мешочку цемент и — под навес у старой хатенки. Туда же волок на плече и рулон рубероида, и доску, и лист шифера, — все, что могло сгодиться и добротно лечь в стену ли, на пол или потолок. Лишнего, знал Михаил, не будет. Все надо ставить заново. Ни хатенку, ни сарай, да и летнюю кухоньку ни к чему уже не приспособишь, нечего и разбирать: спихнуть да и только. Разве на дрова что сгодится. Так и оказалось.

Новый дом на крепком каменном фундаменте поставил окнами к реке, просторно разместив его среди яблоневого сада. Поставил и сказал коротко:

— Всё.

Молодая жена поняла это как выдох намаявшегося человека, избавившегося наконец–то от бесконечных хлопот, усилий и напряжения.

Мать–старушка всплакнула, припомнив всю свою жизнь, и согласилась:

— И можно бы лучше, да некуда — и крепкий, и просторный, два века простоит.

Это же подтвердили и деревенские старики, приходившие поглазеть на Михайлов дом.

— Много хороших дворов в Ясеневке, — рассуждали они, сидя на лавочке под ивами, — однако этот, пожалуй, получше и попросторней других будет.

Рассуждали не без гордости за свою деревню. Вроде бы и невелика, всего сотня дворов, однако же вон как новеет.

А стояла Ясеневка, если смотреть с востока, от реки, так высоко, что все сто дворов четко обрисовывались на небесной голубизне. От этого даже в непогодь деревня казалась светлой и чистой, вовсе не знающей вязкой грязи на улицах. Стояла, как утверждали те же старики, со дня сотворения земли. Река, мол, потекла здесь потом. Дотекла прямиком до здешних мест, а тут–то на пути Ясеневка ей попалась. Вот Ворожея и изогнулась дугой вокруг домов, садов и огородов, словно обняла.

Так, казалось им, и было. Во всяком случае так, словно бы нехотя, изогнулась автострада, которую проложили совсем недавно, каждый малец помнит. Уж куда прямее! Не дорога — стрела, на деревню направленная! Так и казалось, рассечет Ясеневку надвое. Геодезисты трубы уже нацеливали. С рейками через дворы ходили. А потом все же влево вдруг подались перед самой деревней. Обошли ее, а уж потом снова выпрямили. Вот как! Ни один двор не потеснили насыпью.

Этот факт частенько побуждал дедов на обстоятельные беседы и размышления. Сверяя поступок строителей со своим крестьянским трудом, они подводили под него вовсе даже не экономические или иные какие расчеты, а чисто нравственную основу.

— Вот так и на косовице бывало. Смотришь, чтобы ненароком гнездовье не порушить. А уж когда не углядишь, то вся душа изболится. На двор сено свезешь, радуешься: все, мол, управился. Однако перед глазами нет–нет да и трепыхнется птаха, пискнет жалобно. Чему ж ты, мол, радуешься, дурень. Дело–то ты сделал, да меня разорил.

Но только отстроился Михаил, только промолвил: «Всё» — и, сходив на речку искупаться, побродив по саду, взял в руки газету, чтобы отдохнуть и приобщиться к событиям внешнего мира, как наткнулся на карту района.

«Так, где тут Ясеневка?» — подумал он. И вдруг, как утверждала потом мать, вроде бы простонал и выругался. Должно быть, наломался, вот поясницу и схватило, решила она и присоветовала укрутиться шерстяным платком.

Михаил не слышал ее. Он смотрел на кресты, которыми пестрела карта. Одному не нашлось места, прилепился внизу, а через черточку разъяснялось и его значение: «Неперспективные села».

«Ай да–да», — только и подумал Михаил, еще не понимая всего значения этих крестов и слов, но чувствуя, что они затрагивают его, грозят ему, предупреждают и посмеиваются над ним, презрительно выговаривая: «Не–пер–спек-тив–ный…»

Однако постепенно успокоился, так как время шло, а действий никаких не замечалось. Должно быть, ошибка какая–то. А если не ошибка, то мероприятие. Одно из тех, о которых тут же забывают. Ясеневка жила, как и до креста на ней. Одни в поле работали, другие на ферме, которую, кстати, колхоз построил всего три года назад.

Анализируя этот факт, Михаил приходил к успокоительному и вполне логичному выводу: не стал бы колхоз ферму у Ясеневки грохать, если бы и правда она на переселенье намечалась. Да и зачем переселять ее, если дворов в ней не уменьшается, стоят один к одному, и все кирпичные, просторные, заново отстроенные: одни вскоре после войны, другие и вовсе недавно, а потому добротные. Не деревянные, не разберешь, на полоз не поставишь. Нет, чушь какая–то.

К такому же выводу пришел и сосед. Завез уже было кирпич, чтобы сарай подновить, но его припугнули штрафом: запрещено, мол, в неперспективном селе не только строить, но и ремонтировать.

— Это почему же? Мой двор, мой дом, что хочу, то и делаю.

— Запрещено, и все тут, — отвечали и в сельсовете, и в правлении колхоза.

Конечно, Михаил мог бы жить и, как говорится, не тужить. Что из того, что запрещают. Ему и не надо ничего строить, не предвидится и ремонт. Однако уверенность покинула его. Он уже не чувствовал той радости и прочности в жизни, какая была в нем, когда сказал решительно и коротко: «Всё».

Выходит, еще не все, рано успокаиваться, что–то предстоит еще, и, быть может, самое трудное, так как истратил и сбережения, и силы, и мечту. Уложил их, как говорится, со старанием и любовью под каждый кирпичик, под дощечку каждую. По крупице всюду распределил, чтобы не только крепким был дом, но и уютным, теплым, видом своим радующим хозяина и прохожего.

Теперь уже ничто не радовало его: ни просторный дом, в котором он собирался женить будущих детей своих, ни сад, который отец, недавно умерший, не решился вырубить даже в те годы, когда каждое фруктовое дерево облагалось налогом и когда все вокруг предавали сады топору. Поселилось какое–то щемящее чувство обиды и все усиливающейся апатии.

А обида была не только на тех, вовсе неизвестных ему людей, почему–то пометивших Ясеневку крестом и пожелавших ликвидировать ее из каких–то непонятных ему побуждений. Обидно было и за себя: надо, надо было думать, умом жить, а не сердцем. И в райцентре было место, и в городе, однако ж вот…

Не мог Михаил простить себе этого, потому что давно ходили слухи о сселении и укрупнении. Слышал, что сселение одних деревень и укрупнение других вызвано заботой о благоустройстве и ликвидации различий, что для этого предстоит переселить каждого второго сельского жителя. Но он не полагал, что это будет выражено вот так категорично: «Запрещено, и все тут», что благоустройство потребует переселения не только хуторов и деревень–малодворок, но и Ясеневки.

Свою деревню он считал большой и благоустроенной, не по–городскому благоустроенной, но вполне прилично. Почти в каждом дворе была скважина, так что воды хватало. В домах стояли плиты, а газ к ним хранился в баллонах за стеной. Не слишком утруждало и индивидуальное водяное отопление. Во всяком случае, все это пока устраивало Михаила. А если что и требовалось «ликвидировать» так это, по его мнению, чтобы жена уходила на ферму не в четыре утра, а возвращалась не в двенадцать ночи. Чтобы он, механизатор, имел летом если не свободные вечера, то хотя бы выходные, о которых он пока только слышал. Пусть не по два дня, как в городе, а один, для начала.

Что из того, если он и переселится в Лазурное — на центральную усадьбу колхоза? Ну, полюднее и посуше на улице. Магазин рядом и Дом культуры. Да ему–то что до этого Дома, если работа останется той же, если и он и жена все так же будут возвращаться домой, только чтобы выспаться? «Нет, не то что–то, — рассуждал Михаил. — Не с того боку благо надумано делать».

Однако и сидеть больше не мог. Сколько ни выжидай, а получалось теперь, что живет он в Ясеневке вроде бы временно. И как бы снова не оказаться в дураках. К тому же кое–кто, махнув на все, уже съехал молчком. Так что деревенский ряд оказался вдруг щербатым. И теперь, по всему видно, будут выпадать дома из стройного ряда один за другим. А раз так, то когда–то придет и его черед. Пусть и не скоро, пусть эта канитель протянется еще лет десять–двадцать. Но потом, на старости–то что? Нет, жить в неопределенности он тоже не мог. Нужно было что–то придумывать, на что–то решаться.

Легко сказать: придумать, решиться. Для него это значило бросить родной дом, в который он вложил свою душу и думу о благополучии, покинуть привычный уют, оставить деревню с погостом на холме. Это значило начинать жизнь заново, в чужом месте, где надо привыкать к людям, ко всему, что будет окружать. Не будет привычных тропинок к реке, на которых каждую ямку он знает. Не будет двора, в котором вырос. И яблонь не будет. И брат не всякий раз приедет в гости. Что ему новое место? Не будет родины.

Если бы не знал всего этого Михаил, может, и легче было бы. А он помнит, как в армии по этим тропинкам тосковал, по речке, саду, по голубому горизонту, на фоне которого четко вырисовывалась милая, тихая, родная Ясеневка. Должно быть, оттого и название у нее такое. Во всяком случае, ни одного дерева ясеня в деревне не было.

Выручало Михаила лишь то, что он не сомневался в какой–то высшей разумности всей этой затеи, о которой даже председатель сельсовета Иван Сергеевич Петров знал одно: за ремонт и застройку в неперспективном селе он не только имеет право, но и должен штрафовать нарушителей, то есть жителей этого села.

Правда, эту строгость пробовал было смягчить председатель колхоза, — на ферме–то, которая рядом с селом, нужны люди! Мол, как же это так, чтобы человеку нельзя было жить там, где… Но и Семен Иванович вынужден был умолкнуть и отступиться, получив из района выговор и внушение, что это вовсе не временная кампания, а «важнейшая социальная задача по сближению уровней».

Так что и Семену Ивановичу ничего не оставалось, как пригласить в кабинет Михаила Матвеева и завести разговор о кредите, о материалах, которыми колхоз готов пособить ему при строительстве дома на центральной усадьбе.

Михаил сидел и думал, поглядывая в окно. Думал о том, что, пожалуй, мог бы и еще раз построиться, если бы, скажем, пожар случился. Но построиться в своем дворе. Там каждый выдавшийся свободный час — твой, что–то положил, что–то прибил. И под рукой все, и на глазах. А в соседнем селе дом заложить — дело долгое, несподручное и рискованное. Без присмотра не оставишь. Все, что завез, надо быстро в дело, иначе не навозишься. Значит, нанимать кого–то надо. А ему это теперь не по карману. Что из того, что кредит председатель обещает. Кредит тоже надо будет возвращать. Да и что ж это он, так и будет всю жизнь на дом работать? Сначала на один, теперь на другой?

— Нет, председатель, — проговорил Михаил таким голосом, словно только что родного человека похоронил. — Я так думаю: бери мой дом, а мне давай казенный. Не сам Ясеневку покидаю, не сам я и новый дом свой оставляю. Вот и устрой, значит, лучшую для меня жизнь. Второй раз с фундамента начинать не хочу, руки ослабли…

«Дорогой ты мой Матвеев, — думал председатель. — Если не кричишь, не ругаешься, значит, силы в тебе ой как много. А может, это уже и не сила в тебе, а безразличие?.. Тогда плохо дело. Тогда лишится колхоз еще двух работников».

А терять Матвеевых председателю не хотелось. И не только потому, что трактор останется без механизатора, а ферма — без доярки. С горем пополам замену им можно будет найти. Но и работа будет с тем же горем пополам. Потому что приехавшего со стороны человека надо сначала научить землю любить, труд свой, а уж потом все прочее от него требовать. Однако кто со стороны приезжает, тот всегда на сторону и съехать может, ему все равно, где работать и что делать.

— Ладно, Михаил, — проговорил Семен Иванович. — Есть у меня несколько свободных квартир. Какую выберешь, та и твоя.

Знал эти квартиры Матвеев. Много раз уже обдумывал свою жизнь в одной из них. Обдумывал с неохотой, на тот случай, если все же придется, если не будет иного выхода.

— Это в четырехэтажке–то?

— Можешь в восьмиквартирном посмотреть, — ответил председатель, уловив явную иронию в голосе Михаила. — Однако и четырехэтажку зря хаешь, и газ и ванна есть. Тепло, хорошо, водой хоть залейся. Так что и выходить на улицу нет нужды…

Михаил усмехнулся. И эта усмешка смутила председателя, потому что сам он жил в обычном одноэтажном домике без половины тех благ, которые он только что перечислил, переезжать из него не собирался.

— Посмотри, — повторил Семен Иванович. — Ключи у коменданта возьмешь. Погодь, сейчас записку ему напишу.

Вечером, разыскав коменданта, Михаил взял ключи, открыл свободную квартиру на третьем этаже, сел на подоконник и затих в задумчивости.

Да-а, тесновато, две комнатушки всего лишь. И это от дома–то собственного, в котором кроме четырех просторных комнат еще и гостиная, и утепленная веранда широченная, и летняя кухонька в саду. Есть где гостей принять, будет где детям покойно спать и резвиться. Однако что это он замечтался: есть–то есть, да, видно, скоро не будет.

Где–то за стеной гомонил телевизор. Где–то прыгали, а может, отплясывали. Кто–то гулко отстукивал молотком: то ли вбивал гвозди, то ли делал что–то.

Это мешало ему думать, и он начал прислушиваться, пытаясь понять, откуда эти звуки. Особенно почему–то раздражал его молоток, Словно стоял Михаил, прислонившись затылком к железобетонной плите, по которой остервенело шарахают кувалдой.

Надоедливая стукотня эта слышалась ему то сверху, то сбоку, то откуда–то снизу. Он ходил по комнате — и стук перемещался. Не поймешь, кого и отругать. Отец, бывало, давал ему подзатыльник за такие проделки и выгонял из хаты: в сарае стучи, хоть оглохни, а тут тебе не кузня.

Правда, куда ж из такого дома выгонишь, если что сделать человеку надо или руки чешутся. Так и будет грохать, пока самому не надоест…

Пришел комендант.

— Ну что, Матвеев?

Михаил пожал плечами. Эта неопределенность обидела коменданта.

— О такой квартире в городе и мечтать не каждый может, вот что я тебе скажу, куркуль ты деревенский. Хоть меня возьми. Всю жизнь в городе прожил, а доживать сюда вот приехал, потому что ютиться надоело.

— Значит, плохим работником был, если и в такой–то коробке места не нашлось, — проговорил Михаил, которого раздражала покровительственная болтовня коменданта.

— Ишь ты, какой хороший явился. Квартирка с комфортом полным, а он еще плечиками пожимает. Ему, куркулю ясеневскому, коттедж подавай, чтобы в погреб, как крот, мог всякой всячины напихать, в сарае свинство развести, в навозе на огороде покопаться.

— А что ж на свежем–то воздухе и не покопаться, если не лень? — согласился Михаил. — Неужто лучше из угла в угол слоняться? Однако ж вот слоняетесь, а посмотри, у дома–то ни одного деревца никто воткнуть не догадался. Значит, я так понимаю, не думают тут обживаться.

Сказав это, Михаил положил в оттопыренный карман коменданта ключи и вышел.

На лестничной площадке Михаилу бросилась в глаза застарелая грязь, пахло гнилой картошкой, поэтому он торопливо выскочил на улицу — и очутился словно на пустыре. Ни у подъезда, ни вокруг дома действительно не было ни кустика. Лишь густой бурьян жирел.

Во всем этом было что–то барачное, казарменное, вовсе даже непривычное для глаза деревенского жителя, для которого жилье — это не только то, что под крышей, но и что вокруг дома. И не только в пределах, обозначенных забором, но и за калиткой, на улице. А здесь весь комфорт, как выразился комендант, кончался за дверью квартиры, потому что состоял из кухонной плиты, отопительных радиаторов, двух кранов и ванны с туалетом. Все это было и в его доме; правда, не от центральной сети.

Блуждая взглядом, Михаил натыкался лишь на такие же голые коробки, ободранные двери подъездов, вывернутые набок детские качели, изорванную сетку на двух покосившихся столбах да на мусорные кучи, рядом с которыми мальчишки гоняли по земле консервные банки, оглашая двор грохотом и криками, пытаясь хоть этим разрядить накопившуюся в них молодую силу.

Невольно вспомнив свое детство, вовсе даже не беспечное, Михаил представил себя на их месте — и не позавидовал! От одной этой мысли, что и он мог бы вот так же бесцельно слоняться по пустырю, ему стало вдруг скучно и тоскливо. Значит, не узнал бы, как пахнет только что вскопанная тобой земля, как мечтается в загадочном ночном саду, как приятно что–то сделать своими руками, нужное в хозяйстве. Не увидел бы, как проклевываются из земли нежные ростки, как изо дня в день наливаются и розовеют яблоки, как птаха, свившая гнездо в малине, кормит птенцов, как ласково лижет корова своего телка. Многого не узнал бы, не увидел, потому что на пустыре, да еще в гвалте и грохоте, мимо бы пробежал…

Вернувшись в Ясеневку и войдя в калитку, Михаил с еще большей тоской и болью почувствовал покой и красоту своего двора. Сад встретил его ночной прохладой, пахло свежестью, какими–то цветами, зеленью и землей, омытой недавно пролившимся дождем.

«Как человек после бани», — почему–то подумалось ему.

И дом, утопавший в зелени, запахах и тишине, показался ему вовсе даже не каменным, а каким–то живым и добрым существом, молчаливо поглядывающим на мир доверчивыми детскими глазенками.

Михаил любил природу. Но любил не созерцать, а общаться с ней: вскопать, полить, а вскопав и полив, слушать, как пьет земля, наблюдать, как растет, набирает силу ухоженное дерево. Возвращаясь с работы домой, он выходил в сад, садился за столик и отдыхал, любуясь таинственной красотой вечера, наслаждаясь тишиной и покоем. То, что он делал по хозяйству, в саду и на огороде, вовсе не утомляло его, потому что делал он не ради необходимости и получения какой–то наживы, а опять же ради отдыха, как это ни покажется кому–то странным. Да, даже с топором, лопатой или тяпкой в руках он отдыхал от утомительного сидения на тракторе, от этой бесконечной тряски, от жары, пыли и неумолчного рева и, что греха таить, от всяческих неприятностей, которые бывают у каждого человека на любой работе, в любом коллективе. Сюда он уходил от скуки, если выдавался свободный час или день. Без двора, без сада Михаил не то что не знал, чем занять себя, но он чего–то лишился бы, испытывал бы какую–то неприкаянность, словно не дома он, а в гостях, где не можешь поступать так, как хочешь, а вынужден подчиняться чему–то и кому–то.

И хотя комендант назвал его куркулем — а ясеневских он всех так называл, потому что считал их мужичками, только и думающими о наживе, — Михаил иной выгоды ни от сада, ни от огорода не получал. Никогда ничего не продавал. Ну, а если на столе в доме не переводились свежие овощи и фрукты, так это опять же приятно — сам вырастил. Хотя в колхозе все это продавалось за копейки и можно было запастись без канители.

Была у него и такая еще забота, схожая с мечтой, — пропустить по всему карнизу замысловатые узоры, наличники изукрасить, калитку резную изготовить. На зиму он эту затею намечал. Уже и инструменты нужные припас и рисунки подобрал. Заодно хранил и рисунки декоративных дорожек, скамеечек и прочих чудачеств, которыми он собирался украсить когда–нибудь свой двор и сад. А уж от всего этого и вовсе никакой выгоды. Однако что вспоминать, душу тревожить. Видно по всему, в коробку придется ехать…

— Нет, — воспротивилась жена, выслушав Михаила. — Если уж жить без двора, без сада и огорода, то лучше в город подаваться. И ты не будешь день и ночь работать, и я в четыре перестану вставать.

Она высказала его мысли. Однако, произнесенные вслух, они вызвали в нем досаду, потому что подводили все ближе к какому–то решению, к необходимости менять привычный уклад, покидать то, что создавалось годами, менять место и образ жизни, чего ему не хотелось.

— Может, обойдется? — проговорил он, сам уже не веря в это.

Да и как было верить, если уже многие дворы опустели и теперь разваливались. Деревенские ребятишки устраивали в них всякие забавы. От этих шалостей, должно быть, брошенные дома часто горели. Их никто не тушил, никто не бежал к ним с ведрами, а пожарные машины стояли в сторонке лишь для того, чтобы пламя не перекинулось на соседние, жилые еще дворы.

И Михаилу было странно и жутко смотреть на эту картину: на огонь, пожирающий жилье, на людей, глазеющих кто с любопытством, а кто и вовсе безразлично — да хоть все сгори синим пламенем! Словно и дела им нет ни до своей, ни до чужой беды. И это с детства знакомые ему односельчане, которые вчера были и добрыми, и отзывчивыми, убирали с дороги и камень, и брошенную палку, чтобы кто не споткнулся в темноте…

Начал замечать Михаил и другое: нет у односельчан и прежнего веселья в работе, нет той жадности к жизни, с какой преодолевали они и злую засуху, приносившую недороды, и проливные дожди, грозившие погубить урожай. Словно ватными люди стали: что–то вроде делают, а дело ни с места. Через пень–колоду все пошло, лишь бы день до вечера. По рукам бы за такую работу, однако бригадир тоже смотрит осоловело, будто обоспался.

И не было уже ни о чем другом разговоров и мыслей, как только о переселении. Поначалу, правда, это были энергичные восклицания:

— Эка, чего захотели! Да лучше нашей Ясеневки поискать еще надо! Так что крест на карте, должно, по недомыслию кто поставил. Вот снимут этого деятеля, другого назначат, он–то и отменит…

Но крест, видно, отменять не собирались, потому что строптивых продолжали «вразумлять» штрафами: сказано же было, не увеличивайте стоимость строений, а вы, мол, что же? Эдак, мол, жилой фонд не амортизируется и через полсотни лет.

Зачем и кому нужна была эта «амортизация» собственных дворов, ясеневцы не знали, но рассуждали так: «К тому времени, когда ломать Ясеневку придут, не обветшают дома, вот, значит, и разрушать трудновато. Ветхий–то двор пихнул — он и рассыпался, а с добротным еще повозишься».

Правда, поначалу, когда еще слышались энергичные восклицания, подобные «разъяснения» на ясеневцев не действовали — платил человек десятку штрафа и продолжал новить свое жилье. Однако постепенно стали надоедать им и эти штрафы, а еще больше — скандалы, без которых ни одно подобное «разъяснение» не обходилось. За год какой–то переругались не только со всем местным начальством, но и друг с другом. Потому что, обороняясь от штрафа, выяснять зачем–то начали: «А почему с Митрюшкина не взыскиваете?», «Почему мимо Матюхина прошествовали?» Заходили, конечно, к Митрюшкину и Матюхину, которые тоже задавали вопросы.

Так что теперь, если бы крест кто и отменил, проживать в Ясеневке решился бы не каждый (да и на центральной усадьбе не каждого хлебом–солью встретили бы). Рассказывают, так и случилось в соседнем районе. Тоже года два штрафовали, а потом «докумекал» кто–то, что зря, село крупное, колхоз там новую ферму строит, и надо бы его оставить. А «докумекав», взял да и зачеркнул в слове «неперспективное» всего лишь две буквы «не» — долго ли — и без всяких усилий получил таким образом противоположное тому, что было. Получил село с будущим.

Однако… Словно подменил кто жителей: ни работы, ни доброго взгляда, одни дрязги да суды: и товарищеские, и народные. Казалось, даже коровы на ферме осатанели: отощали, ни молока, ни мяса, ревут на всю округу…

Окончательно осознав свое положение, ясеневцы перестали играть свадьбы, которых здесь всегда было много. Ходили по Ясеневке женихи, ходили и невесты, однако ходили без прежней уверенности и сочетаться не решались: сначала, мол, на жительство определись, отвечали девчата вовсе даже без улыбки.

Подобным же образом размышляли и семейные, когда заходила речь о прибавлении семейства. Даже жена Михаила, мечтавшая о дочке, заявила вдруг со слезами: «Не надо». Этот отчаянный выкрик и принудил его к окончательному решению:

— Съезжу–ка я, жена, в райцентр. Слышал, там дома с участками продаются. Может, и приторгуюсь.

И уехал. Долго ли по автостраде. Двадцать — тридцать минут — и там.

С этого момента, когда Михаил, выйдя на автостраду, сел в рейсовый автобус, он навсегда отделился от деревни, от Ясеневки. Все мысли его теперь были о Лисянске, том самом райцентре, куда он ехал. Думал о том, что Лисянск, даже если вдруг и не будет центром района, никогда не обзовется неперспективным…

* * *

Вот и загрузил Михаил Матвеев последние машины. Потолкал в них все, что могло пригодиться на новом месте: доски, сорванные с пола и потолка, выломанные оконные рамы, дверные косяки, снятые со стен отопительные батареи. «Кажется все. Прощай, родимый дом, и прости».

Михаилу было стыдно, что так беспощадно, варварски обошелся он с новым домом своим, осквернив отчий кров, самого себя.

— Яблони–то зачем ломать? — ругнулся он на шофера, загнавшего машину в сад. Однако легче от этого сердитого выкрика ему не стало.

Проворчав еще что–то, Матвеев распрямился, взглянул на Ясеневку. «Может, приеду, а тут пашня», — подумал он. И вдруг онемел.

За развалинами соседского двора увидел кущу берез, обелиск и солдата, склонившего обнаженную голову. Издали как живой стоял, припав коленом к земле. К земле родной Михаилу Ясеневки. К земле, в которой лежат отдавшие за нее жизнь, на которой жил Михаил. Жил, да вот покинул. А солдат оставался. Он, скорбящий по погибшим товарищам, пока еще не замечал развалин, окружавших его, не замечал запустения и того, что он покинут, оставлен теми, кто поставил его.

И теперь он будет стоять среди берез на пустынном бугре над рекой. Будет напоминать не только о тяжкой године, но и о том, что здесь была деревня Ясеневка, стоявшая, как утверждали старики, со дня сотворения земли…

* * *

Из протокола общего колхозного собрания: «В результате сселения Ясеневки в квартиры городского типа на центральную усадьбу переехало 23 (двадцать три) семьи, из них половина (половина — 12) семей нетрудоспособных пенсионеров. Все другие жители Ясеневки выехали за пределы хозяйства, из них 120 (сто двадцать) трудоспособных членов колхоза.

При ликвидации строений в Ясеневке высвободилось 150 (сто пятьдесят) га земли. Из них распахано 15 (пятнадцать) га. Вся остальная площадь в севооборот не может быть включена из–за крутизны приречного склона и оставшихся отдельно стоящих дворов.

Постановили:

Незамедлительно решить вопрос с кадрами для ясеневской фермы.

Так как колхоз свободных квартир не имеет, обратиться в райисполком о переселении оставшихся 20 (двадцати) дворов, в которых проживают одиночки женского пола (бабушки).

В ближайшее время приступить к сселению деревни Соколихи».

* * *

Постойте, не трогайте пока Соколиху! Неужели мало дров наломали в Ясеневке? Хватит! Должны же научить нас ошибки. Мы не строения, не фермы, не гаражи реконструируем, а села. Мы людей переселяем. И переселяем не из квартиры в квартиру, а совсем в другие поселки. Значит, оставить надо все самое дорогое для человека — землю, где корни твои. Лишиться той малой родины, которой суждено теперь жить только в памяти да в паспорте. Что и говорить, утрата огромная.

Вспомним: «Без своей Ясной Поляны я трудно могу себе представить Россию и мое отношение к ней». Твардовского вспомним: «Если стерто и уничтожено все то, что отмечало и означало мое пребывание на земле, что как–то выражало меня, то я становлюсь вдруг свободен от чего–то и ненужен».

Да, тяжко сознавать себя свободным от чего–то и ненужным. И сознавать это не одному человеку, а миллионам. Что будет с теми чувствами, на которых, по выражению Пушкина, основано «самостоянье человека и все величие его»? Тяжко решиться «выкопать» себя, при этом неминуемо поранив корни, и потом «пересадить» на новое место. Как известно, даже деревья не всегда переносят эту болезненную операцию — болеют и усыхают.

Так давайте же подумаем. Может, найдем иные пути решения этой сложнейшей проблемы?

Для начала обратимся к исследованиям. Переселение, если оно выполняется по заданной идее, не всегда согласуется с желаниями сельских жителей, — таков вывод ученых, проводивших исследования. Люди старших возрастов, имеющие свои дома, зачастую недавно отстроенные или капитально отремонтированные, вовсе не горят желанием куда–то переезжать и там заново устраиваться. По данным проведенного социологами опроса, даже в активном трудоспособном возрасте (20–50 лет) почти четверть жителей не хотели бы покидать свое подворье. Еще 40 % населения в этом возрасте тоже согласны остаться в родной деревне, но при условии, что будет проложена дорога и налажена повседневная транспортная связь с городом.

Напрашивается вывод: преобразование сельского расселения не должно сужаться до вопроса о переселении сельских жителей из мелких деревень. Решать эту задачу нужно на более широкой основе, комплексно, опираясь на серьезный социально–экономический анализ.

Есть, к счастью, пример и такого подхода. Я имею в виду опыт Волновахского района, широко известный как «волновахский эксперимент». О нем писали в газетах и журналах. О нем говорили и спорили специалисты. Сейчас уже можно утверждать, что опыт этот вполне себя оправдал и можно подвести некоторые итоги.

До начала 60‑х годов (а эксперимент начался в 1966 году) миграция из сел Волновахского района Донецкой области была очень высокая — в деревнях каждая вторая хата стояла заколоченная. Что делать, чтобы остановить отток?

Надо укрупнять поселки, из малых всех жителей переселить в большие, говорили проектировщики.

Хорошо, сказали им в ответ, давайте посчитаем. И взяли для примера одно хозяйство — колхоз «Россия». Оказалось, что только на сселение жителей восьми существующих деревень в одну центральную усадьбу потребуется 26 миллионов рублей. Даже экономически сильное хозяйство выделить такую сумму, да еще в короткий период, не может. Растягивать же переселение, а значит, и улучшение условий ЖИЗНИ на десятилетия, нельзя: именно из–за этих условий и покидают люди свои села.

Однако дело не только в прямых затратах. Переселять — значит снести не только жилье, к тому же не всегда ветхое, чаще — новое, добротное, но и свинарники или коровники, птичники или кошары, на которых жители этих деревень работают, тоже надо ликвидировать. А потом, когда деревни будут переселены, где–то тут же придется строить полевые станы и дороги к ним прокладывать.

Нет, сносить и строить — дело дорогое и ничего не прибавляющее к имеющемуся уже жилищному фонду. Получится, что все новое строительство — на возмещение ликвидируемого жилья.

Построить в каждом населенном пункте (а их в районе 80) хорошую больницу, школу, магазины? Но это тоже немыслимо. И сил не хватит, и загружены они не будут — значит, и цели не будут достигнуты, и затраты не оправданы.

А не лучше ли вложить эти средства и материалы в развитие производственной базы, в культурно–бытовое строительство и в дороги? Так, пожалуй, быстрее можно» приблизить сельский уровень жизни к городскому, а село — к городу.

«К каждому населенному пункту — своя дорога с твердым покрытием! К каждой ферме! К школе! К магазину!» — такую задачу поставили перед собой волновахцы.

По этому пути и пошли. Начали строить дороги с твердым покрытием, которыми связали все центральные усадьбы колхозов и совхозов, — их в районе 39. Дороги нужны хозяйствам, нужны они и людям, потому что, как утверждают социологи, люди уезжают из сел не по дорогам, а по бездорожью.

Всего в районе, как уже говорилось, 80 населенных пунктов. И пока никакого сселения с начала эксперимента, то есть с 1966 года, не проводилось и не проводится, да и нужда в этом отпала. Здесь в ходе эксперимента все села, даже если в них 100 дворов, были названы перспективными. А надо заметить, что в некоторых областях Украины, в том числе и в соседних, в число «неперспективных», подлежащих переселению, зачислялись иногда села, в которых проживало от 500 до 1000 человек. Села, которые не имели лишь одного вида благоустройства — дороги.

Одновременно со строительством дорог к каждому из 39 центров, выделенных в качестве первой очереди, волновахцы начали строить на центральных усадьбах и жизненно важные объекты: административное здание, школу, детсад и ясли, медпункт или больницу, торговый центр с пунктом общественного питания, комбинат бытового обслуживания и культурно–просветительный центр — это клуб или дворец культуры с библиотекой и музеем. Постепенно обустраивали и усадьбы бригад.

Сейчас все 39 центров полностью застроены, проложено около тысячи километров дорог, почти все покрыты асфальтом. Дороги связали все населенные пункты с центрами — теперь в любую погоду человек может на машине или автобусе проехать на центральную усадьбу и в город. Дороги пролегли ко всем производственным участкам, ко всем фермам и бригадам — в любую погоду можно подвезти все необходимое, без потерь в пути вывезти урожай и продукцию ферм.

Жилой фонд за эти годы обновлен в селах почти полностью, без малого на 100 %. При этом застройка жилых домов ведется в основном за счет средств индивидуальных застройщиков (это в районе, где еще недавно половина домов стояла заколоченной). Хозяйства помогают только материалами. Из общественных фондов строятся дома лишь для переселенцев из других областей (ежегодно в хозяйства района прибывает более пятисот семей!) и для специалистов, направляемых на работу.

По итогам хозяйственной деятельности район, ранее самый отсталый в области, теперь один из лучших. Это дало право первому секретарю райкома партии Василию Степановичу Тетерюку, которому в 1977 году было присвоено высокое звание Героя Социалистического Труда, написать книгу «Здравствуй, будущее», выпущенную Политиздатом в 1976 году. Книга заслуживает того, чтобы ее прочитал каждый, кого волнует будущее села.

А теперь еще раз посчитаем затраты, теперь уже фактические.

Вывод центральных усадеб колхозов и совхозов на автомагистрали обошелся в пять с половиной миллионов рублей. Но здесь надо подчеркнуть, что строили дороги в основном методом народной стройки: каждое хозяйство выделяло людей и необходимую технику. Строили из местных материалов. Сначала строили «сверху вниз», то есть от районного центра или существующей автомагистрали — к хозяйству, но потом поняли: лучше начинать «снизу», от самого дальнего колхоза, совхоза. Иначе руководители хозяйства, к которому пришла дорога, теряют интерес к ней и помогать в дальнейшей прокладке не хотят. Это тоже опыт, кому–нибудь может пригодиться…

Конечно, пять с половиной миллионов рублей — деньги тоже немалые. Поэтому нужно посмотреть на затраты и с точки зрения их эффективности. Окупились они всего за полтора сельскохозяйственных года.

Как подсчитали? Дело в том, что именно в ту пору, когда думали, сокращать количество сел или строить дороги, специалисты района подсчитали ежегодные потери из–за бездорожья: тут и буксировка машин, и износ техники, потери и порча продукции. Все, что поддается учету и подсчету. Получилась значительная сумма — более трех миллионов рублей в год. Теперь этих потерь нет. Вот вам и экономический эффект.

Но главный эффект, конечно, социальный. Можно, оказывается, не рушить дома, не рвать корни. Во всяком случае не рушить там, где можно их сберечь, проложив дороги — эти важнейшие артерии нашей жизни и деятельности. Это и волновахцы на юге доказали, и починковцы на Смоленщине. Условия у них разные, а итог тот же: при дороге и малая деревня способна жить и развиваться. А дорога нужна не только деревне, но и полю. Нужна — даже если бы деревни тут не было.

ПО МЕЩЕРЕ

Нет, не стремление к идиллическому уединению побуждало наших предков селиться малыми деревнями. Их понуждали к этому природные и экономические условия, диктовавшие и величину поселений, и их людность. Сколько вокруг земли, пригодной под пашню и выпас, столько и семей могло обосноваться в одном месте. А вокруг — значит, в радиусе пешеходной доступности, чтобы можно в поле сходить и домой к вечеру вернуться, навоз вывезти, скот на выпас отогнать и на дойку ко времени успеть. Это только с баловством — по ягоды да по грибы — можно и в дальние дали податься, а с работой вдалеке от дома не управиться, нива постоянного присмотра требует и ухода, приложения рук всех членов семьи.

Хорошо, когда в этом радиусе доступности степь да степь, без конца и края, украшенная реками и озерами. Степь, которая становилась благодатной пашней. О таких краях далеко летела добрая молва: мол, воткни оглоблю — дерево вырастет. Вот и ехали сюда. Сельская улица, которую часто называют «порядком», застраивалась сотнями дворов, разрасталась в большое село. От села дороги прямиком прокладывали в любую нужную сторону, посуху.

Однако не вся земля так хорошо устроена, есть и менее удобная: вся в болотинах, как в мокрых болячках, сырыми низинами испещрена, как лишаями. Так что для пашни и сенокоса лишь лоскутки между болотами пригодны. Нет места и для большой деревни. Хорошо еще, если природа не только болотами, но и холмами наделила, как, к примеру, Смоленщину. На них, по сухим косогорам, и выстроились деревни: окнами в даль неоглядную, к речным лугам, к перелескам. Пусть и малы они, всего на несколько дворов, а все же улица, порядок в них есть.

Совсем иное в Мещерской низинной стороне. Поля здесь не просто малы, они клочковаты. Не устроены, беспорядочны и деревни. Избы, нарушая порядок, из стороны в сторону мечутся, все на отшиб, будто копируя след первого землемера, с кочки на кочку прыгавшего. Где ступил, там и дом стал. То один к другому прижались, сгруппировавшись хоть в кривой, но все же порядок; то разомкнулись дворы, каждый наособицу, за сотни метров от других; потом, нащупав сухую гривку за болотцем, опять сгрудились кучно, однако метнулись не туда, где виднеются редкие крыши, а совсем в другую сторону, Знаешь, что дворов в деревне вроде бы и много, но они так беспорядочно разбрелись, что перед глазами лишь несколько изб, да и те будто застряли у непросыхающей обочины грязной дороги, которую лишь утки преодолевают беспрепятственно, без рыка, недовольства и брани,

Какая земля, такие и села. Чтобы понять эту истину, зримо осознать ее, надо обязательно побывать на Рязанщине, неторопливо поездить, походить по той ее части, которая именуется Мещерой.

Понимаю, каждый из нас читал повесть К. Г. Паустовского об этом крае, природа которого стала главным действующим лицом, его и нашей любовью. Поэтому при слове «Мещера» видятся нам медноствольные сосны, тихие лесные речки с чарующими названиями, лесные озера и старицы, на километры тянущиеся луга с неслыханным разнообразием трав, многие из которых встречаются только здесь, в этом богатейшем естественном музее флоры и фауны центра России. Однако мой рассказ не о лесах Мещеры — о ее ниве.

Мне повезло. С Мещерой меня знакомил Иван Иванович Дорофеев, человек, который в этом краю исходил с Паустовским не один десяток километров, а за жизнь свою обошел всю Мещеру, все ее самые глухие и непроходимые, недоступные для других уголки. Нет, это не хобби его, а дело, которое он любит, как любит Мещеру. А любит он ее так, что за всю жизнь свою лишь однажды провел свой отпуск за пределами Мещеры, да и то не весь, а всего несколько дней. Отозвали на изыскания, потому что лучше Дорофеева никто не знает здешних природных особенностей. Он — инженер–гидротехник, заслуженный мелиоратор РСФСР, многие годы возглавлявший изыскательские партии, а ныне руководитель Рязанского проектно–изыскательского института по проектированию водохозяйственного строительства (Рязаньгипроводхоз). Однако, став директором института, ведающего реками, озерами, болотами Рязанщины, разрабатывающего проекты обновления земли, в душе он остался изыскателем, да и обликом тоже — с обветренным лицом и руками крестьянина, всю свою жизнь проработавшего на земле в зной и в непогоду. Может исподволь и обрел бы он некоторую изнеженность, если бы сидел сиднем в своем просторном кабинете, если бы, уже будучи руководителем, не облачался в робу изыскателя, когда нужда в этом возникала

Однажды зашел к нему молодой специалист, которого на изыскания направляли, а он видел себя проектировщиком. С этим и пришел к директору.

Иван Иванович внимательно выслушал все его доводы, потом сказал вовсе не директорским тоном:

— А теперь мой совет послушай. Хорошим проектировщиком можно стать лишь в одном случае — походив по земле изыскателем. Надо научиться смотреть на все своими глазами, глазами натуралиста, тогда, проектируя, не только умом воспринимаешь каждый новый объект, а физически его чувствуешь, видишь не какое–то сырое болото, которое надо осушить, а знакомый тебе уголок природы, нуждающийся в улучшении. В таком улучшении, которое не нарушит сложившихся взаимосвязей с рекой, лесом, всем миром природы

Слушал я разговор старшего с младшим, не по чину, а по возрасту, и хотелось добавить вот что он край свой узнает и полюбит, не будет безразличен к натуре на которую вынесен его проект, научится душой болеть за «свое дело, радоваться успехам, переживать, если ущерб природе причинит, пусть и ради благой цели, или укор услышит. Но тогда надо было добавить и другое: как любит, болеет, переживает Иван Иванович.

Впервые я встретился с этим человеком, так непохожим на директора, во время поездки группы писателей по мелиоративным стройкам Рязанщины. Хозяева с гордостью показывали обновленные земли, называли объемы работ, сроки окупаемости затрат, количество продукции, получаемой до и после.

А как чувствует себя природа? Не скудеет ли она?

Как чувствуют себя реки и озера? Не мелеют ли они в результате всех этих преобразований? — спрашивали писатели.

Мелиораторы хоть и отвечали на эти вопросы, но без той уверенности и увлеченности, с какой называли они экономические показатели, поэтому в разговоре об экологии писатели все решительнее брали верх. Каждый приводил примеры, которые подтверждали, что вопросы вовсе не надуманны, они на горьком опыте основаны.

И тогда поднялся человек, который, представившись, начал, не без обиды за подобные нападки, рассказывать о том, что здесь было и что здесь стало. Нет, не о количестве продукции он говорил. Он тоже речь вел о природе, о самой чистой и тихой красавице Пре, об озерах и старицах в ее пойме. Рассказывал в деталях, которые стороннему человеку конечно же неизвестны, их мог знать только человек, исходивший своими ногами всю пойму и каждое болото, проваливавшийся в трясины, умудрявшийся на кочке–сплавине умостить теодолит и, не шелохнувшись, проделать все те съемочные операции, которые в обычных условиях требуют «топтания» вокруг инструмента. Он говорил так убежденно, с таким поэтическим чувством природы, что все заслушались.

И никто бы не обиделся на него, если бы сказал гостям с упреком:

— А вы собрали ошибки отовсюду и почему–то нам их пытаетесь навязать.

Нет, он не сказал этих слов, но каждый услышал их и согласился: ошибки эти действительно не на рязанской земле совершены.

Это был Иван Иванович Дорофеев, на которого все обратили внимание, подходили к нему, говорили потом о нем, и, чувствовалось, все поверили ему: хорошо, что проектный институт возглавил человек, так знающий и любящий Мещеру, обиду природе он причинить не позволит.

Как человек деятельный и щедрый, Иван Иванович мечтательно рассказывал о том времени, когда его любимая Мещера станет самой обширной и самой прекрасной зоной отдыха, расположенной в огромном треугольнике между Москвой, Рязанью и Владимиром. Да, он этого хотел страстно, вопреки мнению многих хозяйственников, для которых отдых и польза несовместимы.

Но чтобы Мещера стала такой, надо прежде «вылечить» эту землю, пропитанную ржавой болотной жижей.

Да, кроме звонких сосновых боров и красивых речек здесь «топи да болота», как писал о родных местах Сергей Есенин. По этой же причине другой русский писатель, А И. Куприн, назвал Мещеру краем, забытым богом и людьми «Вылечить» эту землю можно, но лишь «хирургическим» путем: прорезать траншеи, чтобы «вживить» в них дренажные вены, по которым и будет уходить излишняя влага.

Что и говорить, нелегкая и ответственная операция, немалых сил и затрат требует, немалого умения и мастерства всех, кто причислен к званию мелиоратора.

Принято считать, что мелиорация — благо для земли и сельскохозяйственного производства, потому что улучшает угодья, делает их плодороднее и просторнее. Не только. Есть на земле немало мест, где она, улучшая землю, облагораживая облик ее, в корне меняет и условия жизни человека — социальные условия. Вспомним Голодную степь, превращенную усилиями мелиораторов в цветущий край. Вот и здесь, в Мещере, в низменности с «полесским типом ландшафта», она — и в первую очередь она — призвана преобразить край, напоминающий огромное плоское блюдце (почти три миллиона гектаров), в которое с обширной территории трех областей стекаются талые, дождевые и грунтовые воды, заливая все низины. Так что сосновые боры и лиственные леса, эти самые яркие краски природы, которыми и завораживает Мещера, только на супесчаных и суглинистых островках–гривках среди болот и заболоченных низин, площадь которых исчисляется сотнями тысяч гектаров. Почти половина этих болот — на Рязанщине.

Есть, конечно, в этом огромном блюдце посреди российского Нечерноземья и пригодные для возделывания сельскохозяйственных культур угодья. Однако их всего 900 тысяч гектаров, да и те или заболочены, переувлажнены, в кустарниковых зарослях, или это тощие песчаные и супесчаные гривки среди болот и заболоченных низин. Вот почему урожаи, надои, да и экономические показатели в мещерских колхозах и совхозах значительно ниже, чем в хозяйствах, находящихся за пределами низменности. Вот почему здесь тысячи малых деревенек, разбросанных, затерянных среди болот, плохо связанных с внешним миром. Только в Клепиковском районе, центре Мещеры на Рязанщине, насчитывается в среднем по 28 населенных пунктов на хозяйство.

— Это в среднем, — уточнил директор совхоза «Тюковский» Ю. А. Вольнов. — В нашем хозяйстве их около шестидесяти. А пробраться к любому из них или оттуда выбраться — всегда проблема. Вот и думаешь, когда людей перебросить надо на работу, а стоит ли машину посылать? Застрянет — значит ни людей, ни машины не будет, к тому же и трактор на выручку посылать придется. И так каждый раз, каждый день.

Говорят, надо быстрее переселять жителей малодворок на центральную усадьбу. Однако землю–то не передвинешь, значит, людей все равно надо будет возить на работу, но теперь уже в обратную сторону: с центральной усадьбы на дальние поля у покинутых малодворок.

Нет, никакое переселение из малодворок на центральную усадьбу само по себе не поможет, не принесет ни экономической эффективности хозяйству, ни особой радости людям, если не будет преображена земля, если мелиораторы не приложат к ней свои заботливые руки, дороги через поля не проложат. Сами посудите, много ли толку от такой концентрации населения, много ли жителям даже большого села радости, если вокруг сплошные болота, а значит, сырость и грязь всюду: и по пути к полю, и в поле, и у домов. Поле из окна видно, а чтобы добраться к нему, надо круг сделать в несколько километров. Если выращенный урожай, даже небогатый, убирать приходится с великими мучениями: то комбайн застрянет, то автомашина, а то и мощный трактор, пришедший на помощь. И — хоть плачь, хоть рукой махни.

Вот почему, страстно любя эту землю, Иван Иванович посвятил всю свою жизнь ее лечению.

Вот почему и меня не яркие краски Мещеры влекли, а земля, нуждающаяся в лечении и коренном преобразовании.

— В том числе и ради того, чтобы краски Мещеры стали еще ярче, — уточнил Иван Иванович.

И тут я усомнился, да, хирургическое вмешательство улучшит сельскохозяйственные угодья и условия жизни человека — избавит землю от излишней влаги. Но добавит ли красок? Не все, думал я, что полезно для производства и человека, полезно для природы. Вспомнилась речка моего детства, на которой побывал совсем недавно.

* * *

На этот раз не память, не воспоминания привели меня на Курсак. Решил взглянуть на орошаемые сенокосы, созданные в пойме, где были когда–то заливные луга с травами в пояс, где в тальниковых зарослях было обилие калины, ежевики, хмеля. Тальники оберегали речку, регулировали ее полноводность. Отсюда, из зарослей, несли ведрами всякую ягоду жители окружающих деревень и поселков, чем и кормились в голодную годину войны. Речка поила луга, на которых выгуливали колхозные стада и накашивали огромные скирды душистого сена. Не скирды, а горы, на которые забраться даже нам, мальчишкам, везде лазившим, не всегда удавалось.

Однако человек не хотел довольствоваться тем, что есть, что дает ему щедро природа. Вернее, этому человеку вроде бы дела не было до этих «побочных» богатств, даруемых рекой и приречными зарослями. Он думал о более существенных продуктах: о зерне, мясе, молоке. Поэтому его, хозяина здешних земель, интересовал лишь луг, как кормовая база для животноводства. А раз так, то полагал, элементарно рассчитав, что травой можно завалить все фермы, если расширить луг, то есть потеснить, раскорчевать «бесполезные» для хозяйства тальники.

Подождите обвинять во всех грехах председателя колхоза или агронома, по согласию которых раскорчевали и распахали пойму под самую кромку берега. Не безразличные они люди и даже, осмелюсь это утверждать, не лишенные чувства хозяина. Они, как и я, здесь выросли, в голодные годы войны тоже ходили сюда по ягоду, а любовь к земле побудила их стать агрономами. Не безразличны были и исполнители. Одного из них я встретил здесь, у речки. Дорубив кустарник, оставшийся после раскорчевки на береговом обрыве, он, увидев меня, поинтересовался:

— Куда путь держишь?

Спросил то ли ради любопытства, то ли движимый заботой о травах, которые посторонний человек мог помять. Я ответил: приехал, мол, в родные края и вот иду на Курсак посмотреть. Он улыбнулся светло, положил топор на стоявшую рядом телегу и, уловив мои чувства, проговорил:

— Да-а, без Курсака никак нельзя. — А помолчав, добавил: — Как можно жить без Курсака.

Пусть и туманно выразил он свои мысли и чувства, но в голосе его была такая убежденность, столько любви к этому обезлесенному краю, к оголенной и заилившейся реке, что я не решился упрекнуть его. Ждал, что он сам выскажет тревогу, потому что результаты хозяйственной деятельности, в которой и он участвовал, давали себя знать на каждом шагу: русло реки заплыло черноземом, смытым с полей, с раскорчеванной и распаханной поймы, лишь кое–где не видно дна, но и в этих «глубинных» местах в буквальном смысле по колено. Однако никакой тревоги мой собеседник не выказал, словно такой и была речка всегда, будто такой и была она до раскорчевки тальников и распашки поймы.

Может, изменения эти произошли исподволь, на его глазах, и поэтому неприметны? Может, ему еще кажется, что нарушение на Курсаке нигде не отзовется, не аукнется где–нибудь в другом месте? Не знаю.

Однако какую же выгоду получили хозяйства? А никакой или почти никакой. Тот букет трав, который веками подбирала природа именно для этого луга, был нарушен бульдозерами и перевернут плугами вместе с почвой, обжитой этими травами и удобренной ими. Вывернутыми наружу оказались бесплодные минеральные грунты, лишенные плодородной структуры. Как ни подкармливают, как ни поливают, а высеянные травы не очень–то густы. К тому же, как известно, культурные растения всегда менее устойчивы к погодным невзгодам, чем их «дикие» сородичи. Вот и пестрит луг плешинами. Если посчитать их, то, пожалуй, как раз и составят они площадь бывших тальников.

Ради чего же тогда оголили речку и тем самым загубили ее? Скажут, некачественно, без знания дела выполнена работа? Может быть. Вполне возможно, что при правильной раскорчевке и распашке луг давал бы значительно большие урожаи трав: при орошении, конечно, так как Курсак теперь не выходит из берегов и паводковыми водами своими пойму не заливает. Что ж, в этом случае все было бы хорошо?

Колхозы могли получить некоторый, пусть поначалу и значительный, экономический эффект на данной площади. Выгоду всегда легко подсчитать. Но как подсчитать урон на соседних полях, где из–за распашки и осушения поймы или болота оказался нарушенном водно–воздушный режим? Оговорюсь сразу, речь идет о степной зоне Башкирии, никакого сходства не имеющей с Рязанщиной ни по рельефу (здесь он гористый), ни по климату (здесь он сухой, континентальный); если и бывают дожди, то лишь остатки тех, что проливались от Москвы до Волги.

Все чаще пашня Башкирии страдает от «неблагоприятных климатических условий», а короче — от засух. Именно они понуждают земледельца на те действия, от которых в благоприятные годы он воздержался бы. Чтобы не снизить производство зерна и других продуктов земледелия, он, где по своей инициативе, а где по указанию сверху, распахивает не только поймы, но и земли, подверженные водной и ветровой эрозии, ранее использовавшиеся лишь как выпас. Распахивает — и получает обратное желаемому, один гольный камень остается после первого же сильного ветра. А ветры и бури здесь бывают чаще засух.

Ни пашни нет, ни выпасов. Чтобы прокормить скот, он идет теперь с пилой и топором в редкие рощицы, идет в лесополосы, защищающие поля от суховеев и создающие свой, пусть и не очень устойчивый, микроклимат, идет на заготовку веточного корма. Пусть за счет веток, но все же скот избавлен от бескормицы.

А как чувствуют себя рощицы и колки? Не только в Башкирии, но всюду, где веточный корм готовят. Как чувствуют себя лесополосы, которые улучшают микроклимат, увеличивают плодородие полей, повышают эффективность агротехнических приемов и удобрений, сокращают выдувание и смыв почвы, способствуют превращению угодий в высокопродуктивные?

Вот передо мной документ. Цитирую его. «Администрацией совхоза «Степной» Хайбуллинского района для заготовки веточного корма было организовано 300 человек, которые без технологического контроля со стороны специалистов обрубили боковые ветки на опытных участках полезащитных лесополос, созданных из гибридных тополей.

Эти лесополосы, созданные в 1968–1970 годах из отселекционированных морозо–, засухо– и солеустойчивых гибридов, показавших высокую жизнестойкость при крайне неблагоприятных погодных условиях, являются ценными в научном и практическом отношениях. За счет окоренения срезанных веток можно было за один год решить немаловажную проблему: создать базу посадочного материала из жизнестойких сортовых тополей для всех зауральских районов, что позволило бы в короткий срок заложить в сухой степи мощные зеленые заслоны в борьбе с засухой и дефляцией.

Массовой и бесконтрольной обрезкой боковых ветвей на высоту до 2,5 метра тополям нанесен большой вред. Задиры коры от рубки ветвей топорами и резкое осветление неминуемо вызовут заражение тополей болезнями, поражение вредителями и буйное развитие сорняков, что ставит тополевые лесные полосы, имеющие уникальное значение, под угрозу гибели…»

— Аж 103 тонны заготовили прекрасного зеленого корма! — похвалился директор совхоза «Степной», надеясь, видно, обрадовать этим селекционеров.

— Что ж вы сделали? — чуть не со слезами вымолвил в ответ на эту «похвальбу» научный сотрудник лесной опытной станции Борис Гаврилович Левашов, всю свою жизнь отдавший отбору и селекции этих тополей, способных буйно расти (по метру прирост!) даже в сухой степи. — Вы же погубили то, что создавалось десятилетиями…

Председатель другого колхоза решил перещеголять своего коллегу. Чтобы обеспечить «фронтом работ» шефов, приехавших на заготовку веточного корма, он дал команду… вырубить полосу под корень: зачем, мол, лазить, утруждать себя. И шефы, любители природы, ни минуты не колеблясь, повергли к ногам сотни деревьев: березы, дубы, тополя, вязы, ясени, клены.

Этот факт тоже запечатлен во многих документах: в актах, переписках и отписках. Вот наиболее характерный из них:

«Из объяснений председателя колхоза и агронома следует, что повреждения (!) лесопосадке причинены во время массовой заготовки веточного корма, которая велась в период тяжелого климатического года, что все это делалось в интересах колхоза и государства.

Таким образом, в действиях… отсутствует умысел, т. е. отсутствует состав преступления».

Вот даже как… Лесополоса вырублена «в интересах государства»! И это пишется в официальном ответе, вполне серьезно пишется. Естественно, что и все другие инстанции прореагировали подобным же образом. Да и как прореагировать иначе, если кормить скот надо, а выпасов нет — их распахали, естественные сенокосы погорели, так как нет влаги ни в почве, ни в воздухе — нет ее ни в осушенных болотах, ни в заилившихся речках.

Как видите, нарушители прикрываются щитом высоких принципов, высоких государственных интересов. А в глазах привлекаемых к этому делу людей (работников предприятий, студентов и школьников) заготовка веточного корма превращается в дозволенное баловство:

— Руби-и!..

Согласен, рубили не в личных целях, а для общественного стада. Но зачем под корень! Зачем же ошмыгивать ветки чуть не до вершины и обрекать тем самым деревья на гибель! Ведь и рощицы и лесополосы нужны нам будут всегда, и не столько для заготовки веточного корма в них; для чего–то более существенного нужны — они те же засухи смягчают, защищают поля от эрозии, культурный ландшафт создают, особенно в степных районах, и без того бедных растительностью.

«Чудесный край, благословенный, хранилище земных богатств», как писал про Башкирию С. Т. Аксаков, всюду видевший здесь травы по пояс, исподволь превращается в зону рискованного земледелия, в зону, лишенную естественных выпасов. А превращается по мере все большего нарушения соотношений между пашней, лугом и лесом. На эти нарушения земля отвечает неурожаями, лысыми пастбищами, скудным колосом. Эти нарушения так или иначе оказывают влияние на быт, культурную и духовную жизнь народа.

Скажут, подобные «действия» единичны. Согласен, под корень вырубают лесополосы и колки не всюду, а если и наносят им вред, то «без умысла», а во имя развития животноводства. Но не похожи ли подобные действия на поступки человека, для которого «после меня хоть потоп»? Я говорю о людях, которые пусть и не лишены хозяйского расчета, но начисто лишены чувства гражданской ответственности. Главное для них — откликнуться на призыв. Пусть и с иронической усмешкой откликнуться, и даже с досадой. А что потом на месте раскорчеванного луга пустошь получилась, что вместо веточного корма в кучах остался хворост, пригодный лишь для растопки, то это, мол, не их вина. Этого, мол, и следовало ожидать, так как аврал есть аврал, да и старание было переключено на новую не менее важную кампанию,

Все реже бывают в родной моей стороне туманы, и росы здесь теперь не часты. Да и откуда им взяться, если в этом гористом краю раскорчеваны пойменные заросли и обмелели речки, осушены даже малые «блюдца» болот, распаханы даже те склоны, на которых, чтобы не перевернуться, тракторист вынужден пахать и сеять не поперек, а вниз–вверх по уклону, тем самым обрекая землю на смыв и бесплодие. И чем сильнее старается человек, тем больше усилий требуется от него, чтобы вырастить урожай даже на богатых черноземах, чтобы скот обеспечить кормами. И похожи эти «старания» на суету растерявшегося человека, у которого, что бы он ни делал, ничего толкового не получается. А ему все же хочется доказать свою власть над землей, над природой — распахивает, корчует, осушает — и только сильнее попадает в зависимость от нее, все больше веток приходится готовить. Природа наглядно демонстрирует, как нарушение в одном месте моментально сказывается не только поблизости, но и на отдаленной территории.

Так потребительское отношение к природе, когда важнее всего сиюминутная выгода, может обернуться и оборачивается непоправимой бедой.

Нет, местные агрономы понимают, что пора бы убавить темпы работ по осушению и корчевке мелколесий. Хватит осушать и корчевать, и без того обезвожена земля. Но беда их в том, что как в хозяйстве каждом, так и в целом по республике очень много лысых гор и крутых склонов, которые входят в площадь сельскохозяйственных угодий. Однако издали этого никому не видно, издали видны лишь ровные столбики цифр в отчете. А эти цифры свидетельствуют о том, что доля пашни в сельскохозяйственных угодьях еще далека до «нормы». Отсюда вывод: резерв есть, надо расширить пашню. А раз надо, значит надо. Начинают прикидывать, где еще не распаханы, не раскорчеваны поймы и луга, где еще «мешаются» дубовые, березовые рощицы и колки, где еще не подрублен сук, на котором все мы сидим.

Между тем и сейчас уже около тридцати процентов пашни в Башкирии находится под постоянной угрозой эрозии, в той или иной степени подверженных ей. Это те земли, на которых после сильного ветра может остаться лишь каменистая россыпь. Это те земли, которые нуждаются в залужении.

Это что же, уменьшить площадь пашни?..

Да-а, не знаю, что бы я ответил, будь на месте агронома. Наверное, что бы ни отвечал, доводы мои не достигли бы цели. Я бы о природе и эрозии, о том, что Башкирия начинает все больше напоминать выжженную солнцем, высушенную ветрами степь, лишенную растительного покрова, а мне бы в ответ о конкретных государственных нуждах. Я бы о том, что нельзя подменять специалистов в решении вопросов, за которые они несут персональную ответственность, что указания специалистов по вопросам технологии сельскохозяйственного производства должны быть законом. А мне бы: мы тоже специалисты, к тому же вышестоящие, а поэтому ситуацию понимаем лучше.

Да что там, нашлись бы с ответом, не я первый, не я последний.

Однако речка больше не шумит, заилилась и обмелела. Как же не прав я был, написав однажды в повести о местах моего детства. «Реки — не люди, не стареют, — не увяла зелень заливных лугов, разливов не поубавилось…» Не думал я тогда, что всего лишь через год все здесь изменится. Где «солдатиком» с разбегу дна достать не могли, там теперь вязкий, жирный, смытый с полей чернозем, поверх которого — воды по колено. Чтобы с головой окунуться, лечь на живот надо. Сейчас так и купаются лежа в тине, да и то лишь мальчишки.

Потускнела, поблекла и оскудела местность, по которой речка моя протекает. Словно оплешивела местность. Мне говорят: зато угодья теперь там культурные, есть где трактору развернуться, овощи есть и травы. Есть, согласен. Но нет теперь там ни калины, ни ежевики, ни смородины. А ведь, бывало, все окружающее население, стар и мал, ведрами носили отсюда ягоду, дикий хмель здесь рвали, без которого ни пироги не пеклись, ни хлеб не замешивался.

Долго искал я встречи с человеком, по проекту которого лишили меня и моих земляков речки, красоты и той неучтенной пользы, какой является ягодный промысел. Очень хотелось поговорить с ним. И вот совершенно случайно, встреча эта состоялась. Проектировщиком оказалась знающая свое дело, любящая природу женщина. Я рассказывал ей о былых походах по ягоду и за хмелем, душистые гроздья которого свисали со всех кустов. Она слушала и восхищалась. Потом вдруг призналась:

— Не знала, что такими щедрыми были там тальники.

Значит, речка моего детства была для нее всего лишь «объектом», проектируя который, не знала, не видела, не любила его. Издали глядя на пойму, она видела не пойму, а абстрагированные понятия о ней, которыми и руководствовалась: малопродуктивные угодья, поросшие кустарником, не представляющим хозяйственной ценности.

Прав, глубоко прав Дорофеев, требующий от своих проектировщиков сначала в качестве изыскателя походить по земле, край узнать. Нельзя вносить поправки в природу «вслепую», нельзя решать заглазно судьбу даже малого участка природы. Тут как с человеком: сначала узнай его, а потом уж выноси свое суждение о нем…

* * *

Иван Иванович не торопился опровергать мои сомнения, лишь сказал:

— Да, каждый наш проект не на ухудшение — на улучшение природы направлен.

А чтобы доказать это, повез меня на самое крупное в области мелиорированное поле, площадь которого около шести тысяч гектаров. От горизонта до горизонта. Если бы не каемка леса, не тихая река Пра в зеленых берегах, то можно было подумать, в просторное степное хозяйство попал, в одно из тех, на богатых землях которого, как о том говорит молва, из оглобли дерево вырастает.

— А было непроходимое болото, которое и грунтовыми водами подпитывалось, и весенними паводками из Пры. Не давало людям ни ягоды, ни другой какой пользы. Ничего, кроме осокового сена, которое выносили к сухим местам вручную, вязанками. Сейчас до 40 центнеров зерна здесь получают, по 80–90 центнеров сена.

Гордость Ивана Ивановича была понятна: перед нами расстилалась тучная нива, на которой волновались густые травы, колосились хлеба, ярко цвели плантации картофеля, обещавшие уродить на каждом гектаре не меньше 200–250 центнеров клубней. За счет трав, накошенных с этого поля, два совхоза, получивших эти земли, будут зимой с кормами, а значит, с надоями и с привесами. Не случайно именно животноводы этих хозяйств обязались надоить от коровы по четыре и более тысячи литров молока. Это вдвое больше, чем в среднем по району. Знал я и другие цифры: не на болотистых даже, а на переувлажненных землях здесь и сегодня накашивают с гектара по 3–4 центнера осоки, на здешних тощих нивах не без усилий получают всего по 10–15 центнеров зерна да по 60 центнеров картофеля. И все же сказал:

— Но летом это огромное болото, которое осушили, питало водой реку.

— Вода поступает в нее и сейчас. К тому же не в меньшем количестве. Не меньше ее и на поле, потому что воду мы никуда не сбросили, лишь собрали излишки в каналы, те излишки, которые были на поверхности Каналы перекрыли шлюзами–регуляторами, чем и добились поддержания уровня грунтовых вод на нужной глубине. Это и есть система двойного регулирования водного режима: появился избыток влаги — открываем шлюзы на каналах и сбрасываем лишнюю воду в речку. Нужно повысить уровень влаги в почве — закрываем шлюзы, тем самым задерживаем отток грунтовых вод и создаем подпор на всем участке. Применяем и орошение, но воду опять же не из реки берем, а накапливаемую в каналах, ту, которая поступает в них по осушительным дренам. Словом, мы не разрушили естественный механизм природы, а лишь усовершенствовали его. А чтобы поля не затопляло паводком, мы оградили их от реки земляным валом, создали так называемый польдер.

— А не проще ли было спрямить и углубить реку, как делают это в других местах?

— Мы против такой простоты, против искусственного изменения естественного русла реки. Спрями реку или углуби ее русло — и изменится течение, оно ускорится, что повлечет за собой если не размыв дна и берегов, то ее обмеление и оскудение.

Пожалуй, Иван Иванович прав: много, очень много на нашей земле спрямленных речек, превращенных в канавы. Ни добрых чувств не вызывают они ни светлых дум.

Между тем, о чем бы мы ни говорили одолевала меня беспокойная мысль: не вижу на этом широком поле чего–то привычного, что обычно входит в пейзаж участка, на котором поработали мелиораторы. Догадался! Не вижу пней, стволов и сучьев выкорчеванных деревьев и сдвинутых бульдозерами в кучи и валы, которые высятся на полях годами, десятилетиями Словно нерадивая хозяйка наводила порядок в доме, подмела мусор да и оставила его посреди избы.

— И нигде у нас не увидите, — подтвердил Иван Иванович. — Потому что лес, на каком бы участке осушаемого объекта он ни рос, мы не корчуем, а сохраняем. Нельзя уничтожать красоту созданную природой…

Только теперь я увидел, что лес вдали вовсе не кромка поля, это небольшая рощица вклинилась в него по песчаной гривке. Бульдозеры, экскаваторы, скреперы при прокладке каналов и дрен обошли ее, хоть и заманчиво было смахнуть под корень, что дало бы дополнительную площадь освоения, при этом площадь легко добытую — корчевать лес на сухом взгорке куда легче, чем в болоте копаться. Но проекты, подписанные Дорофеевым, запрещают это. Подчеркнуть хочу, не слова, не призывы и увещевания, а проекты, которые для строителей являются законом. Вот почему на Рязанщине ни на одном осушенном поле не погублена даже малая рощица.

Смотрел я и вспоминал виденное на Смоленщине и во многих других областях. Теснят, вырубают, корчуют лес: где ради спрямления границ, где ради расширения пахотного клина, где ради «культуры» земледелия. Теснят, правда, не государственные леса, а те, что колхозам приписаны.

— Природе дела нет, к какому ведомству приписана нами она, — возразил Иван Иванович.

Это же я много раз говорил и своим собеседникам. Почти всегда они соглашались: мол, зря сводим пусть и малые, но хорошие лесочки, что это обедняет природу, да и полям пользы не приносит — нет леса, нет и преграды ветру, зимой снег с полей уносит, а летом почву выдувает и сушит, хлеба путает и по земле их стелет, причиняя урон урожаю. Однако все при этом беспомощно разводили руками: что тут поделаешь, если в проекте так, а проект не в районе разрабатывается, не в районе и утверждается.

— Не в районе, — согласился Иван Иванович. — Но, думается, ваших собеседников тревожит эта мысль только во время разговора на эту тему. В другое время их лишь объемы увлекают. Иначе нашли бы возможность повлиять на проектировщиков.

Не знаю почему, по какому поводу разговор наш каким–то образом переключился на одинокую березку, что в поле стояла. Это про нее сочинял народ песни, с которыми не расставался человек ни на торжествах, — березка олицетворяла любимую подругу, — ни в горе, — одинокая березка вместе с ним грустила среди поля, — ни в дальних походах на чужбине, — то не березка, то мать или жена издали виделась ему среди родимого поля, оборонить просила ее и родину от врага, звала скорее вернуться в отчий край.

К ней, среди поля стоявшей, летели птицы — передохнуть. Она была желанным ориентиром путнику и приютом хлеборобу — здесь, в ее тени, сядет перекусить, если на ниве притомился, а перекусив, распластается навзничь, лицом к небу, руки–ноги раскинув. Смотрит не насмотрится на бездонное небо, на облака сквозь трепетную листву.

Она и думы, и нелегкий труд, и жизнь земледельца украшала… И край родимый. Она шелестом листвы своей, своим одиночеством наполняла душу его и радостью и тихой грустью. За эти чувства добрые он отвечал ей заботой, берег от порчи сам и детей своих к тому приучал. А для острастки — вдруг наставления забудутся — поверья про одинокую березку сочинил, наделив ее силой, карающей всякого, кто топором на нее замахнется Должно быть, предки наши не очень этому верили, однако осмеять наивное поверье не решались, как не решались срубить и выкорчевать березку, выросшую во поле, среди пашни. Впрочем, решиться–то они могли, но знали, что тем самым обеднят родимое поле и себя, на нем работающих: скучно будет в поле и неуютно, тоскливо будет на душе, лишенной возможности созерцать эту высшую красоту, сотворенную природой.

Еще недавно такая березка росла и на поле подмосковного хозяйства, вокруг которого преобладал индустриальный пейзаж: трубы, мачты, краны, камень и бетон. И только одинокая березка среди поля, одна–единственная, делала его прекрасным и каким–то покойным среди этого технического могущества. Что–то былинное было в этом поле, вечным покоем и красотой веяло от березки, опустившей вдоль ствола свои плакучие ветви — словно она задумалась о чем–то непостижимом.

И вдруг в какой–то день березки не стало. Пришел я на поле — и не сразу понял, что сталось с ним, почему оно такое унылое и однообразное. А когда понял, то не мог догадаться, за что обошлись с белоствольной так жестоко — лишь корни из земли торчали порванные бульдозером. На пути тракторов чтобы не мешалась? Чтобы пятачок земли от поля не отнимала? Нет стояла она у края проселочной дороги, так что хоть и среди поля красовалась, но не среди пашни, и никому, ничему не мешала.

Оказалось, хозяйство претендовало на высокую культуру земледелия. Но проверочная комиссия, которая должна была подтвердить это, заколебалась: мол, какая же тут культура, если торчат деревья на полях? Вот и выкорчевали…

— И почти повсюду так. С русского поля исчезла самая поэтическая часть пейзажа, — проговорил Иван Иванович согласно с моими мыслями. Помолчал, добавил: — Нет, не тут экономим пашню. Лучше бы подумать, как столбы убрать, которые шагают по пашне от села к селу, между городами, и все — напрямик через поля, отнимая куда больше земли, чем одинокие березки. Напрямик, от столба к столбу едут через ниву и монтеры в случае обрыва или ремонта линии.

О столбах, шагающих по пашне, Иван Иванович сказал не ради красного словца. Они действительно основательно мешают земледельцам. И поэтому на участках, где выполняется мелиорация, а тем более орошение планируется, Иван Иванович, как руководитель проектной организации, решительно идет на перенос всех линий (местных, конечно) с полей к дорогам. Расчеты показывают: затраты на перенос несравнимо меньше тех убытков, которые приносят столбы полю, мешая дождевальным установкам, посевным и уборочным агрегатам, оберегая у своего подножья сорняки, семена которых потом разлетаются по всему полю.

— Выгоднее при переносе, требующем дополнительных затрат! Значит, выгоднее вдвойне вести все новые линии вдоль дорог, а не напрямую.

— К сожалению, энергетики и связисты считают другую выгоду. Им чем прямее, тем меньше опор ставить, меньше проводов тянуть. А что уйму земли они отнимают — этого никто не считает.

— Пора все линии под землю спрятать.

— Тоже правильно… Кстати, про валы на осушенных землях, о которых мы говорили, да отвлеклись. Мелкую растительность мы тоже вычесываем и сгребаем в кучи. Часть потом сжигаем, а все остатки закапываем и заравниваем. Все это тоже предусматривается проектом.

Признаться, такую культуру в работе мелиораторов, такую грамотную работу мне доводилось видеть лишь в Прибалтике. И я подумал: здешний земледелец не представляет даже, как облегчают его труд мелиораторы. Только там знают, как сильно мешаются валы, где они есть, где они громоздятся противотанковыми завалами, мешая пахать и сеять, убирать урожай, служат рассадником для сорняков.

Однако когда я говорю о культуре, то имею в виду не только валы. Недавно один агроном на Смоленщине жаловался на ученых, а заодно и на химиков: нет гербицидов, убивающих камыш, который «так и прет» на осушенных землях, и ничего с ним поделать нельзя. И действительно, камыш ярко зеленел на полях, возвышаясь над всходами и угнетая их.

— Не по адресу обращается агроном, — проговорил Иван Иванович, когда я рассказал ему об этой жалобе. — Виноваты мелиораторы. Или проектировщики — они должны были предусмотреть все необходимые агротехнические приемы. Или те, кто проект воплощал в натуре — плохо вычесали корневища, верхний слой не измельчили как следует дисками. Если все правильно делается, то никакого камыша не будет, не будет и нужды в специальных ядохимикатах.

Он имел право так говорить. На здешнем поле не увидишь ни одной камышинки!

Вспоминаю и другой разговор, тоже на Смоленщине. Директор совхоза с огорчением и досадой рассказывал о несбывшихся надеждах и погубленном болоте: «Раньше на озерках хоть дичь тут разная водилась и лесочки по болоту росли, пусть и не ахти какие добрые. Жалко было трогать, но надеялся, что после осушения и раскорчевки травы здесь пойдут в пояс. Ничего теперь нет — ни озерков, ни зелени, одни хвощи растут. Однако и претензий мелиораторам не предъявишь — делалось все по проекту».

Его коллега, директор псковского совхоза, побывав на Рязанщине, сказал с трибуны так: «Раньше, пока я сидел в своем хозяйстве, в родном районе, то думал, что мелиорация везде одинакова — затрат много, а толку мало. Но поездил, посмотрел — и обнаружил, к своему удивлению: есть мелиорация «по–псковски», от которой действительно не много толку, и есть «по–рязански», когда все делается добротно, и можно лишь позавидовать вот бы нашему хозяйству хоть одно такое поле, осушенное «по–рязански»!

Вот и решил я дознаться, почему в одной и той же зоне, в одинаковых условиях так разно работают мелиораторы: у одних ошибка на ошибке (примеров тому много), у других, как говорится, ни сучка ни задоринки — рязанцев я имею в виду. И стремятся они не только к тому, чтобы сделать все на «хорошо» и «отлично», чтобы каждый гектар мелиорированной земли давал максимальную отдачу, вознаграждая за труд высокими урожаями, но и чтобы при этом не ухудшить, а улучшить природу этого красивого, но болотистого края.

Однако, и так во всяком деле, легче разобраться в причинах плохой работы и виноватых найти — назовут их и сами исполнители, и заказчики, потому что о недостатках и на рабочих собраниях говорят, и в кулуарных беседах, и со страниц газет. А когда недостатков нет, во всяком случае крупных, видимых, то даже сами исполнители не могут сказать, в чем причины хорошей, качественной работы. Одно отвечают: делаем как надо, вот и получается все хорошо.

Не знал, почему у них получается, а в других местах нет, и Иван Иванович. Он давно привык к тому, что первыми на мелиоративный объект приходят изыскатели. Приходят, чтобы изучить природу. И участвуют в этих изысканиях геологи и почвоведы, ихтиологи и лесоводы, топографы и гидротехники, ботаники и химики. Все они работники института, который возглавляет Иван Иванович.

Так вот, затраты на изучение природы (только на изучение природы!) составляют здесь 60–70 % от стоимости проектно–изыскательских работ.

Я попросил Ивана Ивановича свозить меня в одну из работающих изыскательских партий.

— Это сложно, но… можно, — ответил Дорофеев, подумав минуту. И добавил: — Партия — это несколько бригад. Начальника партии разыскать — невелика проблема. Думаю, завтра разыщем. Ну, а с ним мы и какую–нибудь бригаду найдем…

На другой день, свернув с шоссе и миновав деревню, не имевшую ни порядка, ни дороги, мы выехали на проселок. Ночью прошел сильный дождь, и поэтому директорский рафик, напоминавший машину «скорой помощи», продвигался преимущественно юзом, норовя сунуться в колдобину. Шофер яростно крутил баранку то влево, то вправо, ругался и говорил, что напрасно едем, так как дальше будет еще хуже, болота пойдут.

И действительно, скоро дорогу обступили заболоченные низины, поросшие чахлым мелколесьем, среди которого петляли клочковатые полоски полей, засеянных гречихой. Гречиха уже цвела, но стебли были какими–то хилыми, а цветы мелкими и блеклыми. Видно было, что взять здесь гречихе нечего, пашня тощая, в плешинах- вымочках, что мучат ее те же грунтовые воды, которые застаиваются и в заболоченных низинах. Не богатый будет урожай.

Однако не в укор земледельцам я это говорю. На больной этой земле ни удобрениями, ни заботой большего и не добиться, хоть расшибись. Но людям надоедает расшибаться, надоедает изнурять свои силы на этих тощих почвах. Оттого–то и пустых дворов в деревне много. Местный совхоз, не дожидаясь мелиораторов, пытался хоть чуть–чуть упорядочить пашню — выкорчевал на пятачках–болотцах кустарник, чтобы хоть среди поля помехи не было. Но только силы зря потратил. На блюдцах этих росли лишь хвощи, да и те редкие, тонкие и уже желтые. Вот так иногда и мелиораторы поступают: очистят заболоченные поля от кустарника и считают дело свое завершенным.

Словно уловив мои мысли, Иван Иванович проговорил:

— Уборкой кустарника здесь не обойдешься. В основательном лечении земля нуждается.

— И какой ваш диагноз?

— Диагноз ясен, избыточное увлажнение всей территории. А вот способ эффективного лечения найдем лишь после того, как геодезисты дадут нам необходимые топографические данные, а изыскатели изучат физическое строение подстилающих грунтов, режим поверхностных и подпочвенных вод, их химический состав.

Предупреждение шофера сбылось: машина села, и, кажется, прочно. Не помогла и раскачка, лишь глубже загрузли колеса в податливый грунт. А от деревни–то мы далеко отъехали. Одно теперь утешало — свежий след вездехода. Это, по утверждению начальника партии, ехавшего с нами, след буровой установки, которую нам и нужно разыскать где–то в этих болотах. Что ж, пошли своим ходом. Надеялись, что геологическая бригада где–то рядом и мы скоро услышим гул бурового станка.

Но след уводил нас все дальше и дальше, а вокруг — тишина, не нарушаемая даже птичьим писком Видно, и пичуги избегают таких мест, не селятся.

Иван Иванович все чаще спрашивал начальника партии о местонахождении бригады, а тот, смущаясь, говорил виновато

— Они же долго не стоят на одной точке, двадцать — тридцать минут — и дальше едут.

Вскоре след вывел нас на выкошенную косами поляну, по которой машина проехала не один раз, и все в разные стороны. Дорофеев высказал предположение, что буровая упиралась вовсе в непроезжее болото, возвращалась, чтобы в другом направлении через кустарник пробиться. Но куда теперь нам податься?

Начальник партии оставил нас и скрылся в кустарнике, пообещав найти и вернуться вместе с бригадой. Вернулся, но один, вовсе виноватый Иван Иванович молча посмотрел на него, потом сказал:

— Пошли в деревню, трактор просить…

И вдруг за кустами зародился неровный звук мотора. Прислушались. Где–то шла, буксуя, машина. Она явно приближалась к нам. Так и есть, машина мелькнула в просвете между дальними кустами, но направлялась совсем в другую от нас сторону. Начальник партии ринулся в этот просвет с отчаянным криком И крик вопреки нашему неверию, достиг слуха геологов. Машина, догадались мы по звуку, остановилась, а вскоре снова увидели ее в просвете — двигалась к нам!

Мы смотрели на машину, на которой покачивалась ферма буровой установки, на геологов (трое в кабине один на буровом станке) и улыбались, будто родных встретили или долгожданных гостей. Иван Иванович сразу же и представил их: тот, что за рулем — буровой мастер, он же и шофер. Рядом с ним инженер–геолог, он же бригадир. С ними двое рабочих.

Оказалось, они сюда и ехали, но не хотели через кусты ломиться, двинулись в объезд Где–то здесь должна быть очередная буровая точка

— Тогда работайте, — сказал Иван Иванович.

Инженером–геологом оказалась молодая девушка, которую я принял издали за мальчишку Забыл что перед поездкой сюда Иван Иванович подвел меня к институтской доске Почета, указал на одну из фотографий и сказал. «Вот к ней и поедем». Я прочитал. «Римма Нуховна Зайнетдинова, инженер–геолог». Нет, на фотографии она была старше и не такая щуплая.

Римма вытащила из полевой сумки карту, нашла место, где мы стояли. «А точка для бурения вон в тех кустах». И двинулась туда. За ней, как телок за хозяйкой, тронулась и машина: через корявые кусты, растущие вовсе не на сухом месте а на мхах. Нет, ни один шофер, привыкший к асфальту, не решился бы сунуться в это явное болото. Однако на лицах изыскателей не обнаруживалось никакой тревоги, хотя под ногами была не почва а моховая податливая подушка.

Точкой оказалось крохотное болотистое «окно» среди кустарника. Здесь справляли свои хороводы комары, голодные и настырные. Однако буровики не замечали их, работали хоть и молча, но каждый взгляд бригадира, каждое движение бурового мастера вызывали ответные действия членов бригады. Действия до того слаженные, что казалось, не работают, а забавляются: без той злости, какую испытывает человек к надоевшей, однообразной и трудной работе, без усталости на лицах, в охотку. И что меня еще поразило, так это отсутствие грязных пятен на одежде: чистые, опрятные, хотя бур и поднимал из болотистых глубин текучую жижу самых разных расцветок и составов. Бур поднимал, а они пробы брали, подавая их «к столу» геолога, на брошенную тут же фанерку. Каждый знал общее дело так же хорошо, как и свое, поэтому исполняли операции четко, ловко и быстро, понимая друг друга, что и рождало ощущение забавы, а не работы.

Однако делали они трудную работу, которая требовала от каждого члена бригады не только физических усилий (в трясине, куда машина пройти не может, эти парни выполняют те же операции с помощью ручного бура, стоя по колено в болотной жиже), но и душевных. И летом, в комариный разгул, и в зимнюю стужу ходят, бродят, ездят они по трясинам да болотинам. И все время (одиннадцать месяцев в году!) вдали от дома, от семьи, от бытовых удобств, определяясь на постой к какой–нибудь старушке в ближайшей деревне. А у старушки, известное дело, изба не из лучших, да и в избе не всегда уютно, не каждая и сварить, постирать может. Хорошо еще, когда от болота до города путь близок, можно хоть на субботу или воскресенье домой выбраться. Но чаще — не попасть, далеко.

— Да и не празднуем мы выходных, — отвечал буровой мастер. — В непогоду отдыхаем, когда летом ливень, а зимой пурга. — Отвечал вовсе без жалобы на судьбу свою, без недовольства в голосе. Его, Шитова Ивана Александровича, работающего, как он выразился, «по своей воле», никто не понуждает «кормить комаров в болоте», да еще в воскресные дни.

— Но что–то все же понуждает? — спросил я, подумав, что таким побудителем являются заработки.

Однако Шитов, как мне показалось, пропустил вопрос мимо ушей, начал совсем о другом рассказывать:

— Бывало, увидят нас в болоте, смеются: мол, что вы там потеряли, лешие? А я и сам долго не понимал, зачем эти дырки в трясине сверлим, ради чего по болотам лазим, комаров кормим…

И однажды Шитов не выдержал, пересел с буровой машины на городской автобус.

— И рядом с домом, — с улыбкой продолжал Шитов, — и заработок не меньше. Однако месяца через четыре невмоготу стало по асфальту ездить, на болота потянуло, да так, что и жена не стала спорить. Вернулся. Что потянуло, спрашиваете? Романтика, отвечают в таких случаях. Однако вроде и романтики тут никакой. Не знаю, может природа или воля. Что, к примеру, охотника или рыбака из дому манит? Пусть и без добычи вернется, лишь ноги убьет, однако все равно будет ходить.

— Но люди–то смеются, что по болотам лазите? Хуже того, ругают часто вас, мелиораторов, за вред, который причиняете природе.

И тут Иван Александрович спросил.

— А вы были на Макеевском мысу?..

Макеевский мыс — это то широкое поле, у которого недавно мы стояли с Иваном Ивановичем, любуясь мастерством рук человеческих.

— Я его весь излазил, когда болото там было и вот такой же чепыжник. Бывало, по горло в трясину проваливался. А теперь лучшим полем в области называют его. Поехал и я посмотреть недавно, не узнал: ровное поле, густые травы, дождевалки, голубые ленты каналов. Поехал в другие места: там пруды плещутся, водохранилища. Вот, оказывается, для чего я дырки сверлил, по болотам лазил и комаров кормил! Выходит, и мое имя есть среди авторов того художественного произведения, — добавил он, заулыбавшись неожиданному сравнению.

А ведь он прав. Это действительно произведение, мастерски выполненное на просторном земном полотне. И оно прекрасно! Прекрасно не только с точки зрения хозяйственника, но и в социальном, и в экологическом плане.

— А что ругают мелиораторов за то, что вред природе причинили — выкорчевали на болоте чепыжник, где птицы жили, — продолжал Шитов, — то я лазил по тому болоту, куда ни один любитель природы не забредал. Однако ни пичуги там не видел, ни гнезда. Должно быть, птицы не в чащобе топкой живут, а, как и человек, ищут места поздоровее. А вот когда землю в порядок привели, грязь вычистили и прибрали, то действительно появились не только птицы, жаворонки, перепелки в травах, утки на каналах, но и зверье всякое приходит, потому что пища есть и в трясину не угодит…

Прерву Шитова, чтобы сказать: Макеевский мыс вовсе не опытное, не экспериментальное поле. А если и служит своеобразным образцом для показа, то только потому, что находится при дороге, которую проложили тоже мелиораторы. Есть в Клепиковском районе участки и покрупнее, и каждый из них может служить образцом. К примеру, массив по речке Совке насчитывает около восьми тысяч гектаров. Пять совхозов получат здесь не только сенокосы и пастбища, но и пашню. Будут выращивать на этих землях высокие урожаи трав, картошки, зерна и овощей. Вернее, уже выращивают на многих сотнях гектаров. На них действует такая же надежная система двойного регулирования, не допускающая ни вторичного заболачивания, ни пересушки этого огромного поля, облагороженного мелиораторами.

— Теперь на бывших болотах, где, кроме камыша, ничего больше и не росло, — продолжал Шитов, — самые лучшие и самые большие огороды. Читали, наверное, в газете, зелень с них даже на Север, в Сибирь уже отправляем…

Да, читал недавно в «Правде». Вот это краткое сообщение из Рязани, породившее такую гордость у моего собеседника: «В два с половиной раза больше, чем было запланировано, собрали огурцов овощеводы приокской поймы. Известная своим высоким качеством продукция, снятая с плодородных почв, отправлена лесорубам Архангельской области, нефтяникам и газовикам Тюмени, шахтерам Воркуты».

Добавить хочу: вся эта продукция (несколько тысяч тонн) выращена на новых землях, освоенных мелиораторами. На землях, на которых заново созданы, как создавались на целине, специализированные овощеводческие совхозы, способные, при достижении проектных объемов производства, обеспечить рязанцев почти всеми видами овощей, а при хорошем урожае — и жителей других городов порадовать.

— Это теперь овощи у нас перестали быть дефицитом, а скоро и в достатке будем иметь, — вспоминал я слова Ивана Ивановича, рассказывавшего о вкладе мелиораторов, когда мы проезжали по землям этих новых на пойме специализированных хозяйств. — А еще несколько лет назад Рязань в Ташкент ездила за ними, даже за капустой.

Тогда, при разговоре, который состоялся несколькими днями раньше, я не придал значения этим словам. Посчитал, что для достижения проектных объемов еще далеко и жизнь вполне может внести свои коррективы. Вижу, действительно внесла, и весьма существенные. Не только в Рязани, но и в Архангельске, в Тюмени и Воркуте хозяйки подадут на стол свежие огурцы, выращенные на приокской пойме под Рязанью. И кто знает, может, обретут они скоро не меньшую славу, чем нежинские, к примеру.

Вот так же еще недавно не верилось нам, что нужды страны могут быть обеспечены рисом, выращенным на отечественном нашем поле. Да и как было поверить, если собирали его меньше шестисот тысяч тонн, а речь шла о ежегодных намолотах двух миллионов тонн. Не верилось по многим причинам, и не только потому, что увеличить сбор этой ценной крупяной культуры более чем в три раза намечалось за одно десятилетие, но и потому, что рис без воды не растет. Значит, нужны сложные ирригационные системы, которые бы обеспечивали водой сотни и сотни тысяч гектаров рисовых плантаций — чеков, построить которые не так–то просто.

Построили. И теперь вряд ли кто из нас обращает внимание на ежегодные сообщения ЦСУ о том, что земледельцы страны, благодаря усилиям мелиораторов, собирают почти два с половиной миллиона тонн риса. Мы уже успели привыкнуть к таким сообщениям и к тому, что рис в магазине перестал быть дефицитом. Ну, а все, что есть в достатке, перестает нас интересовать и тревожить. Однако заслуги тех, кто комаров кормил в камышовых топях, создавая инженерные рисовые системы, от этого не становятся меньше.

Думается, что не меньшую славу заслужат и мелиораторы российского Нечерноземья, в авангарде которых идут рязанцы. Когда–нибудь и здесь, у какой–нибудь бойкой развилки дорог, благодарные земледельцы воздвигнут монумент, на котором, по примеру литовских тружеников, начертают гордые слова: «Мелиораторам, чьи руки и разум дали нашей земле новые силы». А может, сочтут нужным добавить: «…и новые краски».

Это их стараниями найдены и обследованы все примечательные ландшафты, составлена карта–схема лучших из них, которые отныне будут оберегаться как памятники природы. Тут рощи и пойменные луга, затоны и речные старицы с прилегающей поймой. Тут и отдельные озера, и единые неразрывные озерно–болотные территории, как небольшие — всего на несколько гектаров, так и простирающиеся на несколько тысяч гектаров.

Как здесь не вспомнить Паустовского, который писал из Тарусы: «Прекрасный ландшафт есть дело государственной важности. Он должен охраняться законом. Потому что он плодотворен, облагораживает человека, вызывает у него подъем душевных сил, успокаивает и создает то жизнеутверждающее состояние, без которого немыслим полноценный человек нашего времени».

И стали эти мысли писателя словно заповедью для Ивана Ивановича Дорофеева. Ему кажется порой, что слышал их еще до того, как прочитал в книге, что вынашивались они здесь, в Мещерской стороне, и адресованы они ему, Дорофееву.

Понимаю: без поддержки, без единомышленников ничего не добиться. Но чтобы чего–то добиться, нужна инициатива. Нужно было не только выявить прекрасные объекты природы, но и убедить общество в необходимости исключить их из сферы производства продукции для нашего материального благосостояния, взять их под охрану закона, объявить их памятниками природы и заказниками.

Честь и слава народным избранникам, выдвинутым в

Рязанский областной Совет народных депутатов. Это они осознали всю силу культурного и морального воздействия природы на человека и, помня слова Паустовского, что «патриотизм немыслим без чувства родной природы и без любви к ней», приняли решение объявить памятниками природы и заказниками все примечательные объекты. Этим же решением передали их под охрану конкретно названных предприятий, организаций и учреждений, оформили охранные обязательства. А чтобы решение это не истолковывали как кому вздумается, установили и режим охраны.

На территории прекрасных ландшафтов и прилегающей к ним зоне запрещено рубить лес и искусственно изменять состав растительного мира, возводить постройки и распахивать землю, заезжать на транспорте, а по водоемам плавать на моторных лодках, охотиться и пасти скот, разводить костры и ставить палатки. Запрещается все то, что способно нанести пусть и малейший, но ущерб естественному состоянию памятника.

— И, заметьте, в его зоне запрещены мелиоративные работы. Нельзя здесь и воду брать на орошение, чтобы не допустить изменения уровня грунтовых вод или гидрологического режима данного озера, болота, старицы, — обратил Иван Иванович мое внимание именно на эти строчки в решении.

— Выходит, вы сами себе преграду воздвигли?

— И не единственную, — улыбнулся Дорофеев. — Кроме карты памятников природы, а это в основном водоемы, рощи, мы составили еще и карту тех болот, к которым тоже нельзя прикасаться. Это верховые болота, питающие водой наши реки, это многие клюквенные болота, ну и, конечно, болота, на которых обитают редкие виды птиц или растут реликтовые или исчезающие виды трав. Их неприкосновенность тоже будет узаконена подобным решением облисполкома.

— И вот теперь вам дали задание на проектирование объекта…

— Прежде всего мы смотрим, нет ли на его территории памятника природы, заказника или заповедника, не попадает ли он в охранную зону, выделенную вдоль всех водотоков и водоемов области.

— Допустим, объект этот оказался верховым болотом, питающим речку?..

* * *

А спросил об этом вот почему. Совсем недавно мне довелось повстречаться с человеком редкой пока еще профессии, ученым–экологом. Он сказал:

— Чтобы разумно, без ущерба для нее, пользоваться природой, мы должны хорошо знать законы ее развития, понимать и предвидеть все возможные изменения природных условий во времени и в пространстве при том или ином вмешательстве человека. А познать, понять и предсказать мы можем лишь на основе широких научных исследований.

— Вы полагаете, — спросил я, — если хозяйственники заранее будут знать, что, к примеру, уровень грунтовых вод, полноводность рек и климат данного района во многом зависит вот от этого верхового болота, «отнимающего» несколько тысяч гектаров земли, то они воздержатся от его осушения?

— Знать об этом будут не только хозяйственники, но и многие другие, поэтому, думается, осушение такого болота не состоится. Ведь сейчас в подобных случаях, когда из–за осушения верхового болота понизился уровень грунтовых вод и обмелели реки, что выставляют в оправдание? «Не знали, не предвидели последствий». К сожалению, так оно и есть. А если бы эти последствия были заранее предсказаны учеными? Если бы ученые предупредили хозяйственников о неминуемых бедах? Не думаю, что нашелся бы такой ретивый человек, который не посчитался бы с подобным предупреждением. И сейчас немало тревог высказывается, в том числе и учеными, но, как правило, после драки, когда то или иное вмешательство в природу уже совершено…

— Однако и сейчас, прежде чем приступить к строительству оросительной или осушительной системы, обязательно проводятся научные исследования, а уже на их основе даются рекомендации.

— Проводятся, но чаще не с природоохранных, а с хозяйственных позиций: каким способом лучше всего осушить это самое верховое болото и сколько сельскохозяйственной продукции можно будет получать с освоенной площади.

— Тогда как на соседних землях из–за понижения уровня грунтовых вод урожаи заметно снизятся. Но это в расчет не принималось.

— Потому что не было комплексной оценки природных ресурсов данного региона. А значит, и роль болота в этом природном комплексе не была изучена. Поэтому мы считаем: нужна комплексная оценка природных ресурсов того или иного региона. Должны быть разработаны мероприятия по их охране, воспроизводству и рациональному использованию. Без этого проектирование мероприятий по охране и рациональному использованию природных ресурсов то же самое, что отправляться в путешествие без компаса — придешь, но куда?

* * *

Поэтому я и спросил Ивана Ивановича:

— Допустим, объект этот оказался верховым болотом, питающим речку?

— В этом случае мы пишем заключение, что объект не подлежит мелиорации по таким–то причинам.

— Однако, будем реалистами, хозяйство и район настаивают, потому что именно этот объект, после осушения, позволит обеспечить кормами растущее поголовье скота.

— Был один такой случай, — улыбнулся Иван Иванович. И по этой скупой улыбке я догадался, что случай этот причинил ему немало беспокойства, а то и неприятностей. — Из гослесфонда передали совхозу огромное болотище. Добивались передачи именно с этой целью — осушить, чтобы мелиорированное поле было. А знаете, должно быть, что передача такая не просто делается, нужны соответствующие решения правительства. Получили мы задание на проектирование, поехали на изыскания, а болото оказалось верховым. Проектировать его мы отказались.

— Не просто, значит, и отказаться было.

Не вдаваясь в подробности, Иван Иванович ответил:

— И все же с нами согласились. Ничего хорошего там бы не получилось, потому что торф на верховых болотах маломощный, не сросшийся с подстилающими грунтами. Это даже не торф еще, а моховая подушка — на водной линзе. Так что пользы от осушения было бы мало, а вред природе нанесли бы ощутимый. Наша же цель как раз обратная — проектировать улучшение природы.

Проектировать улучшение природы…

Знаю, многим специалистам это утверждение покажется всего лишь красивой фразой. Знаю, нередко проектировщики ограничиваются «начертанием» дренажной сети: главное, чтобы поле было сухим. Нет, высшая цель в другом: гармонично вписаться в природные процессы, осторожно поправить этот сложный естественный механизм, каким является природа, ничего в нем не разрушая. Преобразование разумно и полезно лишь там, где человек действует по великим законам природы, а не вопреки им, где осушая не иссушает, не избавляется от влаги, а отводит ее в каналы или копани — так на Рязанщине называют пруды, вырытые на осушаемых торфяниках. И делает он это для того, чтобы избыточная влага, губительно действовавшая на весь растительный мир, стала для него живительной. Для этого он и проектирует инженерные системы, обеспечивающие двойное регулирование водно–воздушного режима почв: в период избыточного увлажнения аккумулируют воду в зашлюзованных каналах и копанях, а когда нет дождей и начинается жара, снова подают, теперь уже живительную, влагу на поля по тем же дренам или с помощью дождевалок.

— …А торфяники если загорятся или леса, то отсюда воду можно брать на тушение пожара, так что служат они и природоохранительным целям.

В другой раз Иван Иванович скажет:

— Слов нет, системы двойного регулирования значительно повышают урожайность сельскохозяйственных культур. Но это еще и красота: голубые каналы как реки, пруды, копани, водохранилища. Синеокий край. Помните, так назвал Рязанщину Сергей Есенин. Вокруг водоемов, для аккумуляции и орошения созданных, появляются хорошие условия для развития флоры и фауны, из них пополняются запасы подземных вод.

— И все же на орошение забирается не только та вода, что накоплена в каналах и копанях, но гоним на поля и из живого тока рек. Не уподобляемся ли мы в этих случаях тому председателю колхоза, который, выступая по телевидению, сказал так: «Течет Калаус мимо наших полей и теряется где–то в степи. Вот мы и подумали, а почему бы не забрать нам его воду на орошение?» И забрали, не подумав вовсе, что и дальше в степи есть деревни и села, есть хозяйства, что если и теряется река, то лишь из виду председателя колхоза, а в степи она течет, поит ее обитателей живительной влагой, пополняет водой другую реку, которая без Калауса может и обмелеть.

В ответ Иван Иванович предложил мне подойти к карте области, назвать любую речушку:

— И в течение пяти минут наши специалисты ответят вам, сколько воды в ней протекает и какую допустимую норму можно взять из нее на орошение.

Он набрал по телефону номер, я назвал речку и засек время. Ответ на оба вопроса последовал через минуту.

Дорофеев слушал ответы, и глаза его светились радостью, словно сообщали ему об удачно завершившемся деле, которое уже давно не давало покоя. Нарадовавшись, он с гордостью сказал:

— А еще два–три года назад, до паспортизации рек, этих данных вы бы и за месяц не добились.

Паспорт реки. Это полная ее характеристика и того водораздела, по которому струятся в ее русло ручьи, стремятся вешние и дождевые потоки. От истока до устья. Сколько же километров надо было пройти, проплыть, проехать гидрологам, чтобы охарактеризовать 226 рек, протекающих по области! Иван Иванович назвал мне точную цифру, я не округляю ее: 6788 километров!

И пройти их надо было не один раз, чтобы и в паводок замерить и в межень, чтобы точно знать, каким количеством воды располагает река, что ее питает и что ей мешает быть полноводной, где и что надо сделать, чтобы не истощалась она, и что ни в коем случае нельзя делать, если не хочешь ущерба реке и природе причинить.

Так вот, получив эти данные, составив карту–схему использования водных ресурсов области, специалисты института теперь знают, что из живого тока местных рек можно взять воды на орошение не более 50 тысяч гектаров. Это в целом по области. Есть расчеты, основанные на природоохранительных нормах, и для каждой конкретной реки, даже малого притока ее.

Хозяйственников, разумеется, такая цифра не устраивает. Нужды сельскохозяйственного производства требуют орошения не 50 тысяч, а по меньшей мере 500 тысяч гектаров…

— Понимаю, — откликнулся на эти размышления Иван Иванович, — хотите спросить, не поступим ли мы в этом случае по примеру того председателя колхоза, который забрал на орошение Калаус? Нет. Из живого тока рек не возьмем ни на один литр больше расчетной нормы. Однако изыскания показали, что можно орошаемое поле в области расширить и до шестисот тысяч гектаров, но для этого надо строить те же копани, пруды, водоемы, строить преимущественно в оврагах и балках, где и будут накапливаться талые, ливневые да грунтовые воды. Такие пруды и хозяйственную пользу принесут, и местность украсят, и защитят землю от эрозии, и отдохнуть, порыбачить можно. Если дорога связывает деревню с миром, то речка, пруд украшают ее. Так ведь?..

В одной из поездок по области мы свернули на речку–невеличку, на одну из тех неприметных речушек, при виде которой не возникает желания узнать ее название. Не речушка — ручеек. Иван Иванович решил показать мне плотину и насосную станцию на ней. Плотинка хоть и именовалась каменно–набросной, как, например, и плотина Нурекской ГЭС, однако деревенские мальчишки называли ее проще — запрудой. Думаю, это вернее, потому что стала она на пути речушки вовсе не для того, чтобы водохранилище создать, пусть и крохотное. Она, как порожек, лишь повышала уровень воды в речке, делала ее глубже, беспрепятственно пропуская текучую воду речушки дальше. А чтобы трубы насосной станции не перехватывали ее, их не в русло опустили, а в специально прорытый от реки рукав. Прорыт он с таким расчетом, чтобы при понижении уровня воды в речке и сюда, в рукав, поступало меньше. Так что если хочешь иметь воду круглое лето, то за плотинкой присматривай получше, чтобы не промыло ее где и не утекла вода, да и при орошении не лей без толку, а поливай строго по графику, разработанному гидротехником института.

Мы подошли к поливальщику. Нет, он не в поле находился, не при дождевальных установках, там ему делать нечего. Его рабочее место здесь, на насосной станции, подающей воду по трубам к работающим вдали дождевалкам, за два, а то и три километра отсюда. Он, поливальщик, лишь смотрит за приборами, чтобы на каждую дождевалку вода подавалась с напором, соответствующим графику полива данной культуры.

Я видел, что насосная станция электрифицированна, но внимания на это не обратил. Однако Иван Иванович, оказалось, именно для того и свернул сюда, чтобы показать и добавить с гордостью:

— Нет такого количества электрифицированных насосных станций ни в одной другой области Нечерноземья!

Нет электрифицированных, есть дизельные, подумал я, «туземным» способом никто ныне не качает ни в Московской, ни в Смоленской, ни в какой другой области.

Тогда Иван Иванович спросил поливальщика: где работал он раньше, до постройки насосной?

— А тоже на насосной, только на дизельной. Вон там она стояла, где полянка лысая, — указал он.

— Это мазутом так земля пропиталась?

— И мазут там, и солярка. Придешь утром, бывало, а мальчишки залезут, хоть и огорожена она была железной решеткой, откроют кран и, смотришь — вся река в фиолетовых разводах. Да и без озорства утекало мазута немало.

— Вот вам и урон природе, — подхватил Иван Иванович, довольный таким оборотом разговора.

— Это точно, — поддержал его поливальщик. — На электричестве работать чище, никакого загрязнения. — Но вдруг прибавил к этому: — Однако в других хозяйствах похуже дело — нагребут земляную плотину бульдозером, движок поставят — и давай речку сосать.

Хочу заметить, мы не представлялись, поливальщик не знал ни Ивана Ивановича, ни тем более меня, он, истосковавшись в одиночестве по собеседникам, разговаривал с нами как с вольно болтающимися горожанами, наезжающими сюда искупаться.

— Если кто по делу, то с нашим совхозным начальством приезжает. Оно и растолковывает, что к чему, — резонно заметил поливальщик, когда мы попытались откреститься от тех отдыхающих, что на берегу грелись. Ну и ладно, будем и дальше ездить так, не привлекая к себе внимания.

Признаться, меня заинтересовало замечание поливальщика о земляных плотинах. Существуют они одно лишь лето, потом смываются паводками, заиливая русла рек, загрязняя их.

Меня заинтересовало, а Иван Иванович погрустнел.

— Недавно звонит мне директор совхоза, спрашивает, куда река подевалась, вчера текла, а сегодня исчезла. Мелиораторы, отвечаю, не трогали ее. У соседа ищи, перекрыли, должно быть.

— Чтобы «в степи не терялась»?..

Вскоре мне попала на глаза справка, в которой говорилось, что в ходе паспортизации рек специалисты института Рязаньгипроводхоз выявили «огромное количество временных земляных русловых плотин, насыпанных колхозами и совхозами без всякого проекта».

Так летят кувырком все расчеты мелиораторов в части рационального, научно обоснованного использования водных ресурсов. Оказывается, расчеты, разработанные с такой тщательностью (и с любовью к родному краю, его природе), являются законом лишь для самих мелиораторов, но не для хозяйств и предприятий, расположенных у рек.

И вспомнилась мне опять встреча писателей с работниками Полянской мелиоративной колонны. Дорофеев, присутствовавший здесь же, обронил такую фразу:

— Мы не запроектировали, а мелиораторы не построили ни одного объекта, который привел бы к понижению уровня воды в реке или в озере. Наоборот, за счет обвалования рек и озер увеличиваем их глубину.

В ответ на это кто–то вспомнил, что та самая красавица Пра, которую Иван Иванович, рассказывая о Мещере, назвал самой тихой, красивой и чистой рекой края, на глазах мелеет. Если раньше, чтобы реку перейти, приходилось брод искать, то теперь можно перебраться без труда почти в любом месте. Реку «выпивают» насосные станции, которых наставили мелиораторы.

Упрек этот Иван Иванович не принял:

— Вы же были на Макеевском мысу и своими глазами видели, что насосная станция там не из реки на поле воду качает, а, наоборот, из каналов в реку. И так на многих объектах.

Однако ответ этот никого не убедил. Видеть–то видели, но река мелеет, и никуда тут не денешься. А мелеет только потому, что осушили питавшие реку верховые болота, на берегах ее движков понаставили, которые сосут, гонят воду на орошение. Значит, виноваты мелиораторы!

Теперь, когда я постоял у земляных перемычек, насунутых бульдозерами в русла малых рек, убедился: не мелиораторы в том повинны. Одну из них видел даже на упоминавшейся Совке: в нее сбрасываются дренажные воды с крупной осушительной системы, занимающей около восьми тысяч гектаров. Стояли с Дорофеевым у этой перемычки и гадали: не вознамерился ли директор совхоза «Мещерский» снова превратить мелиорированные поля в болото и тем самым свести на нет многолетний труд мелиораторов и огромные (около 12 миллионов рублей) затраты государства? Другой видимой цели, как ни пытались с Иваном Ивановичем разгадать смысл этой проделки, обнаружить не смогли.

Тогда я стал допытываться: кто же следит за порядком на реках, какие есть санкции, чтобы наказать виновных за такое вольное обращение с рекой? Оказалось, нет такой организации. Нет и таких санкций. Любой руководитель хозяйства волен поступать по принципу: что хочу, то и делаю. Хочу — земли в нее натолкаю и перекрою, а захочу — движков понаставлю и высосу всю, чтобы не текла куда–то вдаль, за пределы наших полей. Мол, земля здесь наша, а значит, и река, протекающая по территории хозяйства, тоже нам принадлежит. А так как делают это для орошения земель, то компрометируют тем самым и мелиоративные работы, и доброе имя мелиоратора.

И все же, мне думается, есть такая организация. Это областное управление мелиорации и водного хозяйства, которое представляет на местах министерство той же отрасли. Могут сыскаться и санкции (и довольно строгие!), если кто захочет поискать их. Есть и более скорый путь: областной Совет народных депутатов (и не только Рязанский) может принять соответствующее решение, запрещающее перегораживать русла рек земляными плотинами без всякого на то проекта.

Говорю так потому, что знаю о решении, объявившем примечательные ландшафты памятниками природы и заповедниками. Знаю, что Совет, приняв это решение, настойчиво проводит его в жизнь. И не случайно предприятия, хозяйства и учреждения, которым поручено сберегать красоту, делают все, что им предписано: огородили, чтобы не заезжали на машинах и не пасли скот, установили плакаты и указатели, оповещающие каждого о том, что данный объект природы находится под охраной, что на его территории каждый обязан соблюдать такие–то правила. И люди соблюдают. Я был на одном из них, на глубоководном озере Лебедином у села Селезнево. Чисто на его берегах, ни кострища не увидишь, ни брошенной банки, склянки. Хоть и находится озеро в нескольких сотнях метров от шоссейной дороги, и съезд к нему хороший, однако в пределы запретной зоны ни заехать машины не могут, ни помыть технику чистой артезианской водой: оставь машину за оградой и иди любуйся, купайся, отдыхай.

* * *

Мы ехали в Клепики. Миновали мост через Оку и приокскую пойму, на которой то там то тут маячили экскаваторы, сновали скреперы, ползали дреноукладчики, — мелиораторы готовили поля для нового овощеводческого хозяйства.

За поймой пошли леса, леса и леса, ухоженные, чистые сосновые боры на песчаных гривах, березовые рощи в низинах. Вдоль дороги мелькают искусно выполненные места отдыха: где островерхий шатер, а то и теремок, где огромный гриб, самый настоящий подберезовик, только многократно увеличенный, где столик, а вокруг него стулья и кресла — пни, будто бы выросшие из земли сами по себе. Так и подмывает остановиться и, как в сказке, посидеть и на большом, и на маленьком стуле, полюбоваться и природой, и замысловатым творением искусных рук человеческих.

Что ж, останавливайся, отдыхай, любуйся, для того и старались клепиковские лесоводы, создавая эти творения малой архитектуры, так хорошо вписавшиеся в природу.

Остановились и мы.

Вот они, яркие краски Мещеры! Не зря певец русской природы Михаил Пришвин, прочитав «Мещорскую сторону», накинулся на Паустовского: «Сумасшедший, безумный вы человек! Разве можно такие книги печатать?! Ведь через десять — пятнадцать лет от вашей Мещоры ничего не останется — все затопчут и разнесут туристы…»

Однако что это? Все съезды на лесные дороги перегорожены полосатыми шлагбаумами. Остановись, моторизованный человек, оставь машину на придорожной поляне. В лес иди ногами. Иди по грибы, по ягоды иди, послушай лесную тишину, дыши всей грудью чистым воздухом соснового бора. Не надо по лесу на машине ездить, это причиняет вред ему, из нее ты не увидишь, не услышишь ничего. Оставь! — взывали плакаты у шлагбаумов. Видно, пожары 1972 года многому научили здешних лесоводов.

Искал я, что кто–то со зла (как же, в лес на машине не пускают!) шарахнул топором или дубиной по тому же островерхому шатру или узорчатому теремку. Нет, не нашел ни одного надлома — будто только сегодня все это сделано. Искал, что увижу след миновавшей шлагбаум машины. Тоже не увидел.

Можно, оказывается, уберечь природу от моторизованного туриста! Сам когда–то работал в лесу и знаю, какая это неумолимая сила. Почему же здесь, в Мещере, эта сила не топчет и не разносит? Должно быть, поведение человека зависит от обстановки: если хлам и грязь кругом, то и человек распоясывается. Дисциплинируют и облагораживают его чистота и порядок. Так в селах, так в городах, в лесу так, у озера, у реки.

Спасибо вам, клепиковские лесоводы, вы сумели — знаю, как это трудно, — навести в лесу и чистоту и порядок, вы красоту человеку показали — и сдержали буйный нрав его.

А дорога, как растянутая пружина, вьется и вьется по лесу, мимо таких же ярких, как и природа, деревень. Вот что значит дорога! Деревни рядом с ней большие, дома добротные, многие недавно срубленные, порядки без единой щербинки: ни одного пустого двора, ни одного заколоченного окна.

Иван Иванович рассказывал о приключениях, случавшихся с ним вон в той и той низинке, когда здесь не было ни асфальта, ни грунтовой дороги, была глубокая колея да трухлявая гать через болото. Жил он тогда в Клепиках, занимался изысканиями Мещеры. Тогда и с Паустовским познакомился. «По болоту ли бредем, или на берегу сидим — он молчит, о чем–то думает. Я тоже молчу. И вижу, обоим нам хорошо, и не скучно, и думать, смотреть никто не мешает».

— Останови, — вдруг прервал свой рассказ Дорофеев. На обочине стояла старушка, весь вид которой говорил: ой, как мне худо, пешком не добраться, а у вас вон сколько свободного места в машине. Мы остановились, проскочив ее метров на сто.

— Ай, миленькие, подождите, сейчас я, в Клепики мне, — говорила она, виноватя себя за неудавшуюся попытку перейти с шага на трусцу. Села, вздохнула и сказала без зла:

— Два часика тут стою, все мимо да мимо, все поспешают. Сказать бы им про болячку свою, которая тут, может, и прихватит бабку, тогда бы взяли. Уж и говорила, да где ж им услышать меня, мчат мимо.

Оказалось, по малину на вырубку выбралась, да что–то сердце расшалилось. Испугалась, что в лесу свалится, вот обратно к дороге и поворотила, не добравшись до того малинника.

— А как клюква, будет нынче? — спросил Иван Иванович.

— Клюква! — воскликнула с сарказмом старушка. — Была клюква, ведрами, кулями таскали, да, видно, оттаскались! — Она назвала болото, на котором в прежние годы добывали ягоду все Клепики.

— Куда ж оно подевалось?

— Да осушили ж его!

Наша неосведомленность так поразила ее (едут в Клепики, а ничего не знают про болото!), что она в деталях начала живописать, как пришла она на него уже после осушения и как вскрикнула «мамочки», когда увидела голую черноту. Потом поехала на другое болото, оно победнее ягодой было. Но и там сухо.

— Под суд бы не жалко отдать того мелиоратора, который сушить догадался. Под суд да в тюрьму, — решительно закончила старушка свой горестный рассказ.

— Вот так, Иван Иванович, а утверждаем, что мы не осушаем ни верховые, ни клюквенные болота, — напомнил я его слова…

Въехали в Клепики. Наша попутчица указала, где бы ей лучше выйти. Поблагодарила щедро нас, насулив нам таких хороших дней и дел впереди, такого светлого счастья, что и вправду хорошо на душе стало. Выйдя из машины, она вдруг поразилась:

— Ой, а про сердце–то я и забыла?! Должно быть, выговорилась вся, вот оно и отпустило.

Мы рассмеялись. А когда старушка зашагала прочь от машины, подумали: как много теряет каждый из нас, едущий по дорогам и не замечающий человека у обочины, его умоляющих глаз. Лишаем себя благодарного попутчика, который с удовольствием, если мы только слушать готовы, расскажет то, чего от других собеседников не услышать.

Однако приехали и мы. Иван Иванович предложил зайти в райком партии: «Если первый не мотается по району». Шагая по безлюдному коридору — был субботний день, — он вдруг сказал:

— Да, мы, мелиораторы, не осушаем ни верховые, ни клюквенные болота…

Вот так, клюквенные болота не трогают мелиораторы, а они оказываются осушенными. Парадокс этот объяснил первый секретарь Клепиковского райкома партии Николай Андреевич Баранов.

— Да, по клюкву теперь далеко надо ходить, — подтвердил он рассказ старушки. И по голосу, каким сказал он эти слова, чувствовалось, что собеседник не из тех, кто с легкостью, а порой и с гневом, отмахивается от разговоров о красоте и пользе природы, если эта польза не выражается в центнерах сельскохозяйственной продукции. Такие руководствуются лишь утилитарными соображениями, поэтому тут же выставляют непреложный вывод: мол, кормить–то население надо. Кто ж с этим спорит, надо. Однако нельзя же всю землю превращать в одну сплошную пашню. Человечеству нужны и леса, и реки, без которых не будет и хлеба. Нужна и та продукция, которую не вырастить на пашне, а только в лесу, в воде, на болоте. Нужны и те ценности, пусть и не материальные, без которых жизнь на планете немыслима.

— Думается, ошибку тут делают лесоводы, — добавил так же задумчиво Баранов. — Нельзя сушить верховые болота, нельзя губить клюквенный огород, который кормит человека, а ухода не требует.

Вот ведь как привыкли мы, что мелиорация — это улучшение сельскохозяйственных угодий. И забыли, что ведется она и в лесном хозяйстве, на территории так называемого государственного лесного фонда. Размах, темпы и важные задачи сельскохозяйственной мелиорации затмили лесную мелиорацию, и она словно бы выпала из поля зрения общества. Лишь изредка появится в печати короткая заметка, вроде вот этой, опубликованной в «Правде» под рубрикой «С любовью к природе». Приведу ее полностью.

«В Цуманских лесах немало непроходимых мест. А помехой всему вода. Чтобы взять богатства рощ, местные специалисты разработали комплекс мелиоративных мер. В короткий срок в урочищах Берестянского и Холоневицкого лесничеств пролегла сеть магистральных водосборных каналов с регулирующими сток сооружениями. Но вот беда: как только комиссия приняла новостройку, на некоторых участках образовались заторы. Громадные охапки хвороста, густо переплетенные травой и молодой корой, преградили сток, и уровень воды поднялся до полуметровой отметки. Как появилась эта искусственная дамба?

Коллектив мелиораторов, возглавляемый В. Я. Таласом, добросовестно расчистил канал, но через неделю людей снова подняли по тревоге. В том же месте точно из таких же веток и жердей стояла новая перемычка. Замерили скорость течения, определили объемы стока. Оказалось, строит дамбы не стихия. Пришлось устанавливать дозор.

Как же удивились дозорные, когда увидели плывущих по воде бобров с ветками в зубах. Вот, оказывается, кто «вредит» делу.

Однако на поверку выяснилось, что не бобры мешают мелиораторам, а люди нарушили их покой. Обосновавшаяся вблизи колония зверьков, почувствовав утечку воды, стала защищать свою обитель. Бобры по ночам дружно выходили на работу и успешно справлялись с задачей.

Поняв свою ошибку, проектировщики внесли коррективы в план регулирования водного режима на участке, заселенном бобрами. Новая нить канала пролегла в другом месте Лесная история научила людей согласовывать свои действия не только с руководителями служб и ведомств…»

— Вот и в наших лесах что–то подобное происходит, — проговорил Николай Андреевич, прочитав заметку. — Проложат по болоту канал, к тому же без всяких сооружений, регулирующих сток, сбросят по нему воду, а так как бобры у нас почему–то в это дело не вмешиваются, выхухоли тоже бездействуют, то болото постепенно высыхает.

— Лесоводы его распахивают?

— Нет, такие болота не годятся под распашку — лес на них не вырастет, сельскохозяйственные культуры тоже. Осушают, как и в заметке говорится, «чтобы взять богатство рощ».

Взять богатство рощ.

Смысл этой лирической фразы очень прозаичен: высушили болото, чтобы вывезти заготовленную на дальних делянках древесину. Однако не хочу лукавить и давать специалистам возможность позлословить по поводу такого утверждения. Знаю, не только ради этого копались каналы. Главная цель все же в другом: после осушения болот и заболоченных участков улучшается рост деревьев в прилегающих лесах, что ведет к повышению продуктивности рощ, к повышению качества древесины.

— Спору нет, лес после осушки действительно растет лучше, — продолжал размышлять Николай Андреевич. — Но давайте положим на весы те сотни и даже тысячи кубометров древесины, которые получим за счет повышения продуктивности леса, и ту пользу, которую приносило болото людям, реке и природе в целом. Думаю, кубометры эти окажутся невесомыми. Однако на ведомственных весах все наоборот. — Помолчал, потом добавил: — А вообще я бы, будь моя власть, перекрыл водосборные каналы, как это сделали бобры, и новых бы не копал. Я имею в виду не низовые болота, а именно верховые и клюквенные. Так, Иван Иванович?

Они были единомышленниками. Хорошо знали друг друга и поэтому, воспользовавшись встречей, заговорили о тех нерешенных проблемах, которые обязательно надо решать, и решать как можно скорее. Нельзя увлекаться строительством осушительных систем и забывать про орошение, откладывать строительство прудов и водохранилищ.

— Согласен, — отвечал Баранов — И все же в первую очередь нужно бы заняться не орошением, а улучшением существующей пашни, биологической мелиорацией наших тощих супесей да суглинков, нуждающихся в хорошей заправке торфом

Глаза Ивана Ивановича засветились. Именно эта мысль и побудила нас поехать в Клепики. Вернее, мы ехали в клепиковский колхоз «Новый путь» взглянуть на эти самые тощие супеси и суглинки, которые лишь с натяжкой можно назвать почвой. Это скорее минерализованные грунты. Однако и на этих землях колхоз получает рекордные в районе урожаи. И получает именно за счет внесения торфяного компоста, или, как выразился Баранов, за счет биологической мелиорации.

Таково поле Рязанщины. Если не болотина, то пески, супеси да суглинки. Так что не только сырые земли нуждаются в наведении порядка, но и сухие. Однако сухие можно облагородить только за счет сырых, а точнее, за счет торфяников, которыми славится Мещера. Кто не знает, к примеру, богатые шатурские залежи, которые и по сей день питают топки первенца советской энергетики? Торф, добытый в мещерских болотах, сжигают многие другие предприятия, пусть и менее известные, но не менее крупные.

Однако вот с какой мечтательностью откликнулась на мой вопрос Валентина Федоровна Егорова, уже много лет председательствующая в колхозе «Новый путь»:

— О, если бы мы могли вносить на каждый гектар нашей пашни по сорок — пятьдесят тонн торфокомпоста! Не только с картошкой были бы, но и с зерном, и с кормами, а значит, с молоком и мясом.

К сожалению, мечта ее пока что несбыточна. Из всей колхозной пашни, а вся она, как уже говорилось, на супесях да суглинках, удобряется торфокомпостом только шестая ее часть — 500 гектаров, которые будут заняты картошкой.

Может, колхозу «Новый путь», как самому крепкому в районе хозяйству, урезают поставку торфа, чтобы дать больше отстающим, имеющим урожайность в два–три раза ниже?

Мне дали справку, сколько вывозится торфа на поля Клепиковского района. Вот эти цифры: 1976 год — 168 тысяч, 1977 — 64 тысячи и 1978 год — 29 тысяч тонн.

Выходит, в 1978 году одиннадцать хозяйств района из двенадцати не получили, можно сказать, ни тонны торфа. Почти весь он пошел на удобрение небольшого картофельного поля в колхозе «Новый путь». Значит, получили подкормку всего 500 гектаров.

А не получили сколько?.. Не получили 38 тысяч гектаров районной пашни. Ни щепотки не получили.

Правда, в других хозяйствах района есть немало хороших осушенных земель. Но ведь они тоже требуют органических удобрений. К сожалению, мы порой забываем, что при осушении создается всего лишь нормальный водно–воздушный режим в почве, что в удобрении, и в первую очередь в органическом, нуждаются эти земли не меньше, чем старопахотные. В органике и в грамотной агротехнике. Только в этом случае мелиорированные земли оправдывают наши надежды на высокие урожаи. Без этого могут не оправдать и, случается, не оправдывают. Однако об этом позже.

А сейчас приведу расчеты специалистов, подтвержденные практикой многих хозяйств, в том числе и колхоза «Новый путь». Вот они.

Если бы на песчаных, супесчаных и суглинистых почвах, каких в Рязанской области почти половина, хозяйства вносили на каждый гектар по 40 тонн торфяного компоста, то устойчиво собирали бы по 200 центнеров картофеля.

— Не собирали бы, а собирают, — уточнил Иван Иванович, имея в виду те хозяйства, которые вносят именно такую дозу.

— А без органики? — спросил я.

— Это то, что получают хозяйства области сейчас.

Уточню, сейчас с картофельного поля области (а оно занимает более 100 тысяч гектаров) накапывают в среднем с гектара около 60 центнеров клубней. Это значит, что недобирают с каждого из них по меньшей мере 100 центнеров вкусной рязанской картошки. Это значит, что все трудовые затраты сводятся к нулю, а чаще — к убытку.

Однако вернусь к справке, которую только что упоминал. Цифры в ней свидетельствуют о катастрофически резком снижении вывозки торфа на поля Клепиковского района за последние годы. Сразу оговорюсь, это не вина местных руководителей и специалистов, а беда их. Такая же картина и в других районах области. Сравним, в среднем хозяйства Нечерноземной зоны вносят на гектар около 5 тонн органики. Это вдвое меньше, чем получает тот же гектар пашни в Прибалтике. Еще хуже обстоит дело на Рязанщине, имеющей, пожалуй, самые тощие земли в зоне. Здесь вносится всего по 3,2 тонны на гектар пашни. Меньше всех в зоне.

А дело вот в чем. В области, имеющей огромные залежи торфа, нет ни одной организации, которая бы занималась заготовкой торфа для нужд сельского хозяйства, которому — подчеркнуть хочу — он нужен не на топливо, а для куда более важной цели — на повышение плодородия тех тощих супесей и суглинков, которые как раз и нуждаются в биологической мелиорации.

Да, по своему значению она для здешних земель не менее важна, чем мелиорация заболоченных земель. Но так уж сложилось, что осушением заниматься престижнее как для самих мелиораторов, так и для планирующих и хозяйственных органов. Справедливости ради хочу заметить, что в прежние годы рязанские мелиораторы не гнушались утруждать себя заготовкой торфа и внесением его на поля. Но тогда они занимались осушением не в таких объемах.

Итак, 40 тонн торфокомпоста, внесенных на гектар пашни, повышают урожай картошки, как показывает практика, на 80–100 центнеров. Не меньшей щедростью отзываются на удобрение, залегающее в болотах, и другие культуры: зерновые, овощные, кормовые. Теперь экономику прикинем. Хозяйство за тонну торфа платит 4 рубля. Значит, чтобы удобрить гектар пашни, затратит 160 рублей. А получит от реализации дополнительной продукции 800–1000 рублей. Причем получит их в тот же год. Хозяйству — доход, нам всем — рассыпчатая, вкусная картошка вместо мыльного продукта, в какой превращают картошку минеральные удобрения.

И другая сторона проблемы. Без подкормки почвы торфокомпостом урожай на этой земле несоразмерен с затратами человеческих сил, а это неминуемо приводит к разочарованию, к горькому осознанию, что овчинка выделки не стоит. Отсюда мы терпим не только материальный, но и моральный урон. Жить среди болот тяжко, но из года в год бросать зерно в бесплодные супеси тоже радости мало.

Вот почему Николай Андреевич Баранов, первый секретарь Клепиковского райкома партии, так обеспокоен сокращением заготовки торфа для полей. Чтобы не только поправить дело, но и в корне изменить его, нужно остановить движение эшелонов с торфом к топкам и повернуть их на поля. Остановить и повернуть как можно скорее, потому что запасы его истощаются, а пашня еще не удобрена.

Я читал проект, разработанный учеными, проектировщиками, мелиораторами, который намечает такой поворот уже в ближайшее время. Все сейчас ждут решающего слова планирующих органов. Если согласятся они с проектом, то те же торфопредприятия, работающие ныне на топливную промышленность, могли бы продолжать привычное им дело, адресуя продукцию плодородия не в топки, а на поля.

И все же, думается, ожидание такого решения не исключает решения и менее трудного вопроса: нужны специализированные предприятия (назовем их предприятиями плодородия), которые уже сейчас могли бы развернуть подготовительные работы на торфяных залежах, принадлежащих колхозам, совхозам и лесхозам. Нужны они будут и потом, когда все запасы природных кладовых (а такое наступит) будут использоваться только на удобрение полей.

* * *

Мы часто говорим, что гектар мелиорированной земли способен «работать» за два. Но не всегда добавляем, что способен он одарить удвоенным, а то и утроенным урожаем не без человеческого старания, не без грамотного выполнения агротехнических приемов и не менее грамотной эксплуатации осушительной или оросительной системы в целом. А такого умения как раз и не хватает. Подтверждает это и упоминавшаяся уже земляная перемычка, перегородившая русло, по которому должны отводиться дренажные воды с огромного массива. Значит, нарушена нормальная работа всей осушительной системы, что может привести к вымоканию посевов, если не вторичному заболачиванию. Видел я и дождевальные установки, которые запустили в работу не без труда, да и управляются с ними не без канители: то одно не ладится, то другое капризничает. Бывает, вместо дождевых капель струи начинают литься, вымывая корни растений. А уж если из строя почему–либо выйдет, то и вовсе беда, потому что система сложная, работает от насосной станции в автоматическом режиме, а в колхозе, совхозе и специалистов–то таких нет. Едут тогда на выручку все, кто есть в районном аппарате: инженеры, механики, которые в это время должны управлять хозяйством района.

И все же, пусть и не без канители и чертыханья, рязанцы и в этом деле справляются лучше, чем, скажем, на Смоленщине. В Гагаринском районе, например, дорогие дождевальные установки, которых пока еще не хватает, оказались не при деле, бездействуют. Мелиораторы проложили закрытую оросительную сеть, смонтировали дождевалки, опробовали их, а уж потом вручили хозяйствам: орошайте — и будете всегда с урожаем трав. Хозяйства приняли их, поблагодарили строителей, правда, без проникновенных слов, и поступили по принципу: пусть стоят, еды они не просят и плакать, жаловаться не умеют. И дождевалки стоят, ни разу за три года не брызнув дождем.

Руководители хозяйств рассуждают так: у нас не Поволжье, сырости и без того хватает. Да, в иное лето дождей действительно хватает, бывает и избыток. В такие годы хлеба могут и не уродиться, но уж травы–то растут, их нечего поливать.

Признаться, все эти доводы смутили меня, как смутили они и местных мелиораторов. Во всяком случае, они все неохотнее берутся за претворение новых проектов орошения, тоже на сырость ссылаются.

Поехал я тогда в колхоз имени Радищева того же Гагаринского района, чтобы спросить у Ивана Антоновича Денисенкова, председательствующего в этом знаменитом хозяйстве более четверти века, зачем он, имея перед глазами опыт соседей, дождевалки задумал ставить, да еще торопит мелиораторов, покоя им не дает. Сказал ему о травах, которые здесь и без полива растут неплохо.

— Растут–то они неплохо, — откликнулся Иван Антонович, — однако почему тогда многие хозяйства из года в год без кормов остаются?

А ведь знал я, что в районе с кормами бывает так туго, что хуже и некуда. Знал, что каждую весну многие хозяйства к радищевцам едут — сена, соломки выпросить, чтобы хоть как–нибудь до молодой травки дотянуть. Знал, однако же вот согласился с доводами, очень уж они убедительными показались.

И Иван Антонович начал доказывать, что даже в сырой год такие месяцы, как май и июнь, частенько бывают засушливы, и травы растут плохо. Да и в другое время дожди идут не тогда, когда травам они нужны. А уж в сухой год и подавно орошение нужно, иначе не избежать бескормицы, которая приводит к снижению продуктивности скота, к сокращению поголовья. Вот и получается, что после одного такого лета нужен не один год, чтобы животноводство поправить.

На Рязанщине это понимают. На Рязанщине я не слышал ссылок на сырость. Правда, может, потому, что лето было очень уж сухое. Может, именно оно и убедило всех в том, что орошение кормового поля не мода, а жизненная необходимость, орошение позволяет избавить животноводство от спадов и трудных подъемов. И дождевалки здесь не бездействуют. Одна беда — действуют не всегда как надо.

Ездил я по полям, облагороженным руками мелиораторов, смотрел на действующие дождевалки и нет–нет да и вспоминал русскую народную сказку про Ивана Бесталанного и Елену Премудрую.

«Поедет, бывало, Иван пахать, мать ему и говорит:

— Сверху–то земля оплошала, поверху она хлебом съедена, ты ее, сынок, поглубже малость паши!

Иван вспашет поле поглубже, до самой глины достанет и глину наружу обернет; посеет потом хлеб — не родится ничего, и семенам извод. Так и в другом деле: старается Иван сделать по–доброму, как лучше надо, да нет у него удачи и разума мало».

Теперь мы говорим иначе: нет навыка, опыта нет. А в остальном то же самое случается: и с пахотой осушенных торфяников (а они требуют особого к себе отношения, иначе могут быстро сработаться и истощиться), и с орошением — вроде бы и поливают не жалея воды, а урожай называть стыдно.

Все чаще приходится читать письма вовсе не дилетантов, не созерцателей, а коренных хлеборобов, что раскорчевали мелколесье, пойму осушили — и ничего на этих землях не получили. Вред заметен, а пользы нет. Я и сам видел таких примеров немало. Нет, я не имею в виду те случаи, когда мелиораторы вывернули наружу бесплодный слой или проектировщики ошибку в расчетах допустили. Я о тех мелиорированных землях, которые могут давать высокие урожаи, но не всегда их дают.

— Потому и не дают, что все надеются на их силу…

Это парадоксальное, как мне показалось, суждение высказал однажды мой смоленский собеседник Федор Степанович Васильев. И тут же пояснил:

— В хозяйствах, где и существующая пашня используется кое–как, нечего ждать и хорошего использования мелиорированных земель. Не нужны они им, преждевременны. Корчевать да осушать надо только в тех колхозах и совхозах, которые потолка достигли, в которых, как ни крутись, прибавки солидной не добиться.

Думается, председатель прав. Хотя, знаю, в хозяйственной нашей практике все наоборот делается. Кажется всем, что именно слабому хозяйству в первую очередь и нужна мелиорация, что именно она, без особых на то усилий, позволит ему скакнуть в гору, сравняться с передовыми. Как же, ведь не зря пишут и говорят, что мелиорированный гектар способен «работать» за два обычных! Способен–то он способен, однако не без старания человека. Ведь и пашня, на которой сейчас получают по 12–15 центнеров зерна, при разумном хозяйствовании и правильной агротехнике способна удвоить, а то и утроить урожаи, о чем свидетельствует опыт того же колхоза «Красный доброволец» и многих других хозяйств Нечерноземья.

И нет ничего удивительного, что упования на волшебную силу мелиорированной земли зачастую не оправдываются, да и не могут оправдаться, удвоения не получается, но зато есть кого винить: мол, мелиораторы наобещали нам горы зерна, а мы поверили. Так и отвечают вполне серьезно и официально на тревожные письма хлеборобов. Никто еще не признался, что, мол, не умеем мы пашней как следует распорядиться, вот поэтому не сумели и новые земли довести до ума, да и от мелиораторов их приняли без особой придирки, а отсюда — лишь вред природе нанесли, ничем не оправданный.

Нет, освоение новых земель — это резерв и только резерв, который должен, как НЗ, пускаться в оборот лишь при крайней надобности, когда все прочие резервы повышения продуктивности поля исчерпаны. Есть у нас такие хозяйства? Есть, и немало. Однако именно в этих случаях, именно таким хозяйствам и чинятся иногда препятствия по расширению клина: то из плана проектных разработок исключат, то из плана проведения мелиоративных работ.

Хорошо ли хозяйства используют орошаемые и осушенные земли, говорит полученная с них продукция. По стране в целом мелиорированное поле занимает примерно десятую часть сельскохозяйственных угодий, а получаем мы с него около тридцати процентов продукции. Это значит, что каждый гектар земли, к которому приложили мелиораторы руки, равен трем. Знаю немало хозяйств, где эта пропорция значительно больше. В колхозе «Оснежицкий», например, на землях, отвоеванных у Пинских болот и топей, получают, не первый уже год, и вовсе баснословные урожаи — на круг по 54–55 центнеров зерна с гектара! Говорят, снимают кубанские урожаи. Нет, впору кубанским хлеборобам мечтать о таких урожаях. Не беднее кубанского и кормовое поле: по три, а то и четыре полноценных укоса снимают за лето. До 600 центнеров зеленой массы накашивают с каждого гектара! Тут один гектар не с тремя сравнивать надо, а с десятью, пожалуй.

На Рязанщине счет этот пока что поскромнее: в том же Клепиковском районе один к полутора. Маловато. Явно не добирают здесь по нескольку центнеров с каждого гектара, способного на значительно большие урожаи. И это, повторить хочу, при хорошем и даже отличном качестве работы мелиораторов. Не зря же псковский директор совхоза, насмотревшийся на освоенные клепиковскими мелиораторами земли, с завистью воскликнул:

— Да это же золотое дно! — И мечтательно добавил: — Нашему бы совхозу с тысчонку таких гектаров!

Однако был в этих словах и укор. Хозяйство, располагавшее этим «золотым дном», имевшее не тысячу даже, а около трех тысяч гектаров мелиорированной земли, было все еще убыточным. Этот факт вызывал у приезжего директора досаду. Он ходил, смотрел и, восторгаясь делом рук мелиораторов, сокрушался:

— Как можно, землю такую имея, в долгах сидеть? В убыток себе работать? Что–то не так тут…

Да, что–то не так. Но чтобы лучше понять причины, надо обратиться к опыту белорусских и литовских мелиораторов, принявших на квалифицированное обслуживание почти все орошаемые и осушенные земли колхозов и совхозов: содержание внутрихозяйственных сетей, ремонт гидротехнических сооружений, коллекторной сети и трубопроводов, насосных станций и поливной техники. Словом, сняли эту заботу с плеч колхозов и совхозов, не имеющих ни квалифицированных гидротехников, ни служб, способных грамотно и своевременно выполнить все гидротехнические работы.

На Рязанщине тоже есть служба эксплуатации мелиоративных систем. Но она до того слабосильна, что если в чем и может помочь колхозам, совхозам, то только заилившийся канал прочистить экскаватором да кой–какие сооружения поправить. А уж взять под свой постоянный присмотр всю систему с работающей на ней поливной техникой — это здешней службе не по плечу. Вот и бьются хозяйства: то вовремя полить не могут, потому что дождевалка почему–то «не фурычит», а поливальщик (приглашенный на это дело тракторист) не знает, с какого бока к ней подойти, то догадаться не могут, когда те шлюзы, с помощью которых регулируется необходимый уровень воды в каналах, открыть–закрыть надо, чтобы и не переувлажнить почву, и не пересушить ее. Словом, ошибок накапливается множество. И каждая из них ведет к снижению урожая, а все вместе лишают обновленную землю той силы, которой наделили ее природа и мелиораторы, умело поправившие природу и улучшившие ее.

У мелиораторов есть выражение: «инженерные системы». Оно давно вошло в обиход, и каждый знает, что речь идет об оросительных системах, выполненных на высоком техническом уровне. Называть так осушительные системы никто пока не решается. Может, потому что в зоне, где ведется осушение, привычнее не системы даже, а выборочное осушение небольших участков, на которых проложили дрены, прорыли отводные коллекторы, по которым и уходит самотеком избыточная влага. Ни каналов на таких участках нет, ни регулирующих шлюзов, ни насосных станций. Нет и быть не может, как нет смысла перебрасывать мост через лужу на дороге — лучше засыпать, забутить ее: природе от этого ни малейшего вреда, а хозяйская польза все же есть.

Рязанские мелиораторы берутся за осушение не малых участков, а огромных массивов, простирающихся даже не на сотни, а на тысячи гектаров. И создают на них, чтобы природе не причинить урона и максимальной пользы добиться, действительно инженерные системы, каждая из которых находится на территории не одного, а нескольких хозяйств. Но если хозяйства охотно принимают осушенные земли, то мелиоративная сеть оказывается бесхозной, словно бы ничейной, без догляда и соответствующего ухода.

Не хотелось мне бросать камень в рязанский огород, но хорошо знаю, к чему приводила погоня за гектарами мелиорированных земель в некоторых областях Поволжья: орошаемый клин из года в год рос, а урожаи на этих землях зачастую оставались прежними, как и до орошения. Причина крылась именно в слабом техническом обслуживании систем, в том числе и внутрихозяйственных.

Нет, не виню я в этом земледельца. Однако чтобы лучше понять ситуацию, давайте перенесемся для наглядности совсем в другую отрасль, но тоже связанную с водной системой. Представим, что судоходный канал имени Москвы с системой шлюзов на нем вручили не специальной службе, обеспечивающей проход судов, а капитанам идущих судов: мол, для вас, транспортников, делалось все это, вот сами и управляйте. Ясно, что ничего хорошего из этого не вышло бы. Так и тут.

Правда, с недавних пор в зоне орошения начали действовать производственные объединения «Полив», взявшие у колхозов и совхозов всю мелиоративную сеть со всеми сооружениями на ней и с дождевальной техникой И сразу же урожайность культур достигла запланированной, или, как говорят в промышленности, объекты вышли на проектную мощность.

Я это к тому говорю, что и в Нечерноземье пора подумать об инженерном обеспечении всех мелиоративных систем. И делать это надо силами эксплуатационных организаций, а не «командой кораблей», работающих на полях. Да, эффективность капитальных вложений в мелиорацию во многом зависит от качества работы самих мелиораторов Но чтобы устойчиво получать высокие урожаи, нужно грамотно и умело управлять мелиоративной системой, являющейся, и об этом не надо забывать, частью сложной экологической системы: малейшее нарушение может привести не только к недобору урожая, но и к нарушению природных процессов. Вот почему управлять этим сложным механизмом природы — пусть и рукотворным — должны специалисты, трактористу с этим делом не справиться.

Хочется верить, что скоро, очень скоро научимся и этому. И тогда в центре российского Нечерноземья мы увидим щедрый и богатый край. И урожаи здесь будут высокими, и стада продуктивными, и облик сел преобразится. Потому что на хорошей земле не только большие урожаи зреют, но и большие села ставятся.

Уверен, разум человеческий способен дать Мещере не только новые силы, но и новые краски. Если, конечно, будем действовать в гармонии с природой, зная ее законы и повинуясь им.

ОШИБКИ ПОВЕДЕНИЯ

Вот какой странный случай произошел на бахче жарким летом. Налетели грачи стаей, тучей, будто собрались сюда со всех ближних и дальних мест. Сели — и давай долбить арбузы. Грачи на арбузы налетели, чего даже старики здешние никогда не видели, а люди, обороняя бахчу от разора, с ружьями на грачей. Стрельба, грохот, смертный бой, а птицы, как выразился один из оборонявших, «на ружья садятся, но от бахчи ни в какую».

Не знаю, сколько бы длился этот бой, разгоревшийся по всей округе и втягивавший все новые и новые силы. Или до полного уничтожения стаи, или до последнего арбуза.

А пресек эту вакханалию колхозный бригадир самым неожиданным для всех образом: велел пустить воду в оросители… Догадался: сочной мякотью грачи жажду утоляют. И действительно, жара стояла такая, что воздух горло обжигал. Вот и было птицам все равно — от жажды упасть или от выстрела.

Пустили воду в оросители, грачи снялись с бахчи — и к ним, пить, купаться…

Я вспоминаю этот случай всякий раз, когда заходит речь о природе, когда слышу ссылки на неизбежность некоторых утрат ради хлеба насущного и прогресса. И думаю: а бахчу–то для нас сохранил бригадир, а не вооружившиеся ружьями люди. Они, защищая, действовали во вред природе. Он — распознав причину, без ущерба для природы и с минимальными затратами сил и средств.

Не сомневаюсь, подобное решение проблемы можно найти в любом другом случае нашей производственной жизни. Но как его найти, к тому же в ситуациях более сложных?

На этот вопрос я слышал самые разные ответы, суть которых заключалась в категорических требованиях: не стрелять (стрелять), не рубить (рубить), не осушать (осушать). Представитель каждого ведомства «гнул» свою линию, далекую от «метода бригадира», от единственно правильного поведения человека.

Да, оно есть, единственно правильное поведение человека. Бригадиру подсказала наблюдательность. Шагнул через высохший ручей — и догадался: пить хотят. В более сложных случаях правильное решение должна и может подсказать нам наука. В этом я убедился, побывав в Московском государственном университете им. М. В. Ломоносова.

С Ленинских гор — Москва до Кремля. Отсюда, с тридцать второго этажа университета, — леса и поля окрест столицы. А дальше, за ними, поля и леса Отчизны, — показалось мне, вижу их до пограничных пределов: где родился и босиком бегал, где прошел и проехал по большим и проселочным дорогам.

Это крупнейшая и старейшая высшая школа страны. Но это еще и один из центров мировой науки, сыгравший большую роль в истории русской научной мысли, прославивший отечественную науку великими открытиями в самых разных областях человеческих знаний. Здесь работает три с половиной тысячи преподавателей и около четырех тысяч научных сотрудников: профессора и доктора наук, доценты и кандидаты наук. Нигде более нет такого соцветия ученых высшего звания. Многие из них — действительные члены Академии наук СССР и ее члены–корреспонденты.

Несколько лет во главе этого огромного и сложного коллектива студентов и ученых стоял академик Рем Викторович Хохлов. К нему я и ехал. Знал, 9 августа он вернется из отпуска, в первый день будет очень занят — договорились встретиться на следующий, десятого утром. Утром 10 августа, по пути в МГУ, я раскрыл газету… и не поверил глазам: скончался Рем Викторович Хохлов.

Вот так всегда, осознаем все величие таланта, когда он уходит от нас. Встречался ведь с Ремом Викторовичем, когда он приезжал к родителям в подмосковный поселок Семхоз. Мимоходом здоровались, как здороваются чужие, встречающиеся на тропе не в первый раз, но которым дела нет до того, кто ты, кто он. А если и знают, то лишь в общих чертах: вне дела и того круга, где человека знают, каждый из нас выглядит обычным прохожим, соседом, пассажиром. Узнаем лишь потом: этот спокойный, уравновешенный человек с лопатой в руке был не просто ректором, он был ученым с мировым именем, глубоким исследователем и в то же время руководителем крупного плана, пользовавшимся уважением и авторитетом среди десятков тысяч студентов, среди тысяч преподавателей и научных сотрудников университета, многие из которых столь же имениты…

В МГУ я пришел спустя месяц, но теперь уже не для того, чтобы очерк написать о ректоре (не успел). Пришел, чтобы ответ получить на вопрос о том самом «методе бригадира». Однако кому задать его? Тут 258 кафедр, 350 лабораторий, в том числе 26 проблемных, 11 учебно–научных станций, обсерватория и ботанический сад, берущий свое начало от «аптекарского огорода», созданного еще в 1706 году по указу Петра I, а позже переданного университету. При МГУ действуют Московское математическое общество и Московское общество испытателей природы.

— Притом старейшие, — подсказали мне. — Общество испытателей природы, например, основано еще в 1805 году, издает свой журнал.

Это уже ближе к цели. Однако… и в естествознании не одна, а две «точки роста» этой науки. Одна из них — молекулярная биология. Это теоретическая база современной биологии, сельского хозяйства и медицины. Вторая — биогеоценология, теоретическая база науки о биосфере, а значит, и той практической основы, без которой вопросы охраны природы в условиях все возрастающего влияния на нее человека если и будут решаться, то скорее на ощупь, по интуиции.

Знал, что в МГУ есть научный совет по проблемам «Человек и биосфера», которому Рем Викторович немало помогал окрепнуть, стать на ноги…

Так я встретился с профессором Вадимом Дмитриевичем Федоровым, председателем этого совета.

Позвонил, договорился, пришел на кафедру гидробиологии, которой он заведует, — и попал, как мне сначала показалось, в какую–то нескончаемую толчею, напомнившую мне почему–то улей, когда одни пчелы в леток стремятся, другие из него летят. Быстро, сосредоточенно, ни на минуту не задерживаясь. Студенты, лаборанты, преподаватели. И все к нему, к профессору, без доклада секретарши, которая едва успевала соединять его по телефону то с одним, то с другим понадобившимся по делу человеком.

— Совещание? — спросил я, потому что назначенное время встречи уже подошло, а толчея не прекращалась.

— Нет, — ответила секретарша, — кто с чем. — И посоветовала заходить, потому что конца–края этому все равно не будет.

Тут и сам профессор в двери появился. Обо мне, должно быть, вспомнил. А он…

— Таня, Виктор, заходите… — Увидел меня и тоже зазвал. А в кабинете и без Тани, Виктора и меня несколько человек спорили о чем–то. Профессор присел к круглому столику посреди комнаты и меня к нему же пригласил.

— Пусть они пока спорят, а мы тем временем поговорим с вами.

Это, как оказалось, устраивало всех, потому что в ходе нашей беседы профессор, извиняясь, короткой репликой вносил ясность в продолжавшееся обсуждение. В свою очередь и те, кто тут был, кто еще входил, успевали вставить какую–нибудь фразу в наш разговор, в ответ на которую профессор или соглашался, или категорически возражал.

Исподволь я начал осваиваться в этой непривычной для меня обстановке, где никакого чинопочитания, где студент мог высказать любое мнение, даже противоположное мнению именитого учёного, и того это нисколько не раздражало, как не смущало и студента.

— Элементарный пример экологической нашей неграмотности, — опередив профессора, ответил молодой человек, когда я рассказал о случае на бахче. — Отсюда и ошибки поведения.

— Вовсе даже не элементарный, — улыбнулся профессор. — Очень интересный пример…

Я уже знал, что при разработке глобальных вопросов будущего биосферы ученые МГУ поставили перед собой вполне конкретные задачи: отыскать, учесть, а затем и устранить нежелательные последствия деятельности человека в биосфере, те последствия, которые вызваны ошибками его поведения. Прочитал я это и подумал: значит, все последствия ученые связывают с поведением человека? Спросил тут же об этом.

— Да, — подтвердил профессор, — все последствия, от незначительных до глобальных, — это ошибки нашего поведения. Многие из них — по экологической неграмотности. Об этом и пример ваш.

Я высказал сомнение: в «боях» с грачами принимали активное участие и агрономы, то есть специалисты, знакомые с естественными науками.

— Плохие они специалисты, если не знакомы с основами охраны природы, — возразил Вадим Дмитриевич. — А не знакомы потому, что преподавание такого курса во многих учебных заведениях еще не ведется, а если и ведется, то не на всех факультетах, хотя и есть по этому поводу специальные постановления.

— Может, нет программы? — я вспомнил разговор с учителем, который сетовал на то, что на пришкольных участках, в ученических бригадах и школьных лесничествах учат лишь выращивать ту или иную культуру. Неплохо учат. Но чисто профессиональных навыков в этом деле мало, нужно еще привить человеку экологическую этику, воспитать в нем прочное чувство нерасторжимой связи с природой и ответственности перед ней. А вот этого–то в учебниках почти нет…

— Наш научный совет уже давно разработал вузовскую программу обучения и рекомендации к ней. Но… даже в нашем университете воспользовались ими всего два–три факультета. По старинке считаем: учить этому агрономов, лесоводов, мелиораторов нечего, они в вопросах природопользования и без того грамотные. А учить специалистов инженерного профиля — и вовсе надобности нет, они прямо не связаны с природой…

— Тоже ошибки поведения?

— Да, конечно…

Через несколько дней после этой беседы я прочитаю в материалах состоявшейся в нашей стране Межправительственной конференции по образованию в области окружающей среды такие слова:

«Дальнейшее развитие экономики, науки и культуры не может осуществляться без учета последствий влияния человека на природу. И понятно, что воспитание бережного, внимательного отношения к окружающей среде, расширение знаний и навыков, необходимых для ее охраны и ее улучшения, должны стать неотъемлемой частью общей системы просвещения, подготовки кадров».

Прочитаю и подумаю: как эти слова перекликаются с теми, которые я слышал в кабинете ученого!

— Без такого всеобщего просвещения и образования, — сказал тогда профессор, — даже специалист, имеющий дело с природой, похож на школьника, которому привили лишь профессиональные навыки.

Я согласился с ним. Согласился потому, что совсем недавно столкнулся вот с каким фактом: ученые Оренбургского научно–исследовательского института охраны природы встали на защиту уникального лесного массива от… лесоводов, вырубающих естественные лиственные насаждения в нем. А этот Шубарагашский массив — самый южный островок естественной лесной растительности в степном Оренбуржье, на границе с полупустыней. Он защищает пахотные угодья южной части Соль — Илецкого района от заноса их песками, от ветровой эрозии, а посевы сельскохозяйственных культур — от губительного воздействия суховеев.

Шубарагашский массив — всего лишь остаток некогда произраставших здесь обширных лесов, в которых росли дубы и сосны. Он мог бы стать естественной базой для широкого изучения условий лесомелиорации песчано–бугристых земель в бассейне Урала. Но, к сожалению, этот уникальный лесной массив и до сегодняшнего дня почти не изучен. Не изучен, хотя и давно освоен. Все естественные насаждения из березы, осины, черной ольхи пройдены рубками ухода. Но именно они и привели к резкому снижению густоты леса, или, как говорят специалисты, — полноты древостоя. Не давным–давно, а уже на наших глазах исчезли последние экземпляры черной ольхи диаметром до одного метра. Вот какие были здесь богатыри деревья! Исчезли и редкие здесь березовые рощи. А какие были! В результате рубок (и рубили не лесозаготовители, а лесоводы!) полностью подорвана способность леса к самовосстановлению и саморегулированию.

К сожалению, и ныне существующее лесопользование предусматривает систематическую, поэтапную вырубку естественных насаждений и постепенную замену их искусственными. Понять лесоустроителей, составивших подобный план ведения хозяйства, можно. Они, постоянно имеющие дело с настоящими лесами, увидели здесь корявые деревья и вроде бы даже не лес, а запущенные и малоценные насаждения, которые в лесной полосе России подлежали бы сплошной вырубке. Вот и наметили: реконструировать низкопродуктивные насаждения. Сказался тот самый узковедомственный подход, который, даже при благих целях, но без учета всего комплекса природных условий, наносит вред природе. Не было учтено ни исключительно важное научно–познавательное, ни уникальное хозяйственное и естественно–историческое значение Шубарагашского леса. Поэтому ученые и предложили безотлагательно пересмотреть существующее лесопользование и придать ему совсем иное направление.

— В этом, думаю, лесоводы вас поддержат, — высказал я свое предположение оренбургским ученым.

— Мы тоже так думали. И ошиблись. Наши предложения в областном управлении лесного хозяйства вызвали обратную реакцию: все, мол, хорошо в наших лесах, а состояние лесного хозяйства в массиве за последние годы даже улучшилось. Ссылаются на увеличение лесопокрытой площади… вязом мелколистным. Но, позвольте, вовсе не нужно быть специалистом, чтобы установить: эти насаждения чужды природе Шубарагашского массива. Большая часть вязовников засохла, а около сухих стволов, имеющих высоту 3–4 метра, развивается мелкая безжизненная поросль.

— То же самое происходит и в степных лесополосах: вяз мелколистный хорошо приживается, но вскоре усыхает. Лесополосы стоят мертвые. Однако лесоводы продолжают почему–то насаждать всюду именно мелколистный вяз. Тогда как имеется опыт создания прекрасных, в том числе и защитных, насаждений из других пород.

И я подумал: а ведь примерно та же картина и в подмосковных лесах зеленой зоны, где мне и самому доводилось работать. Все усилия лесоводов направлены на создание ельников, которые безусловно продуктивнее лиственных лесов. Но ведь цель в данном случае преследоваться должна совершенно иная: не выращивание древесины — лесопромышленных рубок здесь нет и быть не может, — а создание красивых природных ландшафтов с березовыми рощами, разнолесьем, в котором поддерживаются условия для жизни как раз тех трав, которые сейчас уже находятся на грани исчезновения.

— А вину за это полностью возлагаем на любителей природы, — сказал тот же молодой человек, который про экологическую неграмотность говорил.

— И отдыхающие на природе повинны в исчезновении того же ландыша, к примеру, или колокольчиков, — уточнил профессор. — С корнями дерут. Охапками. Но и специалисты не без греха, сами лесоводы создают сплошные ельники, под пологом которых лишь голая подстилка из опавшей хвои. Так что экологические знания нужны всем без исключения работникам народного хозяйства. Но не меньше нужны и специалисты по охране окружающей среды, специалисты–экологи, которых сейчас нет, не готовят их в вузах.

— Однако когда в Оренбургском политехническом институте решили открыть факультет по подготовке таких специалистов и ученые обратились в различные ведомства, чтобы узнать, какое количество специалистов им нужно, то Министерство сельского хозяйства, например, отказалось от них.

— Потому, наверное, что у него нет их в штатном расписании, — ответил профессор. — К тому же специалисты–экологи, когда они появятся, должны появиться в первую очередь не в хозяйственных подразделениях, а в планирующих органах. Потому что рациональное использование природных ресурсов инспекторским надзором не обеспечишь, оно должно быть заложено в плане развития предприятия, района, области, страны. Его должен обеспечивать сам план.

— А что надо нам для рационального природопользования и как его вообще понимать? Разумное? С чьей точки зрения? А вдруг эта точка зрения ошибочна? — усомнился я, потому что слышу, как каждый специалист толкует об этом на свой «ведомственный» взгляд.

— А круговорот веществ в природе разве зависит от чьей–то точки зрения? — спросил Вадим Дмитриевич. — Нет. В природе проблема очистки среды от отходов живых организмов успешно решается именно благодаря почти замкнутому круговороту веществ, за счет которого и поддерживается естественное равновесие. Вот на этом принципе должны развиваться и природохозяйстственные комплексы с замкнутыми циклами на всех его уровнях: сырье — продукт — неиспользованный продукт, отходы производства — сырье. Если мы научимся полностью использовать сырье и максимально утилизировать отходы, обеспечим замкнутый круговорот веществ в народном хозяйстве, то сможем уверенно сказать: мы рационально используем природные ресурсы, решили проблему сохранения окружающей среды, попутно добились и экономического эффекта. Это потребует создания единой региональной технологической схемы для всего народного хозяйства, рациональной с точки зрения государства, а не ведомства, и тем более не отдельных предприятий, участвующих в изготовлении тех или иных продуктов. В этой схеме должны быть использованы те же принципы, на основе которых протекают процессы в биосфере.

— Мечта!

— Нет, реальность будущего, — возразил профессор.

— А где тот тумблер, которым можно включить такую схему?

— Ее надо сначала построить, смоделировать, а для этого надо в тонкостях знать этот самый круговорот веществ в народном хозяйстве и в связанных с ним природных комплексах. Это как раз и есть одна из задач нашего научного совета. Мы должны дать Госплану обоснованные научные рекомендации для дальнейшего хозяйственного и промышленного развития перспективных территорий страны. Такого развития, которое бы сохраняло природные ресурсы и позволяло вносить необходимые исправления в нарушенные природные цепи и восстанавливать их…

Профессор продолжал говорить, быстро рисуя на листе бумаги какие–то цепочки, пирамиды, потом придвинул рисунок ко мне:

— Смотрите, это у нас экономический район страны. Любой, потому что в любом экономическом районе уже сегодня действует производственный комплекс с устоявшимися связями предприятий, добывающих сырье и его перебатывающих. Вот вам и цепочка: железная руда — чугун — сталь — прокат — литье — машины. Или: уголь — кокс — продукты коксобензольной химии — пластмассы. — Перевернул листок. — Схематически эти системы и сегодня напоминают экологическую пирамиду, где на каждой стадии происходит образование отходов, в результате чего общая масса продуктов верхнего этажа меньше предыдущего… Так вот, анализ степени замкнутости производств с точки зрения круговорота веществ и позволит произвести их классификацию, разработать принципы рационального комбинирования производств и изучить процессы замещения одних технологических схем другими…

В кабинет продолжали входить. Профессор то и дело отвлекался, чтобы решить срочные вопросы по оборудованию лаборатории, распорядиться о поездке группы молодых ученых на практическую конференцию по использованию природных ресурсов в зоне Байкало — Амурской магистрали.

— О чем разговор пойдет на конференции? — поинтересовался я.

— Тревожным должен быть разговор… — со вздохом ответил профессор, дал отъезжающим несколько советов, а уж потом опять ко мне, продолжая мысль, только что высказанную при напутствии молодых коллег: — Надо думать, не за горами время, когда ни один план не будет утверждаться без предварительной экологической экспертизы. Но сначала нужно создать модель — управляемую экспериментальную экологическую систему. Ибо без математического моделирования, как говорил советский ученый–геохимик А. П. Виноградов, не будет никакой теории процессов, а следовательно, и науки, со всеми вытекающими отсюда последствиями. А значит, не выявить ту бесконечность связей и зависимостей сообществ живых организмов и окружающей их среды от тех неживых веществ, которые имеются в самой природе, и от тех, которые выделяются производством, нарушая естественное соотношение химических элементов в биосфере.

— Кто «питает» эту науку? — поинтересовался я, ожидая услышать прославленные имена.

— А вот эти молодые люди, — кивнул он с улыбкой на входивших и выходивших ученых и студентов, рядом с которыми и сам профессор выглядел лишь немногим старше. Молодой, порывистый, энергичный в движениях и жестах, вовсе не тот «профессор», какого мы привыкли видеть в кино, даже без седины в черных волосах. С той же улыбкой, смутив присутствующих, добавил: — Известность и именитость у них впереди. — И, вскинувшись, как будто я этому не поверил, стал доказывать: — А что вы думаете? Уже сегодня они близки к созданию математической модели водных экологических систем. И помогла нам в этом уникальная установка, которую создали ученые физического, биологического и геологического факультетов нашего университета. Так, Вячеслав Викторович?..

Вячеслава Викторовича Алексеева, к которому обратился профессор, я принял за студента–выпускника, озабоченного прохождением дипломной работы. Ошибся, он оказался, ученым секретарем научного совета «Человек и биосфера», старшим научным сотрудником физического факультета. Он–то и показал мне потом уникальную установку, в создании которой принимал самое деятельное участие, а теперь — в опытах на ней по математическому моделированию сложных биологических систем.

В лаборатории я с интересом разглядывал эту самую установку, гордость ученых МГУ. Закрытый бассейн с системой регулировки температуры и освещенности воды на всю глубину. Автоматические измерители: датчики, фотоэлементы, передвигающиеся оксиметры, зонды. Они непрерывно регистрируют физические, химические и биологические характеристики среды в любой части бассейна. Эти данные так же непрерывно фиксируются самописцами и день и два, неделями и месяцами. И никакой романтики. Да и жизни в воде вроде бы никакой.

Вячеслав Викторович охотно рассказывал, как физики, гидрохимики и биологи, поставившие эксперимент, добивались, чтобы бассейн жил той обычной жизнью, которую можно наблюдать и в естественном водоеме. Мельчайшие водоросли, которые приводят к цветению воды в реках, озерах и водохранилищах, росли, развивались, обильно насыщали воду кислородом. Потом, отмирая, так же быстро потребляли его, что приводило к дефициту кислорода в придонном слое. Потом усложнили экосистему, включив в ее состав мелких ракообразных — дафнии. Попав в бассейн, они тут же начали поедать микроскопические водоросли. И сложилось устойчивое равновесие среды: кислород, выделяемый водорослями за счет фотосинтеза, расходовался на дыхание ракообразных и окисление органических остатков…

Так в эксперименте была воссоздана картина распределения веществ в водоеме с учетом протекающих в нем биологических процессов. Нет, не просто в водоеме, а, скажем, в Можайском водохранилище или в Байкале.

Я полюбопытствовал, почему установка создана в университете, а не в каком–нибудь научно–исследовательском коллективе.

— В любом, даже очень крупном специализированном институте, — ответил молодой ученый, — нет такого полного набора специалистов, способных осуществить комплексное исследование разнообразных процессов, связанных с функционированием природных экосистем, исключающего односторонность и разрозненность в изучении и прогнозировании последствий хозяйственной деятельности человека.

Да, университет с его факультетами, кафедрами, лабораториями представляет собой комплекс, объединяющий усилия самых разных ученых, направляющий их творческий поиск. При надобности можно обратиться за консультацией в нужную лабораторию, позвать на помощь ведущего ученого. Вот поэтому, наверное, не в отраслевых институтах, в которых давно уже бьются над распознанием химических и биологических процессов, происходящих в водоемах, а именно в МГУ и была создана эта уникальная установка. Она–то и позволит ученым получать необходимые данные для построения математической модели водного сообщества живых организмов…

— Такая модель, — продолжал нахваливать молодых ученых Федоров, — позволяет прогнозировать и, возможно, управлять химическими и биологическими процессами в озерах и водохранилищах. Это нужно для того, чтобы вода в них всегда была чистой и живой. А разве не важно знать, сколько тот или иной крупный водоем отдает или отдаст кислорода в атмосферу? А если не отдает, то сколько берет? Как этот водоем влияет на климат и погоду в данном регионе? Какие параметры надо учитывать при строительстве водохранилищ? Что предпринять для ликвидации последствий теплового загрязнения, которое наиболее сильно проявляется при работе ТЭЦ, ГРЭС и АЭС?

— А как быть с химическим загрязнением? — Электростанции все же не на каждом шагу, а химия всюду, как о том говорили и ученые, пока я ждал встречи с профессором. Только за последние годы, говорили они, синтезированы десятки тысяч различных химических соединений: инсектициды, фунгициды, пестициды, промышленные и бытовые препараты, несвойственные природе. Загрязняя биосферу, они разрушающе действуют на окружающую среду, нарушают устойчивость экосистем. Многие из них накапливаются в организмах, следуя по звеньям пищевых цепочек…

Знал я, вопрос этот трудный, поэтому сказал, что в Белоруссии есть колхоз «Оснежицкий», который давно уже отказался от применения ядохимикатов на прополке культур — с сорняком успешно справляются механической обработкой почвы. И получают по 54 центнера мерил с гектара. Над колхозными полями жаворонки поют. Пчелы снимают свои взятки с цветов. Рыба в озерах плещется. Цветут сады, и ветер с поля не дышит отравленным воздухом.

Так и должно быть, — подтвердил профессор. — Ведь ядохимикаты мы начали применять в годы, когда техники для обработки почвы еще не хватало, а вручную делать это действительно трудно и накладно. Сейчас техники достаточно и пора переложить эту работу на ее плечи. Так что хлеборобы «Оснежицкого» проявили не только хозяйскую сметку, но и высокую гражданственность. Ведь они выращивают чистую продукцию, не подрывают здоровье и продуктивность экосистем.

Вадим Дмитриевич опять отвлекся, — приглашали его в Ташкент на какую–то конференцию. Отказался: только что вернулся с международного симпозиума, пока ездил — дел накопилось невпроворот.

— Как видите, проблем много, — это он мне сказал. Сказал и замолчал, как бы давая время осмыслить эти проблемы. Голос его стал строгим, деловым. — Все их надо изучать, изучать основательно, чтобы понять и познать действующие силы, формирующие лицо биосферы, чтобы наметить пути рационального использования природных ресурсов. — И пошутил: — Проблем много, а времени мало…

На нехватку времени пожаловался профессор, а вот про материальную и организационную стороны дела умолчал. В ожидании встречи я перелистал папку с докладными и справками совета по этому вопросу и знал: разработка этого множества проблем почти не финансируется. Тема крупной государственной важности, какой является разработка научных основ рационального природопользования, выполняется учеными пока что на одном лишь энтузиазме. Спросил: так ли? Профессор тоже с вопроса начал:

— Вы, конечно, слышали об успешном развитии в МГУ молекулярной биологии, одной из двух «точек роста» современного естествознания? Так вот, в немалой степени этому способствовало целевое планирование научных работ и финансирование исследований. Значит, чтобы и вторая «точка роста» пошла в рост, нужно сделать то же самое. И конечно же полностью использовать научный потенциал университета, крупнейшего научного центра нашей страны, возложив на него, наряду с Академией наук СССР, ведение, перспективное планирование и координацию комплексных исследований по темам, затрагивающим глобальные вопросы будущего биосферы. Опыт и силы для этой работы в университете есть. К тому же и выполнена она будет здесь быстрее, с меньшими затратами сил и средств, как и любая другая комплексная тема…

Да, быстрее и лучше. Потому что научный совет МГУ по проблемам «Человек и биосфера» объединяет усилия ученых многих факультетов. А каждый из них с его кафедрами и лабораториями вполне можно сравнить с крупным научно–исследовательским институтом. Каждый!

Нужно сказать — сделано ими немало. Вот уж более десяти лет ученые и студенты Московского университета ведут комплексное изучение природных ресурсов Западной Сибири, ищут пути их рационального использования. В результате были составлены мерзлотные и инженерно–геологические карты, почвенные карты Тюменской и Томской областей. Даны рекомендации по освоению пойменных земель в Приобье, а также характеристика западносибирских торфяных болот. Комплексные экспедиции, работающие в районе строительства Байкало — Амурской магистрали, ведут научные исследования геолого–географических, биолого–почвенных, экономических и других условий с целью охраны природной среды на этой обширной территории, остававшейся не затронутой деятельностью человека, практически девственной.

Постоянную «прописку» получили экспедиции МГУ на Белом море и на Каспии. И как результат — многими рекомендациями ученых уже широко пользуются работники рыбных и нефтяных промыслов, других организаций и ведомств.

Все это разнообразие научных исследований как раз и служит хорошей базой для разработки основ рационального природопользования и охраны окружающей среды в нашей стране, для создания управляемой экологической системы.

— Управляемая экологическая система — это перспектива нашей науки, нашего завтра. А природа ждет помощи уже сегодня. Помощи и защиты от тех, кто рвет, жжет, ломает, браконьерствует.

А сегодня, — с улыбкой откликнулся профессор, — весьма важно, хоть это и не очевидно на первый взгляд, широко пропагандировать необходимость защиты окружающей среды. Широко и хорошо. Говорят, воспитывать покровителей леса сегодня важнее, чем выращивать лес.

Пожалуй, это правильно. Потому что еще недавно отдыхать на природу отправлялись единицы, сегодня — миллионы. И все эти миллионы, благодаря прогрессу, давно уже не чувствуют прямой зависимости от матери–природы: не поле, не лес, не река их кормит, греет, поит. Заработал деньги, пошел в магазин да и купил все, что нужно для жизни. При этом часто ли мы вспоминаем, откуда эти продукты в магазин попали?

— С базы.

— Вот именно. Мы теряем, и с каждым поколением все больше, ту непосредственную связь с природой, от которой прямо и непосредственно зависела материальная и духовная жизнь рода человеческого. Отсюда ослабление и даже утрата экологического сознания, которое воспитывалось повседневной жизнью, опытом, укладом, традициями поколений. Родник поил всю деревню — и всей деревней его оберегали. Под березкой в поле хлебороб вырос, отдыхал в жаркую страдную пору, а потому и детям своим внушал бережное к ней отношение. То же самое и к птице.

— Иногда и карающей силой ее наделял…

Помню, в годы моего деревенского детства, чтобы хоть чуть–чуть голод утолить, мы брали из гнезд яйца, как из–под курицы. Мелкие птицы от наших нашествий тоже несли урон. Но мы никогда не прикасались к ласточкиным гнездам, хоть и налеплены они были на виду, в сараях на стропилах, — боялись. Потому что бытовало поверье: разоренная ласточка принесет в клюве жар, уголек — и в отместку спалит дом разорителя.

— Выходит, нужна и острастка, или, как мы говорим, нормы ответственности за действия в отношении природной среды. Кто их должен разработать? Опять же это лучше всего сделать в МГУ, где закладываются научные основы рационального природопользования. И тут же, под боком, юридический факультет, ученым которого и карты в руки. А как же? Проект–то должен быть комплексным. А раз комплексным, то не забыть и нормы нравственные. Значит, все социальные и философские аспекты экологии разрабатывать нужно ученым философского факультета. От этики стихийного культа жизни пора переходить к этике, основанной на понимании экологических норм жизни…

Да, это так, я живу на белом свете потому, что есть на планете зеленые листья, вода, почва. Я, как человек, могу исчезнуть с лица земли, если срублю, нет, если не посажу дерево, если ожгу землю огнем, цветущую лужайку или куст ограблю, убью флору и фауну ядохимикатами, воздух и воду загрязню отходами. Эго раньше, как бы ни ошибался человек, природа легко залечивала нанесенные раны. Сейчас масштабы производственной деятельности людей стремительно выросли и впервые в истории человечества стали соизмеримы с масштабами действий естественных сил на планете: геологическими, химическими и биологическими процессами. Поэтому и от «капли» может расплескаться чаша, которая именуется биосферой. А значит, и я несу персональную ответственность перед окружающей средой, каждый человек в отдельности.

— К сожалению, — продолжал профессор, подписывая какие–то бумаги, — в нашей системе воспитания и образования практически отсутствуют последовательные этапы, формирующие правильное экологическое мировоззрение. А чтобы добиться нужного эффекта, надо влиять именно на подрастающее поколение. Нет их и при последующей трудовой деятельности. В немалой степени повинен в этом узковедомственный подход к окружающей среде, отражающий интересы каждого из ведомств вне связи и зависимости от интересов других…

Да, кроме научных исследований, кроме разработки тех или иных природоохранительных мероприятий пора всерьез подумать о профилактических мерах — о воспитании «природоохранительного чувства». И не только у наших хозяйственников.

Экологическую этику и мораль надо воспитывать в каждом человеке. И начинать с «ликвидации безграмотности». Речь идет не только о просветительской работе среди населения и в школах. Пора подумать об организации народных университетов «Природа» при городских отделениях Общества охраны природы. Не в той форме, в какой ныне существуют такие университеты. Сейчас, в эпоху прогрессирующего вмешательства

человека в окружающую среду, народные университеты должны заниматься не только популярной пропагандой идей охраны природы. Они должны стать действительной школой природоохранительного всеобуча и охватить системой экологического просвещения не вообще слушателей, а в первую очередь специалистов тех отраслей народного хозяйства, с развитием которых связано наибольшее воздействие на природу. Короче, должно быть поотраслевое обучение, в процессе которого слушатели ознакомятся с природоохранительными мероприятиями, осуществляемыми на местах их работы, с организацией правильного природопользования, с мерами предотвращения нежелательных изменений природной обстановки и мерами борьбы с отрицательным воздействием человека на природу. Без такого, почти профессионального экологического просвещения работников сельского и лесного хозяйства, нефтяной, газовой, химической и горнодобывающей промышленности, работников всех без исключения учреждений и организаций вся наша деятельность по охране природы будет походить на аварийный ремонт прорванных плотин. Прорванных из–за экологической неграмотности тех или иных работников.

И опять отвлекли Федорова. На этот раз надолго. С кем–то говорил по телефону. У собеседника, видимо, времени было в избытке, а как им распорядиться — не знал и не умел, поэтому болтовней увлекся. Профессор сердился, качал головой, отвечал односложно. Я наблюдал за ним и поражался: когда же он, доктор биологических наук, успевает наукой заниматься? Не знаю. Приходил я к нему еще несколько раз и видел все тот же нескончаемый поток: студенты, аспиранты, ученые.

Положил со вздохом трубку, — наконец–то! — и, словно наш разговор вовсе не прерывался, продолжил недосказанную мысль:

— Да, нужна широкая пропаганда. Чтобы опыт того же колхоза «Оснежицкий» знали все специалисты сельского хозяйства…

А я подумал: в первую очередь, если уж речь зашла о специалистах сельского хозяйства, они должны знать теорию и практику Терентия Семеновича Мальцева, его философию земледелия, в основе которой — познанные законы природы.

— И чтобы отношение общественности к этим проблемам изменилось от довольно пассивного к резко активному, — продолжал Федоров.

— Но значит ли это, что общественность, даже активная, не будет оказываться в роли персонажа известной басни, нравоучения которого кот Васька слушает, но…

— К сожалению, и так бывает, и не только в отношении к природе. Значит, надо и власть применять. Но при этом нельзя забывать о формировании интеллекта, от которого зависит поведение человека в обществе и в окружающем мире. Думается, тогда он не решится с охапкой награбленных цветов гордо шествовать по улице — кто ж невежество свое захочет демонстрировать? Тогда он перестанет с восторгом напевать «а вокруг, а вокруг только щепки летят, потому что в тайгу мы врубаемся…». Устыдится… И слова подобные, якобы отражающие нашу героику, разбоем зазвучат для него… Сегодня каждый должен понять: лихое обращение с природой опасно для собственной жизни. Охрана природы есть борьба за жизнь человека на земле, «в интересах настоящего и будущего поколений»…

ФИЛОСОФИЯ ЗЕМЛЕДЕЛИЯ

Если бы кто сказал нам: «А Терентия Семеновича Мальцева вы все же не знаете», — как бы мы прореагировали на такое — не нелепое ли! — утверждение? Наверно, усмехнулись бы. С иронией бы усмехнулись. Этого человека знают все, даже не имеющие никакого отношения ни к его деятельности, ни к сельскому хозяйству вообще. Мы часто встречаемся с ним: слышим по радио, видим на голубом экране, читаем размышления его в газетах и журналах. Знаем, что он знаменитый хлебороб, к тому же то ли изобрел что–то, то ли открыл. Изобрел или открыл что–то выдающееся, за что и отмечен высокими наградами и уважением. Так что и знаем и узнаем его при случайной встрече на улице, в толпе.

Могу это подтвердить: мне доводилось бывать не только в его родном селе, но и по городским улицам ходил с ним, в гостиницу к нему заходил в Москве, а он ко мне — в Шадринске. Всюду он бывал обласкан взглядами. Правда, сам он не замечает, не видит и не ищет этих взглядов. Идет, глядя под ноги, думает или с собеседником разговаривает.

В городе он точно такой же, как и в родном селе, где его, человека с мировым именем, не отличить от односельчан, вышедших на пенсию колхозников. Ни на улице, ни в быту. Дом тоже ничем не выделяется в ряду рубленных из дерева изб — не хуже и не лучше. Со всеми работами по дому, по двору сам управляется, как и все деревенские старики, дети которых давно выросли, обзавелись семьями и отделились. Хоть и неподалеку живут, и наведываются частенько, однако по хозяйству не помощники, самому надо управляться.

Зашел я к нему ранним ноябрьским утром, а он на 85‑м году жизни! — березовые дровишки покалывает: в стариковских теплых валенках выше колен, в долгополом изношенном пальто, в шапке — одно ухо торчком.

— В охотку или ради разминки? — спрашиваю. Нам всегда почему–то хочется услышать от человека какие–нибудь особые слова: мол, люблю это дело, жить без него не могу.

— Надо, — ответил он коротко, как ответил бы на его месте любой крестьянин, для которого работа — необходимость. Люби не люби ее, а делать надо, никто за тебя с ней не управится.

В другой раз увидел Терентия Семеновича с новой кадушкой на плече — из Шадринска вернулся с покупкой.

— Давно пора капусту солить, а посудины нет — старая непригодной оказалась. Вот и пришлось ехать, — объяснил он и причину своей отлучки из дому, и сложившуюся в хозяйстве ситуацию.

Однако вернусь за калитку, потому что, когда впервые подходишь к дому Мальцева, нельзя взяться за железную щеколду и открыть калитку, не прочитав табличку, прибитую на доме: «Здесь живет… заслуженный член колхоза». Я тоже стоял и читал. В каждое слово вчитывался. И подумал: а ведь она вовсе не упоминает, скромно умалчивает, что он еще и почетный академик, родоначальник новой для нашего отечества системы земледелия. Правда, сам Мальцев считает, что дело не в научных званиях и разного рода титулах, он больше дорожит именно этой честью: «заслуженный член колхоза».

Заметил я, что и мимо бюста, установленного среди села дважды Герою Социалистического Труда Терентию Семеновичу Мальцеву, проходит без внимания, будто это не он увековечен в бронзе, а безымянный, земледелец, ставший символом извечного трудолюбия, преданности делу и родимому полю.

Он может так считать, волен распоряжаться своими выдающимися заслугами так, как, пожалуй, не распоряжается своим положением ни один бригадир. А мы?

Задав этот вопрос, я решаюсь сказать здесь: да, зная Мальцева, мы видим в нем не ученого–земледельца, а совестливого, преданного земле хлебороба, выращивающего на полях родного колхоза высокие урожаи. За счет чего? Тоже не очень четко представляем это. Многие полагают, за счет крестьянской своей сноровки. Мне доводилось слышать восторженные рассказы знатоков о том, как ходит по вешнему полю Мальцев, земельку руками щупает — определяет, когда сев начинать. И угадывает тютелька в тютельку. Мол, это ему удается, он наделен каким–то чутьем крестьянским, которого нет у других агрономов, поэтому, как ни стараются подражать ему, ничего толкового не получается.

Не на улице я слышал подобные рассказы, именуемые в народе байками, а в стенах Министерства сельского хозяйства — от специалистов, от аграрников. А может, и не байки вовсе это, а легенды, которые слагаются вокруг знаменитых имен. Но легенды есть легенды, какими бы правдоподобными ни казались. Они — подмена той истины, которая оказалась или не понятой нами, или не столь удобной в нашей жизни, как нам того хотелось бы.

И все же не расхожие байки эти, не легенды подтолкнули меня к такому парадоксальному выводу: лишь немногие догадываются, представляют себе, что сделано Мальцевым–опытником, агрономом, ученым Утверждаю это, потому что знаю: не ощупью добивается он успехов, не крестьянской интуицией постигает природу.

Снимая этот налет таинственности, я ни на минуту не забываю, что труд земледельца, как утверждал великий русский естествоиспытатель Климент Аркадьевич Тимирязев, наиболее таинствен, потому что он имеет дело с живой природой. Да, это так. Чтит таинства матушки–природы и Мальцев. Однако ничего интуитивного в его познании этих таинств нет и никогда не было. Он умеет наблюдать, умеет видеть явления природы и терпеливо изучать их, основываясь на глубоком знании диалектики природы и том философском мировоззрении, каким является диалектический материализм.

Откуда взялось у него это умение? С чего началось? Наверное, с вопроса, который он задал самому себе: «Почему?..»

* * *

Февральским вьюжным днем 1921 года Терентий Мальцев вернулся в родную деревню, к единоличному наделу после пяти лет отлучки. Сначала — первая империалистическая война, а потом длительный плен, подневольная работа на заводах в Германии отторгли его от родины и земли. Вернулся обеспокоенный раздумьями: земля его ничем не хуже, не беднее той, что видел он, гоняемый войной по чужим краям, мужик русский молится богу не меньше немецкого, почти каждое лето крестные ходы по полям устраивает, чтобы дождичка у бога вымолить, а работает, пожалуй, и побольше. Однако почему же тогда урожаи в родимом краю значительно ниже виденных?

Вот с этим вопросом и вернулся в отчий дом, к единоличному своему наделу. Ни радость встречи, ни навалившиеся крестьянские заботы не погасили этих раздумий. Больше того, увлек ими и односельчан своих, таких же, как он сам, в поте лица добывающих хлеб насущный.

Нам трудно сейчас представить, сколько душевных сил и энергии пришлось потратить ему, чтобы побудить полуграмотного, а чаще и вовсе неграмотного крестьянина заняться изучением агрономии, того крестьянина, который и сам «не лыком шит», да и чужого ума занимать не очень склонен был, больше на дедовский и собственный опыт полагался.

И все же несколько человек потянулись в сельскохозяйственный кружок, организованный Мальцевым. В кружке этом учились хозяйствовать «по науке», применяя рекомендации ученых–агрономов. Добывал эти рекомендации, читал и растолковывал своим слушателям Мальцев сам, потому что ни одного агронома в ту пору не было еще ни в деревне, ни поблизости. Был лишь в Шадринске, а это по тем временам далековато: без дороги, без нынешнего быстрого транспорта. На лошадке нужно затемно выезжать, чтобы возвратиться к полуночи. Мальцев и ездил, и пешком ходил — за советом и за книгами.

Здесь надо сказать вот о чем: за плечами у Терентия Семеновича нет ни института, ни техникума и даже нет ни одного класса церковно–приходской школы. Ни одного года, ни одного дня в школе он не учился — отец не пустил в обучение «к попу», боялся, что учеба отторгнет крестьянского сына от крестьянского дела.

Сын никогда не осудил за это отца своего, неграмотного сибирского крестьянина. Не он в том виноват, а та вполне конкретная действительность, которую сейчас даже трудно представить.

Бережно, как реликвию, Терентий Семенович достал с полки какой–то старый, как мне показалось, журнал. Нет, не журнал, а «Всеобщий русский календарь» на 1909 год. Листаем его. Многие статистические данные в нем относятся как раз к тому далекому времени — к первым годам начала нынешнего века, когда Терентий Мальцев просился в школу.

— Вот, смотрите. Вместе со мной в России не училось тогда 16 973 410 детей в возрасте от 8 до 14 лет. Из каждых четверых российских ребят учился только один, а в Сибири — один из пяти–шести. А вот в Северной Америке на народное образование расходовалось в среднем на каждого жителя 7 рублей 10 копеек, а в России — всего 44 копейки. Во сколько же это крат меньше?

Потом Терентий Семенович обратил мое внимание на любопытный рисунок, иллюстрирующий расходы на образование. Стоят мужчины в национальных одеждах: кто в элегантном костюме, кто в куртке, при галстуке, в цилиндре или в шляпе, с тросточкой, все в ботинках, а наш бородатый русский мужик в зипуне и сапогах.

— Вернее было бы в лаптях его нарисовать…

За каждым на полках книги: у американца две полных полки книг, у россиянина одна–единственная книжица в уголке пустой полки.

— А вот на эти цифры обратите внимание. На каждые сто жителей отправлялось по российской почте 533 письма. Это за год! А в Великобритании 9 494 письма. Передавалось у нас 16 телеграмм, а в Великобритании 202, в Германии по почте за год поступало в среднем 2817 экземпляров газет, а в России — всего две газеты. Две газеты на сто жителей.

Под впечатлением этих сравнительных цифр и иллюстрирующих рисунков к ним я спросил Терентия Семеновича, когда же и как он учился читать–писать.

— А кажется, всегда умел, как и дышать, — ответил он. — К началу русско–японской войны грамотеем уже слыл. Это, выходит, на восьмом году жизни. Когда надо было кому весточку на войну написать, бабы меня звали.

И читать, и писать он учился точно так же, как и по земле ходить — без помочей. Буквы не по букварю изучил, а по всяким бумажкам да оберткам, какие в руки попадались. Всю деревню обегает, пока не скажет кто–нибудь, что за буквы на той бумажке написаны. Не сохранилось и первых его уроков письма, потому что не в тетрадках писал, не на бумаге, а на снегу зимой, на запотевшем окне, на мокрой земле широкой деревенской улицы после дождя.

Недавно я просматривал письма, адресованные Терентию Семеновичу Мальцеву. Те письма, которые он разрешил мне прочитать и которые явились откликом на ту или иную телевизионную передачу, на ту или иную статью о нем. Зрители и читатели выражают в них свои добрые чувства к нему, «великому российскому земледельцу», «любимому народом колхозному академику». А точнее сказать, подают голос: мы вас знаем, любим; хорошо, что вы есть, благодарим за все, что вы делаете и что отстаиваете.

Однако обнаружил я в этих письмах и вот какое сожаление: писатели и журналисты рассказывают, что у Мальцева в личной библиотеке более пяти тысяч книг, «это больше, чем у А. С. Пушкина в доме на Мойке», в телевизионных передачах показывают ее, но еще никто не рассказал и не показал, какие книги читает Мальцев.

«Я понимаю, что поле, природа — это наша лаборатория. Но почему так мало, до обидного мало показывают вас, ученого, за рабочим столом, за книгой? — сетует в письме преподаватель вуза книголюб Я. И. Денисов из Львова. И продолжает: — Понимаю и согласен с вами, что важно не количество книг в личной библиотеке, а сколько прочитал их человек, какую пользу извлек из них для себя и дела. Именно поэтому и хотелось бы побольше узнать, какие мысли волнуют нашего великого современника, о чем думает ученый, образ, жизнь и работа которого служат примером всем нам, являются нашей гордостью».

А как стремятся в его кабинет попасть, на библиотеку своими глазами взглянуть экскурсанты–школьники, группы которых очень часто приходят и приезжают в деревню Мальцево, лелея надежду встретиться с «дедушкой Мальцевым». Ну, а когда встретятся, то руководитель группы непременно и про библиотеку вспомнит, на что Терентий Семенович обычно отнекивается: мол, там беспорядок.

Уточнить хочу, там тот порядок, который удобен хозяину и нарушить который он никому не дозволяет. Здесь он предпочитает быть один, наедине с книгами — своими друзьями и умными собеседниками. Если и допускает кого в этот мир, то не сразу и не ради удовлетворения любопытства своего гостя, а когда обнаружит в человека единомышленника.

Мне повезло. Не несколько мгновений или часов, а много дней и вечеров (и зимних, и весенних, и летних) я провел с Мальцевым в его кабинете Кажется, поведал он за эти дни и вечера всю свою жизнь, все, что было в его жизни примечательного и будничного, все, что волновало его и волнует сегодня, все свои взгляды на практику и теорию, на сельское хозяйство и на нравственные основы нашего бытия.

Неловко мне приглашать читателя в чужую избу, скажу лишь: если что и напоминает, что здесь живет человек с мировым именем, то только книги. Много книг. Так много, что ни для какой мебели, тем более современной, и места–то нет. Поэтому, кроме книжных шкафов, стола и табуреток, ничего никогда не покупалось и в дом не заносилось — и без того тесно.

Я просматривал библиотеку, собранную Мальцевым и постоянно пополняемую. В ней, считает хозяин, тысяч пять книг. Думается, больше — тысяч шесть с лишним, добрая четверть из них — по философии. Собраны не ради модного ныне накопительства, а для чтения. Не могу уверять, что все они прочитаны. Но какую только книгу ни извлекал я из тесных шкафов, каждая помечена рукой читавшего: подчеркнуты фразы, абзацы, целые страницы. Где тонкой, где жирной чертой, а где и виньетками на полях разрисованы — это те места, которые побудили его к размышлениям, убедили в чем–то и которые, в разговоре или споре, он находил и зачитывал. Зачитывал вовсе не для того, чтобы подкрепить свои слова цитатой из книги, нет. Книга для него — это размышления автора, которого он приглашает в собеседники.

— Вот что умный человек по этому поводу говорил…

Находил книгу, нужную в данный момент разговора, быстро: беглый взгляд по полкам — и извлекает на свет божий именно ее, хотя и хранилась она не в первом ряду, не под рукой.

— Читай…

Я читаю вслух. Мальцев слушает, кивает головой, подтверждая верность мысли.

— На Аристотеля ссылается? Сейчас найдем. А ты читай, читай. — И Терентий Семенович, не первый уже раз, опускается на четвереньки и так передвигается вдоль шкафа — еще какую–то книгу на нижних полках ищет. На четвереньках, босиком. Кстати, все дни, когда я был у него, видел его в избе только босым. Так, босиком, и в холодные сенцы выходил. Правда, в одном из писем я прочитал недовольство по этому поводу: мол, как можно показывать всемирно известного человека босым? Мол, все знаменитые люди у нас обеспечены всеми благами, и мы это знаем, а на Западе могут подумать бог знает что.

Наверное, так думают многие, кто считает, что заслуги не бывают без материальных благ. Одно могу на это ответить: Мальцев распоряжается своими выдающимися заслугами так, как, пожалуй, не распоряжается своим положением ни один бригадир. И если он пользуется какими благами, то только теми, какие даются и каждому соседу его, рядовому колхознику. Все, что сверх этого, он не принимает.

Ну, а то, что Мальцев босиком ходит, это, разумеется, не от бедности, это крестьянская привычка. Он до недавнего времени и по полю — по пашне и по жнивью — всегда босыми ногами ступал. Ученые–медики утверждают, что это очень даже полезно для здоровья. Наверно, если ты не изнежен и босиком пробежаться по росе можешь не только в песне.

О том, какие и как читает Мальцев книги, я постараюсь рассказать по ходу своего повествования. А сейчас вернусь в прошлое. Это ныне перед ним, как и любым другим человеком, открыты все библиотеки — только читай, не ленись, и никто за это бранить не станет. А в детстве, как и в ранней юности, когда отец боялся, как бы грамота не отвадила сына от земли, приходилось мальчишке тайком, с оглядкой, забегать в библиотеку при той самой церковно–приходской школе, в которую его так и не пустил родитель учиться. Читал тоже тайком, укрывшись на печке, а то и за печкой. Спокойнее жилось, когда отец из избы отлучался. Читал вовсе не «завлекательные» книжки, а больше те, в которых об окружающем мире рассказывалось, земном и звездном.

— Добрый у меня был отец, однако и строг, боялся я его. А мачеха видела, что книги читаю, но отцу не говорила. Только когда набедокурю что–нибудь, она и пригрозит: «Вот скажу отцу, что книжки почитываешь». Тут уж я послушным и тихим делался, вот она и молчала. Спасибо ей за это терпеливое и мудрое молчание.

Не очень потакал отец сыну и позже, когда Терентий опытами надумал заниматься: не пахарю против божьей воли идти, терпение всевышнего испытывать. Однако сын уже мог и на своем настоять. В конце концов махнул рукой отец, мол, виноват, не уберег сына от науки, теперь худа жди. А что худо будет, в этом он не сомневался. Да и как было сомневаться, если май к концу, все справные хозяева давно отсеялись, уже на всходы ходят смотреть, а Терентий все еще пашню боронит, сорняки вычесывает. Когда же сеять будет? Вот уж правда, кого бог наказать хочет, того он ума лишает.

Посеял Терентий только в конце мая. Мало сказать, позже всех — позже худых хозяев, у которых ни лошаденки, ни коровенки, которые совсем без тягла. Экий позор на свою и родительскую голову.

Однако осенью надел Терентия уродил на зависть всем, и худым и справным хозяевам. Тут–то и потянулись они к нему, к молодому, — послушать, почему же так случилось: посеял позже, вовсе уже под жарким небом сеял, на исходе весны, а собрал больше. Так и зародился, вроде бы сам собой, сельскохозяйственный кружок, о котором я уже упоминал. Сначала восемь мужиков по вечерам приходили, а к моменту коллективизации уже 45 хозяев в нем было.

В январе 1930 года кружковцы, хоть и не из голытьбы были, первыми объединились в колхоз, избрав Терентия Семеновича Мальцева полеводом: «Умел хозяйствовать на единоличном наделе, теперь распоряжайся общей нашей землей».

— Понимали: на общей просторнее.

Всякие с той поры годы были, и засушливые, и холодные да дождливые, но ни разу не случалось, чтобы на колхозной этой земле, ему доверенной, не уродился хороший урожай. Ни разу не числился колхоз «Заветы Ленина» в должниках перед государством. Никогда колхозники не оказывались без хлеба: ни до войны, ни в лихую военную годину, ни после нее. В том и его, полевода Мальцева, немалая заслуга.

— Каждую весну, двадцать лет кряду позорили меня за поздний сев, позорили, ругали почище, чем отец, бывало. И каждую осень, тоже все двадцать лет подряд, хвалили за хороший урожай. Я привык к этому, и когда позорили — не особенно печалился, и когда за высокий урожай отмечали — не очень радовался, знал, что весной снова будут позорить, — скажет он, оглядываясь на прожитые годы И добавит: — Но послушать, почему же мы высокий урожай получили, те ругатели не приходили. У них отчеты, им некогда.

Его ругали, а он делал по–своему. Правда, ныне в районах Зауралья и Западной Сибири к позднему севу попривыкли. Однако не все и не всюду.

— Не хватает смелости агрономам? — спросил Терентия Семеновича. Я имел в виду агрономов тех хозяйств, которые вполне могли бы опереться на многолетний опыт своего знаменитого коллеги, однако продолжают сеять ранней весной, вовсе не в лучшие для здешних мест агротехнические сроки, а в худшие. Тем самым неминуемо обрекают себя на недобор урожая, и недобор значительный.

Мальцев помолчал, полистал книгу, прочитал:

— Ум без смелости неподвижен, а смелость без ума опасна.

Подумаем об этом на досуге, а сейчас вспомним: даже специалисты считают, что наилучшее время сева Мальцев определяет по приметам, лишь ему известным, каким–то особым своим чутьем. («Жизнь–то у него вон какая за плечами! Вот и накопил всяких наблюдений. При этом и память имеет удивительную, помнит, как складывались те или иные условия в таком–то году, когда и нас–то еще на свете не было, а как в таком–то»). При этом добавляют: а так как другие агрономы такими навыками не располагают, то пусть уж лучше посеют раньше, чем запоздают. Раньше посеют, раньше и уберут.

Будем же откровенны и договорим до точки: раньше и отчитаются о завершении сева и уборки. Вот и выходит, что так говорят те, для кого куда важнее бумагой отчитаться, а не продукцией. Хоть я и назвал их специалистами, но это скорее специалисты скорых рапортов. Ни практический опыт, ни научно обоснованные доказательства они и в грош не ставят, если они досрочно отрапортовать им мешают. А чтобы опыт и доказательства никого не смущали, всячески стараются и опыт принизить, и доказательства подвергнуть сомнению.

* * *

Итак, о доказательствах и опыте.

— Земледельцу, как и шахматисту, много ходов вперед надо продумать. Если он выиграть, конечно, хочет, — начал Мальцев свои доказательства. — А партнер в его игре — сама природа. Каждый раз ведет она свою партию, то повторяя наигранное, знакомое партнеру, то пробуя что–нибудь такое, чего давно не было, испытывая памятливость земледельца. Вспомнишь — значит, правильный ход сделаешь и выиграешь. Природа не разгневается, если ты не вопреки ее законам следовал. Еще Гете писал: «Со всеми дружески ведет она игру, и чем больше у ней выигрывают, тем больше она радуется»

Твой ход, земледелец! Нет, не в его силах управлять погодой. Не знает он, каким будет год. И ни одна служба сказать ему об этом пока не может. Значит, назад надо оглянуться, проанализировать погодные условия прошлых лет, или, как советовал еще Вергилий, «обычай дедовский вызнать и нрав местности каждой». Каких условий было больше в прошлом, таких же условий будет больше и в будущем, — они–то и создают «нрав местности каждой». Вот на вероятности повторения этих условий (наигранных ходов) и приходится строить свою тактику земледельцу.

В районах Зауралья природа любит повторяться жарой в июне. Весь месяц жара и иногда ни одной дождинки.

— Именно в июне и устраивали в старину крестные ходы, чтобы дождя у бога вымолить. Тот поп, который понаблюдательнее, не торопился выводить своих прихожан на молебен в поле, делал это к исходу июня. Предполагал, вот–вот кончится сушь и пойдут дожди. Так чаще всего и случалось. И был за это чтим всеми. А другой без понятия. Ему лишь бы службу справить: авось грянет! Вот бог, ясное дело, и не слышал его. Зачем же мужикам такой поп нужен был?

Итак: губительница урожая — июньская засуха. Повторяется она довольно часто, и никуда от нее не денешься. Она была, она будет напоминать о себе и впредь.

«Мы не знаем необходимости природы в явлениях погоды, и постольку мы неизбежно — рабы погоды. Но, не зная этой необходимости, мы знаем, что она существует», — прочитал и подчеркнул Мальцев в книге В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм».

И еще: «В природе… все эти враги нашего сельского хозяйства: ветры, бури, засухи и суховеи, страшны нам лишь только потому, что мы не умеем владеть ими. Они не зло, их только надо изучить и научиться управлять ими, и тогда они же будут работать нам на пользу». Так утверждал на склоне лет своих великий русский естествоиспытатель В. В. Докучаев.

То же самое и в данном случае: мы не знаем необходимости природы в июньской засухе, но знаем, что она повторяется чуть ли не из года в год, пагубно влияя на урожай. Значит, надо подумать, какой сделать ход, чтобы губительница превратилась в создательницу урожая.

Чем она губит хлеба? Нехваткой влаги в почве и избытком тепла в воздухе. Учитывая это, ученые говорили так: выход тут один — надо сеять как можно раньше. Если рано посеешь, то растения лучше, с большей пользой для урожая используют весеннюю влагу, которая в земле накопилась.

— Ошибаетесь, — ответил Мальцев. — В этом случае растения лишь раньше израсходуют ее и потом долго будут жить без влаги, притом в самый ответственный для них период роста и развития.

Июньская засуха тем как раз и губительна, что ранние посевы успевают к этому времени «выпить» весь весенний запас влаги и теперь страдают, преждевременно стареют, и так же преждевременно завязывают хилые колосья — растения спешат завершить свой цикл жизни.

Но ведь тепло само по себе не враг, а друг растениям! Да, но лишь при наличии влаги в почве.

— В июне 1979 года, наоборот, — было много дождей, но не было тепла — и многие хозяйства доброго урожая не получили.

Ага, скажут, значит, не каждый год бывает засуха в июне? Да, не каждый, в этом и сложность. В природе есть свои, не всегда нам ведомые правила, есть и исключения. Однако с урожаем чаще будет тот, кто учитывает не только правила, но и возможные исключения. Конечно, земледелец, как бы ни был он искушен, все же не гарантирован от ошибок, но если он хорошо помнит прошлое, то риска в его действиях все же будет меньше, а уверенности в успехе больше.

Так пришел Терентий Семенович к убеждению, что многие приемы земледелия, за которые и наука заступалась, противоречат «нраву местности». Нельзя сеять ни в конце апреля, ни даже в начале мая, какая бы ранняя весна ни выдалась. Сеялки надо в поле выводить только и середине мая. В этом случае накопленной в почве влаги (если в мае она не расходовалась и напрасно не терялась) хватит всходам на весь жаркий июнь. Влага в почве есть, тепла в воздухе достаточно, что и надо растениям для их хорошего роста и развития. В июле пойдут живительные дожди, и именно в эту благодатную пору хлеба начнут колоситься. Теперь уже ничто не помешает мм завязать крупный и полный колос.

Правоту свою Мальцев доказал не словами, а урожаями. Доказал, что естественная сила, какой является июньская засуха, губительно действует на урожай только тогда, когда с ней не считаются. Нет, сила эта может обернуться благом, так как обилие тепла при наличии влаги в почве — это и есть те благоприятные условия, которые позволяют получать богатые урожаи.

«Если вы вполне овладели причиной, вы становитесь господином положения». Эту мысль Мальцев подчеркнул и первом томе сочинений советского ученого–физиолога И. П. Павлова.

И еще:

«…То, что подтверждает наша практика, есть единственная, последняя, объективная истина…» — писал Владимир Ильич Ленин, труды которого Мальцев читал и с синим, и с красным, и с черным карандашом в руках.

Подумав, Терентий Семенович добавил:

— Даже если и не случится в июле дождей, то поздние посевы все равно выигрывают, так как сорняков нет — их до сева успели спровоцировать и уничтожить, чего при ранней посевной не сделаешь.

Как видите, интуицией тут и не пахнет. Нет нужды и землю в руках мять или садиться на нее, чтобы определить — поспела земля для приема зерна или нет. Есть разумное действие человека, один ход из многих в той сложной, из года в год повторяющейся партии (но неповторимой!), которую предлагает ему еще и еще раз сыграть великий партнер — Природа.

И все же ученые, будто и соглашаясь с Мальцевым, продолжали толковать его выводы, его действия на старый лад. Вот что, к примеру, говорил академик Т. Д. Лысенко на одном из совещаний в августе 1945 года:

— Может ли Мальцев быть за поздние посевы?..

Заметьте, не за ранние, а за поздние, которые как раз и исповедовал Мальцев. Но послушаем доводы именитого ученого дальше.

— Будучи практиком сельского хозяйства, полеводом колхоза в течение десятков лет, он отлично знает, сколь трудна уборка в условиях Зауралья и Сибири в связи с затяжкой созревания сельскохозяйственных культур. Почему же Мальцев выступал и, видимо, будет и впредь выступать в ряде случаев против раннего посева? Потому, что рано посеять в данных условиях — значит посеять и собрать не пшеницу, а овсюг… Можно не сомневаться, что Мальцеву и в голову не придет отодвигать сев на более поздний срок, если участок незасоренный, если в почве имеется достаточный запас пищи и влаги.

Как практик, Мальцев мог бы и удовлетвориться таким «согласием» с его взглядами, но как естествоиспытатель — нет. И он, поднявшись на трибуну того же совещания, сказал без каких–либо уступок:

— Из–за одного ли овсюга мы сеем скороспелые сорта в конце мая? Нет, не из–за одного овсюга. Существует закономерность, что в большинстве случаев июнь у нас бывает с недостатком влаги…

И в который уже раз вынужден был повторить свои доводы, что поступать так диктует природа, и только она. В подтверждение своей мысли Мальцев привел слова Энгельса о том, что силы природы «действуют слепо, насильственно, разрушительно, пока мы не познали их и не считаемся с ними. Но раз мы познали их, поняли их действие, направление и влияние, то только от нас самих зависит подчинять их все более и более нашей воле и с их помощью достигли наших целей».

— Но уборка действительно осложняется, когда созревание хлебов запаздывает? — спросил я, перечитав стенограмму этих выступлений.

Мальцев, помедлив, ответил:

— Кто же говорит, что легко поздний хлеб дается? Трудно, конечно. И времени мало остается, и дождить начинает. Тут и колхозники недовольны, и самому тяжко. Однако подумаешь — не катастрофа, пусть и припозднились, помучились малость, однако и корма есть, и зерно, пусть и не такое хорошее. Куда хуже, когда ни того нет, ни другого, когда пусть и рано созреет, а убирать нечего.

Да, управлять погодой мы не можем. Не можем с необходимой для сельского хозяйства точностью предсказать, какими будут весна, лето, осень. Поэтому рассчитывать на полную гарантию успеха земледельцу трудно. Однако это вовсе не значит, что он не может добиться его, что нельзя вырастить хороший урожай при любых погодных условиях.

— При любых — да. А независимо от погодных условий — нет. Однако часто приходится слышать и читать именно такое бойкое утверждение: независимо! Неправильно это, потому что погодные условия как раз и являются той средой, в которой развиваются все растения. Конечно, условия эти бывают и неблагоприятными. Однако земледелец может и их использовать на пользу урожаю или хотя бы нейтрализовать соответствующими агротехническими приемами.

Как всегда в разговоре, с одной темы мы как–то незаметно переключились на другую, вспомнили Мичурина и его знаменитую фразу о том, что не можем ждать милостей от природы. Я сказал, что сегодня многие осмеивают эту мысль, обвиняя Мичурина во всех бедах, причиненных нами природе, в лихом обращении с ней.

— Но Мичурин никогда не звал к лихому обращению с природой. Он призывал к познанию ее законов и разумному их использованию. Так что не он в том виноват, что мы так нехорошо обошлись с природой и обходились, порой вовсе не считаясь с законами природы. К слову сказать, великий русский публицист и литературный критик Писарев тоже много раз говорил о господстве человека над природой… Сейчас найду. — Мальцев взял том сочинений. — Вот, в статье «Наша университетская наука», читайте вслух.

Читаю:

— «… все материальное благосостояние человечества зависит от его господства над окружающей природой, и что это господство заключается только в знании естественных сил и законов».

— А вот что он же писал в статье «Процесс жизни»: — «Умейте только узнавать свойства природы и действительную физиономию вещей, и вы всегда будете в состоянии воспользоваться этими свойствами по вашему благоусмотрению; не переделывая природу по–своему, вы будете ее повелителем». Слышите? Господство только в знании естественных сил и законов И это правильно. Это единственно верный взгляд на природу, диалектический взгляд. А мы порой не знаем этих сил, действуем вопреки им, и тогда или мы наносим вред природе, или ее силы обрушивают на нас сокрушительные удары…

Рассуждая так, Мальцев потянулся за какой–то другой книгой. Раскрыл…

— Вот, читайте, что подчеркнуто, — говорит Терентий Семенович, отдавая мне книгу. Я давно знаю, слушать он готов часами. Слушает и думает. Заметил я, ему лучше думается, когда слышит голос. Мысль, давно высказанная, как бы оживает, с нее спадает налет времени, и звучит она уже в устах современника, даже собеседника, с которым можно и поспорить.

Читаю, что подчеркнуто:

— «Я слышу, как часто у нас первые люди в государстве обвиняют то землю в бесплодии, то климат в давней и губительной для урожаев неравномерности. Некоторые даже как бы смягчают эти жалобы ссылкой на определенный закон: земля, по их мнению, усталая и истощенная роскошными урожаями старых времен, не в силах с прежней щедростью доставлять людям пропитание. Я уверен… что эти причины далеко отстоят от истины… Я думаю поэтому, что дело не в небесном гневе, а скорее в нашей собственной вине».

— Там дальше тоже есть дельные мысли, — остановил меня Терентий Семенович, когда я хотел закрыть книгу, чтобы посмотреть, кто написал ее.

Листаю дальше, ищу, где подчеркнуто. Вот…

— «С сельским хозяйством можно управиться без тонкостей, но оно не терпит и глупости».

На следующей странице:

— «Знать, что следует делать, это самое главное в каждом деле, а особенно в сельском хозяйстве».

— Так утверждал римский писатель и агроном Колумелла, живший в первом веке новой эры, — проговорил Мальцев. И тут же спросил: — А как думаете, устарели эти мысли сегодня или нет?.. Мне кажется, нет. И земельку нашу поругиваем, и на убывание плодородия ссылаемся, и климат виним, тогда как виноваты мы сами. Не в том, разумеется, виноваты, что дожди не ко времени или засуха случится, а в том, что «нрав местности» не учитываем, не соизмеряем свои возможности с природными условиями и тем самым ставим себя в постоянную зависимость от погоды.

Читая эти строчки, я еще не знал, что вот эта самая книга, в которой собраны размышления Катона, Варрона, Колумеллы и Плиния о сельском хозяйстве, была издана у нас по инициативе и энергичному настоянию Терентия Семеновича Мальцева. Издана давненько, в 1957 году и, к сожалению, снова малым тиражом.

Не знал я тогда, что по его же инициативе переизданы были и знаменитые «Письма из деревни» известного русского публициста и ученого А. Н. Энгельгардта. И «Работы по сельскому хозяйству и лесоводству» Д. И. Менделеева. По его же настоянию была впервые издана у нас книга американского фермера Эдварда Фолкнера «Безумие пахаря» в переводе В. Н. Энгельгардта — внука автора «Писем».

* * *

Недавно, на встрече с учеными Тимирязевки, на которую Терентий Семенович пригласил и меня, он выразился так: «Я родился, вырос и состарился на парах. Они, по глубокому моему убеждению, были, есть и будут основой правильного ведения нашего земледелия. Именно они — лучшая гарантия не оказаться в беде на случай засухи».

Ну вот, скажете, опять о парах, надоело. Согласен, не одно поколение наших публицистов выросло на них. Не в прямом, конечно, смысле слова. Отстаивали, убеждали, доказывали, что пары нашему сельскому хозяйству необходимы. Однако…

Слушал я Мальцева и думал: как временами нелегко бывало ему отстоять свою точку зрения. Случалось, клин, который он паровать оставлял, чуть ли не силой засевали. И печатным словом со страниц газет Мальцева бичевали: мол, «не в ладах с агротехникой». За все доставалось: и за поздний сев (даже отстающие хозяйства уже отсеялись!), и за приверженность к парам (другие–то отказались, и ничего!). На всех уровнях доставалось ему. А он стоял на своем: будут пары, будет и хлеб — в любой год.

Ему говорили: да, в засушливый год пары выручают, но… засуха не каждое же лето бывает.

Он отвечал и продолжает отвечать:

— Не каждое. Но мы не знаем, когда и в какой год она случится, поэтому, чтобы засуха не застала нас врасплох, нужно быть готовыми к ней всегда.

Иными словами так: надейся на лучшее, но готовься к худшему.

Мальцев никогда не отрывался от земли и реальных забот на ней. Понимает, не прихоть, а стремление иметь больше хлеба в стране побуждает ежегодно расширять посевы зерновых. Это стремление подкрепляется планом — посеять как можно больше. Под пар — что останется. В хозяйствах так и эдак прикидывают, засеют заданную площадь зерновыми, кормовыми часть займут. А что же под пар останется? А почти ничего.

Однако год выдался добрый, урожай всюду удался на славу и без паров, собрали — сколько никогда не собирали. Хорошо, что посеяли много, в выигрыше оказались. После этого и вовсе забываем про пар: мол, и без него одолеем невзгоды, и без него умеем при любых погодных условиях…

Что–то подобное часто случалось и с орошаемыми землями: в благоприятные годы успокаивались, забывали о них, дождевальное оборудование забрасывали, а в засуху спохватывались, начинали срочно изыскивать насосы и трубы, чистить запущенную сеть оросительных каналов, монтировать где только можно передвижные насосные станции, чтобы спасти — чего бы это ни стоило! — урожай. Тут же начинали разрабатывать на будущее и планы орошения. Но постепенно засуха забывалась, забывали и про планы. До следующей беды. Так продолжалось до тех пор, пока не сказали с трибуны партийного Пленума: надеяться на авось нельзя, нужна научно обоснованная программа мелиорации земель. С тех пор мелиорация (для засушливых районов — орошение, для районов с избыточным увлажнением — осушение) и стала составной частью наших практических мер по дальнейшему развитию сельского хозяйства. В результате уже сегодня миллионы и миллионы гектаров земли не подвластны ни засухам, ни проливным дождям. Случается, конечно, что и сейчас «забывают» включать дождевалки или почистить дренажную сеть, но это лишь рецидивы бесхозяйственности, а не правило.

К сожалению, взгляд на пары остался прежним: мы смотрим на них как на земли, зря прогуливающие.

— Это только кажется, что земля под паром пустует. Нет, она силы накапливает, которые отзовутся хорошими урожаями в последующие годы, — не устает убеждать (моих слушателей Терентий Семенович Мальцев и в вольных беседах, и с трибун.

Однажды, а было это в самом начале шестидесятых годов, когда гонение на пары обрело особенно острые формы, Мальцев вышел на трибуну зонального совещания, чтобы сказать ратовавшим за полную ликвидацию паров: «Вы ошибаетесь, и ошибка ваша до добра не доведет». От него добивались отречения от своих убеждений, всячески побуждали прислушаться к мнению других ученых. Нельзя же, право, одному шагать не в ногу. На настойчивые требования эти, которые продолжались битый час, Мальцев, оказавшийся в полном одиночестве, упрямо и твердо повторял: «Вы ошибаетесь…»

Размышляя над этим поступком, продиктованным высоким чувством гражданского долга, я вспомнил слова уже известно нам А. Н. Энгельгардта, которого Мальцев чтит как одного из умнейших российских земледельцев. В знаменитых «Письмах из деревни» Энгельградт высказал мысль, которая одним покажется спорной, другим — верной от первого до последнего слова. Он писал: «Мне все кажется, что профессор, который никогда сам не хозяйничал, который с первых дней своей научной карьеры засел за книги и много, если видел, как другие хозяйничают… который не жил хозяйственными интересами, не волновался, видя находящую в разгар покоса тучу, не страдал, видя, как забило дождем его посев, который не нес материальной и нравственной ответственности за свои хозяйственные распоряжения, — мне кажется, что такой профессор, хотя бы он и прочел все книги, никогда не будет чувствовать живого интереса к хозяйству, не будет иметь хозяйственных убеждений, смелости, уверенности в непреложности своих мнений, всего того, словом, что дается только «делом».

Именно эта мысль и побудила меня вот на какие раздумья. Почему Мальцев на протяжении всей своей жизни, а она была наполнена самыми разными, порою драматическими событиями, ни разу не спасовал, не оробел, не отступил, ни разу не шарахнулся из одной крайности в другую? Бывало, с ним не соглашались, выводы его оспаривали, но он, убедившись в правильности своих выводов, шел дальше. Что же укрепляло его волю? Уверенность в неминуемом торжестве добытой истины? Должно быть, да. Иначе, читая Белинского, он не подчеркнул бы вот эти строчки:

«Дурное, ошибочное понимание истины не уничтожает самой истины».

И еще:

«На чьей стороне истина, рассудит время — великий и непогрешимый судья всех умственных и теоретических тяжб».

Или вот на что обратил внимание Терентий Семенович в сочинениях Ромена Роллана:

«Чтобы видеть смысл в какой–нибудь деятельности и науке, надо видеть смысл и в самой жизни».

И вдруг слышу от Мальцева:

— Я не на опытной делянке хозяйствовал. Я хозяйствовал на колхозном поле и должен был крепко подумать, прежде чем отказаться от чего–то или предлагать что–то. Любая ошибка тут же сказалась бы не только на моем авторитете, а на благополучии всех колхозников, доверивших мне свое поле и судьбу. Авторитет мой — шут с ним, куда страшнее оставить без урожая, без хлеба весь колхоз и колхозников.

Напомню, Терентий Семенович Мальцев, почетный академик ВАСХНИЛ, ученый с мировым именем, ни на один день не освобождал себя от должности колхозного полевода, от ответственности за урожай на колхозном поле. Впрочем, в борьбе за этот урожай, за повышение плодородия колхозного поля и рождался Мальцев как ученый. Потому–то радости и горести земледельцев — это и его радости и горести. Он не сторонний наблюдатель или советчик, он сам земледелец, крестьянин, колхозник, на которого люди возложили заботу о земле.

Нет, я не призываю ученых последовать примеру Мальцева и переселиться в село. Знаю, многие и без того работают в опытных хозяйствах, на опытных станциях, то есть в селе, на земле. Правда, урожаи на полях, надои на фермах этих хозяйств и станций зачастую не выше, чем в соседних колхозах и совхозах. Не блещет и культура земледелия. Так что, видимо, не в условиях дело, а в цели. Один человек счастлив той конкретной пользой, которую он приносит людям, вовсе не думая соискать этим ученую степень себе. Другой, работая на общую пользу, ни на один день не забывает, что эту работу он делает временно, до тех пор, пока основательно не «остепенится», не продвинется по службе, не получит желаемых благ и званий.

Но и тот, другой, может достичь высот познания, стать действительно выдающимся ученым. Из этого следует, что великие люди неповторимы. Один формируется и проявляет весь пытливый ум ученого только в таких условиях. Другой в подобных же условиях загаснет, ему совсем иная база нужна, иное окружение.

Так это или нет, однако из наших современников только Мальцев может сказать с полным правом:

— Всю свою жизнь я был и остаюсь земледельцем. И никогда, ни единого раза не усомнился в величии труда на земле, хоть труд этот и нелегкий.

Эти слова Терентий Семенович скажет на 85‑м году жизни. Скажет с гордостью. И тут же заговорит о земле, о привязанности к ней, которая, к великому его огорчению, все больше утрачивается, и люди с легким сердцем покидают родимую свою сторону.

— А помнишь, что ответил Григорий Мелехов Аксинье, когда та позвала его из хутора в город уехать? — вдруг спросил Мальцев.

Я сказал, что помню: куда ж от земли, от двора своего он поедет, и за предложение такое дурой обозвал Аксинью.

— Лучше давай прочитаем, — ответил Терентий Семенович, согласившись, что Григорий примерно так и сказал, но с иным чувством, поэтому–то и хочется ему прочитать эту сценку вслух. Извлек том «Тихого Дона», начал читать. Читал так, словно это его, Терентия Мальцева, звали из деревни, а он никак не мог покинуть ее, потому что тут вся жизнь его, все его радости и горести, тут корень, без которого он и дня не проживет.

Потом я взял у него книгу и обнаружил: она с автографом.

«Дорогому Т. С. Мальцеву с глубоким уважением. М. Шолохов. Ст. Вешенская».

— Вы бывали у Шолохова? — спросил я.

— Как же, три дня гостил. Признаться, звал он меня давно, однако собраться и поехать все не решался — как я к такому человеку заявлюсь. А тут получаю от Михаила Александровича телеграмму, накануне его шестидесятилетия. Ну и решился, поехал. Посидели, поговорили, по полям с ним поездили. Нет, не на машине — на лошадке, запряженной в ходок, а в последний день, когда уезжал, Мария Александровна, жена–то его, мне и шепчет: «Вот, Терентий Семенович, радость–то у нас какая в доме сегодня. Коровушка наша отелилась!» Мне тоже хорошо сделалось от такой радости — радость–то какая хорошая, крестьянская! От такой вот радости, кто ее испытает, и не уедешь из деревни.

— Вас тоже манили куда–нибудь? — спросил я.

— Как же, заманивали! — откликнулся Мальцев, откладывая книгу. — И в институт, и в министерство приглашали. Нет, говорю, не место мне там, потеряюсь. Я в деревне–то своей и то вот только на этом краю могу жить… — И рассказал о том, как в тридцатые годы дали ему хорошую избу в другом краю деревни — своя давно ремонта требовала, да и тесновата стала для семьи — пятеро детей уже росло.

— Согласился я, переехали. Хорошо, просторно. Но вот беда — будто не в своей я деревне, а где–то далеко от нее, в чужой, незнакомой мне стороне. Не выдержал такой жизни, пошел к председателю: так и так, рассказал. А в те годы колхоз домов еще не строил, однако выпал случай обменяться. Ну, я и обменялся. Правда, изба поменьше той, зато на своей стороне.

Не поменьше, а намного меньше и похуже, постарее. Во всяком случае, жена и дети были очень даже не согласны с ним и по доброй воле ни за что бы не переехали…

Однако вернемся к парам. Терентий Семенович Мальцев мог бы с удовлетворением сказать: все, я добился, чтобы колхоз «Заветы Ленина», чтобы все хозяйства Шадринского района и даже всей Курганской области имели то количество паров, какое нужно, — до 20 процентов пашни! Так он и сказал поначалу. Но вскоре выяснилось, что соблюсти эту норму никак не удается. Почему?

Задавшись этим вопросом, Мальцев докопался и до причины. Не в агрономах было дело и не в «районщиках» — будем к ним объективны. Дело в существующем порядке планирования. До сих пор водится так: прежде всего, будь добр, запланированную площадь засей, а остальное можешь оставить под пар. Что под него остается, мы уже говорили. Нет, считает Мальцев, для пользы дела надо поступать наоборот: сначала отвести земли под пар, а потом размещать посевы.

И снова писал, добивался, убеждал.

— Нельзя забывать, что пар готовится для завтрашнего урожая, а завтрашний день обязательно, станет днем сегодняшним, — говорил он тем, кто предпочитал жить заботами сегодняшними. Ну, а что касается завтрашнего дня, то ах как хочется нам думать, что завтра засухи все же не случится.

Что и говорить, заманчиво, конечно, собрать высокий урожай с большей площади. И собираем, когда погода поблагоприятствует. Но очень горько и трудно бывает, когда засуха обрушивается на широкие хлебные нивы и сбор зерна резко падает.

— А еще Сократ говорил, что лучше каждый год иметь достаточное количество хлеба, чем то его много, то слишком мало. Поэтому разумнее поступать так, чтобы эта разница и эти колебания были как можно меньшими.

* * *

Мальцев не из тех, кто, заняв позу праведника, не хочет или не способен видеть причины, побуждающие игнорировать пары. Да, благоприятные годы как бы обезоруживают нас, мы начинаем думать, что и без них способны собирать хорошие урожаи. Но дело не только в этом.

Вот один такой благоприятный год, случившийся еще в прошлом веке и последствия которого Энгельгардт засвидетельствовал так: «Весна была такая благодатная, какая может быть только в сто лет раз. Хлеб озимый родился превосходно, и, чем хуже была унавожена земля, чем хуже обработана, чем реже была зелень с осени, тем лучше уродилась рожь, потому что не полегла».

Не полегла… Именно в такие добрые годы, при достатке влаги и тепла, посевы по паровавшей земле растут так бурно, что начинают полегать. И полегают, как правило, еще в стадии колошения. Значит, не жди полноценного урожая (на парах–то хваленых!). Ни количества не получишь, ни качества, так как и зреть он будет долго, до осенней непогоды, и разными грибковыми заболеваниями будет заражен.

Как видите, есть о чем задуматься. Выходит, начинают рассуждать в самых разных ведомствах и планирующих органах, пятая часть пашни (пятая часть!), отданная под пар в нынешнем году, не была занята посевами вообще. Отдыхала или силы на будущее накапливала земля, но сегодня она пустовала, ни колоска не было на ней. Однако и это еще не все. Посевы–то по паровому клину, которые полегли, тоже не дали ожидаемого урожая. Что же получается, двойной урон? Да нужно ли вообще иметь пары, когда и без них можно получать сносные урожаи при хорошем качестве зерна?

Мальцев поставил вопрос иначе. Он, познавший суть явлений, не склонен человеческие ошибки, недоработки человека вменять в вину природе. Да и как можно жаловаться на почву, что она плодороднее стала и поэтому полегают посевы — стебель не выдерживает? Значит, так и надо говорить: у нас нет, не вывели мы таких сортов яровых пшениц, у которых был бы устойчивый стебель и которые, высеянные по хорошим парам, не полегали бы и в самые дождливые годы, а в засушливые не выгорали.

Вот что нужно! Вот где резервы роста урожаев!

Поездил, поездил Мальцев по стране — не нашел таких сортов.

— Что ж, если селекционеры не создали их, то сидеть и ждать нечего, надо браться за это дело самим, — сказал однажды отец сыну.

Однако скоро только сказка сказывается, а дело делается долго. Новый сорт вырастить, да еще со многими заданными качествами — годы нужны. Даже в крупных селекционных институтах, в лабораториях которых никогда не бывает зимы — где светит и греет искусственное солнце. Годы труда, удач и поражений. Какую же нужно иметь неиссякаемую надежду на успех (а может быть, ответственность перед людьми?), чтобы приступить к делу, завершится которое лет через десять. Да и завершится, каждый селекционер на себе испытал эту суровую истину, не обязательно успешно. Значит, чуть ли не сначала нужно начинать, а это еще годы и годы надежды и кропотливой работы, которую не поторопишь, как не поторопишь матушку–природу. Жаль, что общество не выработало никаких традиций — чествовать селекционера, добившегося победы. Он сорт новый вывел! А хороший сорт — дороже самого крупного золотого самородка.

С подвигом можно сравнить ту работу, которую проделали отец с сыном на опытной станции, единственной в нашей стране опытной станции при колхозе. Ни искусственного солнца здесь, ни просторной, с новейшей аппаратурой лаборатории, ни именитых селекционеров в ее штате. Есть обычные для деревни строения, которые любой приезжающий принимает за жилые дома колхозников, поэтому спрашивает не без смущения: а где же тут селекционная станция? Показывают: вон он, домик о двух комнатах. В одной селекционер стол занимает, никаким оборудованием не заставленный — работает он преимущественно не здесь, а на опытном участке пропадает; в другой — две лаборантки счет ведут выращенному селекционером урожаю: колоски и зерна взвешивают, отбирают растения с лучшей соломиной и весомым колосом на ней.

Селекционер — Савва Терентьевич Мальцев. Заочно окончив сельскохозяйственный техникум, он поступал в заочный институт, но раны (война окаянная!) помешали завершить его. Работал колхозным агрономом, однако «с отцом в поле не поладил». По совету отца, Терентия Семеновича, увлекся селекцией и под его же руководством занялся выведением новых сортов пшеницы.

Человек он застенчивый, немногословный, избегающий встреч со всеми, кто приезжает в село с блокнотом, магнитофоном или фотоаппаратом. Избегает и всяких торжеств, на которых будут говорить о новых сортах, а значит, и о нем.

Не знаю уж почему, но мне повезло. Встретились мы с ним, разговорились. И о сортах рассказал, и о себе. Откровенно поведал о мыслях своих, которые и разговорчивые–то обычно предпочитают скрывать. Как говорится, пустил в свою душу. Потом и сам Терентий Семенович, и работники станции, и специалисты колхоза спрашивали, где это я чуть не целый день пропадал, а главное — удалось ли встретиться, поговорить с Саввой Терентьевичем. И, услышав, что с ним–то и просидел я все это время, искренне удивлялись, даже не сразу верили.

Не знаю, может, поэтому (отец–то тоже не любит распространяться о сделанном) новые сорта пшениц, выведенные Мальцевыми (а помогали в этом еще дочь и зять Терентия Семеновича, селекционеры Курганского научно–исследовательского института зернового хозяйства), пошли на поля Зауралья без сопровождения громких статей и очерков. Словно и не создавал их никто, не мучился над ними, будто высыпали их Мальцевы из широкого рукава: берите, люди, пользуйтесь.

Три новых сорта высыпали! Один лучше другого. А на подходе, в заделе, сорта еще урожайнее, еще ранее созревающие, еще устойчивее в засуху, еще устойчивее в дожди — не выгорают и не полегают. Однако и те, что есть (один сорт уже принят, районирован и признан селекционным достижением, два других проходят государственные испытания), могли бы составить хорошую репутацию не скромной колхозной станции даже, а солидному институту. В засушливый год, без капли дождя за все лето (а именно таким был 1975 год), меньше 30 центнеров зерна с гектара не уродило ни одно поле, засеянное новыми пшеницами. А в благоприятные годы, при достатке дождей, собирают на круг от 40 до 50, а местами и до 60 центнеров с гектара.

Я спросил, почему на круг, если речь идет о жатве на опытных делянках.

— Нет, — ответил Савва Терентьевич, — это в производственных условиях, на колхозном пшеничном поле, где новые сорта уже занимали около тысячи гектаров.

А какой же урожай на опытных делянках, где растет он почти в идеальных условиях: удобрение получает по положенной норме, да и агротехника соблюдается лучше?

— На опыте и по 76 центнеров получали. Однако и это не предел, не потолок.

Добавить хочу, мальцевские пшеницы по всем статьям значительно превосходят так называемые стандарты — те сорта, которые признаны и возделываются ныне на полях Зауралья. Превосходят и по весу зерен (они тяжелее), и по устойчивости к полеганию — в этом пока нет им равных. В дождливом и холодном 1979 году, например, когда хлеба полегли, мальцевские пшеницы гордо выстояли, ни под ливнем не склонились, ни под ветром. А ведь высевались по чистым, хорошо ухоженным парам. Для них они и задумывались. На них и одаривают человека самыми высокими урожаями в любой год: в дожди и засуху.

И, заметить надо, пшеницы эти не с коротким, а с высоким стеблем! Потому что так и цель ставилась: чтобы не только с хлебом быть, но и соломы иметь в достатке, чтобы можно и стерню оставлять высокую.

Я держал в руках золотистые соломины с тугими колосьями. Соломины словно литые или кованые. Видел стерню на скошенной ниве — упругая щетина, способная удержать любую тяжесть скошенного валка. А это еще одно преимущество, и немаловажное.

Только хлебороб знает, сколько зерна теряется оттого, что замешкался (погода помешала или еще что) с помолотом скошенного в валки хлеба. А чуть задержался, смотришь, валки уже прогнули, продавили стерню — и вот уже колосья лежат на земле; как назло — пошли дожди, и зерно в валках начинает прорастать. Так что такая упругая стерня, хорошо удерживающая на себе скошенный хлеб, — давняя мечта любого агронома, любого комбайнера. На такой упругой и высокой стерне, знает каждый земледелец, и валок просыхает быстрее, и зерно от дождей почти не портится, даже если они на неделю зарядят, и подбор вести легче, а значит, и быстрее.

Итак, замысел, на терпеливое воплощение которого ушло больше десяти лет жизни, увенчался успехом. Доказано то, что и требовалось доказать — не пары виноваты, что хлеба полегают. Вот они, сорта вовсе не полегающие при самом высоком урожае!

Однако для Терентия Семеновича Мальцева это еще не успех.

— Успех придет тогда, когда мы пары восстановим в своих правах, когда будем в чистоте их содержать.

Поле освобождается от посевов и под пар отводится не для того, чтобы оно зря прогуливало или чтобы площадь уборки уменьшить, забот поубавить. Нечего греха таить, есть еще такие хозяйства, в которых на паровом поле бурьяны кустятся; если и обрабатывают его, то не ко времени, кое–как; если и заправляют органикой, то лишь бы черед отбыть; если и закрывают влагу, то небрежно, упуская не только часы, но и дни.

— Пары постоянного ухода и повседневной заботы требуют, — всякий раз подчеркивает Мальцев. — Будет добрый уход за парами, будет и урожай.

При достаточном их количестве (и хорошо ухоженных, уточняет он), при наличии неполегающих сортов пшеницы (и при своевременном, качественном их севе, добавляет Мальцев) валовые сборы зерна будут более богатыми, а колебания менее ощутимы.

Правда, специалисты, ведающие сельским хозяйством, продолжают сомневаться: а будут ли валовые сборы выше? Мол, мы не имеем еще таких доказательств. Однако такие доказательства есть, и довольно убедительные, — в колхозе «Заветы Ленина». Чем больше хозяйство имело пара, тем выше были валовые сборы зерна. Не только урожайность, которая за пятилетие возросла здесь на 6 центнеров, а именно валовые сборы, хотя ежегодно и «пустует» в колхозе до полутора тысяч гектаров пашни.

Не пустуют они, силы набирают! Потом зерну эту силу передают, обеспечивая и в засуху хорошие урожаи. Во всяком случае, меньше 20 центнеров зерна с гектара в колхозе давно уже не получали. Даже при самой страшной засухе, когда ни капли дождя не выпадало. Ну, а в хорошие годы и за 30 центнеров перешагивают.

Могут возразить: мол, перешагивают этот рубеж и те хозяйства, где ни один гектар пашни не парует. Согласен, в хорошие годы перешагивают. Немногие, правда. Но в засушливые до 10–12 центнеров опускаются, а некоторые и вовсе впустую срабатывают — едва затраченные семена возмещают.

В разговоре с Терентием Семеновичем я вспоминал свою недавнюю встречу с академиком Федором Григорьевичем Кириченко в селекционно–генетическом институте на окраине Одессы. Он, посвятивший всю свою жизнь селекции пшениц, пришел к тому же выводу, что и Мальцев: новым сортам мешает раскрыть их потенциальные возможности то, что высеваются они, как правило, не по парам. В результате «во широком поле» урожайность чуть ли не вдвое ниже, чем на опытных делянках. Вот он где, резерв повышения сборов зерна! Но чтобы использовать его, надо найти землю под пары, не сокращая посевов зерновых. И производство кормов не уменьшая… Задача, как видите, почти неразрешимая.

Выход академик все же нашел. Вернее, нашел способ увеличить урожайность кормового гектара в два–три раза. Для этого он предложил внедрить в посевы силосный подсолнечник «гигант», который дает от 500 до 800 центнеров зеленой массы с гектара, кормовую тыкву «стофунтовую» (до 1000 центнеров с гектара!) и кормовой тритикали — гибрид пшеницы и ржи с высоким урожаем зеленой массы.

Кое–кто воспринял эти рекомендации как фантазию. Однако в некоторый хозяйствах тут же подхватили их и добились такой продуктивности кормового поля, какая никому и не снилась. Одним из первых — колхоз имени Посмитного. Кстати, именно крепкие хозяйства чаще подхватывают подобные «фантастические» предложения ученых. Люди там доверчивее, что ли? Или инициативнее?

А цель вот какая ставилась. За счет повышения продуктивности кормового гектара сократить площади, занятые силосной кукурузой, и тем самым в каждом хозяйстве высвободить одно поле под черные пары. В результате, подсчитал Кириченко, только в степной зоне Украины можно будет иметь под черным паром около миллиона гектаров. Этого вполне хватит, чтобы каждый год быть с хлебом, резко улучшить качество зерна, успешнее вести семеноводство. Вот сразу сколько выгод сулил замысел ученого.

Замысел, как и способ его исполнения, мне показался осуществимым. И все же я высказал Федору Григорьевичу сомнение: вряд ли мечта его осуществится и будет высвобождено одно поле в севообороте под черный пар. Я был уверен, что существующая нехватка сочных кормов будет восполнена, это точно. И поле одно высвободится. Но — тут же будет засеяно зерновыми. Мне показалось, ученый такого оборота не допускал и в мыслях, поэтому лишь улыбнулся. Не хотелось и мне оказаться правым. Однако, слышу, в известных мне хозяйствах высвободить землю под черный пар так и не удалось. Но всюду ли так?

Черный пар — это тот щит, который обороняет урожай от капризов природы. И не только от засух. Здесь я позволю себе привести письмо главного агронома колхоза «Вперед» С. Брусницына из Угличского района Ярославской области. Он пишет: «Чистые пары необходимы и в наших условиях, так как именно они позволяют работать с землей, повышать ее плодородие. По парам мы проводим известкование, вносим органику и минеральные удобрения, ведем борьбу с сорняками. Делаем все, чтобы и наши подзолистые почвы с низким содержанием в них гумуса, фосфора и калия одаривали нас хорошими урожаями».

Замечу, в хозяйстве этом паровой клин пока еще существует, благодаря чему даже на тощих тамошних почвах из года в год получают более 30 центнеров зерна с гектара. О чем же тогда тревожится агроном? А тревожит его то, что отстаивать пары ему приходится «с боями», так как при планировании посевов стремятся, чтобы удельный вес зерновых в севообороте был не менее 55 — 60 %, а то и побольше. Это означает, что хозяйства вынуждены занимать зерновыми и весь тот клин, который должен паровать. Вот и приходится Брусницыну доказывать:

«Если мы займем чистые пары, то не сможем и с землей работать. Во–первых, не сумеем внести органические удобрения. Во–вторых, если пары заняты зерновыми, то осенью очень трудно бывает качественно и в срок посеять озимые. И дело тут вот в чем. Как бы мы ни спешили убрать ячмень, свезти солому с полей, вспахать, внести удобрения, а потом озимые посеять — посеем мы их не в августе, не в лучшую пору сева озимых, а лишь в сентябре. А это значит: на следующий год даже при наилучших погодных условиях получим на несколько центнеров зерна с каждого гектара меньше.

Так в нашем районе и ведется. Весной пары занимаются яровыми, осенью сеют озимые не по чистому пару, а где окажется свободная площадь. Сеют, как уже говорил, поздно, поэтому весной эти озимые выходят из–под снега хилыми — не хлеб, и их частенько перепахивают, пересевают яровыми. И так из года в год».

И предлагает:

«Понимаем, стране нужен хлеб. Однако мы полагаем: пусть лучше увеличат нам план сдачи зерна государству, но дадут работать с землей так, как мы считаем необходимым».

Работать с землей… Вдумайтесь в эти слова! Лиши земледельца этой заботы — и не останется у него чего–то главного: самостоятельности, творчества, ответственности, перспективы, расчета. А без этого что же ему остается? Исполнение предписаний. Но они в данном случае противны совести его и ведут не к повышению плодородия матушки–земли, а к ее истощению.

Недавно я проехал по Сибири (вовсе иная зона!). И всюду видел у ферм горы навоза. За эту «грязь» местных руководителей частенько поругивают и требуют… столкнуть навоз в овраги. И сталкивают. Сталкивают в овраги тысячи тонн наилучших органических удобрений. Не жалко, ведь на их «производство», в отличие от производства минеральных удобрений, ни хозяйства, ни государство вроде бы не тратились. Неправда, тратились, и большие траты эти окупаться должны не только молоком и мясом, но и прибавкой урожая на удобренном поле. Кстати, еще Энгельгардт доказывал, «как дорого обходится нам навоз поедающий все доходы с полеводства».

— Почему? — спрашивал я специалистов разных уровней. — Почему навоз годами накапливается у ферм, а в поле вывозится по крохам? Мне отвечали: нет времени.

Уточню: природа здешняя держит хлебороба в постоянном напряжении. Осенью думы его лишь об одном — управиться бы с уборкой урожая до морозов, до снега, да зябь вспахать. Однако все равно вспахать все поле редко удается, потому что уже к концу уборки снег выпадает. Значит, весной надо мобилизовать всю технику, все силы, чтобы вспахать побыстрее и посеять тут же, иначе урожай созреть не успеет до морозов.

Пусть не все, но некоторые поля можно было бы «побаловать» органикой, хотя бы те, что первыми были убраны. Однако вся техника в это время на вывозке урожая занята — не до внесения удобрений.

В этой ситуации выручить могут лишь пары, не занятая в летнюю пору пашня. Но их нет или почти нет в здешних хозяйствах. На протяжении многих лет не отдыхало ни одно поле, на которое летом можно было бы вывозить навоз. И «уставшая» пашня, несмотря на немалые старания сибирского хлебороба, вознаграждает его все скупее. Даже хозяйства, славившиеся раньше урожаями, начали уступать завоеванные позиции. Потому что нарушили незыблемый закон земледелия: отдай пашне то, что взял от нее, а если хочешь, чтобы щедрее она становилась — отдай больше. Нарушилась экологическая цепочка.

* * *

Теперь вспомним вот эти строки из трудов великого русского ученого–естествоиспытателя Климента Аркадьевича Тимирязева: «Возделывающий землю, хотя он сам этого не сознает, является жизненной опорой всей нации, — это он, а не кто другой, создает в самом прямом смысле слова те условия, без которых не работали бы ни ее руки, ни ее мысль. Он не только непосредственно кормит и одевает ее в настоящем, но он же еще заботится о сохранении всей возделываемой площади земли в состоянии постоянной пригодности для будущих возрастающих потребностей…»

Земледелец не может не думать о завтрашнем дне. Потому не может, что урожай завтрашнего дня он, как правило, сегодня закладывает: зябь пашет или дискует, озимые сеет, семена готовит, навоз на поля убранные вывозит — все для будущего урожая. Не может не думать он о сохранении земли, о повышении ее плодородия: землица у нас уже вся распахана, а хлеба нам нужно все больше и больше. Нужно–то нужно, но как одолеть закон «убывающего плодородия»?

Задумался над этим и Терентий Семенович Мальцев. Он, самостоятельно изучивший диалектический и исторический материализм, научился не только «собирать и разбирать» это оружие, но и успешно пользоваться им в земледельческой практике своей. А научившись пользоваться, подвергать те или иные явления природы диалектическому анализу, Мальцев вывел «теорию и практику из длительного застоя». Так в один голос оценили его вклад в науку ученые. Оценили, как говорится, по свежим следам. Однако потом забыли. Но об этом позже.

Могут спросить, как он, не получивший даже школьного образования, пришел к философии и постиг ее? Я тоже не удержался, спросил.

— Меня и выучили и воспитали книги, — ответил Мальцев. — А философией заняться надоумил один толковый человек. Пока не постигнешь этой трудной науки, сказал он мне, не будет у тебя и собственного суждения. Тебе будет казаться, что прав и тот и другой ученый, даже если они придерживаются совершенно противоположных взглядов.

Давно этот совет услышал Мальцев, в 1935 году, на Всесоюзном съезде колхозников–ударников в Москве, на который приехал он как знатный колхозный полевод, прославившийся высокими урожаями и своими опытами. Возвращался домой с увесистой пачкой книг, среди которых «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина и «Диалектика природы» Энгельса.

Все, кто видел Мальцева в те далекие тридцатые годы, вспоминают его шагающим по полю с книгой в руках или за поясом.

— В поле почему–то лучше усваивал я трудную науку философию, — скажет он через много лет.

Сегодня мы можем смело утверждать: как все великие люди, он сам себя воспитал.

Так, образовывая сам себя, Терентий Семенович Мальцев готовился к познанию диалектических законов природы, действие которых сказывается на результатах труда земледельца.

— Нет, я бы сказал не так, — поправил он однажды меня. — Наблюдения за природой убедили меня, что не понять мне ее действий, если не овладею диалектическим мышлением.

А мучили его, крестьянина, шагающего босиком, вот какие думы. Да, плодородие пашни от долгого ее использования убывает — в этом наглядно убеждал его и собственный опыт, и опыт предков. Знал уже и теорию «убывающего плодородия», возведенную некоторыми философами в закон природы. Значит, выхода нет? И земля–кормилица постепенно, старея, обесплодится? Нет, не хотелось ему, земледельцу, верить в это. Да и диалектический материализм, как начал понимать его Мальцев, на иные выводы наталкивает. Почва не минерал, она продукт живой природы, вечно творящей. А все, что основано в самой природе, то растет и умножается. Почва — эта живая кожа земли — тоже растет и умножается. И способствуют этому растения и микроорганизмы. Растет и умножается быстрее там, где благоприятнее для этого условия, где, значит, и богаче растительный мир. Выходит, растения не истощают почву, а обогащают, повышают ее плодородие? В таком случае законом природы является не убывание, а возрастание плодородия почвы?

А если так, то почему освоенные человеком целинные и залежные земли стареют, истощаются? И так было исстари, что и вынуждало крестьянина забрасывать старопахотные земли, искать и распахивать новые. Правда, забрасывал не навсегда. Лет через 15–20 снова распахивал их, ставшие залежью. И земля, отдохнув, опять давала высокие урожаи. Но от чего она отдохнула? Не от растений же? Ведь залежь не пустовала, дикие травы покрывали ее. Однако ж, выходит, снова обогатилась органическими веществами. Крестьяне, объясняя это явление, говорили: земля «выпахалась», требует отдыха…

В 1939 году Мальцева пригласили в Москву на Сельскохозяйственную выставку — не гостем, а участником ее, опыты свои показать, успехами поделиться. Но, как всегда, к собственным успехам он относился с холодком — пройденный этап. Он не хвалиться приехал, а поучиться. И все же приятно было видеть свой портрет, да еще выставленный в соседстве с портретом академика В. Р. Вильямса. А Вильямс в те годы был личностью непререкаемой, слыл законодателем в науке и агрономической практике.

— Признаться, до поездки на выставку я не очень чтил Вильямса и, к сожалению, почти не читал его, — скажет Мальцев спустя годы. — А не чтил и не читал потому, что он против паров долгое время выступал, чем и вызывал во мне отрицательное к нему отношение.

Но тут, на выставке, отношение это круто изменилось. На стенде Мальцев прочитал выдвинутую Вильямсом задачу прогрессивного увеличения почвенного плодородия. Да это же та самая задача, которая вот уже много лет не давала покоя и ему, Мальцеву! И он торопливо, словно строки в книге могли вот–вот исчезнуть, начал листать страницу за страницей. Ага, вот!..

«Однолетние растения ни при каких условиях не могут накопить в почве органических остатков. Накопить их можно только посредством культуры многолетних трав. Следовательно, у сельского хозяйства выбора нет. Имеется только один способ решения задачи — культуру однолетних время от времени нужно прерывать культурой многолетних травяных растений».

Ясно! Это возделываемые человеком однолетние растения ухудшают почвенное плодородие — таково их свойство. И пусть выбора нет. Но выход у земледельцев есть — периодически занимать пашню многолетними травами, которые, в отличие от однолетних, благотворно влияют на почвенное плодородие.

Итак, травопольные севообороты и пары. И пары, признал Вильямс! Конечно, не в общих словах это все было сказано, а обосновано солидным научным трудом, с которым Мальцев не будет расставаться несколько лет.

— Вернулся я домой, рассказал колхозникам, чтобы их согласием заручиться. Согласились, севооборот перестроили. Пары оставили в тех же размерах. Но и многолетние травы ввели, как Вильямс рекомендовал. Увлекся я, время тороплю, чтобы убедиться: все, задача решена. А уверенность в успехе была большая, я полностью полагался на непреложность выводов Вильямса.

Однако вскоре колхозники высказали первую претензию: когда вику с овсом сеяли, — а сеяли их под июльские дожди, — были ежегодно с кормами, тогда как многолетние травы не всегда дают хороший укос, а если май выдавался холодным и сухим, да еще июнь жаркий, то и вовсе плохи дела. Успокоил колхозников: многолетние травы в полевых севооборотах не кормовое значение имеют, а агрономическое, почву улучшают.

— Их–то успокоил, а сам засомневался крепко: улучшать–то они улучшают, но ненадолго — на год, на два. Никакого прогрессивного, тем более устойчивого увеличения плодородия что–то не наблюдается, поскольку за травами следуют посевы однолетних растений, а они, согласно учению Вильямса, разрушают плодородие почвы. Как быть? Задача–то хорошая, а вот пути ее решения — сомнительны…

Засомневавшись, Мальцев задумался. Может, ошибся Вильямс? Обвиняя однолетние растения в ухудшении почвенного плодородия, не входим ли мы в противоречие с объективными законами природы, с диалектикой образования и развития почвы? Ведь они, как и многолетники, содержат в себе те же самые материалы, из которых природа и творит почвенный перегной. Никаких других веществ, тем более вредных, наука в них не обнаружила.

В том, что задача, выдвинутая Вильямсом, правильна, Мальцев не сомневался. А вот пути ее решения были ошибочны.

Снова он оказался лицом к лицу с природой, начал наблюдать и изучать ее.

И снова обратился за советом к мыслителям прошлого. Еще раз прочитал: «Что основано в самой природе, то растет и умножается». И совет услышал: «…смотрите на ее биографию, на историю ее развития — только тогда раскроется она в связи». О природе речь.

Еще и еще раз перечитал те строчки, где В. И. Ленин писал, что земля — это главное, весьма оригинальное средство производства. Его нельзя ни заменить никаким другим, ни произвести вновь, как машину Но если с ним правильно обращаться, то это важное средство производства не только не снашивается, а и улучшается

Записал Мальцев себе: если правильно обращаться, то земля не только не снашивается, но еще и улучшается. Вывод этот вытекал из учения К. Маркса, который утверждал (нашел Мальцев, где он это утверждал), что производительная сила, находящаяся в распоряжении человечества, беспредельна. Урожайность земли может быть бесконечно повышена приложением капитала, труда и науки.

Уяснив эти основополагающие взгляды классиков материалистического учения, Мальцев неминуемо должен был задать себе вопрос: чем же, в таком случае, мы мешаем природе, занимаясь хлебопашеством? Где, в чем мы поступаем неправильно? Почему это важное средство производства, находясь в нашем распоряжении, все же снашивается?

И вот первая дерзкая мысль. А не потому ли земля беднеет, что мы нарушаем условия, при которых природа творит почву? Да, многолетние травы улучшают ее плодородие — это факт. Но, высевая их, мы на три года исключаем обработку почвы плугом. Тогда как под однолетние пашем ежегодно, а то и несколько раз за сезон, и пашем с оборотом пласта, постоянно перемещаем при этом почву — верхний плодородный слой вниз, нижний — вверх. Не действуем ли мы этим себе во вред?..

Вспомнился Мальцеву случай из практики. Одно поле до того было засорено овсюгом, что никакой пахотой ничего с ним поделать не могли. Кстати, как подсчитали ученые (что только не подсчитали они!), на каждом квадратном метре пашни лежит в среднем 12 тысяч семян, брошенных разными сорняками. И почти все они (99 %) не прорастают тут же, а ждут — и ждут терпеливо! — когда земледелец, обрабатывая почву, создаст им, врагам своим, благоприятные условия. Тут–то и пойдут они буйно в рост. Но когда из глубины пробьются, их ни плугом, ни бороной не тронешь, потому что и злаки уже взошли. Вот на этом поле и решил Мальцев опыт заложить: не пахать, не прятать сорняки на глубину, а дисковыми боронами поработать — сначала спровоцировать их рост, а потом и уничтожить.

— Посеяли пшеницу на этом поле поздно, 26 мая. Без пахоты посеяли, в хорошо продискованную и проборонованную почву. И вот, как на диво, вопреки всем ожиданиям, именно на этом участке уродилась самая чистая и добрая пшеничка.

Тогда он не придал этому факту никакого иного значения, не сделал никакого вывода, кроме одного: с сорняками лучше бороться дисковкой, а не пахотой. Теперь вспомнил про урожай и задумался: а может, крестьяне были ближе к истине, объясняя понижение плодородия тем, что земля «выпахалась» и требует отдыха? От чего? Может, от пахоты, от постоянного оборота пласта, а вовсе не от однолетних культур? Ну конечно же, нужна безотвальная система земледелия, без оборота пласта!

Снова засел за книги. С карандашом в руках перечитал Вильямса. (Недавно листал я этот объемистый том — весь он испещрен, изрисован пометками на полях, а то и прямо по тексту.) Проштудировал Мальцев и многие другие книги. И нашел! Нашел подтверждение своим мыслям и опору. Подчеркнул и выписал на отдельную бумажку, чтобы с собой иметь на случай спора с противниками, с несогласными, которых не сомневался, будет достаточно.

Плиний: «При возделывании злаков та же самая земля, как это понятно, окажется плодороднее всякий раз, когда ей дать отдых от обработки».

От обработки! Не от злаков!

Д. И. Менделеев: «Что касается до числа паханий, то очень многие впадают в ошибку, полагая, что чем больше раз вспахать, тем лучше»

Опять Плиний: «Сеять же бобы и вику по невспаханной земле — это значит без ущерба для дела экономить труд».

П. А. Костычев. «Вполне разумно поступают степные хозяева, производя посев во второй год по непаханой земле и заделывая семена только бороною».

Это мнение великого русского ученого относительно хозяйствования на целинных землях Мальцев вспомнит и напомнит еще не раз. Эта мысль пронижет его открытое письмо, с которым он в феврале 1955 года обратится к ученым страны и всему обществу:

«Если мы целинные земли будем разрабатывать плугами с отвалами, а потом каждый год их снова будем пахать с оборотом пласта, то, по правде говоря скоро мы эти новые земли превратим в старые, и скорее там, где сравнительно небольшой гумусовый слой; от такой работы и структура почвы скоро разрушится, скоро разрушатся и органические вещества».

Целине нужна иная агротехника, без «паханий»!

Но приведу еще одну выписку.

А. А. Измаильский; опыты «показали, что пылеобразная почва под влиянием развития корневой системы пшеницы вновь получает зернистость».

— Понимаете? Под влиянием пшеницы! — воскликнул Мальцев, словно не три десятилетия назад вычитал он эту мысль, а только вот сейчас, во время нашего разговора. — Однако мы именно ее обвиняли в разрушении структуры, в ограблении и обеднении почвы. Нет, не разрушает она, а формирует даже пылеобразную почву! Разрушает не она, а мы — плугом! Пшеничка может и нас кормить, и почву обогащать, только надо не мешать ей в этом, а помогать.

Да, чужие мысли, как верно сказал кто–то, полезны только для развития собственных. И Мальцев, развивая их, занялся опытами — сеял по непаханой стерне.

— Втихомолку сеяли, вслух говорить об этом нельзя было.

Нельзя, потому что агрономическая наука была до того убеждена в непреложности теории Вильямса, что и мысли не допускалось о какой–либо ревизии его учения. Уверовав в верность принципов травопольной системы земледелия, она продолжала утверждать, что однолетние сельскохозяйственные растения ни при каких условиях не могут накапливать в почве органические вещества, что они только разрушать ее способны, ведут к абсолютному ее ограблению.

Ой как много надо было иметь твердости, чтобы дерзнуть на разрыв с устоявшимися взглядами, на критику этой теории, всеми признанной и исповедуемой, на то, чтобы сказать: наука хоть и правильно подняла задачу, но с выводами поторопилась и пошла по ложному пути, в конце которого — тупик. Однако не меньше твердости требовалось и при утверждении нового пути. Величайшая заслуга Мальцева заключается в том, что он приступил к делу. И приступил не с тем, чтобы оправдать наперед заготовленную мысль, а чтобы научиться, найти истину. Не для того (воспользуюсь здесь выражением Ф. Энгельса, которое подчеркнул в книге Мальцев), «чтобы внести диалектические законы в природу извне, а… чтобы отыскать их в ней и вывести их из нее».

И Мальцев — неугомонная натура — овладел этой истиной, отыскав диалектические законы природы!

Первая истина. Все растения, как многолетние, так и однолетние, оставляют в почве гораздо больше органических веществ, чем они за свое кратковременное существование успевают из нее взять и в переработанном виде использовать на создание своего «тела». Если бы растения не обладали таким свойством, то на земле не было бы и почвы как таковой. Так что в истощении почвы вовсе не злаки виноваты, а плуг и мы, нарушающие закон взаимодействия почвы и растений бесчисленной пахотой. Это мы, нарушая естественный ход почвенных процессов, рубим тот сук, на котором сидим, а точнее — плугом пресекаем полезные нам действия матушки–природы.

Не правда ли, основная мысль этого вывода до того проста, что с первого взгляда даже мудрено понять всю ее важность. Однако, вспомним: до познания всех простых истин человечество шло тысячелетиями и обнаруживало их усилиями величайших гениев.

Итак, Мальцев дерзнул, отверг одно учение, вернулся к началу пути, по которому наука зашла в тупик, и пошел совсем по другому, по которому никто до него не ходил.

А что делать теперь? Молча продолжать опыты? Молчать только потому, что учение, которое оказалось в тупике, принадлежит авторитетному имени? Нет, Мальцев помалкивать не мог. И он едет в Москву, стучится в кабинет министра сельского хозяйства СССР Ивана Александровича Бенедиктова.

Решил: если уж начинать, то начинать надо с самого верха, не ждать, когда дойдут его мысли до верха через множество инстанций изрядно искаженными, многократно оспоренными и опровергнутыми. Не надо забывать, что все ученые продолжали исповедовать теорию Вильямса, значит, всячески отстаивать ее будут и оборонять. Все, что противоречит ей, обругают и прочь погонят.

И достучался! Министр пригласил ученых: пусть, мол, послушают дерзкого колхозного полевода.

— Рассказал я. Одни, как говорится, в бороды посмеялись, другие не очень–то и вслушивались, однако некоторые вроде бы задумались. А я уже тому был рад, что высказался…

А чтобы закрепить за собой право работать не тайком, он еще одну «вылазку» сделал: опубликовал в областной газете «Красный Курган» первую свою статью, в которой и изложил суть дела.

Я читал ту статью от 9 марта 1949 года. Читал ее же, но перепечатанную газетой через четверть века. Много смысла в этой перепечатке: и то, что и через четверть века идеи великого российского земледельца не устарели, и то, что за это время мы так и не осознали губительного действия отвального плуга, продолжаем нарушать естественный ход почвенных процессов, что промышленность и по сей день выпускает отвальных плугов гораздо больше, чем орудий для безотвальной обработки почвы, и что… Многое можно перечислить тут, в том числе и желание напомнить читателям, что практическое применение законов природы, согласно которым и свершаются почвообразовательные процессы, принадлежит не кому–то, а Терентию Семеновичу Мальцеву. Он же разработал и теорию безотвальной обработки почвы, не нарушающей этих процессов.

Он обосновал и доказал: и на землях, введенных в хозяйственный оборот, можно создавать такие условия, при которых все без исключения растения будут обогащать почву органическим веществом, улучшать ее физическое состояние и тем самым повышать почвенное плодородие. Обосновал просто и кратко, без привычных в таких случаях формул и наукообразных форм, без ссылок, сносок, таблиц, графиков и списка использованной литературы. Он поступил так, как поступает всякий одаренный и потому щедрый человек — делился мыслями и опытом с другими: показывал, рассказывал, выступал с короткими статьями, обращаясь в них к широкому кругу читателей.

Ему советовали: надо закрепить за собой авторство новой системы земледелия. Он лишь улыбался: мол, работать надо, а не бумажками обзаводиться. И продолжал работать. Не славы он ждал, а признания, внимания не к своей персоне, а к системе земледелия. Он дорогу другим прокладывал.

И признание действительно пришло. Способствовало этому решение ЦК партии созвать в зауральском селе Всесоюзное совещание. И оно состоялось. Даже два подряд. Оба — по мальцевской системе земледелия. Одно в августе, другое в октябре 1954 года. Самыми желанными на этих совещаниях гостями были для Мальцева казахстанские целинники. Именно к ним обращаясь, он поотечески советовал:

Вы приступили к освоению целины, этого народного богатства, серьезно подумайте и поработайте, чтобы не повторять неосознанных ошибок наших предков, которые, распахивая целину, очень быстро разрушали ее плодородие.

И предупредил:

— Если будете применять безотвальную обработку почвы, то не копируйте нашу технологию, шаблон в этом деле не только вреден, но и недопустим. Тоже подумайте, поработайте, особенно над тем, как лучше сохранить стерню — в ваших условиях она будет и снег задерживать, и защищать почву от выдувания. А что касается орудий для безотвальной обработки почвы, то они могут быть и не такие, как у нас. Мы применяем те, какие есть под руками.

Показал им и участок, на котором он ведет свои наблюдения, — залежное поле, которое, к великой радости Мальцева, двадцать лет не знало никакой обработки, лишь кони паслись на нем

Вот она, та лаборатория, в которой творит свою нескончаемую работу сама природа: созидает — разрушая, разрушает — созидая Какой из этих процессов преобладает? — вот вопрос, не дававший покоя пытливому исследователю. И залежная дернина, в которой и происходят эти процессы, ничьей волей не управляемые, надолго стала его лабораторией.

Да, самое сильное разрушение происходит именно здесь, в дернине. Отсюда же растения больше всего берут для себя пищи. Казалось бы, именно верхний слой и должен больше всего истощаться. Но он не истощается, а нарастает. Нарастает и потенциальное плодородие. Значит, где больше разрушается, там еще больше создается? Выходит, растения отдают в почву больше, чем они берут из нее? Что ж, такова диалектика природы. Будь иначе, не образовалась бы и дернина, не было бы и почвы.

В этой способности растений отдавать в почву больше, чем они берут из нее, и проявляет себя закон возрастающего плодородия, как один из законов природы исторического характера. На нем, на этом законе и основывает Мальцев свои агрономические приемы, которые в наибольшей мере способствовали бы проявлению этого полезнейшего для земледельца закона природы.

Часть этого поля Мальцев распахал привычным всем плугом и продолжает пахать из года в год до сей поры — здесь традиционное земледелие. Рядом — участок, который с 1953 года обрабатывается только дисковыми лущильниками.

— Вот, смотрите, — показывает Мальцев гостям. — На непаханой пшеница лучше, и в любой год здесь центнера на полтора собираем больше. На почву обратите внимание, на вспаханной она уже с фиолетовым отливом, на непаханой — с коричневым, это органические вещества дают ей такой оттенок. На вспаханной идет процесс разрушения и органики, и структуры. И начался этот разрушительный процесс сразу же, как только пахать начали залежь. На непаханой этого разрушения нет.

Недавно я перечитал стенограмму тех совещаний, которые триумфом можно назвать.

«В истории нашей советской агрономической науки, — говорил заместитель директора Сибирского НИИ зернового хозяйства П. А. Яхтенфельд, — работы Терентия Семеновича Мальцева являются исключительным примером единства науки и передовой практики. Особенно ценным является то, что выводы и работы свои Терентий Семенович выражает не в форме застывших канонов, а в виде дальнейших исканий, постановки новых и новых вопросов повышения плодородия наших почв и подъема урожайности». Такого же мнения были и другие ученые. И ни одного несогласного с Мальцевым. А ведь он разрушал то, что казалось незыблемым. Разрушал не в безлюдном пространстве, на этом «незыблемом» сидели все, кто представлял агрономическую науку. И если он вывел эту науку из длительного застоя, как говорили на этих совещаниях в один голос, то тем самым и укорил ученых.

Сам Мальцев не хотел, не думал никого корить ни словом, ни тоном, ни жестом. Да и неразумно винить человечество, что открытие не было сделано раньше. Он хотел другого — чтобы ученые подхватили и продолжили то, что начал он, потому что понимал: разрешение этой важнейшей задачи не может быть делом единичного ума. Поэтому не утверждал, а спрашивал ученых, подсказывая им, в каком направлении надо искать:

— Скажите мне, люди науки, определенно, повышают однолетние растения плодородие почвы или снижают его?

Он, как истинный экспериментатор, все еще сомневался в том, в чем был убежден: а вдруг найдутся факты, которые поколеблют это убеждение?

На его вопрос, на его призыв откликнулся академик Т. Д. Лысенко, президент ВАСХНИЛ:

— Кто даст ответ на этот труднейший для науки вопрос, если не сам Мальцев, который не только теоретически, но и практически ответил уже на него. Он ответил на этот вопрос устойчиво высокими урожаями.

Зря вы так, хотел сказать Мальцев, направление только еще прокладывается, и впереди очень много работы.

Понимаю, неловко было ученым. Колхозный полевод узнал о природе и ее законах больше, чем самые эрудированные профессора. Правда, полевод этот уже имел основательную теоретическую подготовку, так что смущать могло лишь то, что эту подготовку получил он не в стенах института, а «самоуком». Читал, размышлял, искал ответа на те вопросы, которые не экзаменатор задавал ему, а сама жизнь, практика, природа и его ищущий ум. Словом, смущало, как и до сих пор многих смущает, то, что знания его, высокая эрудиция естествоиспытателя не удостоверены дипломами. Однако неловкость эту ученые, к их чести, в себе одолели; слишком убедительны были доводы.

Правда, приняв безотвальную обработку почвы как агротехнический прием, многие аграрники и философы вовсе не обратили внимания на те диалектические законы, которые и легли в основу теории возрастающего плодородия почвы. То есть не обратили внимания на суть открытых явлений. А может, не поняли. Оказывается, и простые истины бывают очень трудны для понимания.

Наиболее ярко, пожалуй, это непонимание обнаружилось в трудах бывшего тогда директором Почвенного института Академии наук СССР И. В. Тюрина, который продолжал доказывать, что чем выше урожай, полученный с помощью хорошей агротехники, но без удобрений, тем быстрее истощается почва. Так что, дорогой земледелец, если будешь стремиться к увеличению урожая за счет хорошей обработки почвы, то тебя ждет неизбежная убыль потенциального плодородия. Что и говорить, не очень радостная перспектива. Однако объективная ли?

Нет. И Мальцев яростно и открыто восстал против такого взгляда. Каким бы путем ни был выращен высокий урожай (с удобрением или без него), но если он выращен с помощью хорошей агротехники, то он не только не истощит запасы органических веществ в почве, а еще и увеличит их. При условии, конечно, если мы сами не помешаем этому.

Абсурд, скажет агроном, прочитав такое утверждение. Если бы земля не истощалась, то и пары не нужны были бы, за сохранение которых сам же Мальцев выдерживал настоящие баталии. Да и можно ли спорить против истины, подтверждаемой практикой. Признаться, эти же доводы и я ему выставил.

— Плоха та наука, которая слепо следует за практикой, а не ведет ее за собой, — ответил он. — Богатый травостой, а стало быть, богатый урожай позволяет и в почве оставлять больше органических веществ, чем при скудном урожае. Для этого нужно толково и разумно использовать пожнивные остатки, действуя в согласии с установившимся в природе порядком. А природа самые тучные почвы там создала, где климат благоприятнее и травостой гуще.

Да, чем богаче урожай, доказывает Мальцев, опираясь на законы природы, тем больше оставляют растения материала, необходимого для образования почвенного перегноя, — корней, стерни, соломы. Именно за счет высоких урожаев мы и можем насыщать почву элементами плодородия, «перекачивая» их из воздуха. Один из них — азот, самое ценное для обогащения почвы вещество. Если при этом еще и удобрения вносить, то растения, получая из почвы больше пищи, еще больше возьмут ее из воздуха и тем самым щедрее удобрят почву.

— При правильном ведении земледелия хлебопашец не входит в противоречие с законами природы, и природа выступает полноправной участницей того агротехнического процесса, который осуществляет человек во имя своего пропитания. Она словно говорит человеку: ладно, бери себе вершки, а мне корешки оставь. И оставь их там, где они есть, не смещай их с уготовленного им места, не закапывай их, а я сотворю из них, — из корешков и пожнивных остатков — свежую пищу не только для почвенной микрофлоры, но и для новых растений, которые ты высеешь на следующий год.

Что это именно так, а не иначе, подтверждали и данные, полученные в результате двухлетних наблюдений, которые проводила на мальцевских полях специальная группа ученых, работавшая по заданию Академии наук СССР. Вот ее выводы: при безотвальной системе земледелия водный и пищевой режим пшеницы складывается более благоприятно, чем при обычной агротехнике; улучшаются физические свойства почв, больше накапливается влаги и питательных веществ, интенсивно развивается микрофлора; вес и объем корневой системы пшеницы значительно больше, чем при обычной обработке;

при этой системе наблюдается экономное и эффективное расходование растениями запасов влаги в почве.

Конечно, эти выводы, подтверждающие преимущества безотвальной системы земледелия, Мальцев знал и до совещаний. Однако ни на совещаниях, ни потом (никогда и нигде) ни словом о них не обмолвился. А мог бы сказать при случае: мол, вот и результаты исследований подтверждают мою правоту. В самом деле, почему бы и не сослаться?

Однажды я спросил об этом Терентия Семеновича.

Он ответил:

— Кто наблюдал, тот и скажет. Как же я присвою чужую работу, в которой не участвовал? Нет, не могу я говорить о том, что не мной добыто и чего я, следовательно, хорошо не знаю. А вдруг исследования эти сделаны не совсем добросовестно? Может такое быть?.. В истории науки такое случалось.

Кажется, все ясно. Казалось, одержана полная победа. Однако именно в эти дни, когда проходили уже упоминавшиеся совещания — на дворе была осень 1954 года, — ученые продолжали вести яростный спор, как лучше распахивать целинные и залежные земли: глубоко или мелко, куда, в какой слой захоронить дернину. Целину уже распахивали, и глубоко, и мелко, по–всякому. Об одном спора не было: можно ли, получив в первые годы высокий урожай, сохранить плодородие на длительное время или даже увеличивать его?

И Мальцев, лежа в больнице, пишет письмо: прятать дерницу никуда не надо! В нем он не только предупреждает о недопустимости вспашки с оборотом пласта (приводил я уже эти строчки), но и дает подробные советы, как и что нужно сделать, чтобы беды не случилось. Советует как заботливый хозяин–земледелец, которого болезнь отлучила от поля, на котором целинники ведут работу, — слышал, ведут не совсем так, как нужно. Советует, как лучше сохранить и умножить плодородие осваиваемых земель, на сколько сантиметров нужно фрезеровать, а потом дисковать дернину «хорошо отточенными дисками» (а если фрезы в хозяйстве не окажется, то сразу начать с дискования). «Дернину не нужно всю прорезывать, если она имеет порядочную толщину». «Пусть люди подумают, как это лучше сделать, и не обязательно, как мы делали, а может, найдутся лучшие методы».

Смелое это было письмо, а еще смелее мысли в нем, проникнутые высокой ответственностью перед обществом и страной.

Здесь мне хочется прервать свой рассказ, чтобы напомнить вот эти слова, сказанные однажды Мальцевым: «Меня и выучили и воспитали книги». И воспитали…

Я снимаю с полки и листаю том сочинений Писарева, вслух читаю те места, которые помечены рукой Мальцева. Терентий Семенович слушает, в знак согласия кивает головой, потом задумчиво говорит

— Не перестаю удивляться уму этих людей… Писарева возьмите, Белинского или Чернышевского: писали о литературе, о литературных делах, а умом охватывали все стороны человеческой жизни и деятельности. — Помолчал, потом спросил: — Как думаете, есть сейчас такие критики, такие умы?..

Задавая этот неожиданный для меня вопрос, Мальцев (так мне показалось) ждал, надеялся услышать утвердительный ответ. Больше того, мне показалось, что отрицательный ответ способен разрушить в нем какие–то надежды, разрушить что–то такое, без чего жизнь наша в настоящем и в будущем окажется скучной, без мысли, поддерживающей и ведущей человека. Поэтому, не дождавшись моего ответа, он сказал:

— Может, они и есть, а мы их не знаем, не слышим их…

— Должно быть, есть, — согласился я, думая вот о чем. Размышления великих критиков о русской литературе (о литературе, не о земледелии) привлекали и продолжают привлекать внимание Мальцева не меньше, чем ученые труды знаменитых земледельцев. Потому, наверно, что в размышлениях этих (как и в обстоятельных суждениях Гоголя и Герцена, Льва Толстого и Жан — Жака Руссо, Рабиндраната Тагора и Садриддина Айни) Мальцев находит ту нравственную опору, без которой трудно было бы осознать жизнь, как без одоления философских трудов классиков материалистического учения трудно, а то и невозможно было бы создать свое учение, давшее отечественной нашей науке новое направление.

Не случайно, читая Писарева, Мальцев подчеркнул и вот эту строку:

«Мы богаты и сильны трудами этих великих людей…»

А Рабиндранат Тагор убедил его в том, что «настоящий ум не крадется темным кривым переулком, он открыто идет по ровному, широкому и прямому, как царская дорога, пути».

Однако вернемся к письму.

Целинники услышали Мальцева, но уразумели тревогу его не все и не сразу. Первыми осознали те, кто побывал в гостях у Мальцева на тех двух совещаниях, которые созывались в 1954 году. Они слушали его убедительные доводы, сами выступали на тех совещаниях, выступали и дома, призывая «смелее внедрять новую систему обработки почвы», провозглашая: «Систему Т. С. Мальцева — на поля Казахстана». Однако окончательно уразумели лишь после того, как злого джинна выпустили, который и загулял по распаханной степи пыльной бурей, снявшей, где можно было снять, рыхлый пахотный слой — самый плодородный

Понимаю, трудно было отказаться от классического земледелия. Веками человек пахал, а теперь, выходит, творил безумие? Веками любовался он вспаханным полем — ни соринки на нем, ни соломинки, все вспахано и прибрано. Видно, что поработал на славу, в пух взбив землю. Нет, не иронизирую я. Действительно трудно. Бунтует и сам земледелец, и те, кто руководит земледельцем. Не в давние пятидесятые годы, а совсем недавно я своими ушами слышал, как председатель колхоза, четверть века проработавший агрономом (председатель на Украине известный, а колхоз на всю страну знаменит), сопротивлялся внедрению поверхностной обработки почвы.

— Когда говорят о поверхностной обработке, — проговорил он в телефонную трубку (кто–то из района наседал), — я невольно думаю о поверхностном отношении к делу, за которым нет ничего — ни урожая, ни доходов, ни перспективы…

А вот другие наблюдения, вынесенные из недавней поездки по Сибири. Был холодный, ветреный май. Ездил я по степным районам и видел, как дороги переметало почвой, словно поземкой, как семена, высеянные в пашню, через два–три дня оказывались на поверхности — прикрывавший их слой плодородного чернозема был унесен ветром. И все это потому, подумалось мне, что нет лесных полос, нет защиты.

— И защиты нет, — откликнулся председатель колхоза Александр Васильевич Перевалов, когда я сказал ему об этом, — но главная беда наша в том, что хлебороб никак не может преодолеть вековые привычки свои и перейти на безотвальную обработку почвы. — И раскрыл причину: — При обработке без оборота пласта стерня остается незапаханной, и поэтому земля кажется ему невозделанной, не прибранной, да и пашня не такая мягкая, не такая рыхлая.

— И продолжает наносить урон земле и урожаю.

— Не примени мы безотвальную обработку почвы, то тоже без урожая остались бы. Она нам сохраняет влагу в почве и почву от выветривания.

Без урожая были бы потому, что весна здесь, как правило, сухая и холодная. Сам видел в мае прошлогодние незаплывшие трещины в земле. Однако температурные перепады — ночью до минус двенадцати градусов (это во второй–то половине мая!), а днем до двадцати пяти жары, — продолжали вытягивать и ту малую влагу, которой жила растительность. От этого в природе не чувствовалось ни весеннего буйства, ни торжества и радости. В этих условиях переворот пласта означает не что иное, как «просушивание» и без того сухой почвы.

Перевалов преодолел психологический барьер, и теперь колхоз, который он возглавляет (а колхоз находится на землях с вечно мерзлой основой, где июнь — еще не лето, а июль — уже не лето), получает в среднем по 20 центнеров пшеницы с гектара, а в благоприятные годы — и по 30 с лишним центнеров. Урожаи если и не рекордные, то на уровне передовых хозяйств Иркутской области, находящихся в несравнимо лучших почвенно–климатических условиях — не на вечной мерзлоте они.

Так оно и есть, и сегодня еще образцом земледельческой культуры считается то поле, которое тщательно и многократно обработано плугом обработано так, что никаких растительных остатков после уборки урожая, тех самых остатков (корни, стерня, измельченная солома), которые и пополняют верхний слой почвы органическими веществами, на поверхности нет Все на глубину запаханы, где они минерализуются никак не способствуя повышению плодородия.

И самый характерный, как мне показалось, случай. От Мальцева я заехал в хозяйство, в том же Шадринском районе, о котором давно уже слышал много хорошего. Отличное хозяйство! Крепкое отстроенное. Однако в поле я увидел ту самую прибранность (глубокой осенью дело было), которая достигается лишь плугом. Как же так? Мальцев давным–давно, чуть не тридцать лет назад, дал плугу отставку, и вовсе не потому, что можно так, а можно и по–другому, а во имя матушки–земли, во имя сбережения ее плодородия. А тут, не в дальних далях, а рядом, чуть не за межой, все еще пахать продолжают. И запахивают не только плодородный слой и пожнивные остатки, но и те полезные нам бактерии, которые живут па поверхности и дружно работают над созданием органических веществ. Выпахивают наверх нижний слой, в котором живут вредные бактерии.

— А нам не страшно, — у нас поля лесом окружены, так что ветровой эрозии не бывает, — ответили специалисты. Они были убеждены, что мальцевскую агротехнику знают и понимают, что она там нужна, где выдувает, там стерня служит защитой.

Что ж, незапаханная стерня в разных зонах может выполнять самую разную роль. В Зауралье она снег на полях задерживает (как и в других районах, где ветры не обкрадывают почву), в Казахстане защищает почву и посевы от выдувания. С учетом этих особенностей и технологии полевых работ строятся, и подбираются соответствующие почвообрабатывающие орудия.

— В каждом районе должна быть своя технология, приспособленная к местным условиям, — всегда предупреждал и продолжает предупреждать Мальцев. — Однако главная цель всюду одна — создать наилучшие условия, при которых растения будут выполнять свойственную им работу — обогащать почву органическим веществом. И чем лучше будет разработана технология, тем полнее проявит себя закон прогрессивного увеличения плодородия. Очень полезный для нашего блага закон.

И вот тут как раз к месту повторить: да знаем ли мы Мальцева? Нет, не его лично, а ту философию земледелия, которую исповедует он, опираясь на диалектические законы природы? Не думаю, что теперь этот вопрос покажется нелепым. Не знаем. Не знаем главного. Как это ни покажется странным, но именно закон прогрессивного увеличения почвенного плодородия, доказанный Мальцевым на практике, еще и сегодня не обрел прав гражданства, до сих пор не принят он «на вооружение» ни философией, ни агрономической наукой. Нет, не подумайте, что вокруг этого все еще идут споры. В том–то и дело, что даже разговоров нет. Ученые хранят полное молчание. Молчат, будто никакого слова сказано не было, будто никто ничего не слышал. Терпеливо молчат и философы.

Спокойно продолжают молчать и аграрники. Так что основополагающий для сельского хозяйства закон, на который должны опираться земледелие и агрономическая наука, игнорируются и практикой и наукой. Не отсюда ли и технология поверхностной обработки почвы внедряется слабо? Ей сопротивляются, ее компрометируют неумением, действительно поверхностным отношением к ней.

Ну что вы, скажут ученые, только почвозащитная система земледелия применяется сегодня на площади свыше 30 миллионов гектаров. Именно она помогла приостановить ветровую эрозию, улучшить условия для накопления перегноя в почве и обеспечить дополнительный сбор миллионов тонн зерна.

Верно, и применяется, и приостановила, и обеспечила. Но не остановила и не прекратила. И сегодня в Краснодарском крае, например, где хорошо помнят черную бурю 1969 года, донесшую кубанскую землю до Италии, больше половины пашни по–прежнему подвержено ветровой эрозии. Именно она, эрозия, ежегодно наносит здесь ущерб земледелию на миллионы рублей. И одна из главных причин этого, так считают и ученые, — повсеместное применение плуга как основного орудия обработки почвы.

Могут сказать, при здешних климатических условиях и плугом можно пахать, а можно и плоскорезами вести обработку. Что ж, вот выводы ученых. Ветроустойчивость тех же кубанских полей, обработанных плоскорезами, возрастает по сравнению с теми, где прошел плуг, многократно. И влага лучше сохраняется (а ведь именно ее часто и не хватает для хорошего урожая). И плодородие повышается, а значит, и урожайность. Это не предположения. Известно, например, что урожайность пшеницы, высеваемой на Кубани по поверхностной обработке почвы, повысилась в среднем на 4,5 центнера с гектара.

И все же плугом пахать привычнее, а может, и проще. Во всяком случае, это умеет делать каждый тракторист. А вот в соревновании пахарей по безотвальной обработке почвы, которое проводилось в Краснодарском крае, только восемь из 28 участников сумели правильно подготовить механизмы к работе. А ведь на краевое это состязание съехались не случайные люди, приехали лучшие механизаторы, ставшие чемпионами в своих районах.

Так что до полного вытеснения плуга еще далеко. И главная причина тут не в нехватке специальных механизмов (хотя их действительно не хватает), а в том, что мы еще не осознали той главной цели, которой и служит безотвальная система земледелия. Где считают, что она против выветривания, а от ветра есть и иная защита — леса и лесные полосы да кулисные посевы разные. Где полагают, что стерня сохраняется для снегозадержания, а задержать его можно и другими способами — теми же кулисными посевами и лесополосами. А где и вовсе нет нужды ни в том, ни в другом — в нечерноземных областях, например. Значит, и не нужна она, эта странная и такая непривычная безотвальная система земледелия.

Невольно мне вспоминается вот какая ситуация. В июле 1953 года (за год до тех двух совещаний) на техническом совете Министерства сельского хозяйства СССР Мальцев докладывал о смысле и сути безотвальной системы земледелия. Ему аплодировали, хвалили. Но хвалили как–то странно. Вот лишь один образчик похвалы и доказательств: «Агротехническая система товарища Мальцева хороша, но применять ее нельзя».

— Почему? — спросил он.

— Потому что это дело у вас, товарищ Мальцев, выйдет, а у других не выйдет, — пояснил ему президент ВАСХНИЛ Лысенко.

В результате после трех дней обсуждения приняли расплывчатые предложения, но и те легли «под сукно». В штабе отрасли не торопились сказать свое слово.

— Тогда я не поверил академику Лысенко, что у других не выйдет, потому что дело это казалось мне простым, понятным и легко выполнимым, — рассказывал Мальцев, вспомнив этот разговор. — Однако жизнь показала, что действительно не у всех оно выходит. Сколько угодно было и есть компрометаций этого дела, которое у нас выходит хорошо и которым мы пользуемся уже три десятилетия.

Перед нами лежала «Правда». В ней была опубликована беседа с первым секретарем Полтавского обкома партии Ф. Т. Моргуном, убежденным сторонником безотвальной системы земледелия, которая ныне энергично внедряется на Полтавщине. Вот что он сказал:

«Эффект ее в условиях нашей области — плюс три центнера зерна с гектара. Это 300 тысяч тонн хлеба дополнительно к обычному нашему караваю. А вот Гринь, агроном из колхоза «Дружба» Полтавского района, против новшества.

Года три назад чуть не уволили его — мне уж пришлось вмешиваться…

А недавно просматриваю районные газеты. Вижу — статья «Плоскорез на службе урожая и природы». Сравнительные цифры, красноречивые факты, стройность в изложении мысли. Какой, думаю, умница автор, как глубоко безотвальную систему изучил и полюбил. Гляжу в конец статьи: а это агроном колхоза «Дружба» В. Гринь!

Приспособился человек? Нет, таких людей можно только переубедить, если есть, конечно, чем».

Переубеждать есть чем. Но, к сожалению, не хватает тех, кто нес бы это убеждение. Чтобы не быть голословным, сошлюсь еще раз на публикацию «Правды»:

«Почти восемьдесят процентов угодий Башкирии подвержено водной и ветровой эрозии. В среднем ежегодно гектар пашни теряет около восьми тонн гумуса, а ущерб от этого исчисляется многими миллионами рублей. Выход из положения известен: почвозащитная система. Но ее применение и нынешней весной сдерживается из–за недооценки важного дела некоторыми руководителями хозяйств. Кому, как не штабу отрасли, помочь земледельцам глубоко понять необходимость новых агроприемов? Руки, как видим, не доходят до самого главного — внедрения в производство научных достижений, передового опыта».

На недавней встрече с учеными–аграрниками, о которой уже упоминалось, Мальцев «читал» популярную лекцию по философии земледелия. В кавычки я взял слово «читал» потому, что Мальцев никогда, ни с какой трибуны не читает по писаному, он говорит, беседует со своими слушателями. Мысли вслух. Вот как, пожалуй, можно точнее всего охарактеризовать его беседы. И не только те, что ведет он в аудиториях, но и беседы с радиослушателями, телезрителями, читателями газет и журналов. Высказывает Мальцев то, что думает, в чем убедил его труд на земле. И, как с каждым интересным собеседником, с ним можно соглашаться, можно спорить, но нельзя остаться безучастным в этом серьезном разговоре, касается ли он проблем нравственного воспитания или чисто агрономических проблем. Правда, и агрономические проблемы приобретают в его суждениях окраску общечеловеческих, без решения которых голодно и неуютно будет нам на земле.

Однако отвлекся я. Ученые, с интересом выслушав его, попросили сформулировать закон возрастающего плодородия.

Терентий Семенович улыбнулся каким–то своим мыслям, сказал

— Нам известен принцип действия этого закона. В согласии с ним разработана и система земледелия. Ну а как сформулировать этот закон?.. Вы это сделаете лучше меня.

Смотрел я на Мальцева и вот о чем думал. Почему никто и никогда не решился назвать его в своих очерках стариком? В разговорах называют, в очерках — нет. Не могу и я приложить к нему это вовсе и не обидное слово. И не потому не могу, что Терентий Семенович может обидеться. Нет, он сам себя часто так именует. Однако же не могу, и все. Да и не подходит оно ему. Написал, что «по двору сам управляется, как и все деревенские старики», что в селе «не отличить его от односельчан, вышедших на пенсию колхозников». Но все время чувствовал, не то написал, не те слова. Отличается он от них, и отличается чем–то неуловимым.

Нет, не тем, что многие, и не сверстники даже, а кто на добрых два десятка лет моложе его, давно вышли на пенсию и теперь посиживают на скамеечках, дальше двора не отлучаясь. Не тем, что они сидят, а он и на восемьдесят пятом году все еще работает и, уверен, будет работать, будет думать и беспокоиться — иначе он не может. Не тем, что всюду успевает: в Курган ли надо, в Москву или Ленинград — у него и разговоров нет, едет, летит. Чаще летает. На поезде долго, а хочется скорее, времени–то не хватает

Скажете достаточно и этого, чтобы отличаться. И все же нет, не этим. Чем же тогда?..

Однако беседа шла своим ходом. Ученые спросили: уверен ли он, что закон возрастающего плодородия существует в природе, или это только предположение?

— Степень истинности наших знаний о том или ином законе природы, — ответил Мальцев, — проверяется степенью успеха в хозяйственной практике. Закон возрастающего плодородия выдержал такую проверку. А вы знаете, что практическая деятельность людей увенчивается успехом лишь в той мере, в какой она строится на познании законов природы. Будь идея ложной, неверной, противоречащей объективной диалектике, потерпели бы неудачу и мы, и академик Александр Иванович Бараев, разработавший на основе этого же закона почвозащитную систему земледелия для районов Казахстана. Подсчитано, что только в целинных районах Северного Казахстана и Западной Сибири безотвальная обработка почвы обеспечивает ежегодный дополнительный сбор пяти–шести миллионов тонн зерна. Выходит, выводы наши правильные, закон возрастающего плодородия в природе существует. А Владимир Ильич, как вы помните, утверждал: «…То, что подтверждает наша практика, есть единственная последняя объективная истина»

— Почему, в таком случае, он не действует сам по себе, независимо от действий человека?

— Закон может действовать лишь в определенных условиях. Он действует сам по себе на целинных, не тронутых человеческой деятельностью землях. Действует и на освоенных землях, где человек поступает в согласии с природой и вверх ногами не переворачивает плодородный горизонт. А не действует в пустыне, где нет никакой растительности, как и на строительных площадках, на отвалах у шахт и заводов, да на перевернутой плугом пашне–тут нет у природы под рукой ничего, ни лаборатории, ни материала, из которого она творит перегной, мы переворачиваем все это и закапываем, да еще поглубже норовим упрятать, тем самым прекращаем и действие закона. Прекращаем действие, но закон мы не уничтожаем, так как закон не уничтожается, а лишь теряет силу. Он может снова начать действовать, если восстановим условия, на базе которых он действовал. Значит, мы должны научиться хозяйствовать на земле так, чтобы не очень мешать природе. Если раньше крестьянин переводил старопахотные земли в залежь, давая возможность природе «поработать» над восстановлением плодородия, то теперь мы способны предложить ей ту же работу и на обрабатываемых землях. При этом можем постоянно наращивать плодородие, и наращивать гораздо быстрее, чем на залежи, — ведь мы удобрять можем, навоз вносить, возвращать земле те органические вещества, которые увезли с поля вместе с урожаем.

— Но мы можем создавать плодородие и искусственно, за счет тех же минеральных удобрений…

— Можем создавать и искусственно, на время. Но есть возможность делать это и естественным путем, натурально. Можем и то и другое использовать. И надо использовать, надо вносить, надо возвращать. Для этого парующие земли нужны, а при безотвальной обработке почвы без них и работать нельзя. Почему, спросите? Потому что, к примеру, никак нельзя сеять по взлущенной стерне, если земля сильно запыреена. Если и посеем, то загубим посевы. Только под пар эти поля, так как никакой зяблевой вспашкой, ни глубокой, ни мелкой, ни отвальной, ни безотвальной, пырей не уничтожить. А вот когда такие земли я под пар отвожу, то даже радуюсь, — в пару корневища пырея за одно лето превратятся в перегной и тем самым обогатят почву. То есть и в пару почва будет накапливать какое–то количество гумуса естественным путем. Так что при достаточном количестве хорошего пара не нужны будут и ядохимикаты, и без них с сорняками, с вредителями справимся. И с хлебушком будем.

— Вы против ядохимикатов?

— Куда же деваться, если поля запущены. А если правильно вести земледелие, то можно и без них обходиться. Нужно обходиться, потому что не всякое зло сразу выказывает себя злом. У меня возникает все чаще мысль, что в нашем хлеборобском деле пользы от ядохимикатов меньше, чем вреда. Стараясь изменить в своих интересах природные процессы, мы вступаем в конфликт с силами естественной саморегуляции, нарушаем равновесие в природе. Однако у иного агронома только на химию и надежда. Другой возможности справиться с вредной растительностью он и не видит. И тем самым лишаем наших пернатых друзей здоровой пищи, травим их. Пенье жаворонка теперь не только горожанин, но и сельский житель забыл. Нет его нынче в наших местах. И перепелки повывелись, те, что «поть–полоть» зовут и «спать пора». Тихо в наших полях и лугах. А тишина такая опасна и должна насторожить нас. Пока не поздно.

Наверно, и почвенные бактерии несут ощутимый урон, те бактерии, которые активно участвуют в круговороте веществ, орудуя на «кухне», готовя пищу растениям и пополняя почву питательными веществами.

И тут не надо быть очень догадливым, чтобы сказать: а ведь без них, невидимых глазу тружеников, естественное плодородие почвы долго поддерживаться не сможет, без них почвообразовательные процессы прекратятся вовсе, прекратятся только потому, что мы вырываем из экологического цикла какие–то очень важные звенья, которые ни увидеть простым глазом, ни услышать нашим человеческим ухом мы не можем.

Так что ученым сегодня надо больше думать не о том, как лучше применять те или иные ядохимикаты, а что и как надо делать, чтобы без них обходиться. А обходиться без них можно. Но, конечно, при очень высокой культуре земледелия, при такой системе земледелия, в которой пары займут положенное им место.

Думается, пора поставить так: присвоили хозяйству звание высокой культуры земледелия — значит, на полях ядохимикатов не должно быть. Постепенно, на передовиков глядя, и другие будут привыкать обходиться без гербицидов и больше будут налегать на агротехнические приемы, на содержание полей в чистоте.

Конечно, делать это надо постепенно, потому что разом отказаться от ядохимикатов никак нельзя, тогда мы действительно зарастем сорняками и вынуждены будем снова применять гербициды. Но в любом случае мы должны заявить: применение ядохимикатов подрывает производительные силы природы, и что мы, исповедующие законы диалектического мышления избираем иное направление, соответствующее законам природы, а не нарушающее их.

— Нужны иные препараты, безвредные для животного мира.

— Не знаю, — задумчиво откликнулся Мальцев. — Придумать менее вредные для животного мира препараты, наверное, можно. Но они же и понизят бдительность нашу при их применении. А долголетняя агрономическая практика убеждает: нет и едва ли могут быть созданы химические средства защиты, которые были бы совершенно безвредными для животного мира и убийственными для определенного вида вредителей и растений.

Все ядохимикаты, применяемые в сельском хозяйстве, ядовиты как для животных, так и для человека. Различие только в том, что одни очень токсичны и действуют быстрее, действие же других проявляется постепенно, по мере их накопления в организме. Но разве от снарядов и мин замедленного действия меньше вреда, чем от тех, что взрываются сразу?

Проблема серьезнее, чем многие думают. Природа сурово мстит тем, кто беспечен, кого интересует лишь сегодняшний день, кто не соизмеряет цели и средства.

А решим мы все эти проблемы, так мне думается, когда на основе диалектических законов сформулируем основные принципы и направления сельскохозяйственной науки.

Не годится нам, материалистам, забывать, что без философии естественные науки неизбежно теряются в бездне фактов. Только она способна снять логикой субъективные взгляды на эти факты и вывести научную мысль на правильный путь. Значит — и хозяйствовать будем без шараханий из одной крайности в другую, не как привыкли, не как прикажут из района, а в согласии с законами природы.

Вспомним, еще Владимир Ильич Ленин в своей глубочайшей по содержанию книге «Материализм и эмпириокритицизм» писал, что «пока мы не знаем закона природы, он, существуя и действуя помимо, вне нашего познания, делает нас рабами «слепой необходимости». Раз мы узнали этот закон, действующий (как тысячи раз повторял Маркс) независимо от нашей воли и от нашего сознания, — мы господа природы».

Призывая своих слушателей вспомнить эту ленинскую мысль, Мальцев передал ее, подумалось мне тогда, не дословно, а в вольном своем изложении. Нет, кажется, так и сказал, слово в слово. Потом добавил:

— Не будем при этом забывать, что у «слепой необходимости» есть великие силы, которые, если они не познаны или если мы не считаемся с ними, способны действовать, и разрушительно.

И еще вот что я хочу сказать. Мы не можем управлять погодой, но подладиться под нее можем, с некоторой степенью риска, конечно. Можем подладиться к погодным условиям, составляющим климат местности, не только сроками сева, но и структурой посевных площадей. Чем она рациональнее, тем меньше мы будем зависимы от погоды…

Однако нам, гордым людям, не хочется подлаживаться. Нам управлять погодой хочется. И когда–нибудь, познав законы природы, мы научимся этому, — такова давняя мечта земледельца. Однажды я высказал ее Мальцеву.

— Может, и научимся. Только не знаю, сумеем ли управлять как следует, на великую пользу себе и природе, — ответил Мальцев задумчиво, глядя на сложенные на коленях руки. — Ведь сейчас, когда мы говорим про управление погодой, то имеем в виду интересы одного сельского хозяйства. Но когда научимся это делать, то неминуемы будут споры и согласования между самыми разными ведомствами. Возьмем простейший пример: на время проведения тех же летних Олимпийских игр и зрители, и спортсмены, и другие заинтересованные стороны захотят иметь сухую безоблачную погоду, а в это время хлебная нива, луга и пастбища нуждаются в хороших дождях. И я не уверен, что земледелец в этом споре сторон одержит верх. Словом, все будет, как и сегодня: крестьянин радуется летнему дождю — дождь урожай поит живительной влагой, а горожанин клянет этот самый живительный для нивы дождь — он нарушает все его планы, с берега реки прогнал или с лесной ягодной поляны. Сейчас мы миримся с этим, вынуждены приспосабливаться к погоде, а когда управление окажется в наших руках, каждый потребует учитывать и его интересы…

Потом я раскрыл «Письма из деревни» Энгельгардта и среди подчеркнутых Мальцевым строк нашел такое: «Если бы хозяину дать власть над погодой, чтобы по его мановению шел дождь или делалось вёдро, словом, чтобы в его руках были все атмосферические изменения, то, я уверен, не найдется хозяина, который, командуя погодой, сумел бы так все подладить, чтобы у него был наивысший урожай, наибольший доход. Увлекся бы, например, уборкой сена, напустил бы безмерно звонкую погоду и в то же время позабыл бы холодком ударить на какую–нибудь бабочку или муху. Ан у него червяк либо лен, либо хлеб пожрал бы или скот от язвы подох бы».

На встрече в Тимирязевке Мальцев не мечтал управлять погодой. Он говорил о том, как лучше подладиться к ней.

Слушали его ученые с интересом. И мне показалось, они слушают человека, впервые рассказывающего о новой теории земледелия.

Вот я и подумал: а осознали мы всю значимость того, что сделал Мальцев в агрономической науке? Мы хорошо знаем и часто говорим лишь об одном: он предложил «не пахать». Нет, он на практике отверг и разрушил теорию убывающего плодородия, возведенную в закон природы. Говорите, разрушить еще недостаточно? Он дорогу другим проложил — обосновал закон возрастающего плодородия почвы и научился управлять им. Сам научился и нас этому учит. И предупреждает: будущая жизнь на Земле, благополучие человечества во многом зависят и от того, как нам удастся сохранить почву и умножить ее плодородие. Движимый этой благороднейшей заботой, он отыскал в природе диалектические законы и на их основе разработал систему земледелия, при которой растения сами «работают» над улучшением плодородия используемых человеком земель. Именно Мальцев явился творцом новой земледельческой истории нашей державы.

А мы говорим: он предложил «не пахать». Приняв эту систему, мало кто обратил внимание на научную основу — на философию земледелия. А ведь именно знание объективной диалектики и позволило ему «вывести теорию и практику из длительного застоя», как о том в один голос говорили четверть века назад.

Об ученом, о его месте в науке, мы часто судим по тому, сколько было у него учеников, последователей, какую школу он создал. Это ученики напоминают нам о нем, возвеличивая и дело, и имя ученого, потому что и они, ученики, получают отраженную славу и от дела, и от имени.

Мальцев не в институте, не в окружении ученых создавал свое учение, а на колхозном поле, поэтому ни учеников у него нет, ни школы. У него есть хорошие последователи, которые смело пошли по дороге, проложенной Мальцевым. Но они, как говорится, и сами с усами. Они, приезжавшие к нему поучиться, теперь заявляют: «Смешно и досадно, когда в печати утверждают, что мы повторяем разработки Терентия Мальцева». Думается, не на пользу такие заявления, такое отречение и забвение того, что сделано Мальцевым во славу науки нашей и отечества.

Виноваты и мы, писатели, журналисты, кинематографисты. Мы видим в его жизни пример нравственного служения долгу, земле и призванию. Мы наш идеал в нем видим. Он — совесть народа нашего. Одно в наших рассказах плохо — не ученый у нас выступает, а только много повидавший на своем веку хлебороб, которому конечно же есть что сказать молодежи.

Да, он хлебороб, но и ученый, ученый со славным именем. Он живет не одними интересами науки. Его, великого российского земледельца, волнует и нравственная сторона нашего бытия.

Вспоминается мне один разговор, случившийся после посещения сельского клуба, где «показывали себя» пьяные парни. Признаться, я бы не обратил на них никакого внимания (где их нет, пьяных), если бы не увидел, как изменился в лице Терентий Семенович. Наверно, вид чертей не поразил бы так верующего, как пьянь эта подействовала на Мальцева. Только что он увлеченно говорил о законах природы, к познанию которых человечество всегда стремилось и будет стремиться. И вдруг словно споткнулся, сник — пьяных увидел. Они, окончившие десять классов и имея все возможности тренировать ум свой, ядом его убивают.

— Жалко мне все же тупоголовых людей этих, — признался Мальцев, когда домой к нему мы вернулись. — Зачем, спрашивается, их десять лет в школе учили? Так, если не спохватятся вовремя, и свою жизнь впустую проживут, ничего доброго не сделав, и чужую заедят.

Сказав это, он подошел к книжному шкафу, снял с полки книгу.

— Сейчас прочитаю вам одно хорошее высказывание Энгельса… Вот, послушайте: «Общественные силы, подобно силам природы, действуют слепо, насильственно, разрушительно, пока мы не познали их и не считаемся с ними. Но раз мы познали их, поняли их действие, направление и влияние, то только от нас самих зависит подчинять их все более и более нашей воле и с их помощью достигать наших целей».

— Так вот, — продолжал Мальцев, — когда земледелец действует так, будто никаких естественных сил природы не существует, когда не считается с ее законами, то он расплачивается за это не только недобором урожая, но еще и урон природе наносит, нарушает экологическое равновесие, что оборачивается многими бедами, порой непредсказуемыми. Наверное, то же самое и в обществе? Думаю, не надо бы нам делать вид, будто все идет хорошо. Да и нельзя не считаться с теми явлениями, которые все ощутимее беспокоят общество, а не только нас с вами. Уклоняться от прямого ответа и действия — значит позволять этим явлениям разрастаться. Сами посудите: бурьян, сорняк в поле вреден, но он не делает наши культурные растения сорняком. А всякая дрянь и пьянь в человеческом обществе может делать такой же дрянью и пьянью вполне хороших людей. И, к сожалению, делает…

Так что, могу подтвердить, нравственная сторона нашего бытия волнует Мальцева все сильнее. Волнует, потому что он знает: даже идеальная система земледелия не даст желаемого эффекта, если исполнять замысел будет пьяный тракторист.

Все это так, но упускаем мы часто, не говорим, что именно он продвинул науку вперед, а значит, и человечество. Он, будучи свободным от заученных догм, проник пытливым взором в таинство сотворения почвы и ее плодородия, в те процессы, знание которых делает человека еще сильнее. Не силой сильного, а разумом. Вовсе не собираясь укорить философов и аграрников, он первым применил один из законов природы, научился пользоваться этим законом в интересах общества. Диалектический метод исследования природы, доказал Мальцев, открывает громадный простор для новых поисков и открытий. Только знание общих закономерностей направляет умы людей по правильному пути исследования и практической деятельности. И не случайно, завершая встречу с учеными, Терентий Семенович Мальцев, обращаясь к представителям сельскохозяйственной и философской науки, сказал:

— У Герцена, в его «Письмах об изучении природы», есть одна очень правильная мысль. Он писал: «Философия и естествоведение должны или вместе стоять, или вместе идти». Давайте же, чтобы идти вместе, а не стоять, объединим наши усилия во имя общего блага. — И добавил: — Каждый агроном, если он хочет стать естествоиспытателем, должен быть и философом, потому что дело он имеет с живой, вечно изменяющейся природой, а философ–агроном, — он должен знать природу и ее законы. Потому что вся человеческая практика есть не что иное, как сознательное или бессознательное использование объективных законов природы и общества. Сами понимаете, лучше использовать их сознательно: и нам будет больше пользы, и природе вреда меньше. К сожалению, смею это утверждать, в большой нашей науке этого единства философии и земледелия пока не чувствуется. Можно сказать так: мы занимаемся земледелием без основательного знания диалектического содержания объективных законов земледелия…

Не потому ли лишь немногие догадываются, представляют себе, что сделано Мальцевым — опытником, естествоиспытателем, ученым?

Не потому ли предложенную им систему земледелия мы рассматриваем порой как упрощенную? Нет, это не упрощенная система, а самая сложная, хотя и кажется на первый взгляд простой. Ведь сеять по непаханой стерне можно лишь на хорошо обработанных и очищенных от сорняков полях — иначе доброго урожая не получить. Нет, не на поверхностное отношение к делу эта система побуждает, а на творчество. На творчество человека, познавшего законы природы и умело использующего их в своей деятельности на земле. На земле Сибири и Казахстана, Украины и Нечерноземья. Да, и на земле Нечерноземья, убежден Мальцев. Именно здесь, в Нечерноземье, как и всюду на подзолах, солонцах, суглинках и супесях, где плодородный слой очень мал, первейшей целью агроприемов должно быть постепенное углубление пахотного горизонта — без этого нечего и говорить о повышении плодородия почвы.

Но именно здесь, в районах с подзолистыми почвами, где тонкий пахотный горизонт, углубление пахотного слоя отвальным плугом очень опасно. Посмотрите на пашню российского Нечерноземья — и вы увидите: то тут, то там вывернуты плугом глины или пески. Здесь и летом, когда зазеленеют, заколосятся хлеба, видны пролысины, потому что плодородная почва на глубину запахана, а наружу вывернуты бесплодные минерализованные грунты. И так раз за разом, из года в год, сами того не желая, мы подрываем плодородие почвы, перемешиваем с глиной и песком саму почву. Так что только безотвальная пахота позволит и пахотный слой углубить, и почву сберечь от истощения, и умножить ее плодородие. То есть поможем природе в ее работе, создав для этого необходимые условия.

Добавить к этому хочу — и себя избавим от многих бед. А имею я в виду вот что.

Никто, пожалуй, не припомнит такого мокрого лета, какое выдалось в этой зоне в 1980 году. Мокрое и холодное. И закапризничала погода уже с весны, долго не давая земледельцу отсеяться. Уже май кончался, начался июнь, а ко многим полям не подступиться было. Многие поля походили на трясину, набрякшую водой. Приходилось пахать и сеять выборочно. Не поля выбирали, а клочки на полях, где повыше и посуше. Случалось, одно поле целый месяц засевали: то один лоскуток, то другой на высоком месте уже всходы появились, а в низинке еще буксовал трактор с сеялкой.

Глядя на эти муки, я вспомнил фразу, мимоходом сказанную Мальцевым, — рассказывал об одной встрече с писателем Валентином Овечкиным. В 1950 году дело было. Вот эта фраза:

— Май в тот год выдался на редкость сырым, — вспоминал он. — По пахоте ни один трактор с сеялкой пройти не может, — тонут, а по непаханой, где только продисковали, там хоть бы что, как по асфальту бегут. То же самое и на жатве повторилось. На одном поле без помех идут, а на другом, через дорогу, — пережидать пришлось, когда распогодится и земля подсохнет. Как раз в эту пору и заехал к нам Валентин Овечкин, видел, как шла уборка и на том поле и на этом.

То было начало безотвальной обработки почвы. В 1950 году Мальцев посеял по непаханому клину 400 гектаров. Тогда это было — аж 400! И поэтому так памятно ему все, что было в тот счастливый для него год. Пройдет немного времени — и отвальный плуг на мальцевских полях будет вытеснен окончательно, потому и примет подобных не будет, не с чем теперь сравнивать, ни тракторы не тонут, ни комбайны не буксуют.

Итак, на пашне тонут, по непаханой бегут. Это и понятно, на пахоте земля не уплотнившаяся, даже под ногой «расступается», не держит, а на участке, где только верхний слой дисками порыхлили — там не загрузнешь, там твердая «подошва» держит. На вспаханном плугами поле почва переувлажнена, потому что структура ее нарушена, потому что все поры заилились и как бы зацементировались, лишняя влага ни испариться не может, ни на глубину просочиться (а избыточное увлажнение, характеризующее Нечерноземную зону, как раз тем и вызывается, что количество осадков выпадает здесь больше, чем испаряется и уносится с грунтовыми водами). На поле, обработанном без оборота пласта, структура почвы не нарушена, не распылена, она, по выражению Мальцева, «как творог», лишнюю влагу и вниз отдает, и в воздух, да и плотная — не увязнешь ни на весеннем севе, ни на уборке, ни на севе озимых.

Кстати, ученые утверждают, что озимые часто вымерзают не оттого, что холодов не выдерживают. Нет, в другом тут причина: влага, накопившаяся с осени в разрыхленной и не успевшей уплотниться почве, превращается в кристаллы льда, от которых трескается почва, разрываются корни озимых, что и приводит к их гибели. Этого не происходит там, где почва уплотненная, то есть на невспаханных полях, на обработанных без оборота пласта.

Вот от какого числа бед освобождает нас безотвальная обработка почвы! Вот сколько ощутимых выгод приносит она нам!

— Пахать без отвала можно везде, но как пахать, на какую глубину — надо определить на месте, — говорил Мальцев еще в 1954 году.

Однако в хозяйствах Нечерноземья безотвальную обработку почвы и сегодня увидишь не часто. Слышал, в Ивановской области начали применять, в Московской пробовали, но чтобы сыскать и увидеть эти «капли в море», нужно днем с огнем искать…

Словом, трудная выдалась весна 1980 года. Пока отсеялись — намучились все, да и колдобин на полях понаделали немало.

Какой же жатва будет? Одно можно было уверенно сказать, будет она точным повторением весеннего сева. На каждое поле придется по нескольку раз заезжать комбайнами, чтобы убрать сначала те лоскутки, что на высоком месте, а потом на низинки вернуться. А это лишние перегоны, дополнительные затраты, потери времени. Это даже при хорошей погоде внимания да внимания потребует от всех служб, напряжения всех сил.

Но погожими днями природа побаловала земледельца лишь в конце июля и самых первых числах августа. Как потом окажется — их было двенадцать, всего двенадцать погожих дней за все лето. Скоро едва механизаторы заведут моторы своих комбайнов, чтобы в поле выехать, снова зарядят долгие обложные дожди. На полях стояла вода, не впитываясь больше и не испаряясь

Что только не придумывали механизаторы, чтобы комбайны могли пройти по ниве: и дополнительные колеса на переднем ведущем мосту устанавливали, и давление в шинах меняли, и гусеницы прилаживали Но порой и эти ухищрения не помогали. Тогда шли на помощь комбайнам гусеничные тракторы. А чтобы и при такой тяге комбайны не увязали, даже специальные лыжи мастерили, на которых и «скользили» комбайны

И тут же рядом, где уборка многолетних трав шла, редко–редко где буксовали машины. Никакой там избыточной сырости, разве только в низинках. А ведь травы эти, как и хлеба, высеяны были на пашне. Да, на пашне, но пашня, травами занятая, уже два–три года не видела плуга, не перемешивалась. И бежали по ней машины как по асфальту.

Знаю, мешала не только та сырость, что в земле копилась, но и та, что с неба лилась беспрестанно. Согласен, тяжело, очень тяжко доставался каждый центнер зерна, каждый сноп льна, каждый мешок картошки. И если какую–то часть урожая не добрали, не запаслись кормами, то есть на то причины — шли дожди.

Однако вспомним еще раз вот эти строки:

«Я слышу, как часто у нас… обвиняют то землю в бесплодии, то климат в давней и губительной для урожаев неравномерности… Я уверен, что эти причины далеко отстоят от истины… Я думаю поэтому, что дело не в небесном гневе, а скорее в нашей собственной вине», — так утверждал римский агроном и писатель Колумелла.

Мальцев, соглашаясь с этим утверждением, говорил:

— Вот и мы — и земельку нашу поругиваем, и климат виним, тогда как виноваты сами. Не в том, разумеется, виноваты, что дожди не ко времени или засуха случается, а в том, что климат данной местности зачастую не учитываем. Не учитываем его как при выборе направления для хозяйства, так и при определении структуры посевных площадей. Сеем, не соизмеряя свои возможности с природными условиями, и тем самым ставим себя в постоянную зависимость от погоды.

Признаться, на зауральской ниве, зреющей под жарким небом (там сухое лето куда привычнее дождливого), слова эти не очень затронули меня. Видимо, так всегда, — чтобы понять и осознать какое–то явление, надо увидеть это явление в критическом его проявлении. Увидеть и боль испытать. Не почувствовать, как болит душа у земледельца, когда он не в силах убрать сполна урожай, а чтобы и твоя душа заболела, чтобы боль сдавила тебя, заставила задуматься и понять слова, удивительно совпавшие с теми, что Мальцев говорил.

— Валить все грехи на погоду нечего. Хороший хозяин должен приспосабливаться к тем условиям, которые и составляют климат. А он у нас всегда был избыточно увлажненным.

Услышал я эти слова в Костромской области. И сказал их человек, которому, в случае спада производства, удобнее всего на дожди сослаться как на стихийное бедствие. Сказал первый секретарь Красносельского райкома партии Анатолий Алексеевич Смирнов. И добавил:

— Хороший хозяин, чтобы не обрекать себя на муки, не будет сеять всего понемногу, он чего–то больше посеет, чего–то меньше, а от чего–то и вовсе откажется. А посмотрите на поля наших хозяйств, чего только не сеем — почти все культуры, какие в Нечерноземье выращиваются. При такой пестрой структуре, как ни старайся, обязательно где–то да потеряешь. Не на льне, так на зерне, на картошке потеряешь или трав не доберешь.

— В такой ненастный год? — уточнил я.

— В любой, даже при хорошей погоде. Потому что ни возможности хозяйства не учитываются, ни традиции, ни климатические условия в расчет не принимаются. Распишут, сколько чего посеять, — и будь добр, выполняй этот план в гектарах…

Не учитывать погодные условия, доказал Мальцев на практике, значит действовать вслепую, сидеть за шахматной доской с завязанными глазами и играть свою до элементарности простую партию, не обращая внимания на сложную игру партнера. А партнер у земледельца — сама Природа, ее не понудишь действовать по–твоему, к тебе подлаживаясь. Если выиграть у нее хочешь, то подлаживайся к ней ты.

Просматривая и листая книги, собранные в рубленом деревенском доме, я подумал вот о чем.

Мы хорошо знаем Мальцева. Не очень хорошо, но знаем, чем велик ученый Мальцев, какие проблемы его волнуют, против чего он борется и что отстаивает. Начинаем постигать и ту философию земледелия, которую исповедует он, опираясь на диалектические законы природы. А если бы, представим такое, мы не знали его? Смогли бы потомки узнать, что в наше с вами время жил и работал талантливый ученый? Думаю, что, перелистав и перечитав книги, которые он читал с карандашом в руках, статьи и книги, которые он написал сам, потомки наши вполне могли бы представить его облик, очертить круг волновавших его проблем. И многому поучиться.

Признаюсь, до встречи с Терентием Семеновичем Мальцевым мне не доводилось проникать в мысли и чувства своих собеседников и таким вот способом — листая книги, ими прочитанные. Но никогда, ни с каким другим собеседником не оказывался я и в том неловком положении, когда вынужден был признаваться, что не читал ту или иную книгу, не знаю того или иного автора, а если и читал, то ничего не сохранил в памяти, ни одной мысли в прочитанной книге никак для себя не отметил, не перечитывал, не возвращался к ней, утешая и обманывая себя тем, что некогда.

Именно он, Терентий Семенович Мальцев, заново открыл для меня многих знакомых авторов, обратил мое внимание на те произведения, которые оставались почему–то незамеченными.

Вспоминаю свою первую встречу с Мальцевым, встречу до обидного запоздалую, но установившую добрые и прочные между нами отношения, породившие и оживленную переписку и частые встречи то на родной его земле, то в Москве. Так вот, командировка моя кончалась. К тому же надо, как говорится, и честь знать — не день, не два, а две недели сижу неотлучно с Терентием Семеновичем. Мне–то на пользу, а он, думаю, утомился: с раннего утра до темного темна нескончаемые разговоры. Говорил он, я слушал, да иногда вопросы задавал. Одно мне мешало распрощаться, — копию статьи он обещал дать: будет не будет она опубликована, а размышления его о том, как нам каждый год быть с хлебом, мне пригодятся. Однако у него остался единственный экземпляр, и он отдал его на перепечатку. Машинистка должна была к вечеру занести, но не занесла почему–то.

— Ладно, — сказал Терентий Семенович, — я утречком пораньше встану, возьму у нее и привезу в гостиницу. Заодно и с билетом на поезд помогу.

Что ж, я распрощался с интереснейшим собеседником (две недели как два дня пролетели), уехал в Шадринск, в гостиницу, чтобы переночевать, выспаться, а днем и на поезд. Решил: не видать мне статьи.

Под утро я проснулся от шума за окном. Слышу, у гостиницы остановилась машина, в гулкой предрассветной тишине хлопнула дверца. Похоже, что уазик — только у него так хлопает дверца. Подумал — Мальцев?.. Глянул на часы — нет и шести. А он, если и приедет, то не в такую же рань. Но — стук в дверь. Открываю — Терентий Семенович… С каким–то пакетом в руке. Статью, значит, привез

— Ты вчера уехал, а я все думаю: что–то еще хотел прочитать тебе, да не прочитал. Только под утро вспомнил, — почти виновато проговорил Мальцев, снимая пальто и к столу присаживаясь. Сел, придвинул к себе настольную лампу и — извлек из пакета «Письма об изучении природы» Герцена. — Вот, послушай…

Он читает, я слушаю и пытаюсь, не производя лишнего шума, одеться — не приходилось мне еще вести беседу в таком вот виде.

— А это сам почитай…

Терентий Семенович отдал мне книгу, откинулся на спинку стула. Я уже говорил, слушать он готов часами. Слушает и думает. Ему лучше думается, когда слышит голос. Мысль, давно высказанная, как бы оживает, с нее спадает налет времени, и звучит она уже в устах современника, даже собеседника, с которым можно и поспорить.

Читаю:

— «Среди всего этого явился человек, который сказал своим современникам: «Посмотрите вниз; посмотрите на эту природу, от которой вы силитесь улететь кудато; сойдите с башни, на которую взобрались и откуда ничего не видать; подойдите поближе к миру явлений — изучите его. Вы ведь не убежите из природы: она со всех сторон, и ваша мнимая власть над ней — самообольщение; природу можно покорять только ее собственными орудиями; а вы их не знаете; обуздайте же избалованный… ум ваш настолько, чтобы он занялся делом, чтоб он признал несомненное событие вас окружающей среды, чтоб он склонился пред повсюдным влиянием природы — и начинайте, проникнутые уважением и любовью, труд добросовестный».

— Это Герцен взгляды философа Бэкона излагает, — пояснил Мальцев задумчиво и тихо. И посоветовал: — Умная книга, посмотри, будет время.

— Читал, — говорю.

А он мне:

— Читать мало, вникнуть надо, изучить. Изучить, чтобы уразуметь — властвует над природой не механизированный человек, не грубая сила, а человек, овладевающий знанием общих закономерностей. Грубая сила может лишь разрушить природу, тогда как разумная власть — украсить и обогатить. Украсить и обогатить настолько, насколько человек овладел знанием ее законов.

Терентий Семенович оделся, уходить собрался.

— И все же жаль, без вашей статьи уезжаю, — вырвалось у меня.

— Да привез же я! — ответил он. И извлек ее из того же пакета, перепечатанную и подписанную. Это его размышления о планировании, агротехнике и урожае, или точнее, как хозяйствовать, чтобы каждый год быть с хлебом.

Я проводил Терентия Семеновича до машины.

— Домой сейчас?

— Нет, в лесхоз надо заехать, березовых дровишек выписать. Добрые хозяева с лета запасаются, а я вот до зимы дооткладывался.

И уехал Вечером ему выступать (попросили) в комсомольско–молодежном клубе «Родная земля». Завтра — перед студентами в педагогическом институте по случаю какого–то юбилея (письмо прислали и звонили несколько раз). Потом в местную школу приглашали заглянуть, с учениками побеседовать. Потом еще и еще куда–то, на какие–то встречи, беседы, юбилеи.

А сейчас за дровишками поехал, потому что летом не успел запастись. (летом ему некогда. Он за всю свою жизнь ни разу и в отпуске–то не был, ни на каких курортах не отдыхал). Привезет дрова, отложит книги и рукописи, облачится в стариковские теплые валенки выше колен, в долгополое изношенное пальто, наденет шапку — одно ухо торчком, будет дрова колоть и в поленницы у стены складывать. Отсюда по одной–две охапки он будет в избу носить, но дровишки эти, не успев просохнуть, будут шипеть в печи и чадить.

Уехал Терентий Семенович, и мне тоскливо–тоскливо сделалось, будто с отцом своим я расстался. Будто я, здоровый человек, способный и дров наколоть, и многие другие работы поделать, не сделал ничего. Ни я не сделал, ни сельские школьники, ни члены молодежного клуба, ни районные руководители, которые чуть не каждый день с разными просьбами к нему обращаются.

Все мы охотно приглашаем его в гости, любим его и аплодируем ему. Получаем от него все, что нам хочется получить И ни на минуту не задумываемся, что отвлекаем его от дела, от заботы «о сохранении всей возделываемой площади земли в состоянии постоянной пригодности для будущих возрастающих потребностей».

Однако не то плохо, что приглашаем его всюду — такое внимание человеку тоже нужно. Плохо другое… До поездки в деревню Мальцево я думал: там каждый школьник наверняка юный опытник, увлеченный исследователь природы. Там от мала до велика живут какой–то особой жизнью — ведь они (позавидовать можно!) живут рядом с человеком, имя которого, дела которого войдут в золотой фонд нации и государства нашего, войдут в историю развития отечественного земледелия.

Но походил я по деревне, в школу заглянул — и поразился: ну никакого, ни малейшего интереса к деятельности своего великого земляка. Не принимают никакого участия ни на опытных делянках, где новые пшеницы Мальцевы выхаживают, ни на селекционной станции не бывают (за исключением редких экскурсий). Даже на пришкольном участке не ведут никакой опытной работы.

Поразительно: школа, из окон которой виден и дом Мальцева, и опытная станция, не имеет никаких связующих нитей ни с этим домом, ни со станцией. Великое, свершаясь рядом, не вызывает никакого отклика в юных душах. Не спрашивайте у школьников (взрослые тоже не скажут), чем велик ученый Мальцев. Они знают только прославленного колхозника Мальцева, с которым каждый день (каждый день!) на деревенской улице встречаются. Но им и в голову не приходит, что даже одной такой встречи достаточно, чтобы вся жизнь обрела какой–то иной смысл, чтобы когда–нибудь с полным правом мог сказать: истины искать, природу исследовать я учился у Терентия Семеновича Мальцева…

Однако не за этим ли едут и едут к нему школьники издалека? Подойдут к дому, стоят и робко ждут, не решаясь взяться за железную щеколду, чтобы калитку открыть и во двор заглянуть. Увидит их Терентий Семенович, выйдет, не принаряживаясь, за калитку, сядет вместе с ребятишками на бревнышки перед домом. — патриарх наш и юное племя, — и потечет неспешная беседа, беседа всегда вполне серьезная, но и доступная ребятам. Умеет Мальцев говорить на волнующие его темы и с учеными, и со школьниками. На самые неожиданные вопросы отвечает.

— Дедушка Терентий Семенович, а вам трудно работать? — спросила его одна из маленьких школьниц, приехавших всем классом «в гости к дедушке Мальцеву».

Подобный вопрос, показалось мне, застал великого российского земледельца врасплох. Терентий Семенович развел руки, улыбнулся, погладил девочку по голове, потом сказал:

— Как и тебе учиться. Если лень одолеет или уроки запустишь, то трудно. Правда?.. Вот. А когда себе не даешь поблажки, то ничего, все получается, все ладится — и человеку тогда легко и весело, любое трудное дело тогда не в тягость…

Слушал я его и ждал, что он в подтверждение приведет вот эти слова Садриддина Айни: «Если б лентяи знали, как работа, утомляя тело, веселит душу!» Нет, не привел, хоть и зачитывал мне их совсем недавно. Не любит он подкреплять слова свои цитатами, не любит украшать себя чужими мыслями.

Не сказал, умолчал и о том, что за всю свою жизнь он ни разу не попросился в отпуск, чтобы отдохнуть от трудного своего дела. Ни разу не отпустило оно его на какой–нибудь ближний или дальний курорт, хотя путевку ему конечно же дали бы в любое время.

В одну из встреч с Мальцевым я при каждом удобном случае напоминал ему о статье, которую он готовил для журнала. Знал, что она давно написана, но что–то в ней еще не нравилось ему, и поэтому держал, не давал ее, но и доработать не торопился. Терентий Семенович выслушивал меня, но отмалчивался, а потом признался:

— Мне всегда больше хотелось самому учиться, а не других учить. Сейчас, как ни странно, это желание и вовсе одолевает меня. Наверно, упущенное наверстать хочется. Ведь я много еще не знаю, а знать хочется. Хочется ответ в книгах найти, мнение умного человека услышать. — И добавил: — Разве мало над тем мы сегодня задумываемся?..

Каждую свободную минуту Мальцев берет в руки книгу. Берет с надеждой отыскать в творениях мыслителей «вечных истин, сокрытых в массе заблуждений».

Думается мне, так он смотрит и на природу — как на великую книгу. Она раскрыта перед каждым человеком, но прочитать, понять ее дано лишь пытливым, жаждущим истин, как бы ни были они от нас скрыты.

В сочинениях Писарева, к которым Мальцев обращается особенно часто, есть вот какие строчки, они подчеркнуты:

«Польза, которую я приношу обществу, а следовательно, и самому себе, будет тем значительнее, чем успешнее идет моя работа; а работа моя пойдет тем успешнее, чем основательнее я изучил свое ремесло. Общество видит и ценит результат моей работы, и если результат оказывается хорошим, то общество заключает, что я знаю хорошо свое ремесло, и называет меня образованным специалистом».

Общество давно признало Терентия Семеновича Мальцева, «самоуком» дошедшего до вершин научных знаний. Признало образованным специалистом, присвоив ему высокое звание почетного академика.

Это он, Мальцев, обнаружил философское содержание объективных законов земледелия. Именно Мальцев, опираясь на материалистическое учение, вооружившись диалектическим методом исследования природы, «вывел теорию и практику из длительного застоя», — так четверть века назад в один голос оценили его вклад в сельскохозяйственную науку и практику ученые. Это он на практике отверг и разрушил теорию убывающего плодородия, возведенную в закон природы. Доказав, что в природе такого закона не существует, он обосновал исторический закон возрастающего плодородия почвы и научился управлять им — разработал систему земледелия, при которой человек способен сохранять землю в постоянной пригодности для возрастающих потребностей, чтобы держава наша, народ наш всегда были с хлебом.

Иван Емельянович Филоненко

ЗЕМНЫЕ НАШИ ЗАБОТЫ

М., «Советский писатель», 1983, 304 стр.

План выпуска 1983 г. № 96.

Редактор А. Л. Никитин

Худож. редактор Е. Ф. Капустин

Техн. редактор Н. Н. Талько

Корректор В. Е. Бораненкова

ИБ № 3448

Сдано в набор 17.08.82. Подписано к печати 20.01.83. А 06521.

Формат 84Х 108У 1/32. Бумага тип. № 1. Литературная гарнитура. Высокая печать.

Усл. печ. л. 15,96. Уч. — изд. л. 16,68. Тираж 30000 экз. Заказ № 10043.

Цена 1 р. 10 к.

Издательство «Советский писатель», 121069, Москва, ул. Воровского, 11.

Типография издательства «Коммунист», 410002, Саратов, ул. Волжская, 28.

Content

Филоненко Иван Емельянович Земные наши заботы

Иван Филоненко ЗЕМНЫЕ НАШИ ЗАБОТЫ Встречи и размышления

Я С ПОКЛОНОМ К ТЕБЕ… (Вместо предисловия)

1. ОТКРОВЕННЫЙ РАЗГОВОР С ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ

2. И МАЛЫМ ДЕТЯМ ЗАБОТА

3. ГЕНЕРАЛЬСКАЯ ДОЛЖНОСТЬ

4. ПЛАН РАЗВИТИЯ

5. НИ В СЕЛЕ СЕЛИФАН…

6. ПО КОСОГОРУ, ПО БЫВШЕМУ ПОДВОРЬЮ…

7. БЫЛА ДЕРЕВНЯ НАД РЕКОЙ…

ПО МЕЩЕРЕ

ОШИБКИ ПОВЕДЕНИЯ

ФИЛОСОФИЯ ЗЕМЛЕДЕЛИЯ