Джейкобс Уильям Уаймарк

Сватовство шкипера. Рассказы

В. В. Джекобс

Сватовство шкипера. Рассказы

Собрание сочинений в 2-х томах. Том 3 (дополнительный)

Издание второе, исправленное и дополненное

Сватовство шкипера

(роман)

ГЛАВА I

На шхуне "Чайка", принадлежавшей капитану Вильсону, только что закончилась в Нортфлите погрузка цемента для Бритльси. Каждый вершок в трюме был загружен. Цементная пыль придавала бородатым лицам моряков свирепый вид, что совершенно не соответствовало их настроению, и эта же пыль в виде заправки примешалась к многочисленным составным частям вкусного паштета, жарившегося к обеду. Когда вымыли палубу, и шхуна снова стала чистенькой и нарядной, штурман подумал о собственном туалете. Стояло жаркое майское утро, и к разгоряченному добродушному лицу штурмана прилипли крупинки цемента, забившиеся в усы, в бороду и в волосы. Юнга принес деревянную чашку с теплой водой и положил рядом на поручни кусок желтого мыла и полотенце. Штурман с довольной улыбкой следил за приготовлениями, потом снял рубаху, подпоясался подтяжками и старательно, с шумом и плеском начал мыться. Трижды сменил воду благодетельный дух — кстати, находившийся в том возрасте, когда не особенно заботятся о собственной чистоте, пока штурман не был вполне удовлетворен. Докрасна натерев лицо и шею полотенцем, он спустился в свою каюту, чтобы переодеться. Он вернулся на палубу, пообедав в одиночестве: шкипера не было на борту. Команда тоже отобедала, и матросы лениво курили.

Штурман набил трубку и молча курил.

— Я поставил капитанский обед в духовую, сэр, — проговорил повар, высовывая голову из камбуза.

— Ладно, — ответил штурман.

— Странно, куда это капитан девался в такое время, — продолжал повар, не обращаясь ни к кому, но искоса поглядывая на штурмана.

— Да, странновато, — подтвердил штурман, бывший, очевидно, в добродушном настроении.

Повар вышел из кухни и, вытирая мокрые руки о грязные парусиновые штаны, подошел поближе и растерянно поглядел на берег.

— Он самый лучший шкипер, с каким я когда-либо плавал, — медленно проговорил он. — Не заметили ли вы, сэр, что он что-то расстроен в нынешний рейс? Я ему говорю, когда он собрался на берег, что у нас нынче к обеду паштет, а он говорит: "Ладно, Джо", да таким голосом, как будто я сказал "картошка" или "вареное мясо", или "хорошая погода", сэр!

Штурман покачал головой, выпустил огромный клуб дыма и лениво следил за его исчезновением.

— Мне в голову приходит: не насчет ли нового груза он старается, — проговорил толстый старый моряк, подошедший к повару. — Поглядите, до чего он стал наряжаться. Капитан парохода — и то похуже будет!

— Куда там, капитану парохода, Сэм, — подтвердил третий матрос, который подошел поближе, ободренный мирным видом штурмана. — Не думаю, чтобы он за новым грузом ходил. Цемент хорошо оплачивается.

— Он не насчет груза… — послышался тонкий, но уверенный голос.

— Ты убирайся, — проворчал старый Сэм, — Мальчишка, а вмешиваешься в разговор старших. Еще чего не хватало!

— Куда же мне убираться? Я на судне везде могу быть, — захорохорился юнец.

Матросы только было двинулись к нему, но поздно! Дремлющее чувство дисциплины проснулось в штурмане, и он вскочил, разъяренный.

— Ах, вы!.. — крикнул он. — Посмотри, пожалуйста, на эту чертову команду — все как один человек тут! Пожалуйте в кают-компанию, джентльмены, не угодно ли вам рюмочку коньяку да по сигаре. Весь сброд с кубрика расселся тут и сплетничает о шкипере, как кучка прачек. И курят еще, черт их дери, курят! Нет, когда шкипер вернется, пусть поищет себе новую команду или нового штурмана. С меня хватит. Порядки, как на барже! Юнга — единственный настоящий моряк из вас всех. — Он свирепо зашагал взад и вперед по палубе.

Повар исчез в камбузе, а два матроса засуетились у бака. Маленький виновник всей этой бури, вовсе не желавший попасть в нее сам, спрятал свою трубку в карман и стал оглядываться, не найдется ли работы.

— Иди сюда! — строго приказал штурман. Мальчик подошел. — Что это ты сейчас сказал насчет нашего шкипера?

— Я сказал, что он не из-за груза ходит на берег, — ответил Генри.

— Много ты знаешь! — отрезал штурман. Генри почесал ногу, но промолчал.

— Много ты знаешь! — повторил штурман совсем безнадежным тоном. Генри почесал другую ногу.

— Чтобы я больше не слышал твоей болтовни о делах твоего начальства, — сурово проговорил штурман. — Слышишь?

— Есть, сэр, — смиренно ответил юнга. — Конечно, это не мое дело…

— Что не твое дело? — небрежно спросил штурман.

— Шкиперские дела…

Штурман отвернулся взбешенный, и, услышав заглушённый гогот из кухни, подошел туда и смотрел прямо повару в глаза минут пять. За этот короткий промежуток времени он успел открыть, что кухня была самой грязной дырой под солнцем, а повар — грязнейшим из существ, когда-либо готовивших еду. Поделившись своими открытиями с поваром и доведя его до полнейшего отупения, штурман отошел и снова напустился на матросов. Когда они отвечали, он ругал их за нахальство, когда молчали — за тупоумие; наконец, одержав над ними полную победу, сошел вниз, а рассерженные матросы, убедившись, что он не вернется, обрушились на Генри.

— Будь ты моим сыном, — проговорил Сэм, тяжело дыша, — я бы тебя лупил до бесчувствия.

— Будь я вашим сыном, я бы утопился, — весьма резонно ответил Генри.

Отец Генри неоднократно имел возможность убедиться, что Генри был достойным сыном своей мамаши, а мамаша обладала язычком, который славился не только во всем Уэппинге, но даже пользовался известностью в отдаленном Лаймхаузе.

— Нечего искать дисциплины на судне, где шкипер не позволяет пальцем тронуть юнгу, — сумрачно заметил Дик. — И для малого это плохо.

— Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, ребята, — обидно-покровительственным тоном проговорил Генри. — Я прекрасно сумею сам о себе позаботиться. Вы видели разве когда-нибудь, чтобы я пришел с берега такой пьяный, что пытался бы, влезть в трюм, не открыв люка? Разве это я купил пачку фальшивых билетов? Разве это я?..

— Нет, вы только послушайте, — и Сэм побагровел от гнева. — Пусть меня повесят, но я его…

— А не ты, так я ему покажу! — зарычал Дик, для которого фальшивые билеты были больным местом.

— Юнга! — заорал штурман, высунувшись из кают-компании.

— Иду, сэр! — и Генри вежливо откланялся. — Извините. Я, к сожалению, не могу больше остаться с вами. Нам со штурманом надо кое о чем побеседовать.

— Придется мне уходить на другое судно, — проговорил Дик вслед маленькой юркой фигурке, сбегавшей по трапу в кают-компанию. — Я никогда еще не был на судне, где юнга делает все, что ему вздумается.

Сэм покачал головой и вздохнул.

— А ведь, кроме этого, на судне все так идет, что лучше и желать нечего.

— Что с ним будет, когда он вырастет? — Дик даже растерялся при мысли о всех возможностях.

— Нехорошо по отношению к мальчику так его распускать. Ведь одна добрая порка в неделю и ему принесла бы пользу, да и нам, пожалуй, тоже.

Генри спустился в каюту и ждал, что скажет штурман.

— Где шкипер? — спросил тот, прямо приступая к делу.

Генри обернулся и взглянул на маленькие стенные часы.

— Ходит взад вперед по улице в Гревзенде, — ответил он предупредительно.

— Ты, кажется, стал ясновидящим, — покраснев, проговорил штурман. — А зачем он там ходит?

— Чтобы увидеть, как она выйдет.

Штурман, очевидно, с трудом сдерживался.

— А что он сделает, когда она выйдет? — спросил он.

— Ничего, — убежденно сказал "ясновидящий". — А чего вы ищете? — беспокойно спросил он, видя, что штурман встал с сундука и, подняв крышку, роется в нем.

— Веревку, — прозвучал ответ.

— Ну, зачем же вы меня спрашивали? — слезливо заторопился Генри. — Ведь я сказал правду! Он ничего не сделает. Он никогда ничего не делает, а только глядит.

— Ты что хочешь сказать, будто ты меня не морочишь? — крикнул штурман и схватил Генри за шиворот.

— Идите, посмотрите сами, — сказал Генри.

Штурман выпустил его и растерянно уставился на мальчишку, припомнив внезапно тысячу странностей, которые он подметил в шкипере.

— Иди, приведи себя в порядок — строго приказал он. — И помни: если окажется, что ты меня дурачишь, я с тебя шкуру сдеру.

Юнга не заставил себя просить. Он вылетел на палубу и, не обращая внимания на издевательства матросов, начал мыться и одеваться с тщательностью, какой у него никогда в жизни никто не подмечал.

— Что случилось, паренек? — спросил повар, которого любопытство так и разбирало.

— О чем вы говорите? — с достоинством спросил Генри.

— Да вот… моешься и всякое такое… — простодушно сказал повар.

— А ты разве никогда не моешься, грязная свинья? — деликатно спросил Генри. — Ты, наверно, думаешь, что твоя стряпня тебя делает чистеньким?

Повар сжал кулаки и, не замечая плагиата, пробурчал что-то насчет того, что пусть его повесят, но…

— Мы со штурманом выйдем прогуляться, Сэм, — заметил юнга, натягивая фуфайку. — Пожалуйста, будьте повнимательней и не балуйтесь тут. Ты можешь помочь вот ему чистить сковороды, если тебе нечего делать. Только не слоняйся без дела.

Появление штурмана помешало Сэму выразиться по-настоящему, и он, вместе с остальными, молча смотрел, как те двое сошли на берег. Видно было, что Генри шел, гордо подняв голову. Но относилась ли его гордость к спутнику или к собственной умытой персоне, — нельзя было разобрать.

— Полегче!.. Иди тише, — пропыхтел штурман, вытирая раскрасневшееся лицо платком. — Куда ты так несешься?

— Если мы не поспешим, мы можем опоздать, — возразил Генри, — и вы будете говорить, что я все врал.

Штурман больше не возражал, и они продолжали быстро шагать, пока не дошли до маленькой тихой улицы на окраине Гревзенда.

— Вот и он! — и Генри торжествующе указал на фигуру мужчины, медленно прогуливавшегося в конце улички. — Она там в школе, учительницей, что ли. Вот они выходят.

Из домика в отдаленном конце улицы показалась маленькая девочка с книжками и связкой нот, а за ней высыпали другие девчушки, разбегавшиеся попарно и по трое в разные стороны.

— Есть хорошенькие, — заметил Генри, одобрительно поглядывая на проходивших девочек. — А вот и она идет! Не могу сказать, чтобы лично мне она была очень по вкусу.

Штурман с большим интересом разглядывал приближавшуюся барышню. Он увидел хорошенькую девушку, с милыми серыми глазами, ярким румянцем, вызванным, может быть, шкипером "Чайки", который на почтительном расстоянии следовал за ней и старался изо всех сил скрыть свое смущение при виде неожиданно появившихся моряков.

— Алло, Джим, — небрежно проговорил он.

— Алло! — с деланным удивлением сказал штурман. — Кто бы мог подумать, что вы окажетесь здесь!

Шкипер, не удостаивая ответом это лицемерие, пристально глядел на Генри, пока с приветливо ухмылявшегося лица мальчика совершенно не стерлась улыбка.

— А я тут гуляю потихоньку, — медленно проговорил шкипер, обращаясь к штурману.

— Ну, до свиданья, — пробормотал тот.

Шкипер кивнул головой, повернулся и продолжал свою "тихую прогулку" в таком темпе, что штурману стало жарко от одного его вида.

— Ему придется приналечь, чтоб догнать ее, — глубокомысленно заметил штурман.

— Он ее не догонит, — сказал Генри. — Он никогда ее не обгоняет. А если и обгонит, так только пройдет да глянет на нее одним глазком. Вечером он пишет ей письма и никогда их не посылает.

— А ты почем знаешь?

— Потому что я заглядывал ему через плечо вечером, когда ставил посуду в шкаф.

Штурман остановился и пристально посмотрел на своего юного, но подающего большие надежды спутника.

— Пожалуй, ты и через мое плечо иногда заглядываешь? — спросил он.

— Да вы никогда никому, кроме своей жены, не пишете, — небрежно заметил Генри. — Вот только еще иногда своей матушке. По крайней мере, я других писем не видел.

— Ты скверно кончишь, дорогой мой, — глухо проговорил штурман. — Скверно, очень скверно…

— Просто не пойму, куда он их девает, — продолжал Генри, не задумываясь над своим мрачным будущим. — Ей он их не дает. Наверно, у него не хватает смелости. Ух, до чего жарко!..

Они снова спустились к реке, и штурман нерешительно задержался у дверей маленькой пивной, приоткрытая дверь и посыпанный песком пол приглашали прохожего зайти.

— Ты бы справился с бутылкой джинджера?[1] — спросил штурман, поддавшись соблазну.

— Нет, — коротко ответил Генри. — не справлюсь. Я уж лучше выпью то же, что вы для себя заказали.

Штурман улыбнулся, вошел первым, заказал "освежающего" на двоих и подмигнул хозяину пивной, когда этот весельчак налил полпинты пива в квартовую кружку и подал Генри.

— Вы бы сдули пену, сэр, — заметил трактирщик, когда Генри, мрачно заглянув в кружку, кивнул штурману и погрузил свое маленькое лицо в оловянную махину. — Ведь иначе у вас все усы будут в пене.

Мальчик поднял лицо и, вытирая губы рукой, пристально посмотрел на обидчика.

— Если только усы от этого не станут рыжими, ничего! — спокойно ответил он. — А потом, едва ли от этих помоев может что-либо статься…

Он быстро вышел, и штурман за ним. Хозяин так и остался стоять, вытирая одной рукой прилавок, а другой машинально поглаживая свои рыжие усы.

И пока он придумывал подходящий ответ, те двое уже окончательно скрылись из виду.

ГЛАВА II

Шкиперу Вильсону было жарко и от быстрой ходьбы и от злости. Он продолжал погоню, но те несколько минут, которые он потратил на милую болтовню со своим помощником, оказались для него роковыми. Он и прежде часто отмечал с большим сожалением быстроту походки своей "жертвы", особенно в те минуты, когда он почти набирался храбрости, чтобы заговорить. Сегодня он только успел увидеть, как она исчезла в палисаднике маленького домика, и как-будто нарочно изо всей силы застучала в дверь. Она скрылась в доме в тот момент, когда он подошел к калитке.

— Черт подери штурмана! — пробурчал шкипер. — И юнгу, — добавил он, очевидно, желая быть вполне беспристрастным.

Он бесцельно и медленно пошел вперед. Дома кончились. Дорога переходила в лужайку с тенистыми деревьями, окруженную терновыми изгородями. Шкипер прошел несколько шагов вдоль изгороди, нервно ощупал какую-то записку в кармане куртки и остановился.

— Я должен ее увидеть и поговорить с ней, — пробормотал он. — Иду!

Медленно он вернулся к дому, с бьющимся сердцем, со стесненным дыханием подошел к двери и чуть слышно, так сказать, шепотом, постучал. Стук был настолько слабый, что, прождав довольно долго, шкипер решил, что его не услышали, и снова поднял колотушку. Но дверь внезапно открылась, и колотушка, выскользнув из его пальцев, с такой силой грохнулась о доску, что он сам испугался.

Пожилая седоволосая женщина в эту минуту открывала дверь. Она вздрогнула и вопросительно посмотрела на моряка.

— Капитан Джексон дома? — спросил тот, совершенно растерявшись от удара колотушки.

— Кто? — переспросила старушка.

— Капитан Джексон, — повторил моряк, покраснев.

— Здесь такого нет, — ответила женщина. — А вы уверены, что вам нужен именно капитан Джексон?

— Н-нет… я… я не совсем уверен, — откровенно ответил друг Джексона.

Старая женщина пристально посмотрела на него.

— Не зайдете ли вы? — медленно спросила она и, не дав ему опомниться, прошла вперед в комнаты.

Шкипер последовал за ней, чувствуя себя лисой, приглашенной в курятник. В дверях он остановился и смущенно уставился на молодую девушку, поднявшуюся ему навстречу.

— Этот господин спрашивает какого-то капитана Джексона, — проговорила старушка, обращаясь к девушке. — Я думала… он… он не вполне уверен, Джексон ли… Может быть, он принес какие-нибудь известия, — неожиданно заключила она.

— Не думаю, мама, — сказала девушка, глядя на предприимчивого мореплавателя далеко не благосклонно. — Здесь нет никакого капитана Джексона, сэр!

— А вы давно его ищете? — спросила мать.

— Много лет, — сказал шкипер, не задумываясь.

Старушка сочувственно вздохнула.

— Не присядете ли? — попросила она.

— Благодарю вас, — и шкипер уселся на кончик дивана.

— Вы вполне уверены, что такова его фамилия? — холодно спросила девушка.

— Как будто вроде Джексона, — пробормотал навязчивый посетитель робким, тихим голосом. — Может быть, Блексон или даже Спексон. Ручаться не могу…

Старая женщина поднесла руку ко лбу.

— Может быть, вы принесли весточку о моем бедном муже? — сказала она наконец. — Мы потеряли его несколько лет назад, и когда вы спросили о моряке, я подумала, может вы что-нибудь знаете…

— Ах, мама, этот господин ищет совсем другого человека, — сказала девушка. — Ты только мешаешь ему идти искать капитана Джексона.

— Если он искал его столько лет, — мягко возразила старушка, — то какие-нибудь несколько минут ничего не изменят.

— Ну, конечно! — Вильсон тщетно старался придать своему голосу твердость. — Когда вы говорите "потеряли", сударыня, вы подразумеваете, что он пропал без вести?

— Вот уже пять лет, — и старушка сложила руки на коленях. — Как давно вы ищете капитана Джексона, сэр?

— Семь лет, — сказал шкипер, сам удивляясь своему спокойствию.

— И вы, конечно, не потеряли надежды?

— Пока буду жив, не потеряю, — ответил шкипер, пристально разглядывая ковер.

— Вот и я так, — энергично подтвердила старушка. — А какой неожиданностью будет, когда вы его, наконец, встретите!

— Для них обоих, — добавила девушка.

— Пять лет исполнилось в мае — 20 мая, — продолжала старушка, — с тех пор, как я в последний раз видела моего бедного мужа. Он…

— Этому джентльмену совершенно неинтересно слушать все это, мама, — вмешалась девушка.

— Наоборот, очень интересно, сударыня, — смело возразил шкипер. — А, кроме того, когда я буду искать бедного Джексона, я могу случайно встретить, и другого.

— Ах, кто знает, кто знает! — вздохнула старушка. — Один человек уже ищет его, — мистер Гловер, будущий муж моей дочери.

Наступила долгая пауза. Наконец, шкипер, собрав весь свой запас вежливости и христианской кротости, проговорил медленно:

— Надо надеяться, что он его найдет.

— Все, что в человеческих силах, он делает, — продолжала старушка. — Он по профессии коммивояжер и много разъезжает по делам.

— А вы пробовали давать объявления? — спросил шкипер, мужественно стараясь поддержать в себе бескорыстный интерес.

Старушка покачала головой и нерешительно взглянула на дочь.

— Это бесполезно, — тихо проговорила она, — это совершенно бесполезно.

— Конечно, я никоим образом не желаю вмешиваться в ваши дела, — сказал Вильсон. — Но я в течение года бываю во многих портах, и если вы думаете, что я могу быть чем-нибудь полезен в ваших поисках, я был бы очень рад, очень счастлив принять в этом участие, если вы мне только укажете, кого искать.

Старушка явно колебалась, как будто и желая и боясь открыть какую-то тайну.

— Видите ли, мы его потеряли при довольно странных обстоятельствах, — сказала она, снова нерешительно поглядывая на дочь. — Он…

— Я совершенно не хочу вмешиваться в это, сударыня, — мягко прервал шкипер.

— Не имеет смысла давать объявления, — вдруг произнес звонкий голос девушки, — потому что мой отец не умеет ни читать, ни писать. Очень вспыльчивый и резкий человек, он пять лет тому назад ударом свалил с ног одного человека и думал, что убил его. С тех пор мы о нем ничего не знаем.

— Он, наверно, был очень сильный, — заметил шкипер.

— У него что-то было в руке, — и девушка низко опустила голову над шитьем. — Но он вовсе не убил человека. Тот через два дня уже встал на работу и совершенно даже не сердится на отца.

— Он может находиться где угодно, — заметил шкипер, как будто обдумывая что-то.

— Наверно, он там, где есть корабли, — проговорила старушка. — Я уверена в этом. Видите ли, он сам много лет был капитаном шхуны, так что он, во-первых, просто не мог бы жить вдали от воды; а во-вторых, он только там и может заработать себе на пропитание, если он не ушел в море, чего я не думаю.

— Торговые рейсы, вероятно? — спросил шкипер, глядя на изображение нескольких маленьких суденышек, плававших по морю.

Старушка утвердительно кивнула головой.

— Это его суда, — подтвердила она, следуя за взглядом шкипера. — Вот только никто из художников не мог ему угодить; он был недоволен облаками. Наверно, в Англии не найти человека, которому труднее было бы угодить по части облаков.

— А как он выглядел? — спросил Вильсон.

— Я достану вам его портрет, — поспешно сказала старушка, вставая и выходя из комнаты.

Девушка у окна с горшками герани прилежно шила. Шкипер, желая показать, что чувствует себя совсем свободно, три раза тихонько кашлянул и уже совсем было собрался что-то сказать насчет погоды, но она отвернулась к окну и совершенно погрузилась в рассматривание чего-то на улице. Шкипер снова уставился на облака и смотрел на них даже с большим неудовольствием, чем сам пропавший хозяин.

— Этот снимок сделан как раз перед его исчезновением, — сказала старушка, входя в комнату и протягивая Вильсону фотографию. — Можете его оставить у себя.

Шкипер пристально посмотрел на портрет крепкого бородатого старика, лет шестидесяти, потом аккуратно спрятал карточку во внутренний карман и встал.

— А если я случайно натолкнусь на него, — медленно проговорил он, — как его фамилия?

— Гиссинг, — сказала старушка, — капитан Гиссинг. Если вы встретите его и скажете, что ему нечего бояться и что его жена и дочь Эннис просто умирают с тоски по нем, я буду вам бесконечно благодарна.

— Я сделаю все, что могу! — горячо воскликнул шкипер. — До свиданья!

Он пожал руку старушке и, вытянув руки по швам, нерешительно взглянул на Эннис.

— Когда вы будете в Гревзенде, капитан, мы будем рады видеть вас у себя и знать, как вы поживаете, — сказала она, открывая дверь.

Шкипер поблагодарил. Задержавшись у калитки, он украдкой взглянул на окно. Но девушка снова склонилась над шитьем, и он быстро пошел прочь.

Пока он попал на корабль и уселся за поздний обед, волнуясь и радуясь, что может что-то сделать для мисс Гиссинг, он совершенно забыл, что она обручена с другим человеком. Но когда он вспомнил об этом, он отодвинул тарелку, сжал руками голову и погрузился в глубокую меланхолию. Он вынул фотографию из кармана и пристально стал разглядывать ее, ища сходства между отцом и дочерью. Сходство было.

— Нравится вам ЭТОТ человек? — спросил шкипер, передавая портрет штурману, с любопытством смотревшему на него.

— Это ваш друг? — осторожно спросил штурман.

— Нет.

— Ну, откровенно говоря, он мне не особенно нравится, — ответил штурман. — Откуда это у вас?

— Мне дали, — сказал шкипер. — Он пропал без вести, и я должен найти его, если удастся. И вы тоже смотрите в оба.

— А где вы будете его искать?

— Всюду, — ответил шкипер. — Мне сказали, что он, вероятно, находится в каком-либо портовом городе. Если вы тоже будете искать его, я сочту, это за особое одолжение.

— Конечно, я постараюсь, — ответил штурман. — А чем он занимается?

— Не знаю, — сказал шкипер. — Но он уже пять лет, как пропал без вести, и я обещал сделать все возможное, чтоб найти его.

— Наверно, его друзья беспокоятся? — спросил штурман.

— Да.

— Я всегда полагал, что женщины гораздо больше волнуются в таких случаях, чем мужчины, — продолжал штурман.

— Ближе принимают к сердцу, — заметил шкипер.

— Лицо как будто не дурное, если его разглядеть получше. — И штурман, совершенно сбитый с толку, еще пристальней вгляделся в портрет. — Мне кажется, что где-то я видел кого-то очень похожего, — барышню, как будто, — но только не помню, где именно.

— Наверно, женщину с бородой, на ярмарке, — отрезал шкипер.

Разговор был прерван появлением Генри, который, увидев карточку в руках у штурмана, тотчас же особенно аккуратно стал ставить масло в шкаф. Скосив глаза, он увидел, что штурман держит карточку кверху ногами, и сразу сообразил, как это может ему пригодиться. Поэтому он чинно смотрел в сторону, убирая со стола, но мысленно занес штурману в дебет его странное поведение.

— Юнга! — позвал внезапно капитан.

— Есть, сэр! — с готовностью отозвался Генри.

— Ты, кажется, сообразительный малый, — сказал шкипер. — Возьми-ка вон ту карточку.

Генри просиял. Он иронически глянул на штурмана, взял у него карточку и внимательно выслушал те же инструкции, какие были даны штурману.

— Можешь отнести карточку на бак и показать всей команде, — закончил капитан.

— Команде? — удивленно повторил Генри.

— Да, команде. Разве я недостаточно ясно сказал? — удивился шкипер.

— Очень ясно, сэр, — подтвердил Генри. — Но ведь они только запутают дело. Подумайте: толстый Сэм, и кок, и Дик!

— Делай, что тебе говорят! — раздраженно сказал шкипер.

— Есть, сэр! Но только они ко мне начнут приставать со всякими вопросами: кто он, да зачем он вам понадобился?

— Ты покажи им карточку и скажи, что первый, кто его найдет, получит от меня два соверена.

Юнга взял карточку, еще раз пристально разглядел ее и, мысленно решив взять приз в этой игре, отнес портрет в кубрик. Толстый Сэм объявил, что видел этого человека дня два тому назад в Попларе; повар знал его в лицо лучше, чем собственную мать, а Дик уже много лет как был знаком с одним из самых старых и уважаемых обывателей Плимута. Генри вернулся к шкиперу, сообщил ему все это и робко предложил, не поискать ли сначала в Гревзенде.

В полночь подняли якорь и медленно пошли вниз по реке. Гревзенд совсем затих, и на спящих улицах мерцали светлые точки фонарей. "Чайка" медленно прошла мимо. Большой пароход впереди подал предупредительный сигнал лоцманской лодке и, замедлив ход, когда маленькое суденышко скользнуло от берега навстречу ему, на некоторое время рассеял меланхолию шкипера, задев за бушприт "Чайки". Пока шкипер справился окончательно с бедой и выпил чашку горячего кофе, Гревзенд исчез за поворотом, и добровольные поиски могли начаться!

ГЛАВА III

До Бритльси шли четыре дня, и все эти дни шкипер, погруженный в тихую грусть, всю работу предоставил штурману. От этого меланхолия охватила всех остальных. А когда энергичный штурман конфисковал концертино толстого Сэма, на баке часто стали раздаваться по его адресу нелестные замечания, — конечно, когда его не было поблизости.

В сумерки "Чайка" вошла в устье небольшой реки, на которой стоит старинный городок Бритльси. Дневная работа была закончена. Несколько рыбаков с трубками в зубах прохаживались по набережной, а из маленькой таверны доносились шумные крики, каким-то таинственным образом напоминавшие команде о том, что на неё была возложена обязанность искать капитана Гиссинга. Даже самые решительные из матросов не думали, что найдут его тотчас же, и именно в этом кабаке. Но Сэм сказал, что чем раньше начать поиски, тем лучше. И, кроме того, кто знает: может быть, он тут-то и сидит и ждет, чтобы его отыскали?

Немного погодя, они сошли на берег, но в первом кабаке их поиски были безуспешны. Нашли они там только весьма вспыльчивого старика, который, рассерженный пытливыми взглядами повара, резко спросил его, не потерял ли он что-нибудь, а если он, т. е. повар, что-либо потерял и полагает, что старик сидит на потерянном, то не будет ли он добр прямо так и сказать. Повар, ответив подобающим образом, вместе с остальными двинулся вдоль набережной к следующей таверне. Здесь им еще меньше понравилось, и Дик объявил, что пиво тут хуже, чем в первой, и что никто из обитателей города не станет тут тратить деньги. Поэтому они направились еще дальше. Но не успели они закончить и половину своих исследований, как пивные закрылись.

— Настоящий роман, — глухо проговорил Сэм, когда его вытолкнули из последнего кабака и за его спиной безнадежно прогромыхал болт. — Куда же теперь?

— Назад на корабль, — ответил Дик. — Пошли!

— Н-не п-пойду, пока не н-найду его, — торжественно проговорил Сэм и отодвинулся от протянутой руки Дика.

— Тебе его не найти сейчас, Сэм, — насмешливо заметил повар.

— А п-почему? — Глаза у Сэма были словно стеклянные. — Мы ведь пошли его искать…

— Потому что темно, — сказал повар. Сэм презрительно захохотал.

— Идем! — и Дик снова ухватил его за руку.

— Я пошел искать кап-капитана, кап-питана искать… — повторил Сэм. — Я без него не вернусь…

Он пошел, шатаясь, по дороге, а оба его друга, которым простые правила морской жизни не позволяли оставить товарища в таком состоянии, побрели за ним, ворча и ругаясь.

Около получаса они шли за ним по тихим улицам города, и Дик с трудом сдерживал свое нетерпение, когда толстый матрос время от времени наклонялся и тщательно осматривал пороги дверей и другие подходящие места, где мог бы скрываться пропавший человек. Наконец, он остановился перед маленьким домиком, прошел несколько шагов, вернулся и вдруг решительно пошел прямо к двери.

— Держи его, кок! — заорал Дик, обхватив Сэма за пояс.

Повар обнял толстяка за шею и вдвоем, тяжело дыша, они оттащили его от двери.

— Теперь ты пойдешь на борт, старый дурак! — крикнул Дик, потеряв терпенье. — Хватит с нас твоих штук!

— Пус-сти, — бормотал Сэм, отбиваясь.

— Не смей трогать колотушку, слышишь! — угрожающе сказал Дик.

— Он вон там! — и Сэм хитро подмигнул на дом.

— Иди назад, старый дурак! — повторил Дик. — Тебе нельзя ничего пить крепче молока.

— Подержи мой пиджак, кок! — вдруг с неожиданной суровостью проговорил Сэм.

— Не дурачься, Сэм! — попросил повар.

— Подержи мой пиджак, — высокомерно крикнул Сэм.

— Ведь ты же знаешь, что никакого пиджака на тебе нет, — умоляюще сказал повар. — Разве ты не видишь, что это фуфайка!

— Ладно, держи меня, пока сниму ее, — обиженно сказал Сэм.

И вопреки собственному здравому смыслу, повар стал поддерживать толстого матроса, пока тот раздевался. Дик стоял и ждал, а когда Сэм, наконец, стал тянуть тесную фуфайку через голову, он оттолкнул повара, схватил бедного толстяка и медленно завертел его по мостовой.

— Повернись три раза и лови кого можешь, Сэм, — жестко сказал он. — Садись, садись, пожалуйста!

Он пустил его на мостовую и вместе с коком пошел вперед, предоставив Сэма его судьбе. Обернувшись в последний раз, они увидели, как высокий толстый матрос, у которого голова и руки запутались в фуфайке, тщательно старался высвободиться из нее, изворачиваясь и жалуясь в выражениях, которые, даже будучи профильтрованы через толстую фуфайку, не теряли своей точности и необычайной выразительности. Наконец, он сдернул фуфайку, свирепо отшвырнул ее в сторону, затем снова поднял и, засунув под мышку, зигзагами пошел к кораблю.

На следующее утро он не совсем хорошо помнил, что случилось, но, смутно чувствуя какую-то обиду, обращался с Диком и коком подчеркнуто холодно, пока им не пришлось начать работу. Выгрузка цемента — вещь нелегкая, и толстый Сэм охотно смягчился, когда повар позвал его в камбуз и угостил чашкой холодного кофе, оставшегося на следующее утро после шкиперского завтрака. Повар вымыл чашки и, предпочитая пыльную палубу кухонной жаре, пошел туда чистить картошку. Эта работа особенно располагает к размышлениям, и мысли повара невольно вернулись к капитану Гиссингу и лучшему способу отыскать его. Ясно было, что карточка должна была сыграть значительную роль в поисках. Поэтому повар оставил картофель и спустился вниз за карточкой. Он нашел ее на полочке в шкиперской каюте, вышел на палубу и спустился на берег.

От первых трех человек, с которыми он заговорил, повар не получил никаких сведений. Все они с интересом рассматривали карточку, высказывали о ней свое мнение, по большей части мало лестное, но единогласно признавали, что в Бриттльси никого похожего нет. Повар уже совсем было решил бросить эту неблагодарную работу и вернуться на судно, когда увидел старого рыбака, стоявшего у перил.

— Добрый день, друг, — проговорил повар.

Старик вежливо вынул изо рта короткую глиняную трубку, кивнул головой, снова сжал трубку зубами и уставился на море.

— Видели вы когда-нибудь человека вроде вот этого? — спросил повар, показывая портрет.

Старик снова терпеливо вынул трубку и, прищурясь, стал пристально вглядываться.

— Удивительно, как это научились делать такие штуки, — дрожащим голосом проговорил он. — Ничего подобного не делали, когда мы с вами были мальчишками.

— Да, с тех пор многое изобрели, — невольно согласился повар.

— Раньше все больше маслом писали или карандашами, — продолжал старик задумчиво.

— А вы видели кого-нибудь похожего на этого? — нетерпеливо спросил повар.

— Ну, конечно, видел. Я сейчас собирался вам это сказать. Дай-ка припомнить, как это его фамилия?

— Я не знаю его фамилии, — соврал повар.

— Я бы узнал ее, если б услышал, — медленно проговорил старик. — Ага! Ага! Я уже вспомнил!

Он радостно похлопал себя по голове и подмигнул повару подслеповатыми, блестящими глазами. У меня память такая же хорошая, как была, — благодушно продолжал он. — Иногда я забываю что-нибудь. Но скоро вспоминаю. И матушка моя была такой до самой смерти, а она дожила до девяноста трех лет!

— Господи! — прервал беспокойный повар. — Как фамилия, фамилия?

Старик замолчал.

— Провались она совсем, — сказал он озабоченно. — Вот я и забыл… Но я припомню… Она всплывет сама.

Кок минут десять подождал, но ничего не дождался.

— Не Гиссинг ли? — спросил он, наконец.

— Нет, — ответил старик. — Да ты не торопись… Я уж припомню…

— Когда? — сердито спросил повар.

— Может, минут через пять, а может, и через месяц, — уверенно ответил старик. — Но вспомню я непременно.

Он взял карточку у приунывшего повара и, очевидно, пытался помочь своей памяти.

— Джон Денн — вот его фамилия! — внезапно воскликнул он. — Джон Денн!

— Где он живет? — торопливо спросил повар.

— В Гольборне, — ответил старик, — в маленьком местечке, в семи милях отсюда.

— А вы уверены, что это тот самый? — дрожащим голосом спросил повар.

— Уверен, — твердо проговорил тот. — Он приехал сюда лет пять тому назад, а потом поругался со своим хозяином и уехал в Гольборн.

Повар, весь красный, поглядел на шхуну. Там, в облаке белой пыли, шла разгрузка, и как будто его отсутствие прошло незамеченным.

— Если они захотят есть, — пробормотал он, очевидно, намекая на людей, бегавших по палубе, — то им придется самим изготовить себе обед. Вот и все! Не выпьешь ли со мной кружечку, старина?

Старик, не колеблясь, согласился. Попользовавшись от щедрот повара, он проводил его через весь город, указал дорогу в Гольборн и, убедившись, что повар на правильном пути, вернулся к своему излюбленному посту.

Повар шел, насвистывая, и с удовольствием думал о том, как будет поражена остальная команда, когда она узнает, как ему повезло. Мили три он шел без остановки, пока маленькая вывеска не привлекла его внимания. Он увидел небольшую харчевню у самой дороги. У дверей, на деревянной скамье сидел толстый хозяин, дожидаясь посетителей. Повар с минуту поколебался, затем медленно подошел и, усевшись на скамье против хозяина, заказал кружку пива.

Хозяин лениво встал, вошел, тяжело ступая, в дом и осторожно вынес пенящуюся кружку пива.

— Хлебните глоточек! — вежливо предложил повар.

Толстяк кивнул головой и исполнил его просьбу.

— Не выпьете ли со мной кружечку? — сказал повар, быстро заглянув в кружку, которую ему подал хозяин. — Эту можете оставить себе, — прибавил он.

Толстяк налил еще кружку пива и, со вздохом усаживаясь на прежнее место, начал разговор.

— Гуляете на свежем воздухе? — спросил он.

Повар кивнул.

— Только не ради удовольствия, — важно заметил он. — Я тут по делу.

— Да, вот такие, как вы, и загребают, денежки, — вздохнул хозяин. — А я за весь день только и продал эти две кружки. Далеко идете?

— В Гольборн, — последовал ответ.

— Знаете там кого-нибудь?

— Ну, не совсем, — ответил повар. — Не могу сказать, что я с ним знаком. Мне там нужен человек по имени Денн.

— Вы немногого от него добьетесь, — сказала хозяйка, которая подошла послушать, о чем говорят. — Он очень замкнутый человек, очень…

Повар прищурил глаза к победоносно ухмыльнулся.

— Этот человек что-то скрывает, — продолжала хозяйка. — Никто не знает, кто он, откуда он взялся, и он никому ничего не желает говорить. А если человек так себя ведет, то можете быть уверены, что что-то неладно… Я, по крайней мере, уверена.

— Он очень груб и страшно ругается, — прибавил хозяин.

— Ага! — сказал повар. — Ну, меня-то он ругать не станет.

— Вы что-нибудь про него знаете? — спросила хозяйка.

— Да, немножко… — ответил повар.

Хозяин наклонился к жене. Та с готовностью поспешно подставила ухо, и повар ясно услышал какое-то слово, вроде "шейка". Хозяйка, с любопытством взглянув еще раз на повара, отошла к двум возчикам, потребовавшим пива. Разговор стал общим, и было ясно, что возчики вполне разделяют мнение хозяина и хозяйки насчет м-ра Денна. Они со страхом посмотрели на повара и, угостив его пивом, робко и почтительно предложили довезти его до Гольборна.

— Я уж лучше пешком пойду, — сказал повар, поглядев на повозки. — Мне хочется войти в город потихоньку, спокойно осмотреться кругом, пока я примусь за дело.

Он отдыхал еще некоторое время, пытаясь избегать хитрых вопросов хозяйки. Телеги отъехали, скрипя и трясясь, и повар, скромно позавтракав сыром с хлебом и закурив трубку, снова пустился в путь.

— Ты погляди, как он идет, — сказал хозяин своей жене.

Они оба смотрели вслед повару.

— Ага! — согласилась она.

— Настоящая ищейка! — выразительно продолжал хозяин.

— Ты только посмотри на него. Я сразу понял, кто он, как только его углядел.

Повар продолжал идти, не зная, как любовались его походкой. Он подумал только, что глупо было так свободно говорить обо всем. Впрочем, он ведь ничего не сказал. А если люди хотят делать неверные выводы, — пусть их!

В таком настроении он вошел в Гольборн. Это была маленькая деревушка, состоявшая из одной улицы, трактира и церкви. В конце улицы, перед маленьким чистеньким домиком с аккуратным палисадником, стояла, разговаривая, небольшая кучка людей.

— Что-то случилось, — подумал повар, разглядывая крестьян с таким же интересом, как они его. — Где живет мистер Денн, мальчик?

— Вон там, сэр, — ответил мальчик, указывая на дом, где стояли люди. — А вы и есть сыщик, сэр?

— Нет, — отрезал повар.

Он прошел к дому и открыл маленькую калитку. Все взволнованно зашептались, когда он подошел к двери и постучал.

— Войдите, — прорычал свирепый голос.

Повар вошел и осторожно прикрыл за собой дверь. Он очутился в маленькой комнате, единственный обитатель которой, старый человек весьма неприветливого вида, сидел в кресле с газетой.

— Что зам нужно? — спросил он.

— Мне нужно видеть мистера Денна, — волнуясь, ответил повар.

— Я мистер Денн, — выжидающе ответил тот.

Сердце повара упало, так как, за исключением бороды, мистер Денн не больше походил на карточку, чем сам повар.

— Я мистер Денн, — повторил старик, бросая на повара свирепые взгляды из-под густых бровей.

Повар слабо улыбнулся. Он попытался подумать, но под взглядом старика все мысли испарились из его головы.

— Правда? — наконец, выдавил он из себя.

— Я слышал, что вы меня искали, — продолжал старик, продолжая повышать голос до настоящего рычания. — Вся деревня знает это, а теперь, когда вы меня отыскали, какого черта вам от меня нужно?

— Я боюсь, что вышло недоразумение, — пробормотал повар.

— Ага! — заревел Старик. — Хороший сыщик, нечего сказать! Да я против вас, подыму дело, я посажу вас в тюрьму и лишу всех прав и полномочий.

— Это все ошибка, сказал повар. — Я вовсе не сыщик.

— Идите сюда, — проговорил старик, вставая. Повар прошел за ним в маленькую комнату.

— Вы не сыщик? — спросил старик и кивком велел ему сесть. — А вы знаете, что разыгрывать сыщика, не будучи таковым, серьезное преступление? Останьтесь здесь, пока я приведу полицейского, слышите?

Повар прошел за ним в маленькую комнату.

— Ага! — свирепо осклабился старик. — А я думал, что останетесь. Роджер! — громко позвал он.

И прежде, чем растерянный повар с "Чайки" успел опомниться, что-то застучало по лестнице, и в комнату спокойно вошел бульдог. Это был прекрасный породистый пес, в котором, по крайней мере, статей двенадцать могли привлечь внимание знатока. Но бедный кок заметил только превосходно сохранившиеся зубы.

— Стереги его, Роджер, — сказал старик, снимая с полки шляпу. — Не давай ему двинуться.

Пес понятливо заворчал, уселся ярдах в двух от повара и с большим любопытством стал его разглядывать.

— Ей-богу, мне очень жаль… — начал повар. — Не оставляйте меня одного с этой собакой, сэр не уходите!

— Он не тронет вас, пока вы не двинетесь!

У бедного повара голова шла кругом. Он попытался найти приятные слова.

— Я бы хотел, чтоб вы остались, — дрожащим голосом проговорил он. — Право, мне никогда еще никто так не нравился с первого взгляда как вы.

— Пожалуйста, без наглости, — строго заметил старик. — Стереги его, Роджер!

Роджер радостно зарычал, как пес, который, наконец, нашел подходящую работу. Его хозяин, еще раз предупредив повара, что будет, если тот пошевельнется, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Повар слышал, как хлопнула выходная дверь, а затем наступила тишина, которую нарушало только тяжелое дыхание Роджера. Некоторое время собака и человек сидели спокойно, смотря друг на друга. Затем повар, облизнув сухие губы, приветливо щелкнул языком, на что Роджер ответил рычаньем, встал и выразительно зевнул.

— Бедный Роджер! — дрожащим голосом произнес повар. — Бедненький старый Роджи! Добрый старый песик!

Добрый старый песик подошел немного поближе и пристально стал разглядывать дрожащие от страха ноги повара.

— Кошка! — сказал вдруг повар, охваченный гениальной мыслью. — С-с-с… кошка! Бери ее, пес, бери!

— Г-р-р-р… — ответил Роджер угрожающе. Дрожащие конечности, очевидно, обладали неотразимой привлекательностью для него, и он, подойдя еще ближе, стал их громко обнюхивать.

В совершенном ужасе повар беспомощно уставился на чудовище. Затем он осторожно вынул из кармана свой складной нож и с отчаянием, порожденным страхом, внезапно изо всех сил ударил пса ножом. Прежде, чем тот успел огрызнуться, повар снова вытащил нож и опять погрузил его в шею пса. Тот издал дикий вой и, до конца верный долгу, попытался схватить повара за ногу, дернулся раза два и перестал дышать.

Все это случилось с такой быстротой, что повар, машинально вытирая нож о скатерть, не только не отдал себе сразу отчета в своем преступлении, но даже подивился своей отчаянной храбрости. Но потом, когда он сообразил, что к обиде, за которую вспыльчивый мистер Денн хотел мстить при посредстве правосудия, прибавилась еще ответственность за убитого бульдога и испорченный ковер, он решил немедленно бежать. Он прокрался к боковой двери, сложил нож, пополз по саду, перелез через изгородь и, повернувшись спиной к месту страшного преступления, побежал вовсю.

Он пересек два поля и выбрался на дорогу тяжело дыша и изредка оборачиваясь назад.

Дорога шла в гору. Он бежал, пока не добрался до вершины холма, где, задыхаясь, упал на землю, повернувшись лицом по направлению к Гольборну. Через пять минут он вскочил и продолжал бежать, так как из Гольборна выскочило несколько человек, побежавших ему вдогонку по дороге.

Некоторое время он бежал по дороге. Затем, сообразив, что его преследователи могут воспользоваться повозкой, он перескочил через изгородь и помчался по полям. Ноги его подкашивались, и он не бежал, а спотыкался, но продолжал мчаться, пока не скрылись все следы погони.

ГЛАВА IV

Оказавшись в безопасности, хотя бы на время, но преследуемый воспоминаниями о своем преступлении, повар сначала вымыл в ручье лицо и руки, а потом смыл все следы преступления со своего ножа. Затем он снова пошел вперед, пока не дошел до другой дороги. Он попросил проезжих подвести его, вытянулся во весь рост на возу с соломой и взволнованно осматривал окружающую местность. Миль через шесть воз остановился перед уютной фермой, и повар, отдав возчику две из оставшихся у него монеток, пошел куда глаза глядели, блуждая, пугаясь угрожающей погони, путаясь среди маленьких полянок, поворачивая то направо, то налево, как взбредало на ум. С наступлением ночи он очутился, измученный и голодный, около какой-то деревушки. Понимая всю силу телеграфа, который несомненно интересуется его пребыванием в окрестностях, повар приткнулся за заборчиком и просидел так, пока огни в окнах домов не перебрались из нижнего этажа в верхний[2], а потом и совсем погасли. Тогда он с величайшими предосторожностями вылез и стал искать убежища на ночь. Он подошел, наконец, к двум домикам, расположенным за полмили от деревни. Около одного из домиков стоял деревянный сарайчик. Он показался повару самым подходящим убежищем. Довольный тем, что обитатели дома спали, повар вошел во двор, на цыпочках прокрался к сараю, нащупал задвижку и открыл дверь. Внутри было темно, как в яме, и тихо. Вдруг что-то зашуршало. Послышался звук протеста и негодования. Повар наступил на камень и чуть не упал, но вовремя схватился за перекладину, с которой, вдруг со страшным кудахтаньем и криком слетело штук пятнадцать разбуженных кур. Немедленно весь сарайчик наполнился хлопаньем крыльев. Обезумевшие куры дико бились у ног повара, пытавшегося снова уйти. Но в дверях он попал прямо в объятия человека, прибежавшего из коттеджа.

— Я его поймал, Полли, — крикнул он и ударил повара палкой. — Я его держу!

Снова он ударил повара палкой и, очевидно в третий раз собирался это сделать, но тот, обезумев от боли, с размаху отшвырнул его так, что он покатился. Но он тотчас же вскочил на ноги и с помощью своей жены, задержавшейся, очевидно, чтобы надеть нижнюю фланелевую юбку и принять более приличный вид, повалил повара на землю и придавил коленом. Из соседнего коттеджа пришел человек, очень хладнокровно отыскал на поваре незанятое место, поставил туда свое колено и спросил, в чем дело.

— Кур ловил — задыхаясь, ответил первый. Я как раз вовремя услышал.

— Я вовсе не трогал твоих кур. Я не знал, что там куры, — задыхаясь под двойной тяжестью, прохрипел повар.

— Запри его, — горячо посоветовал второй человек.

— Сейчас, сейчас, — сказал первый. — Эй ты, вор, лежи смирно!

— Встаньте! — чуть слышно прошептал повар. — Встаньте, а то вы меня задушите.

— Веди его в дом, свяжи его на ночь, завтра утром мы его отведем в Винтон, в полицию. Это опасный тип, — сказал сосед.

Так как они боялись отпустить повара, то понесли его на руках на кухню, где женщина зажгла свечу. Затем она открыла ящик и, к ужасу повара, стала доставать оттуда ярдов двадцать толстой веревки.

— Самое лучшее — привязать его к стулу, — посоветовал сосед. — Я помню, мой дедушка рассказывал нам, как они поймали и привязали так грабителя с большой дороги.

— Пожалуй, это лучше всего, — рассудила женщина. — Ему и удобнее будет на стуле, хоть он, конечно, не стоит того.

Они подняли обессиленного повара, усадили его в тяжелое дубовое кресло и затянули веревками так, что он еле дышал.

— Дедушка говорил, что он привязал разбойника к стулу, а потом стукнул его как следует по черепу палкой, — задумчиво сказал сосед, разглядывая повара.

— Тогда были очень свирепые нравы, — быстро сказал повар, прежде чем кто-либо успел заговорить.

— Чтоб спокойнее сидел, — продолжал сосед, слегка смущенный молчанием хозяев.

— Я думаю, что и так ладно будет, — сказал хозяин и тщательно ощупал путы пленника.

— Ежели ты утром зайдешь, Петтит, мы займем тележку и свезем его вместе в Винтон. Я думаю, что за ним много всяких делишек накопилось.

— И я так думаю, — подтвердил Петтит, когда повар вздрогнул. — Ну, доброй ночи!

Он пошел домой, а муж с женой, еще раз тщательно осмотрев повара и предупредив его о последствиях всякой попытки к бегству, потушили свечу и ушли спать.

Долгое время бедный повар сидел в какой-то сонной апатии, смутно удивляясь, с какой легкостью он перешел от преступления к преступлению, и обдумывал, какое наказание грозило ему за оба. Сверчок пел на печи, мышка пискнула на полу.

Совершенно обессилевший от усталости и волнения, повар крепко уснул.

Он проснулся внезапно, пытаясь соскочить со стула и попрыгать на одной ноге, чтоб прогнать судорогу. Когда он сообразил, в каком положении находится, он бешено забился, чтобы высвободить сведенную судорогой ногу. Наконец, ему удалось стать на ноги и, как улитка, со стулом на спине, он медленно стал перемещаться по кухне. Сначала он думал, только о судороге, но когда она прошла, у него мелькнула дикая мысль о бегстве. Согнувшись под тяжестью стула, он подошел к двери, и после нескольких попыток ему удалось, наконец, ухватить задвижку зубами и открыть дверь. В течение пяти минут он переместился через весь сад. К счастью, калитка была открыта, и он вышел на дорогу.

Этот путь стоил ему таких усилий, что он уселся снова в свое кресло и стал подсчитывать свои шансы. От страха у него выросли крылья, правда, очень примитивного устройства, и как только он дополз до места, где его никто не мог слышать, он стал спиной к дереву и изо всех сил начал колотить стулом о ствол. Ему удалось отбить таким образом одну заднюю ножку, и когда он снова захотел сесть, пришлось балансировать, как в цирке. До самого рассвета этот несчастный возился со стулом, и первый солнечный луч застал его сидящим посреди дороги, на стуле, конечно. Он проклинал капитана Гиссинга и все связанное с ним. Вдруг он услышал приближающиеся шаги и, не в силах повернуть голову, с трудом встал и оглянулся.

Прохожий сразу остановился, и, изумленно разглядывая необычайную комбинацию из человека и стула, в страхе отступил назад. Издали он, очевидно, принял повара за любителя природы и теперь не мог решить, чудовище ли это, или просто привидение.

— Здорово, товарищ, — уныло сказал повар.

— Здравствуйте. — И прохожий отступил еще дальше.

— Наверно, вам кажется странным, что я так вот сижу, — попытался весело улыбнуться повар.

— Я ничего подобного в жизни не видел — осторожно произнес прохожий.

— Я и не думаю, чтобы вы могли видеть: ведь я — единственный человек в Англии, который может это проделать.

Прохожий заметил, что это весьма вероятно.

— Я это делаю на пари, — сказал повар.

— А-а-а, — обрадовался тот, — на пари! А я-то думал, что вы с ума спятили. Сколько пари-то?

— Пятьдесят фунтов, — ответил повар. — Я прошел так от самого Лондона.

— Господи помилуй! — удивился тот. — Чего только люди не выдумают! И далеко вам еще идти?

— До Оквилля. (Повар где-то слышал это название во время своих странствований.) По крайней мере, я собирался дойти туда, но теперь решил, что это все-таки слишком. Не будете ли вы так добры перерезать эту веревку?

— Нет, нет, — с упреком проговорил прохожий. — Не бросайте теперь пари. Ведь осталось каких-нибудь семнадцать миль.

— Нет, придется бросить, — с грустной улыбкой проговорил повар.

— Не сдавайтесь, — участливо сказал тот. — Подбодритесь немного, и вы сами потом будете смеяться, когда вспомните, как вы чуть не проиграли.

— Разрежьте веревку! — повар весь дрожал от нетерпения. — Я уже заработал сорок фунтов, тем, что дошел сюда. Если вы разрежете веревку, я пришлю вам десять из них.

Прохожий колебался. Врожденная любовь к спорту боролась в нем с жадностью.

— Жена у меня и семья большая, — проговорил он, наконец, вынул складной нож и, поддерживая повара одной рукой, разрезал его путы.

— Благослови тебя бог, друг! — сказал повар, пытаясь выпрямить свою согнутую спину.

— Меня зовут Джек Томпсон, — проговорил его благодетель. — Джек Томпсон из Винчгета. Там вы меня и отыщете.

— Я уж пришлю вам не десять, а двенадцать фунтов, — пообещал благодарный повар. — И стул тоже можете взять себе.

Он горячо пожал прохожему руку и, освобожденный от страшной ноши, быстро пошел по дороге. А его наивный соучастник, взваливший на плечи кресло, встретил по дороге правомочного хозяина этого кресла и выслушал от него несколько довольно резких определений своих умственных способностей.

Не зная, сколько времени придется идти, повар, несмотря на усталость и голод, сразу помчался со всей быстротой, на какую только был способен. Он бежал в течение часа и только тогда решился спросить у встречного пахаря, куда идет дорога, и выклянчил у него маленькую, очень-очень маленькую часть его завтрака. Потом он увидел с холма море и, стараясь не терять из виду этого друга детства, он по нему так пытался отыскать дорогу в Бритльси. В полдень он выпросил в каком-то коттедже остатки еды и с новыми силами двинулся в путь. В десять часов вечера он добрел до Бритльси и тихонько прокрался по набережной на шхуну. На палубе не было ни души, но в кубрике горел свет, и, осторожно заглянув в люк, повар спустился по трапу.

Генри, игравший в поддавки с Сэмом, вздрогнул, поднял голову и опрокинул доску.

— Господи, помилуй! Кукки! — ахнул Сэм. — Где же ты пропадал?

Кок, слабо улыбаясь, махнул рукой в неопределенном направлении.

— Всюду, — устало сказал он.

— Баловался ты, вот что! — строго заметил Сэм.

— Баловался! — выразительно повторил повар. — Б а л о в а л с я!

Он прямо задыхался от избытка чувств и, тщетно пытаясь найти подходящие слова, махнул рукой на Сэма. Затем, не слушая его настойчивых расспросов, он повалился на койку и заснул, как убитый.

ГЛАВА V

"Чайка" снялась с якоря в 4 часа ночи. В половине четвертого повара разбудили, чтобы заставить его помочь. Через четверть часа его снова разбудили, а без десяти четыре стащили с койки и попытались увещеваниями пробудить в нем чувство долга. Повар, не открывая глаз, повалился на койку, как только те отвернулись, и хотя его дважды стаскивали, он в том же сомнамбулическом состоянии брел назад к койке и снова засыпал.

Наконец, он проснулся, когда "Чайка" отошла миль на тридцать от Бритльси и шла под крепким ветром. Штурман любил такой ветер, и лицо его светилось довольством, пока он не заметил сгорбленной фигуры повара, тихонько пробиравшегося на бак.

— Кок, — заревел он, — марш сюда, ленивая скотина! — Где ты пропадал?

— Я был в беде, сэр, — робко ответил повар. — Вы даже не поверите, в какую беду я попал, чтобы сделать шкиперу одолжение.

— Ты мне не ври! — загремел угрожающе штурман. — Где ты был? Отвечай немедленно!

Повар, все еще слабый от пережитых волнений, прислонился к кают-компании и начал свой рассказ, сопровождая его выразительной жестикуляцией. Постепенно лицо штурмана приняло багровый оттенок, он стал дышать учащенно и громко и даже ошибся курсом. Польщенный таким сочувствием, кок еще красноречивее стал излагать, свои злоключения.

— Ну, хватит, — вдруг сказал штурман.

— Я еще не дошел до самого скверного, сэр, — возразил повар.

— Если ты еще хоть секунду будешь мне врать, я сломаю тебе шею, — резко крикнул штурман. — Ты пьянствовал два дня, вот и все!

— Я говорю истинную правду, сэр, — серьезно сказал повар.

— Ты подожди, пока шкипер выйдет! — и штурман погрозил ему кулаком. — Если бы не штурвал, я бы тебе сам показал, милый мой.

Шкипер вполне разделял мнение штурмана относительно приключений повара и с непоколебимой жестокостью вычел двухдневный заработок из его жалованья. И в кубрике повару повезло не больше, хотя вся команда восхищалась его уменьем сочинять невероятные истории, переходя в своем восторге всякие границы.

Всеобщее недоверие стало постоянным источником огорчений для бедного кока. Он, воображавший, что предстанет перед всеми в роли необычайного смельчака, теперь ходил с унылой физиономией, что остальные, как опытные в таких делах люди, приписывали похмелью.

"Чайка" прошла Нортфлит, по дороге в Россергайт, где надо было сдать небольшой груз. Каждый раз, когда мимо проходила патрульная лодка, поведение повара становилось подозрительным. Перед тем, как сойти на берег, он долго колебался, а когда, наконец, решился, то вышел с видом независимым, словно какой-нибудь Дик Терпин или Роберт Макэйр[3].

В сырое неприветливое утро "Чайка" вернулась в Нортфлит. Всю ночь шел сильный дождь и черные облака низко висели над водой. Погрузка должна была начаться не раньше следующего дня, и после обеда Генри со штурманом многозначительно переглянулись, когда шкипер взял свою фуражку и сошел на берег. Он направился в Гревзенд и, не обращая внимания на непрестанный дождь, не спеша стал прохаживаться мимо магазинов, заглядывая в окна. У него зародилась романтическая мысль: встретит ли он там Эннис Гиссинг? Был день, когда в школе не бывает послеобеденных занятий, и ему казалось. вполне естественным, что она в такой день будет гулять по Гревзенду. Часа в четыре, промокнув насквозь, он увидал всю тщету своих ожиданий и, совершенно безутешный, выпив кружку пива в каком-то кабачке, пошел на корабль. По пути ему пришлось посторониться, чтобы пропустить какую-то барышню, и он, больше по привычке, заглянул под зонтик и тотчас же виновато отодвинулся, встретившись с мисс Гиссинг. Она замедлила шаги.

— Добрый вечер, — смущенно пробормотал шкипер.

— Добрый вечер, — ответила она.

— Скверная погода, — заметил шкипер, держась почтительно на расстоянии трех ярдов.

— Отвратительная, — согласилась мисс Гиссинг. — Бр-р-р…

— Я то не особенно обращаю на нее внимание, — сказал шкипер.

— Вы, наверно, очень промокли, — заметила мисс Гиссинг. — Вы, вероятно, хотели зайти к маме?

— Да, я собирался, — радостно соврал шкипер.

— А я иду за покупками, — сказала она. — До свидания!

Она весело кивнула ему, и шкипер, приподняв фуражку, повернулся и пошел отдавать визит. Он несколько раз оборачивался, но мисс Гиссинг лучше знала мужчин, чем шкипер женщин, и ни разу не повернула головки.

Через четверть часа Вильсон был у цели и, тихонько постучав, стал стряхивать капли дождя с фуражки. Дверь открыл незнакомый человек и, не выпуская задвижки, вопросительно смотрел на шкипера.

— Миссис Гиссинг дома? — спросил тот.

— Нет, ее сейчас нет, — ответил незнакомец.

— Я подожду ее, если разрешите, — сказал шкипер, действуя по какому-то наитию.

Незнакомый человек, нерешительно пропустив его вперед, запер дверь и вошел с ним вместе в маленькую гостиную. Шкипер, сам удивляясь своей храбрости, уселся без приглашения и стал вытирать брюки носовым платком.

— Боюсь, что миссис Гиссинг задержится, — сказал, наконец, тот, другой.

— Ничего, я немного подожду, — ответил шкипер, который просидел бы тут с удовольствием хоть целую неделю.

Он вытер усы и бородку носовым платком и разгладил их пальцами. Незнакомец сердито следил за этими манипуляциями и недовольно разглядывал моряка.

— Я не мог бы передать миссис Гиссинг то, что вам нужно? — спросил он минут через пятнадцать.

Шкипер покачал головой к в свою очередь стал разглядывать своего визави. Тот был весьма недурен собой, с нафабренными усиками и массивной булавкой в светлом шелковом галстуке. Он был в длинном сюртуке, и светло-желтые башмаки подчёркивали его маленькую ногу. Прошло еще с четверть часа.

— Сырой день, — проговорил шкипер, чтобы как-нибудь завязать разговор. Тот согласился и прибавил, что, вероятно, сырость сильно задержит миссис Гиссинг, после чего разговор снова смолк, пока звук шагов и щелканье ключа не заставили их подняться.

— Вот и она, — мягко заметил шкипер. Тот ничего не ответил, решив, очевидно, что появление мисс Гиссинг было само по себе достаточным опровержением. Он тоже был не в болтливом настроении.

— А что, мамы нет? — удивленно спросила мисс Гиссинг, входя. — Как мило с вашей стороны, капитан, что вы ее так долго ждете!

— О, не беспокойтесь! Это ничего! — Шкипер действительно считал, что его не за что благодарить.

Она поздоровалась с другим и ласково улыбнулась Вильсону.

— С вами ведь мы уже виделись, — проговорила она. — Очень, очень мило, что вы подождали маму. Вы, наверно, очень промокли. А это мистер Гловер… капитан Вильсон.

Мужчины обменялись приветствием, и шкипер с тоской почувствовал себя лишним. Мисс Гиссинг пошла снять пальто и шляпу и вернулась, приветливо улыбаясь. Разговор стал общим, причем мужчины передавали все реплики через мисс Гиссинг, как через телефонный аппарат.

— Половина шестого, — спохватилась внезапно, мисс Гиссинг. — Вам нужно попасть на поезд в шесть тридцать, мистер Гловер?

— Необходимо, — огорченно сказал тот. — Дела, сами понимаете.

— Выпьете чашку чаю перед отъездом? — спросила мисс Гиссинг.

Она стояла перед мистером Гловером, и шкипер, все больше и больше чувствуя себя лишним, встал и пробормотал, что ему пора идти.

Но мисс Гиссинг вдруг сделала ему предостерегающую гримаску и покачала головкой. Он — так растерялся, что мистер Гловер обернулся, не понимая, в чем дело.

— Вы тоже выпьете чаю, капитан? — с вежливой улыбкой, как ни в чем не бывало, проговорила мисс Гиссинг.

— Спасибо, — ответил шкипер, снова усаживаясь на свое место. Мысли его путались, и он молчал, пока девушка накрывала на стол и готовила чай.

— Настоящее чаепитие, с гостями, — весело заметила она, усаживаясь за стол. — Вам один кусочек сахару, мистер Гловер?

— Два, — обиженным голосом сказал тот.

Она вопросительно посмотрела на шкипера, раскрыв щипчики.

— Пожалуйста, положите сами, — смущенно проговорил шкипер.

Мистер Гловер презрительно улыбнулся и слегка поднял брови. Мисс Гиссинг положила один кусок и передала ему чашку.

— Иногда я кладу один кусок, иногда два, иногда и три, — проговорил капитан, стараясь сгладить свою глупость. — Я не привередлив.

— У вас, вероятно, очень легкий характер, — снисходительно заметила мисс Гиссинг.

— Очевидно, просто нет своего мнения, — резко сказал мистер Гловер.

— Зато о других вещах у меня очень определенное мнение, — ответил шкипер в таком тоне, что мистер Гловер нахмурился, очевидно, размышляя, о каких "других вещах" идет речь.

Оба они были отнюдь не расположены разговаривать, и чаепитие прошло бы в мрачном безмолвии, если б не хозяйка. В десять минут седьмого мистер Гловер поднялся с большой неохотой и объявил, что ему нужно идти.

— Дождь уже почти прошел, — ободряюще сказала мисс Гиссинг.

Мистер Гловер вышел в переднюю, взял палку и шляпу и простился с хозяйкой. Затем он снова подошел к двери и посмотрел на шкипера.

— Нам с вами не по дороге? — спросил он учтиво.

— М-мм… нет, — ответил шкипер.

Мистер Гловер с треском нахлобучил шляпу и, отрывисто поклонившись, прошел за мисс Гиссинг в переднюю и ретировался.

— Надо надеяться, что он вовремя поспеет к поезду, — заметил шкипер, следя вместе с мисс Гиссинг в окно за лихорадочной поспешностью мистера Гловера.

— Надеюсь, — сказала она.

— Мне очень жаль, что вашей матушки не было дома, — после длинной паузы сказал он. — Да, я боюсь, что вам было очень скучно.

Шкипер уныло вздохнул и подумал: "Делает ли мистер Гловер так же часто глупые замечания, как я?"

— А ему далеко ехать? — спросил он о Гловере.

— В Лондон, — коротко ответила Эннис.

Она все еще стояла у окна и смотрела на дорогу с выражением, похожим на озабоченность.

— Ну, мне пора идти, — сказал шкипер, решив, что дольше оставаться невежливо.

Эннис медленно пошла за ним в переднюю.

— Как жаль, что у нас нет зонтика, чтобы дать вам, — сказала она.

— О, пустяки! — возразил шкипер. — Я почти просох.

— Просохли? — И Эннис положила свою маленькую ручку на его рукав. — Боже, да вы насквозь мокрый! — огорченно сказала она. — И как я могла допустить, чтоб вы в таком состоянии сидели все время!

— Рукав хуже всего, — заметил шкипер. — А здесь все в порядке, — и он провел рукой по куртке.

— Это хорошо, — вежливо заметила Эннис.

— М-да… А тут вот не совсем. — И он выжал отворот. Эннис слегка дотронулась до куртки.

— Вы совершенно промокли, — строго сказала она. — Нельзя было сидеть в таком мокром костюме. Погодите минутку, я принесу вам пальто моего отца.

Она легко взбежала по ступенькам и вернулась с толстым длинным бушлатом.

— Так вы не промокнете, — сказала она, после того как шкипер, отнекиваясь, наконец, стал надевать бушлат. Она подержала ему другой рукав и удовлетворенно следила, как он застегивал пуговицы доверху. Потом она открыла дверь.

— Вы передадите привет вашей матушке? — сказал шкипер.

— Конечно. Она будет очень жалеть, что ее не было дома. А вы здесь долго пробудете?

— Дня три.

Эннис задумалась.

— Завтра она уходит, — сказала она лукаво.

— Я послезавтра буду в городе по делу, — ответил шкипер. — Если вас не стеснит, я загляну. До свидания!

Он смущенно протянул ей руку и подумал: "Не слишком ли далеко я зашел!" Когда дверь за ним закрылась, он засунул руки в карманы капитана Гиссинга и в глубоком раздумье пошел домой. Медленно и ясно различные события дня восстанавливались в его мозгу, и он стал думать вслух.

— Она знала, что матери нет дома, когда встретила меня. Она знала, что тот парень там. Но почему же?.. Эх, просто ссора влюбленных! — вдруг с горечью проговорил он. — Нарочно кокетничала со мной, чтоб ему досадить. Завтра, когда мамаши не будет, он непременно явится.

Он вернулся на корабль совсем расстроенный и, отказавшись от чая, приготовленного услужливым Генри, сменил платье и сел покурить.

— Вы промокли, однако, — сказал штурман. — Кто вам дал пальто?

— Приятель оставил его мне, — ответил шкипер. — Тот самый капитан Гиссинг, которого я просил искать, помните?

— Помню, как же, — подтвердил штурман.

— Так вы скажите команде, что премия увеличена до пяти фунтов, — шкипер глубоко затянулся трубкой.

— Если награду поднять до пяти фунтов, то кока повесят за убийство, — заметил Генри. — На команду нечего надеяться, сэр, совершенно нечего.

Шкипер даже не удостоил его ответом. На баке новость вызвала необычайное оживление.

— Ну, теперь я возьмусь за дело, — торжественно объявил Дик. — Пять фунтов стоят того!

— Надеюсь, тебе не придется вытерпеть то, что я вытерпел, — сочувственно заметил повар.

— Что нам необходимо, — сказал толстый Сэм, — это такая штука, как у людей в городе… Как это они называются?

— Извозчики! — подсказал повар.

— К черту извозчиков! — рассердился Сэм. — Такая штука, в которую входит много людей.

— Трамваи, — подсказал внимательный повар. — Но как же ты будешь таскать повсюду за собой трамвай, Сэм?

— Если бы меня кто-нибудь спросил, кто ты, я бы сказал, что ты идиот, — нетерпеливо отмахнулся Сэм. — Я говорю о таком, куда люди вкладывают свои деньги.

Повар начал было: "Автома…", но Генри махнул рукой, чтоб он замолчал.

— А что это тебе взбрело в голову? Почему ты просто не скажешь? — спросил Дик.

— Потому что не могу вспомнить это слово, — сердито сказал Сэм. — Вот, куда входит много людей, и вносят паи.

— Ты думаешь: "синдикат?" — спросил Дик.

— Ну да, вот именно! — с облегчением сказал Сэм.

— А нам-то что с того? — спросил Дик.

— Мы составим синдикат, — сказал Сэм, — и поделим деньги, когда найдем пропавшего. Ведь подумай, Дик, как тебе будет досадно, если ты выследишь этого человека, а я приду и вытащу его у тебя из-под носа…

— Попробуй только, — свирепо сказал Дик.

— А ты правильно придумал, Сэм, — сказал повар. — Я присоединяюсь к синдикату.

— И ты бы лучше присоединился, Дик, — посоветовал Сэм.

— Ну нет, — сказал Дик. — Мне нужны все пять фунтов.

— Ведь мы будем работать против тебя: я и кок, и юнга, — озабоченно сказал Сэм.

— Го-го! — вставил Генри, — уж не думаешь ли ты, что я тоже вступаю в это дело? Нет, нет!

— Так? Ну, ладно. Значит этот, как ты сказал, Дик?

— Синдикат, — повторил Дик.

— Синдикат, стало быть, — это я и кок. Дайте нам вашу руку, кок!

Таким неофициальным путем было основано "Акционерное общество поисков капитана Гиссинга". "Синдикат" стал совещаться в уединенных уголках, держась в стороне от товарищей.

Сэм и кок потратили целый шиллинг на детективный роман под названием "По следам", и их жизнь сильно оживилась вошедшей в нее авантюрой.

Весь следующий день шкипер ожесточенно работал на погрузке шхуны и проявил просто лихорадочную энергию в послеобеденные часы, когда он мысленно представлял себе своего соперника наедине с Эннис. Но после чая у бедного шкипера наступила реакция, и участливый штурман постепенно узнал все, что можно было рассказать. Услыхал все и Генри.

— Хорошо, что шхуна принадлежит вам, — сказал штурман. — Вы можете идти куда угодно. А если вы найдете отца, она, может быть, откажет тому парню.

— Я не для того хочу его найти, — возразил шкипер. — Я просто хочу оказать ей услугу.

На следующий день он сошел на берег после обеда, сопровождаемый украдкой брошенными взглядами матросов, которым Генри успел кое-что рассказать. Предварительно он подстриг бородку в парикмахерской, а потом пошел к миссис Гиссинг.

Она очень обрадовалась ему и, узнав, что команда тоже ищет ее мужа, дала ему вторую карточку пропавшего капитана.

— Мисс Гиссинг здорова? — спросил капитан, приняв ее приглашение выпить чашку чаю и увидев, что она накрывает только на двоих.

— О, да, она уехала в Лондон — сказала миссис, Гиссинг. — Там у нее друзья.

"Мистер Гловер", — подумал капитан Вильсон.

— Я вчера встретил тут одного из друзей, — сказал он вслух.

— Ах, да, мистера Гловера, — подтвердила старуха. — Он очень милый, не правда ли?

— Замечательный, — нерешительно подтвердил шкипер.

— Он для нее на все готов, — сказала любящая мать. — Просто трогательно, как он о ней заботится.

— И скоро свадьба? — спросил капитан.

Он знал, что такой вопрос для сравнительно мало знакомого человека довольно бестактен, но не мог сдержаться.

— Только, когда найдут моего мужа, — грустно вздохнула старушка. — Она не хочет идти замуж до того.

Шкипер откинулся в кресле и, отодвинув тарелку, погрузился в глубокие размышления о том, что он услышал. Сначала все это показалось ему достаточным основанием, чтобы не искать капитана Гиссинга, но он с негодованием оттолкнул эту мысль и решил сделать все, что только можно. Целый час он слушал скучноватые разговоры старушки. Наконец, — так как никаких признаков Эннис не было, — молча простился и вернулся на корабль.

ГЛАВА VI

К великой радости повара следующий рейс "Чайки" был направлен в Кокльмут, маленький порт на западном побережье, с остановкой в Баймуте. Кок объявил Сэму, что с его души свалилась большая тяжесть, ясно подчеркнув этим, что "синдикат" во всяком случае должен был верить его рассказам. Они оба проводили большую часть времени в камбузе и, в стороне от "жадных, только и думающих о деньгах", строили грандиозные планы за чисткой картофеля и мытьем посуды. Роман "По следам" оказался замечательной книжкой, и они почерпнули оттуда много ценных сведений, хотя их очень угнетала мысль, что Генри, очевидно, добрался до этой книжки и даже отметил чернильным карандашом наиболее поучительные места.

Синдикатчики первыми сошли на берег в вечер их прибытия в Баймут. Они решили, что единственное место, где отставной моряк может проводить вечера, это — трактир. Поэтому они решили обыскать все кабаки подряд.

— Самое скверное, — сказал Сэм, когда они медленно шли в город, — это выпивка. Стоит мне выпить пять-шесть кружек, и все мне кажутся точь-в-точь похожими на капитана Гиссинга.

— Мы пить ничего не будем, — сказал повар. — Мы сделаем, как тот парень в книжке. У тебя есть с собой полшиллинга?

— Зачем? — осторожно осведомился Сэм.

— Необходимые расходы, — любовно оттеняя каждый слог, произнес повар.

— Значит, с каждого приходится по три пенса? — подозрительно посмотрел на него Сэм.

— Нет, по полшиллинга, — возразил повар. — А знаешь, что мы с ними сделаем?

— Выкладывай, денежки, — сказал Сэм, вынимая монету из кармана. — Где твои?

Кок показал свою монету и Сэм, разочарованный в людях после того, что он прочел в детективном романе, испытующе попробовал ее на зуб.

— Мы не можем просто так ходить по кабакам и ничего не пить, — сказал повар. — Вот мы и будем продавать шнурки для ботинок, как тот человек в книжке. Понял теперь?

— А почему бы сначала не попробовать того, что подешевле? — проворчал Сэм. — Измерять следы или подслушивать всякие там разговоры. Ты, Кукки, вечно выдумаешь что-нибудь, что стоит денег.

Повар молча смерил его презрительным взглядом. Сэм вначале выпрямился, потом стал ругаться, и, наконец, потребовал деньги назад.

— Не валяй дурака! — резко сказал повар. — Предоставь все мне!

— Да, чтоб потом меня привязали к стулу этими самыми шнурками для ботинок, — раздраженно съязвил Сэм.

Повар сделал вид, что не слышит, и стал разыскивать обувной магазин. Магазин оказался поблизости. Повар направился прямо туда и купил на шиллинг шнурков. Недовольный Сэм следовал за ним.

— Что мне говорить? — отрывисто спросил он, когда они вышли из лавки и повар повесил ему через руку полдюжины шнурков.

— Ничего не говори, — ответил повар. — Просто входи и протягивай людям шнурки. А если кто тебе предложит выпить, — отказывайся.

— Да, как бы не так! — проворчал Сэм.

— Ты обойди все кабаки около Хай-Стрит, а я пойду с другой стороны. И, знаешь, если у тебя будет все время такой веселый вид, как сейчас, ты заработаешь кучу денег.

— Он еще раз предостерег Сэма насчет выпивки и пошел. Толстый матрос, чувствуя сильное отвращение к своему новому занятию, взял шнурки в руку и направился к маленькой, но шумной таверне в соседнем переулке. Народу там было полно, и у Сэма сжалось сердце, когда он вошел и согласно инструкции повара стал протягивать свои шнурки посетителям. Большинство не обратило на него никакого внимания. Только один красноносый морской офицер поставил свой стакан на стойку и стал пристально рассматривать шнурки, поползшие по его широкому рукаву. Когда он установил связь этих шнурков с Сэмом, он сказал несколько строгих и почти неоспоримых слов и больше уж не обращал на Сэма внимания.

В следующем баре Сэм встретил благодетеля, который купил у него весь его товар. Толстый матрос был совершенно не подготовлен к такой доброте и стоял, нелепо уставившись на покупателя, еле сдерживая желание как следует выругаться.

— Ничего, ничего, — добродушно сказал "благодетель". — Можете меня не благодарить!

Сэму не трудно было послушаться его, и, совершенно взбешенный, он пошел в ближайшую лавку покупать еще шнурков. Наученный горьким опытом, он спрятал запас в карман и, держа в руках несколько пар, вошел в ближайшую по пути таверну.

Там тоже было полно, но он протолкался вперед и, предлагая свой товар, тщательно смотрел, нет ли где капитана Гиссинга.

— Убирайся! — закричала на него хорошенькая служанка, как только увидела шнурки.

— Ухожу, мисс! — И бедный Сэм побагровел от стыда. До сих пор служанки в барах обращались с ним очень приветливо, а там, где его уже знали, ему обычно даже говорили "сэр".

— Что, товарищ, плохи дела? — спросил кто-то, когда Сэм собрался идти.

— Умираю с голоду, сэр! — ответил Сэм, не задумываясь.

— Присаживайтесь! — И новый друг Сэма сделал знак служанке, все еще враждебно глядевшей на моряка.

Сэм уселся и мысленно порадовался, что запрещение пить не распространяется на угощение. Его благодетель подошел к стойке и заказал что-то. В благодарном взгляде Сэма мелькнула усмешка, когда его новый друг вернулся к столу не только с кружкой эля, но и с половиной хлеба.

— Покушайте это, — сказал тот и протянул толстому Сэму хлеб. — Справитесь с этим, получите еще!

Сам он сел против моряка и, попивал большими глотками эль, с доброй улыбкой смотрел, как будет есть голодный матрос. Он с удивлением заметил, что "умирающий с голоду" сначала деликатно погрыз корочку, а потом маленькими, очень-очень маленькими кусочками стал жевать мякиш.

В течение нескольких минут Сэм, уставившись одним глазом на кружку эля, а другим на дверь, пытался играть свою роль. Потом он встал и, бормоча какие-то благодарственные слова, сказал, что отнесет этот хлеб жене и детям.

— Вы не беспокойтесь о своих детишках, — сказал благодетель, ставя на стол пустую кружку. Вы покушайте это, а с собой я вам дам еще два хлеба.

— Сердце у меня слишком полно благодарности, — сказал Сэм, подвигаясь к двери. — Еда даже не идет в горло.

— Он хочет сказать: "Желудок полон", — послышался вдруг строгий, но очень молодой голос, слишком хорошо знакомый несчастному моряку.

Он обернулся и увидел Генри, выглядывавшего из-за загородки, а рядом с ним — ухмыляющуюся рожу Дика.

— Он был сегодня у нас на корабле в обед, — продолжал юный мучитель, взбираясь на самую загородку и показывая пальцем на Сэма, растерянно опустившегося на стул. — Мы накормили его замечательным обедом, а потом он возьми да и уйди в одежде одного из наших ребят.

— Это чистая правда, товарищи, — подтвердил восхищенный Дик, кивая посетителям.

— Ограбил одного из наших ребят — Сэма, — продолжал Генри, — самого хорошего, самого доброго парня, который когда-либо жил на свете.

— Настоящий молодец, ей-богу, — подтвердил Дик.

— Тот такой высокий, красивый человек, — продолжал Генри, — и этот парень сидит в его одежде.

Посетители пристально разглядывали Сэма, а тот сидел, разинув рот, слушая красноречивые, но несколько неуместные похвалы себе. В каждой толпе всегда находятся люди, добровольно взявшие на себя обязанность исправлять всякое зло, и один из таких субъектов тотчас же предложил вернуть платье его законному владельцу.

Его предложение было с восторгом принято, и человек двенадцать окружило злополучного Сэма.

— Пожалуйста, выйдите, господа! — торопливо попросила служанка.

Они вышли в переулок, таща за собой Сэма, который отбивался, как сумасшедший, и чуть не сбил с ног трех проходивших солдат. Из них двух звали Мерфи, а третьего О'Салливан[4]. Поэтому произошел настоящий бунт, для подавления которого понадобились три полисмена и ночной сторож. Сэм, обрадованный возможностью удрать, видел только начало свалки и не обернулся, пока между ним и остальными не оказалось около полумили.

Он не хотел изменять повару, но считал, что обстоятельства оправдают его, если он выпьет кружку пива. Потом он медленно стал прохаживаться взад и вперед по улице, раздумывая, продолжать ли ему поиски или вернуться на шхуну. Побродив полчаса, он решил, не отступать перед наглостью Дика и юнги, остановился перед первоклассным рестораном и вошел туда. Несколько хорошо одетых мужчин, резко отличавшихся от вульгарных посетителей первого кабачка, увидев Сэма, неодобрительно покачали головами, но не рассердились. Сэм хотел уже уйти, когда вошел высокий чернобородый человек.

— Плохая работа, — сказал высокий человек, глядя на шнурки.

— Да, сэр, — униженно подтвердил Сэм.

— Но вид у вас такой, как-будто вы здорово кормитесь с этого дела, — строго заметил бородач.

— Это только так кажется, сэр, — грустно покачал головой Сэм, направляясь к двери.

— Пьете, наверно, — сказал тот.

— Нет, сэр, — ответил Сэм.

— А когда вы ели в последний раз?

— Вчера утром, сэр, — грустно сказал Сэм, незаметно выковыривая языком из зуба кусок хлебного мякиша.

— Погодите, я сейчас закажу вам чего-нибудь. — И бородач отошел к стойке.

Сэм улыбнулся и уселся на скамью. Он слышал, как его новый друг заказал кружку пива, и уже приготовился сказать что-нибудь очень дружеское, выжидательно вытерев рот ладонью. Но кровь застыла у него в жилах и нижняя челюсть отвалилась, как у покойника, когда он увидел, что бородач несет пол каравая хлеба.

— Вот, братец, — ласково сказал он Сэму. — Разделывайтесь-ка с этим поскорее!

Сэм взял хлеб, снова забормотал что-то о жене и детях, которым надо отнести хлеб, и попытался уйти.

— Скушайте этот кусок, а для детей и жены я вам дам два целых хлеба, — сказал благодетель.

Хлеб выпал из дрожащих рук Сэма и покатился на пол. Кто-то поднял его и, обтерев рукавом, снова подал Сэму.

— Не стесняйтесь, — сказал бородач, отхлебнув пива. — Кушайте.

— Я… я сначала хочу накормить детей, — дрожащим голосом сказал Сэм.

— Сейчас же съешьте хлеб или я позову полисмена, и вас арестуют, — повысил голос бородач. — Вы, кажется, просто жулик. Где ваше разрешение на торговлю?

Сэм, совершенно взбешенный, откусил кусок хлеба и попытался проглотить его. Он налил воды из графина и, запивая каждый кусок, съел за пять минут столько же кусочков хлеба.

— Ешьте все! — строго приказал благодетель.

— Не буду я есть! — рассердился вдруг Сэм. — Пусть меня черти поберут, не буду!

Тот встал и подошел к двери.

— Зайдите-ка сюда на минуточку, констебль, — спокойно сказал он.

Дверь внезапно отворилась, и Сэм, все еще держа кусок хлеба, увидел Дика и Генри. Они посмотрели на него и грустно покачали головой. Высокий человек с бородой опустился на стул и стал хохотать до слез, когда Сэм, поняв ловушку, в которую лопался, швырнул хлебом в юнгу и бросился вон. Возмущенный до бешенства, он решил никогда в жизни больше не возиться со шнурками для ботинок и отшвырнул их далеко в сторону.

— Алло, Сэм, — окликнули его с противоположного тротуара. — Что-нибудь удалось?

Сэм безмолвно покачал головой.

— Да ты, верно, пил. — И повар, подойдя, пристально поглядел на него.

— Нет, не пил, ответил Сэм.

Вдруг у него мелькнула нехорошая мысль, и он взял повара за локоть.

— Послушай, кок, вон там есть пивная, — сказал он дрожащим голосом, — и там сидит старик, в котором я что-то не уверен. Может, ты сходишь и взглянешь на него?

— А какая пивная? — спросил наивный повар.

Сэм, злорадствуя, повел его к месту своих мучений, и, когда тот вошел, стал подслушивать у дверей.

— Отчего они не говорят громче? — сердито проворчал он.

Гул голосов едва достигал его уха. Как он ни старался, он ничего не мог разобрать, и уже хотел было приоткрыть дверь и заглянуть, как раздался дикий взрыв хохота. За ним последовал другой, такой, что стекла пивной задрожали, и физиономия Сэма расплылась в умиротворенную, блаженную улыбку, когда он представил себе то, что происходило внутри.

— Довольно, — повышался слабый голос повара. Снова взрыв смеха. Сэм ухмыльнулся еще шире.

— Да вы меня уморите! — дрожащим голосом сказал повар.

— Тебе не хуже, чем мне, миленький, — удовлетворенно сказал про себя Сэм.

Раскаты смеха усилились, и Сэм с изумлением услышал, что и повар присоединился к ним. Он совершенно растерялся. Вдруг голос повара отчетливо произнес:

— Бедный, старый Сэм! Бедный парень! Да я бы все на свете отдал, чтобы только присутствовать при этом!

Сэм внезапно выпрямился и, затаив дыхание, отошел на цыпочках от дверей. Крадучись, пошел он по улице. Позади него гремел хохот из окон бара; голова у него шла кругом, и только одно казалось ему непреложным: надо сначала уничтожить "синдикат", а потом кока! Он вернулся на борт, в пустом кубрике забрался на свою койку и забылся крепким сном, настолько крепким, что другие, вернувшись через час, не могли его никоим образом разбудить, пока догадливый Генри не швырнул в него ломтем хлеба. После этого никому не пришлось спать, потому что каждый берег свою собственную шкуру.

ГЛАВА VII

Поиски в Баймуте продолжались без помощи Сэма. Он предпочитал все время, пока "Чайка" там стояла, быть на борту, чтоб не встречать на берегу веселых людей, желавших, во что бы то ни стало купить шнурки для ботинок. С Диком и юнгой он совершенно не разговаривал, и только в Кокльмуте он соизволил принять от повара немного табаку для трубки.

Кокльмут — маленький, тихий городок на валлийском берегу. Когда большое судно входит в крохотную гавань, все жители высыпают на берег, а шкиперы маленьких суденышек выглядывают из своих кают и громко спрашивают, куда оно идет. И даже, когда концы уже отданы и судно пришвартовывают, они навязчиво пытаются вмешаться и помочь.

— Здесь нам его не найти, кок, — говорил Сэм вечером, когда "синдикат", сидя на палубе, задумчиво созерцал редкие огни, вспыхнувшие в сгустившихся сумерках. — Пустяковый городишко!

— У меня и вообще-то нет никакой надежды его найти, — подтвердил кок.

— Если б я не боялся, что его найдет Дик, — злобно сказал Сэм, — или юнга, я бы совершенно бросил это дело, кок.

— Если кто его отыщет, так, это сам шкипер, — понизив голос, сказал Сэм, когда Вильсон прошел мимо них на берег. — Он пойдет в полицейский участок с портретом и спросит там. Что же нам после этого остается делать?

Сэм долго качал головой и ничего не говорил, а потом вместе с коком пошел на берег и допился до безнадежного пессимизма. В таком состоянии он всех прощал и, почувствовав себя очень скверно, тут же сделал завещание, причем оно заключалось просто в отдаче Дику ножа, а Генри — семипенсовой монеты. Проснувшись утром, он с таким трудом "отменил" свое завещание, что было ясно, как низко иногда может пасть человек.

Но чудесный, ясный день немножко улучшил его настроение, особенно после завтрака. Веселый звон надтреснутого колокола в маленькой церкви и две девушки с молитвенниками, прошедшие по набережной, напомнили ему, что было воскресенье. Шкипер, у которого в последнее время завелись новые привычки, послушался зова колокола. Штурман пошел прогуляться мили за три от набережной. Команда расположилась на палубе, следя за поваром, готовившим обед, и изредка помогая ему. Только после обеда все нарядились в воскресное платье и пошли на берег.

Первым пошел Дик, предусмотрительно захватив карточку пропавшего капитана, предназначенную для всех. Сначала он направился в город. Но запертые лавки и безлюдные улицы раздражали его, и он вернулся в гавань. Тут он завязал разговор с пожилым, солидного вида, человеком и после общих фраз, сначала о погоде, затем о табаке, вытащил карточку и заговорил о капитане Гиссинге.

— Да, я как будто видел человека, очень похожего на этого, — медленно сказал старик, пристально разглядывая карточку.

— Где? — быстро спросил Дик.

— Не скажу, чтобы это был тот самый, — медленно продолжал тот, возвращая карточку. — Но если это не он, то, наверное, его брат.

— Где же? — нетерпеливо повторил Дик.

— Да я не знаю, стоит ли вмешиваться, — ответил незнакомец. — Ведь это вовсе не мое дело.

— Если вот такой кругляш поможет… — начал Дик.

— Поможет! — улыбаясь сказал человек, пряча мзду в карман. — Он живёт у бухты Пиготта, — выразительно сказал он.

— А где она находится? — спросил Дик.

Тот обернулся и показал вдаль. Там, за грязным пустырем, начиналась дорожка, ведущая на вершину скал.

— Идите по этой дороге все прямо и прямо, — сказал он.

— А далеко? — спросил Дик.

— Да, знаете, одним далеко, другим близко, — тоном оракула произнес незнакомец. — Ну, скажем, мили три… А, может быть, и шесть…

Дик заметил, что лучше, если бы мили три.

— Ну, скажем, около шести, — снисходительно улыбнулся старик. — Прощайте, счастливого вам пути!

— Прощайте, друг! — И Дик пошел вперед, прямо через пустырь к дорожке.

К несчастью, Сэм и повар, которые вышли просто пройтись и совсем не намеревались искать капитана Гиссинга, издали были свидетелями разговора. Они догнали старика и путем перекрестных вопросов установили причину поспешного ухода Дика.

— А где это место? — спросил Сэм.

Вы идите за ним следом и попадете туда с ним одновременно, — посоветовал старик.

Забыта была спокойная прогулка, и оба на почтительном расстоянии последовали за ничего не подозревавшим товарищем. День был жаркий, и тропинка, шедшая по самой круче скал, очевидно, ускользала от внимания местного муниципального совета. Никого не было видно; только несколько овец, щипавших короткую травку, пугливо бросились в сторону, да чайка скользнула в воздухе.

— Нам нужно попасть туда до него, — сказал Сэм, осторожно ступая по узкой тропке.

— Он увидит нас, если мы пойдем по берегу, — возразил повар.

— А по этим камням быстро не пойдешь, — сказал Сэм. — И потом, какой смысл нам поспеть туда, чтобы как раз увидеть, как он найдет капитана?

— Надо подождать какой-нибудь оказии, — заметил повар.

Сэм что-то проворчал.

— И как только что-нибудь подвернется, сейчас и воспользоваться, — не обращая внимания на ворчанье, продолжал повар.

Они продолжали идти, хотя Сэм и жаловался горько на жару и непрестанно вытирал мокрый лоб.

— Смотри, он спускается к берегу, — вдруг сказал, кок. — Ну-ка, Сэм, приналяг, и мы его обгоним.

Толстый Сэм старался изо всех сил, но, дойдя до места, где Дик исчез из виду, бросился в траву, пыхтя, и отдуваясь. Внезапный возглас повара поднял его на ноги.

— Идем скорее, Сэм, — воскликнул он. — Смотри, он идет купаться.

Сэм пододвинулся к краю скалы и посмотрел вниз. Прямо под ним лежало маленькой кучкой платье, а Дик шагал по песку к воде.

— Пойдем скорее, — повторил нетерпеливо кок. — Мы теперь обгоним его!

— Вот я бы смеялся, если бы кто-нибудь украл его одежду. — злорадно сказал Сэм.

— Нам бы хорошо было, — сказал повар. — Мы бы могли спокойно поискать Бухту Пиготта.

Он взглянул на Сэма и прочел в его взгляде страшное намерение.

— Нет, нет, — поспешно сказал он.

— Не украсть, кок, — стал искушать его Сэм. — Не украсть, а просто спрятать под камнями.

Секунд шестьдесят боролся повар с соблазнителем.

— Да ведь это просто шутка, кок, — весело сказал Сэм. — Дик первый хохотал бы, если бы это была не его, а чужая одежда. Давай бросим жребий, кому прятать.

Он подбросил пенни в воздух и, ловко прикрыв рукой, протянул повару.

— Орел, — робко сказал тот.

— Решка! — весело крикнул Сэм. — Ну-ка, живее, кок!

Кок беспрекословно спустился вниз и, спрятав платье под гальками и песком, боязливо взглянул на море и быстро взобрался на скалу к своему восхищенному соучастнику. Молча они пошли дальше.

— Поделом ему, — сказал повар после недолгого молчания. — Он не хотел войти в "синдикат"

— Он пожадничал и захотел все себе, — строго заметил Сэм.

— Может, ему это послужит уроком, — елейно ответил повар, — Я запомнил это место, на случай, если он не найдет платья. Ведь не всякий поступил бы так.

Еще с час шли они между скал и внезапно увидели маленькую рыбачью деревушку, расположенную на берегу крохотного залива.

У каменной пристани стояло на якоре несколько маленьких суденышек, а по набережной, сильно стесненные воскресной одеждой, чинно прогуливались взад и вперед ребята.

— Вот, наверно, это и есть, — сказал Сэм. — Ну, кок, гляди в оба.

— Как называется это местечко, земляк? — спросил Сэм и выжидательно уставился на старого рыбака, проходившего мимо.

— Каменный берег, — ответил тот.

У Сэма даже лицо вытянулось.

— А далеко до бухты Пиготта? — спросил он.

— До чего? — спросил старик и даже вынул трубку изо рта от изумления.

— До бухты Пиготта, — повторил Сэм.

— Вы хотите сказать, что вы ищете бухту Пиготта? — спросил старик.

— А почему бы нет? — отрезал Сэм.

Вместо ответа, старик хлопнул себя по ляжкам я залился тоненьким старческим смехом.

— Перестанете ли вы гоготать? — с достоинством спросил повар.

— Да я не гогочу. — И старик еще пуще засмеялся. — Они ищут бухту Пиготта, Джо, — сказал он, обращаясь к одному из подошедших рыбаков.

— Вот так штука! — Джо расплылся от удовольствия. — Вы издалека идете?

— Из Кокльмута, — ответил Сэм сердито. — В чем дело?

— Да ведь такого места и нет, — сказал старик. — Это просто в наших местах такая поговорка.

— Такая что? — растерянно спросил Сэм.

— Поговорка такая, — объяснил тот, переглядываясь с остальными.

— Не понимаю вас, — сказал повар. — Как это бухта может быть поговоркой?

— Понимаете, это название пошло от одного здешнего человека, которого звали капитан Пиготт, — медленно стал рассказывать один из рыбаков. — Чудной он был парень и однажды на него нашло какое-то затмение. Где это было, Дэн, в Южной Америке, что ли?

— Как будто там, — сказал старик.

— Он решил, что открыл новый остров, — продолжал рыбак, — высадился на берег, на материке, водрузил союзный флаг и назвал это место в честь себя самого бухтой Пиготта. По крайней мере, так рассказывали его матросы, когда они вернулись домой. Теперь, когда на кого-нибудь находит затмение, мы говорим, что он ищет бухту Пиготта. Это просто у нас такая поговорка.

И рыбак снова рассмеялся. Сэм, с сожалением осмотрел его высокую фигуру и крепкие мускулы, повернулся и пошел прочь, догоняя повара, который уже взбирался на скалу. Наверху они остановились и оглянулись: рыбаки внизу все еще весело смеялись.

Они сделали крюк в добрые две мили, чтобы ради личной безопасности избегать встречи с Диком. Разговор не клеился, и уныло они тащились по пыльной дороге с пересохшими губами и ноющими ногами.

Часов в семь они вернулись на "Чайку" и, ласково поздоровавшись с Генри, уговорили его дать им чаю.

— А где Дик? — как бы мимоходом спросил Сэм, попивая чаек.

— Не видал его с самого обеда, — ответил юнга. — Я думал, не с вами ли он.

Сэм покачал головой, допил чай и, усевшись с поваром на палубе, с наслаждением вдыхал вечерний воздух. Оба так устали, что часов до девяти сидели, не двигаясь, а потом, бросив прощальный взгляд по тому направлению, откуда должен был появиться Дик, они спустились в кубрик и легли.

Лампу они оставили гореть к великой радости Генри, читавшего книгу. Когда где-то в городе часы пробили десять, они обменялись испуганным взглядом, беспокоясь за Дика. Им было очень уютно и тепло на койках, и обоим пришло в голову: не слишком ли эгоистично они поступили. Полчаса спустя Генри обернулся от стука: что-то мягкое прыгнуло на палубу и зашлепало по трапу в кубрик. В следующий миг испуг Генри сменился возмущением и он с укоризной, достойной самой миссис Грэнди[5], воскликнул: "Дик!" и еще раз: "Ди-ик!".

— Заткнись, — сердито крикнул Дик и, отдуваясь, бросился на койку.

— О, господи, вот ужас!

— Я тебе удивляюсь! — строго сказал Генри, стаскивая с койки одеяло и закрывая обессиленного матроса. — Где твой стыд, Дик?

— Если ты скажешь хоть слово, я оторву твою паршивую башку! — яростно зашипел Дик. — Если бы у меня не было стыда, я бы пришел домой днем. Ох, что было, что было!

— А где твоя одежда? — спросил Генри.

— А черт ее знает! — огрызнулся тот. — Я оставил ее на берегу и пошел искупаться, а когда вернулся, она исчезла. Я с трех часов дня сидел на этих проклятых холодных камнях и ни одной живой души не видел. Первый раз пошел искать капитана Гиссинга и уж, конечно, в последний раз.

— Ага, ты вот зачем ходил! — сказал Генри. — Говорил же я вам всем, что вы, ребята, с этим делом вляпаетесь в историю!

— Ты что-то чертовски много знаешь для твоих лет, — проворчал Дик.

— Только помни: ни слова не говори об этом Сэму и повару.

— А почему? — спросил Генри.

— Потому что я так хочу, — свирепо огрызнулся Дик, — Вот и все!

— Может, они уже знают, — спокойно ответил Генри. — По-моему, Сэм подслушивает со сна.

Дик встал и тщательно прислушался у каждой койки, спят ли его товарищи. Еще раз предупредив Генри, что за болтовню он будет жестоко наказан, Дик повалился на койку и заснул мертвым сном. Он молчал весь следующий день. Но каково было его изумление, когда в четверг утром он нашел свое платье на палубе, в грязной оберточной бумаге! Он рассказал об этом Сэму и повару и проникся большим уважением к обоим, когда увидел, что они совершенно не смеются над ним. Они не только не улыбнулись, но даже и не высказали особенного сочувствия, апатично слушая его рассказ. Как только он смолк, они оба сразу задремали, не двигаясь с места. И этот маневр они оба повторяли каждый раз, когда речь заходила о приключениях Дика.

ГЛАВА VIII

"Чайка" стояла в Кокльмуте еще дня три, и Дик за эти три дня успел узнать, прогулявшись двенадцать миль, что такое бухта Пиготта. Эта вторая неудача могла бы на него подействовать весьма сильно, но, когда он лег спать, перед ним мелькнула блестящая мысль, и заснул он спокойно.

— Я вот думал, Сэм, — сказал он утром, — что нехорошо было с моей стороны не вступить в синдикат. Надо было мне присоединиться к вам.

— Ну, и радуйся, — сказал Сэм.

— Но лучше поздно, чем никогда, — продолжал Дик, обращаясь к повару, подошедшему к ним. — Я хочу указать вам, как найти капитана Гиссинга.

На лице повара отразилось изумление и благодарность.

— Я знаю наверняка, что он живет в одной деревушке, у так называемой бухты Пиготта, недалеко отсюда, — продолжал Дик. — Если вы, ребята, захотите пройтись нынче вечерком, вы его, наверное, найдете, получите по две монеты каждый, а одну дадите мне.

— О-о-о! — только и мог произнести Сэм, совершенно ошеломленный этой наглостью.

— Но ведь это будет нечестно по отношению к тебе, Дик, — вмешался повар. — Мы не хотим тебя обидеть. Пять фунтов — твои.

— Они мне не нужны, — серьезно сказал Дик. — Я хочу наказать себя за жадность. Если вы оба пойдете туда и найдете его, я буду просто считать это одолжением с вашей стороны.

— Ну, ладно, мы пойдем! — с деланной радостью сказал повар.

— Дик — сердечный человек. — обратился Сэм к повару. — Нам, пожалуй, нужно выйти сейчас же после чаю.

— Дай, пожму твою руку, Дик! — горячо сказал повар.

— И я, — присоединился Сэм, тряся руку Дика. — Ты, Дик, молодец, вот и все!

— Хороший парень, — любезно подтвердил кок.

— Мы выйдем сейчас же после чаю, если ты достанешь нам флаг, Дик.

— Флаг? — спросил Дик, — Какой флаг?

— Ну, как же? — удивленно взглянул на него Сэм. — Американский флаг, конечно! Какой же смысл идти в бухту Пиготта без флага? Как же ты не знаешь этого, Дик? А сам ходил туда вчера вечером!

Он спокойно стоял, ожидая ответа, и сделал удивленное лицо, когда Дик свирепо затопал по трапу вниз. Сэм даже притворился, будто думает, что Дик пошел вниз за флагом, и, осторожно просунув голову в люк, крикнул, что, если он не найдет флага, то его можно будет заменить купальными трусиками. Впрочем, эти слова он охотно бы взял назад, увидев лицо Дика за обедом.

Когда они снова вернулись в Нортфлит, весь интерес к поискам исчез. С одной стороны, взрослым было не особенно приятно подвергаться непрестанному издевательству со стороны Генри, а с другой стороны, рассуждая здраво, они видели, как маловероятен успешный исход дела. В кают-компании настроение было тоже пессимистическое, и тон задавал штурман.

— Ведь это совершенно против здравого смысла, — сказал он, обсуждая со шкипером положение дела. — Нечего надеяться найти его. Послушайтесь моего совета, оставьте все это и продолжайте спокойно делать рейсы между Бритлси и Нортфлитом.

— Не желаю, — упрямо ответил шкипер.

— Ведь это жестоко — охотиться за стариками только потому, что у них седые бороды. А кроме того, вы увидите: кто-нибудь из команды попадет в переделку.

— Говорите, сколько влезет, все равно, я не обращаю внимания, — ответил шкипер, спускаясь к крану мыться.

— Вот, вы опять идете прихорашиваться, — продолжал штурман. — А зачем? Ради чужой невесты! Как ни верти, а ничего не поделаешь. Все к этому сводится!

— Когда мне понадобятся ваши советы, я вас спрошу, — ответил шкипер и, чтобы скрыть свое смущение, стал яростно вытираться.

Он молча оделся, сошел на берег и, предусмотрительно оглянувшись, направился к Гревзенду.

Единственным отрадным явлением его мрачной жизни было школьное расписание, и он благословлял точность, с которой учительский персонал выходил из школы в четыре часа.

Но в этот день его радость была преждевременной. Дети давно уже разошлись, а Эннис Гиссинг нигде не было видно. Шкипер недоумевал. Он ходил взад и вперед мимо школы. Половина пятого, пять… Он прождал до шести, — к величайшему любопытству местных дам, следивших за ним в окна, — и уже собирался уйти, как вдруг увидел Эннис, шедшую навстречу ему.

— Вы вернулись! — сказала она, здороваясь с ним.

— Да, только что, — подтвердил он.

— Ничего не узнали о моем отце?

— К сожалению, ничего, — ответил шкипер. — А вы сегодня что-то поздно.

— Да, запоздала, — ответила она.

— У вас очень усталый вид, — нежно проговорил шкипер.

— Да? А я совсем не устала. Я просто осталась пить чай у мисс Граттен. Мамы нет дома, так что я не торопилась.

— И сейчас нет дома? — спросил шкипер.

Мисс Гиссинг весело кивнула. Дошли до угла, и она остановилась.

— Я еще не пойду домой, — сказала она. — Мне хочется погулять.

— Надеюсь, вы хорошо пройдетесь, — сказал Вильсон после небольшой паузы, во время которой он обдумывал, осмелиться ли ему предложить проводить ее.

— До свидания. — И он протянул ей руку.

— До свидания, — сказала Эннис. — Если вы захотите зайти и подождать маму, она будет очень рада вас видеть.

— А там есть кто-нибудь, кто впустил бы меня? — спросил Вильсон.

— Мистер Гловер, наверно, там, — сказала Эннис, пристально глядя на дорогу.

— Я… я лучше зайду в другой раз, — растерялся Вильсон. — Но мне кажется, что…

— Что вам кажется? — спросила она.

— Ничего, — ответил он. — Я… А, вы… вы далеко идете гулять?

— Не особенно, — ответила она. — А что?

— Вы, вероятно, предпочитаете идти одна?

— Мне все равно, — ответила Эннис. — Вы можете пойти со мной, если хотите.

Они повернули и молча пошли рядом.

— Что вы хотели только что сказать? — спросила Эннис, когда молчание стало тягостным.

— Когда? — опешил Вильсон.

— Когда я сказала, что мистер Гловер у нас дома, вы сказали, что вам кажется… — Она, не докончив, посмотрела на него каким-то странным взглядом.

— Мне… мне показалось… Я думал, — начал он и с внезапной решимостью договорил, — я думал, что вы захотите поскорее пойти домой, раз там мистер Гловер!

— Я не понимаю вас, — холодно прервала Эннис. — По-моему, вы очень невежливы.

— Простите, — робко сказал Вильсон. — Я, право, очень виноват…

Снова они смолкли и повернули с большой дороги на тропинку. Тропинка была очень узкая, и Эннис шла впереди.

— Я бы отдал все, чтобы отыскать вашего отца, — серьезно сказал Вильсон.

— Ах, как я хотела бы, чтоб вы его нашли! — воскликнула Эннис, смотря на него через плечо.

— Кажется, мистер Гловер делает все, что только возможно, — продолжал Вильсон.

— Я очень хочу видеть отца, — с внезапной горячностью сказала Эннис, — страшно хочу! Но лучше бы кто-нибудь другой нашел его, а не мистер Гловер.

— Но ведь вы выйдете замуж, когда его найдут? — сказал совершенно ошеломленный Вильсон.

— Да, если мистер Гловер найдет его, — тихо подтвердила Эннис.

— Неужели вы хотите сказать, — шкипер взволнованно схватил девушку за руку, и она не противилась, — неужели вы хотите сказать, что вы не выйдете замуж за этого Гловера, если он не найдет вашего отца?

— Да, — сказала Эннис. — Мать так переживает из-за отца. Я считаю, это самое важное — нийти его, так что я обещала…

— А если кто-нибудь другой найдет его? — запинаясь, пробормотал Вильсон и, не обращая внимания на посевы, пошел рядом с ней.

— Тогда, — весело сказала Эннис, глядя на него, — тогда я не выйду замуж. Вы это хотели спросить?

— Нет… не совсем… — сказал Вильсон. — Я хотел сказать, что…

— Смотрите, — прервала Эннис, внезапно останавливаясь у поворота. — Смотрите, какой чудесный вид отсюда на реку, не правда ли?

— Замечательный… — пробормотал Вильсон.

— Это мое любимое место, — добавила Эннис. Вильсон решил запомнить это.

— Особенно, когда мистер Гловер сидит у вас дома, — опрометчиво добавил он.

— Мистер Гловер был очень мил, — строго сказала Эннис. — Он был очень добр по отношению к маме и очень старался найти отца.

— Ну, я надеюсь, что он его не найдет, — сказал Вильсон.

Эннис повернулась к нему и пристально посмотрела на него.

— Очень мило с вашей стороны! — еще строже сказала она.

— Я сам хочу его найти, — сказал Вильсон, пристально глядя на реку. — И вы отлично знаете, почему.

— Мне надо домой, — проговорила Эннис, не пытаясь опровергнуть это утверждение.

Вильсон почувствовал, что храбрость начинает покидать его, и попытался намекнуть на то, чего сказать не решался.

— Я хотел бы, чтобы вы вели себя со мной, как с мистером Гловером, — быстро сказал он.

— С удовольствием! — быстро ответила Эннис, причем она не могла справиться с улыбкой, дрожавшей в уголках ее рта и блестевшей в ее глазах.

— Я полюбил вас с первого раза, как увидел, — с внезапной решимостью сказал Вильсон.

Бедная мисс Гиссинг совершенно не приготовилась к такой атаке. Карты были раскрыты, и она, краснея и конфузясь, ничего не ответила.

— Я целыми днями ходил по той улице, где школа, потому что вы были там, — продолжал Вильсон. — Я иногда даже думал: неужели дети этого не замечают?

У мисс Гиссинг щеки стали совершенно алыми.

— Если вам доставит удовольствие, могу сказать, что они отлично все заметили, — сердито сказала она. — Недавно мне даже пришлось оставить без обеда одну девочку, чтобы внушить ей, что молчание — золото!

— Я не виноват, — пробормотал Вильсон. — придется вам оставлять хоть всю школу без обеда, а я не оставлю и не разлюблю эту улицу. А что сказала ваша ученица?

— Не вернуться ли нам? — холодно прервала Эннис, молча повернула и пошла за Вильсоном.

Оба молчали, пока не дошли до лужайки. Вильсон остановился и прямо, честно поглядел в глаза Эннис. Мисс Гиссинг минуточку стойко выдержала взгляд, но сдалась и опустила глаза.

— Вы ко мне и к мистеру Гловеру будете относиться одинаково? — тихо спросил Вильсон.

— Н-нет, — сказала Эннис и, робко подняв на него глаза, улыбнулась.

Его сразу как будто осенило и, схватив ее за руку, он попытался притянуть ее к себе.

— Нет, — сказала Эннис, резко отодвигаясь, — это было бы нехорошо.

Вильсон сразу струсил, боясь, что зашел слишком далеко.

— Что было бы нехорошо? — спросил он невинным тоном. Но крохотная зловещая искорка, сверкнувшая в глазах Эннис, сразу дала ему понять, как нечестны его слова.

— Простите, — смиренно пробормотал он.

— За что? — в свою очередь, совершенно непонимающим тоном спросила Эннис.

Вильсону уже надоели обиняки и околичности, и он решил идти напрямик.

— За то, что я пытался поцеловать вас, а потом сделал вид, что не понимаю, о чем вы говорите, когда вы сказали, что это нехорошо!

— Капитан Вильсон! — ахнула мисс Гиссинг. — Я… я совершенно не понимаю вас.

— Нет, понимаете, — спокойно возразил Вильсон. В глазах мисс Гиссинг снова блеснул зловещий огонек, но тут же она закусила губу и отвернулась, чувствуя, что совершенно не в силах проявить к этому грешнику всю строгость, какую он заслуживает.

— Вы, наверно, первый раз говорите с девушкой о таких вещах, — сказала она, наконец.

— Да, — подтвердил Вильсон просто.

— Вам необходима практика, — презрительно бросила мисс Гиссинг.

— Вот, именно, — горячо подтвердил Вильсон. Он снова попытался приблизиться к ней, но она остановила его взглядом.

— Только не с девушкой, которая наполовину обручена с другим человеком, — сказала она, ласково глядя на него. — Это нехорошо!

— А он знает, как обстоит дело? — сказал Вильсон, намекая на благополучно отсутствующего Гловера.

Мисс Гиссинг кивнула головкой.

— Ну, значит, тогда ничего нехорошего нет! — сказал Вильсон.

— А по-моему, есть! — и Эннис протянула руку.

— Я хочу с вами проститься, — стойко проговорила она, и мы не увидимся, пока мой отец не будет найден. А если его найдет мистер Гловер, мы совсем не увидимся! Прощайте!

Шкипер взял ее за руку и, сам удивляясь своей храбрости, притянул ее к себе. Она слегка сопротивлялась, но он нагнулся и не без ее содействия поцеловал краешек ее шляпы. Эннис вырвала руку и легко побежала по лужайке, остановилась у поворота, помахала шкиперу рукой и исчезла. Шкипер кивнул ей в ответ и победоносно взглянул на лошадь, наблюдавшую за ними через забор, пошел в Нортфлит, чтобы убедить павшую духом команду продолжать поиски капитана Гиссинга.

ГЛАВА IX

К великому огорчению и удивлению шкипера, Эннис сдержала свое слово. Правда, она никак не могла помешать ему встречать ее после занятий и провожать домой. Все ее попытки разбивались о его непоколебимое и невозмутимое упрямство. Тогда она стала брать с собой домой какую-нибудь из своих учениц, а когда и это не помогло, прибавила еще нескольких. День, когда она вышла из школы в сопровождении четырех маленьких барышень, был последним днем, в который Вильсон пытался ее проводить. Он мог идти только сзади или впереди. Разговор велся строго научный, а девочки смотрели на него чрезвычайно понимающими глазами.

Поиски продолжались все лето. Во всех портах недоумевали, глядя на матросов "Чайки", которые бродили с таким видом, будто что-то потеряли. У всех у них была какая-то отрешенность во взгляде, а кок, вложивший в дело капитал (при покупке шнурков), стал совсем человеком не от мира сего.

В начале сентября шхуна очутилась в Айронбридже, маленьком городке, расположенном в устье реки Либбен. Как всегда, расспросы шкипера ни к чему не привели. Айронбридж был так мал, что в нем ничего нельзя было спрятать. Но так как день был чудесный, то Генри, очень не любивший помогать команде при разгрузке, получил разрешение сойти на берег, чтобы купить кое-что для кухни и, кстати, посмотреть, нет ли где капитана Гиссинга.

Он блаженно зашагал по дороге, пренебрежительно глянув через плечо на облако пыли, висевшее над "Чайкой". Все вокруг казалось ему новым, неисследованным, и он жаждал приключений.

В самом городке было мало интересного. До введения железных дорог он был богатым портом, с большой торговлей. Теперь его улицы спали и верфь опустела. Кроме "Чайки", в гавани стоял еще один маленький баркас, с которого выгружали кладь два человека при помощи корзины с блоком и ручной тележки. Тишина подействовала и на Генри. Выпив скромно полпинты пива, он зажег трубку и, заложив руки в карманы, пошел по узенькой главной улице. Скоро он подошел к пустынной базарной площади. Тут, собственно, город кончался, и дальше стояло несколько больших особняков, окруженных садами.

"Нет, Лондон получше, — подумал Генри, глядя через высокую кирпичную стену на фруктовые деревья. — Ведь тут все словно мертвые".

Он вскарабкался на стену и тихонько присвистнул. "Взрослое" тяготение к пиву еще не совсем заглушило в нем ребяческую страсть к яблокам. Он был скрыт от дома ветвистыми деревьями и почти помимо желания спрыгнул в сад и стал набивать карманы яблоками. Кругом было так тихо, что наш юнга совсем осмелел и, подражая любимому герою — краснокожему вождю, он, крадучись, поскольку шесть-семь фунтов яблок в карманах позволяли это, ловко пробрался меж деревьями к большой беседке и заглянул туда. Там не было ничего, кроме стола и двух грубых скамей. Генри, осторожно озираясь, вошел и, усевшись на скамью, надкусил яблоко.

Но вдруг он понял опасность своей позиции: по дорожке зашуршали шаги, все больше и больше приближавшиеся к беседке. Молча, с быстротой, которой позавидовал бы любой индеец, Генри юркнул под стол.

— Сиди тут, негодная девчонка! — произнес женский голос. — Ты не выйдешь отсюда, пока не будешь знать все реки наизусть!

Кого-то втолкнули в беседку, дверь захлопнулась, и послышался скрип ключа. Шаги стихли, и наш растерянный храбрец сообразил, что он попал в совершенно нелепое положение и что вся его жизнь, так сказать, зависела от того, насколько громко завизжит девочка, когда увидит его.

— А мне все равно! — произнес упорный голосок. — Не хочу учить реки, не хочу, не хочу!

Девочка сидела на столе и сердито ворчала.

В пылу отчаяния бедный Генри, не рассчитав движения, повернулся так неловко, что с размаху стукнулся об стол головой.

— Ах! — послышалось сверху.

— Не бойтесь, я вас не трону. — И Генри робко выглянул из-под стола.

— Ого! — растерянно сказала девочка. — Мальчишка!

Генри встал и почтительно уселся поодаль, смущенно закашлявшись, когда увидел, что взгляд девочки направлен прямо на его карманы.

— А что у тебя в карманах? — спросила она.

— Яблоки, — мягко проговорил Генри. — Я их купил в городе.

Девочка протянула руку и, взяв два яблока, внимательно рассмотрела их.

— Ты испорченный, нехороший мальчик, — серьезно сказала она и откусила кусок яблока. — Вот мисс Димчерч тебе задаст, когда придет!

— Кто это мисс Димчерч!

— Учительница, — коротко ответила девочка.

— А здесь разве школа? — спросил Генри.

Девочка только кивнула: рот у нее был полон.

— А мужчины здесь есть? — с деланным безразличием спросил Генри.

Девочка покачала головой.

— Ты здесь единственный мальчик, — весело сказала она. — Вот мисс Димчерч тебе задаст!

— Успокоенный Генри небрежно откинулся на спинку скамьи и доверчиво улыбнулся.

— Я не боюсь старый дев! — сказал он спокойно, вытаскивая трубку и набивая ее.

Глаза девочки восторженно блеснули.

— Я бы тоже хотела быть мальчиком. — Жалобно сказала она. — Тогда и я бы не обращала на нее внимания. А ты матросский мальчик?

— Матрос, — поправил Генри. — Да!

— Я люблю матросов, — дружелюбно сказала девочка. — Хочешь, откуси кусок от моего яблока!

— Не стоит. Спасибо, — торопливо сказал Генри, — у меня тут есть чистое.

Девочка надменно вытянула шейку и свысока посмотрела на юнгу. Но он на нее не смотрел, и она снова принялась за яблоко.

— А как тебя зовут? — спросила она.

— Генри Х'Аткинс, — сказал он отчетливо, вспомнив, как ему приказывали выговаривать букву "h" в школе[6]. — А вас как?

— Гертруда Урсула Флоранс Гаркорт. — И девочка совсем выпрямилась, выговаривая свое длинное имя. — Мне не нравится фамилия Аткинс.

— Не нравится? — спросил Генри, стараясь не обнаружить обиды. — А мне вот не нравится ни Гертруда, ни Урсула, ни Флоранс. A уж Гаркорт хужее всего.

Мисс Гаркорт отодвинулась на несколько сантиметров и гордо забарабанила пальцами по столу.

— А мне все равно, что тебе нравится, — сказала она.

— Мне нравится имя Герти, — с видом знатока промолвил Генри, глядя на маленькое, красное от гнева личико. — Герти, по-моему, очень красиво.

— Так меня всегда называют, — небрежно бросила мисс Гаркорт. — А ваш корабль плавает по океану?

— Да, — сказал Генри. (Однажды их, действительно, занесло в открытое море, так что он считал, что не соврал.)

— А сколько раз, — сказала Гертруда Урсула Флоранс Гаркорт, подвигаясь к нему, — сколько раз вы дрались с пиратами?

Она совершенно не оставляла ему выхода. Если бы она спросила просто, дрался ли он с пиратами, он честно ответил бы "нет", хотя трудно произнести это слово, когда на вас смотрят взволнованные синие глаза, полные любопытства.

— Я забыл. Не то шесть, не то семь раз, — сказал Генри Аткинс, — кажется, только шесть!

— Расскажите нам все, что вы знаете, — сказала мисс Гаркорт взволнованно.

Генри откусил кусок яблока и начал рассказывать. К счастью, любовь к авантюрным романам здорово помогла ему: материала для рассказа было больше чем достаточно. Он бился с вражескими судами так, как не снилось ни одному адмиралу и ни одному пирату. Пираты, конечно, неизменно уничтожались самыми разнообразными способами, и добродетель торжествовала над пороком. Мисс Гаркорт слушала, затаив дыхание, и с восторженным ужасом хватала Генри за рукав своими крохотными, не слишком чистыми пальчиками в особенно жутких местах рассказа.

— Но ведь ты сам никогда не убивал человека? — спросила она, когда он окончил свое повествование. В ее голосе послышалось легкое, совсем почти незаметное недоверие, которое Генри счел абсолютно незаслуженным.

— Не могу точно сказать, — коротко отрезал он. — В пылу боя, — и он гордо повторил еще раз, в пылу битвы никогда нельзя знать наверняка!

— Ну, конечно, нельзя! — подтвердила мисс Гаркорт, очевидно, раскаиваясь в своем недоверии. — Вы очень храбрый!

Генри покраснел.

— А вы уже офицер? — почтительно продолжала мисс Гаркорт.

— Н-не совсем, — сказал Генри, искренно жалея в данную минуту об этом.

— Если вы поторопитесь и поскорее сделаетесь офицером, я выйду за вас замуж, когда вырасту, — сказала мисс Гаркорт, мило улыбаясь. — Если вы захотите, конечно!

— Я бы очень хотел, — твердо сказал Генри. — Я говорил неправду, когда сказал, что мне не нравятся ваши имена.

— Тогда нечего было врать, — строго, но не сердито сказала мисс Гаркорт. — Я больше всего на свете не люблю врунов.

Бедный Генри почувствовал жестокие угрызения совести, но, сообразив, что до свадьбы он успеет покаяться, снова повеселел. "Реки Европы" упали на пол и были окончательно позабыты, когда топот ног и шум голосов в саду напомнил новым друзьям, где они находятся.

— Перемена! — сказала девочка и, отодвинувшись от Генри на самый дальний край скамьи, подняла книжку. — Темза, Сена, Дунай, Рейн.

Четкие шаги остановились у двери, ключ повернулся в замке. Дверь приоткрылась, и мисс Димчерч отскочила, удивленно ахнув. За ней штук тридцать маленьких девочек, не понимая ее изумления, жадно старались рассмотреть, что делалось в беседке.

— Мисс Гаркорт! — страшным голосом сказала начальница.

— Здесь! — ответила мисс Гаркорт, заложив пальцем книгу, чтоб не потерять места.

— Как вы смеете быть здесь с этим человеком?

— Я не виновата. — И мисс Гаркорт попыталась придать голосу самый жалобный оттенок. — Вы меня заперли, а он уже был тут.

— Почему вы меня не позвали? — спросила мисс Димчерч.

— Я не знала, что он тут. Он был под столом, — возразила мисс Гаркорт.

Мисс Димчерч обернулась и ужасным взглядом пронзила Генри, который, растерянно держа в руке потухшую трубку, соображал, нельзя ли проскочить мимо грозной особы. Мисс Гаркорт, затаив дыхание, смотрела во все глаза на отчаянного истребителя пиратов и доверчиво ждала, что произойдет нечто необычайное.

— Он крал мои яблоки! — трагически произнесла мисс Димчерч. — Где учительница гимнастики?

Учительница гимнастики, высокая, красивая девушка, стояла за ее спиной.

— Уберите этого отвратительного мальчишку, мисс О'Брайен, — приказала начальница.

— Не беспокойтесь, — произнес Генри, стараясь говорить спокойно, — я уйду. Отойдите. Я не хочу причинять зла женщинам.

— Уберите его, — повторила начальница.

Мисс О'Брайен, довольная, что может проявить свою силу, вошла и, расправив плечи, остановилась перед Генри в позе, весьма похожей на ту, в которой юнга видел посетителей бара, собирающихся выкидывать Сэма.

— Послушайте, — сказал он, побледнев. — Вы это бросьте. Я вас не хочу обижать.

Он спрятал трубку в карман и встал. Но учительница гимнастики обхватила его своими гибкими крепкими руками и подняла с полу. Хватка у нее была прямо стальная, и бедный Генри в ужасе услышал, восторженный гул юных голосков, когда она понесла его по саду, причем из его карманов падали яблоки, отмечая пройденный путь.

— Я буду брыкаться, — свирепо прошипел Генри (совершенно забывая, что обе его ноги были в плену), когда увидел бледное, растерянное личико Гертруды У. Ф. Гаркорт.

— Брыкайся, пожалуйста, — ласково сказала мисс О'Брайен и, подняв его на вытянутых руках вместо гирь, проделала несколько гимнастических упражнений в назидание своим ученицам.

— Если ты еще здесь покажешься, негодный мальчишка, я отдам тебя полисмену, — строго сказала мисс Димчерч, замыкавшая шествие. — Откройте ворота, девочки!

Ворота раскрылись, и Генри, полумертвый от стыда, был вышвырнут на дорогу прямо под ноги повару, которого послали в поиски за ним.

— Что такое, Генри? — в полном недоумении — сказал кок, отступая перед невероятным, зрелищем. — Что ты делал тут?

— Он крал мои яблоки, — строго сказала мисс Димчерч, — и если я еще раз поймаю его здесь, я велю его выпороть!

— Совершенно справедливо, сударыня! Надеюсь, он никого не обидел? — спросил повар, совершенно неспособный понять весь ужас положения Генри.

Мисс Димчерч захлопнула ворота и оставила наших моряков на мостовой. Повар пошел назад в город, а за ним последовал совершенно уничтоженный Генри.

— Хочешь яблочко, кок? — спросил он вдруг, вынимая из кармана остатки добычи. — Я тут приберег специально для тебя замечательное.

— Нет, спасибо, — сказал повар.

— Оно тебя не укусит, — обиделся Генри.

— Да, но я его тоже не укушу, — ответил остроумный кок.

Они молча продолжали идти, но на базарной площади Генри вдруг остановился перед маленькой таверной.

— Пойдем, я угощу тебя пивцом, старина, — дружелюбно предложил Генри.

— Нет спасибо, — снова сказал повар. — И вообще, Генри, ни к чему эти старания, ты меня на это не поймаешь!

— В чем дело? — вспыхнул юнга.

— Ты сам знаешь, — таинственно проговорил повар.

— Нет, — не знаю, — Генри сделал наивные глаза.

— Да то, что я даже за шесть кружек пива, все равно, не буду молчать и все расскажу ребятам, — весело сказал кок. — Ты не дурак, Генри, да и я тоже не из дураков!

— Вот хорошо, что ты мне это сказал, — фыркнул обиженный юнец, — а то по твоей толстой, глупой роже никак не догадаться.

Повар снисходительно улыбнулся. На борту он предоставил своему юному спутнику самому выпутываться перед шкипером. Но объяснения, которые давал Генри, были в конец испорчены ребячливым поведением кока. Тот, рассевшись на баке, изображал мисс О'Брайен, причем роль Генри исполнял старый пробковый пояс, и кок при малейшем появлении неповиновения со стороны пояса шлепал его что было сил и при этом завывал тоненьким голоском, очевидно, думая, что в точности подражает Генри. После нескольких таких взвизгиваний шкипер пошел на бак узнать, что случалось, и вернулся, ухмыляясь так широко, что чувствительный Генри чуть было не навлек на себя хорошей порки за инсубординацию и непочтение к старшим.

ГЛАВА X

Следующий рейс был из Айронбриджа в Сторвик. "Чайка" медленно шла по залитой лунным светом реке, а за ней, все больше отставая, плыл пробковый пояс, выброшенный чьей-то сердитой рукой.

Генри сильно изменился в последние дни. Вместо вечной болтовни, которой он всегда изводил команду, он стал высокомерным и сдержанным. Он мысленно выдавал мисс О'Брайен замуж за страшного силача с деспотическим жестоким характером и придумывал объяснения с мисс Гаркорт, которые были столь сложны и оригинальны, что в одной главе их не рассказать. И эти мечты, — может быть, напрасные, — все же спасли его от грубости и вульгарности команды "Чайки".

Любовь раскрыла ему новые горизонты, и он с грустью и нежностью следил за сердечными делами шкипера. Кроме того, он читал сам себе вслух, стараясь приобрести элегантное произношение и выговаривая букву "h" с таким придыханием, что у него заболело горло. Он с такой силой выдыхал "h" в разговоре, что штурман не выдержал и объявил ему: "Если ты будешь еще фыркать мне в физиономию, я тебе надеру уши!".

Солнце заливало алым блеском колокольню, когда "Чайка" бросила якорь в Сторвике. Узкие, пропахшие рыбой улочки были еще совсем пусты, и только по откосу к порту спускалось несколько сонных пассажиров, поджидавших маленький пароходик. Он уже пыхтел у дамбы, выбрасывая из двух труб густые клубы черного дыма в чистый утренний воздух.

Пока "Чайка" медленно и осмотрительно подходила, чтобы бросить якорь, город стал просыпаться. Появились моряки в широких штанах и облегающих фуфайках. Они медленно спускались к набережной и молчаливо-сосредоточенно смотрели на воду или гулко орали, подавая советы другим морякам, вычерпывавшим воду ржавыми ковшами из маленьких лодок. После долгих и противоречивых советов "Чайка", наконец, добилась от этих зевак точных указаний насчет дна и благополучно стала на якорь.

Груз был совсем невелик, и часов около трех, разгрузка была кончена. Убрав судно и вымывшись, вся команда спустилась на берег, позвав с собой Генри, который, разумеется, холодно отклонил предложение.

Шкипер был уже на берегу, и юнга после нескольких острот штурмана насчет яблок тоже решил уйти.

Сначала он бесцельно бродил по городу, заложив руки в карманы. Лето кончилось, но несколько отдыхающих горожан еще гуляли по берегу, пытаясь у грязной дамбы вдохнуть чистый морской воздух. Лениво разглядывая гуляющих, наш юнга шел да шел пока не очутился в соседней деревушке Оверкорт. Тут дамба кончалась двумя лесенками. Одна вела вниз, к пляжу, другая — вверх, к дороге в скалы. Для людей, не желавших никуда идти, заботливый муниципалитет поставил длинную скамью. На нее-то и уселся Генри и стал со снисходительностью пожилого человека смотреть, как легкомысленное юное поколение играло на песке. Так сидел он и лениво смотрел, как какой-то старик шел по пляжу к ступенькам. Лестница скрыла его от взгляда Генри. Но вскоре над поручнем показалась жилистая рука, а за ней суконная кепка, внезапно заинтересовавшая Генри, которому под кепкой почудилось прочно врезавшееся в память лицо с карточки, стоявшей в кубрике.

Не подозревая о диком волнении, охватившем мальчугана, старик присел рядом с ним, чтоб отдышаться.

— Нет ли… нет ли у вас… нет ли у вас этого… ну… спички? — дрожащим голосом спросил Генри, пытаясь говорить спокойно.

— Ты чересчур молод, чтобы курить, — сказал старик, оборачиваясь и разглядывая его.

Несомненно, в любое другое время любому другому человеку Генри ответил бы весьма невежливо. Но, поняв, сколь многое зависит от его вежливости, он сдержал себя.

— Я нахожу, что куренье успокаивает, — проговорил он серьезно, — особенно, когда устанешь или расстроишься.

Старик посмотрел на него с нескрываемым удивлением, и суровая улыбка мелькнула в уголках губ, заросших седой бородой.

— Если бы ты был моим сыном, — сказал старик, вытаскивая из бокового кармана истертые старые часы, — знаешь, что я бы с тобой сделал?

— Вы бы не позволили мне курить! — В голосе Генри была слегка натянутая веселость.

— Да, именно, — сказал старик и поднялся.

— А сколько лет вам было, когда вы начали курить? — спросил юнга.

— Да около твоих лет, наверное, — медленно произнес старик. — Только я был побольше тебя, много больше. А такому сморчку, как ты, вовсе не следует курить.

Генри бледно улыбнулся и подумал, что пять фунтов будут заработаны честно.

— Не хотите ли вы трубочку? — спросил он, вынимая кисет.

— Убирайся! — внезапно вспылил старик. — Когда мне понадобится твой табак, я сам у тебя попрошу.

— Не обижайтесь, — поспешно сказал юнга. — Не обижайтесь, пожалуйста! Я просто дешево купил табак, а наши ребята говорят, что меня надули. Вот я и хотел, чтобы вы его попробовали и сказали свое мнение.

Старик минутку колебался, затем снова уселся рядом с ним на скамейку, взял щепотку табаку и испытующе понюхал его. Потом он вынул маленькую глиняную трубку из кармана и медленно набил ее табаком.

— Курится, как следует, — сказал он, сделав несколько затяжек.

Он откинулся на спинку скамьи и, полузакрыв глаза, стал медленно курить, с наслаждением завзятого курильщика, для которого трубка стала редким и недоступным удовольствием. Генри с большим интересом рассматривал его потертое платье и сапоги, заплатанные во многих местах.

— Приезжий? — спросил старик любезно.

— Со шхуны "Чайка", стоит вон там на якоре. — И Генри махнул рукой в сторону Сторвика.

— Ага, — проговорил старик, и снова смолк, глубже затягиваясь трубкой.

— Мы тут пробудем несколько дней, — продолжал Генри, украдкой разглядывая старика, — потом назад.

— В Лондон? — спросил старик.

— Нет, в Нортфлит, — небрежно ответил Генри. — Мы идем оттуда.

Лицо старика слегка передернулось, и он выпустил большой клуб дыма.

— А ты там живешь?

— Нет, я живу в Уэппинге, — сказал Генри, — но Нортфлит я тоже хорошо знаю. И Гревзенд. Вы когда-нибудь бывали там?

— Никогда! — резко отчеканил старик. — Никогда!

— По-моему, замечательный городок, — сказал Генри. — Мне он нравится больше, чем Уэппинг. Мы ушли оттуда вот уже скоро год. А наш шкипер тоже здорово любит Гревзенд. Он ухаживает за одной барышней, которая там в школе учительницей.

— В какой школе? — спросил старик.

— Да ведь вы, все равно, не знаете города, — хитро усмехнулся Генри. — Это школа для девочек.

— Я знал когда-то человека, который там жил, — медленно и осторожно проговорил старик. — А как фамилия учительницы?

— Позабыл, — зевая, сказал Генри.

Разговор не клеился, и оба лениво смотрели как дети, наигравшись вдоволь, медленно расходились с пляжа по домам. Солнце зашло, и в воздухе потянуло холодком.

— Ну, я пошел домой, — сказал старик. — Спокойной ночи, паренек!

— Спокойной ночи и вам также, — ответил воспитанный Генри.

Он следил за все еще крепкой фигурой старика, когда тот медленно поднялся на ступеньки, и, дав ему отойти на некоторое расстояние, осторожно последовал за ним. Пройдя мимо скалы, старик вышел на дорогу, и юнга проследил, как тот, не останавливаясь, дошел до маленького двора. Не замечая своего преследователя, тенью скользнувшего за ним, старик открыл дверь маленького грязного домика и вошел. Тень нерешительно остановилась; потом тщательно осмотрев и запомнив место, быстро и бесшумно исчезла.

Генри помчался по самой короткой дороге в Сторвик и, вприпрыжку прилетев на шхуну, вскочил на палубу, подбежал сзади к повару и изо всех сил хлопнул его по спине. Прежде чем тот успел обернуться, он подскочил к Сэму и, охватив, насколько мог, обеими руками талию доблестного моряка, тщетно пытался сдвинуть его с места и закружить в дикой пляске.

— Он сошел с ума, — сердито сказал Сэм, стряхнув с себя юнгу. — Что случилось, оголтелый?

— Ничего! — восторженно крикнул Генри. — Все благополу-учно!

— Еще яблоки нашел? — с ехидной улыбкой спросил повар.

— Совсем не яблоки, — горячо запротестовал Генри. — У вас в голове не умещаются две мысли сразу. Где шкипер? Я должен сообщить ему что-то важное, от чего он сам, может быть, затанцует!

— А что? — в один голос спросили Сэм и кок, даже побледнев.

— Только, пожалуйста, не волнуйтесь! — Генри предостерегающе поднял руку. — Тебе, Сэм, это вредно потому, что ты толстый, а у кока голова очень слабая. Все узнаете в свое время!

И Генри пошел на ют, оставив тех двоих теряться в догадках о причине его радости. Быстро сбежав вниз по трапу, он шумно ворвался в кают-компанию и встретил взгляды шкипера и штурмана многозначительной, как ему казалось, улыбкой. Те удивленно уставились на него, и шкипер, бывший в исключительно скверном расположении духа, приподнялся в кресле.

— Ты где был, негодный мальчишка? — строго спросил он.

— Так, смотрел, — ответил Генри, еще больше улыбаясь при мысли о перемене, которая произойдет в шкипере, когда он услышит потрясающую новость.

— Это уже второй раз ты пропадаешь, черт знает куда, — свирепо загремел шкипер. — Не знаю, что мне мешает задать тебе хорошую взбучку, такую, чтоб ты всю жизнь помнил!

— Ладно, — сказал Генри, слегка обескураженный. — Когда…

— Не смей мне противоречить, негодный лентяй, — строго крикнул шкипер. — Марш спать!

— Я хотел… — начал Генри, пораженный этим приказом.

— Иди сдать! — повторил шкипер, вставая.

— Спать? — Лицо мальчугана совершенно вытянулось. — Спать в семь часов?

— Я тебе покажу, как шляться! — И шкипер обратился к повару, сходящему вниз. — Кок!

— Есть, сэр, — коротко бросил повар.

— Уложи этого мальчишку в кровать, и немедленно!

— Есть, сэр! — ухмыльнулся повар злорадно. — Ну, Генри, пойдем!

Бледный, с высокомерным видом, который при других обстоятельствах мог бы произвести немалое впечатление, Генри последовал за коком, бросив последний умоляющий взгляд на шкипера.

— Его надо уложить спать, — сказал повар Сэму и Дику, стоявшим рядом. — Он плохо себя вел!

— А кто велел? — живо спросил Дик.

— Шкипер, — ответил повар. — Он велел нам уложить его в кроватку.

— Не стоит беспокоиться, — сухо сказал Генри, — я и сам лягу.

— Какое же беспокойство? — елейно сказал Сэм.

— Это просто удовольствие! — искренно подтвердил Дик.

У трапа Генри остановился. Ему совершенно не хотелось спать, но он зевнул и потянулся.

— Пора спать, — укоризненно сказал Сэм и, схватив его своими толстыми ручищами, поднял и передал повару, стоявшему внизу, причем подал он его ногами вперед, что бедный кок сразу почувствовал на своем животе.

— Надо бы его выкупать сначала, — проговорил Сэм, очевидно, взявший на себя ведение дела. — А затем сегодня понедельник, и ему следовало бы надеть чистую ночную рубашечку.

— A его постелька готова? — заботливо осведомился повар.

— Постелька в порядке. — И Дик пригладил одеяла.

— Уж мы его сегодня купать не будем, — сказал Сэм, обвязывая себе вокруг пояса полотенце вместо передника. — Слишком это сложная штука. Ну, Генри, иди ко мне на ручки!

При помощи других он усадил мальчика к себе на колени и, несмотря на его отчаянное брыканье, стал его раздевать. Повар торопливо и настойчиво попросил прежде всего стащить с жертвы сапоги, после чего, как сказал Дик, просто удивительно, до чего стало легче справляться с ним.

Потом они вымыли мальчику лицо мылом и губкой и уложили его на койку, почтительно ухмыляясь штурману, когда тот, просунув голову в люк, довольным взглядом охватил всю сцену.

— Что, юнга спит? — спросил он нарочито строгим тоном, увидев, как Генри брыкается руками и ногами, пытаясь задеть своих мучителей.

— Спит, как ангелочек, сэр! — почтительно доложил Сэм. — Не хотите ли спуститься и посмотреть, сэр?

— Бог с ним! — ухмыльнулся штурман.

Он ушел, и Генри не оставалось ничего другого, как закрыть глаза и отвечать полным молчанием на шутки команды. С самого первого его поступления на шхуну его, по строгому приказанию шкипера, никогда не наказывали, и он во всю пользовался этим преимуществом. Но теперь его положение сильно поколебалось, и он заскрежетал зубами при мысли об издевательстве, которому подвергся.

ГЛАВА XI

Генри твердо решил не сообщать о своем открытии. Это было, конечно, довольно дорогой роскошью, но он решил пойти на это и через много месяцев, — а может быть, и лет, — рассказать шкиперу, как много тот потерял из-за своей невероятной жестокости. И, немного успокоенный таким планом, Генри уснул.

Но его решение была менее твердым, когда он встал, стало ослабевать с каждым часом. Шкипер, совершенно забывший о событиях вчерашнего дня, был в прекрасном, добродушном настроении, и Генри несколько раз повторял себе, что пять фунтов остаются пятью фунтами. Когда пробило десять, он уже не мог больше выдержать и с полным сознанием важности своего открытия направился к ничего не подозревающему шкиперу.

Но прежде, чем он успел открыть рот, он заметил, что на набережной творится нечто невероятное, и, всмотревшись, увидел повара, мчавшегося на всех парах вниз. Он ходил за зеленью, а теперь в невероятном волнении толкал прохожих и ронял кочаны капусты, мчась к шхуне.

— Что это случилось с коком? — недоумевающе спросил шкипер.

Все бросили работу и уставились на приближающегося кока.

— Что случилось? — резко спросил шкипер, когда тот, грузно прыгнув на палубу, подбежал к нему и что-то профыркал ему в ухо.

— Что-о-о? — не сразу понял шкипер.

— Капи-тан… Гис-синг! — задыхаясь выговорил повар, с трудом переводя дух. — Там, за углом…

Шкипер, взволнованный не менее кока, спрыгнул на дамбу и помчался вдоль набережной, резко отстраняя каких-то почтенных горожан, которые пытались удержать кока и расспросить, а чем дело.

— Наверно, вы ошиблись, — сказал шкипер, когда они дошли до узенькой улочки. — Да не мчитесь же так. Мы соберем толпу.

— Если это не он, то это его брат-близнец, — сказал кок. — Ага, вон он! Вон тот человек! — Он указал на вчерашнего знакомого Генри, который, засунув руки в карманы, ходил без остановки взад и вперед по улице.

— Вы идите назад, — торопливо сказал шкипер. — Лучше даже бегите. Тогда эти глазеющие болваны пойдут за вами.

Кок исполнил приказание. Зеваки, решив, что он, очевидно, более сумасшедший из двух, и скорее наделает беды, побежали за ним. Шкипер перешел дорогу и медленно стал приближаться к своей добыче.

Он раз прошел мимо и, оглянувшись, незаметно всмотрелся в старика. Сходство было неоспоримое, но шкипер несколько секунд продолжал идти вперед, не зная, как ему поступить. Потом он остановился, обернулся и подождал, пока старик дошел до него.

— Добрый день, — проговорил он весело.

— Добрый день. — приостановился старик.

— Я попал в затруднительное положение, — сказал шкипер, улыбаясь. — Мне надо передать кое-что одному здешнему человеку, и я никак не могу его найти. Может быть, вы мне сумеете помочь?

— А как его фамилия? — спросил старик.

— Капитан Гиссинг, — проговорил шкипер.

Старик вздрогнул, и лицо его внезапно покрылось жуткой бледностью.

— Никогда не слыхал о таком, — проворчал он сердито и попытался пройти мимо Вильсона.

— Никто здесь о нем не слыхал, — сказал шкипер, идя рядом со стариком. — В этом-то и затруднение.

Он подождал, но ответа не последовало. Старик, нахмурюсь, быстро шел вперед.

— Он, кажется, скрывается, — продолжал шкипер, — и если он вам когда-нибудь попадется, вы ему, пожалуйста, скажите, что его жена и дочь Эннис ждут его вот уже пять лет и что он поднял всю эту историю совершенно напрасно из-за человека, который здоров и весел, как я. Прощайте!

Старик внезапно остановился и, схватив протянутую руку шкипера, задышал глубоко и часто.

— Сказать ему… что… тот, тот человек жив? — дрожащим голосом произнес он.

— Вот именно, — мягко проговорил шкипер и отвернулся, увидев, как передергивалось лицо старика.

Оба замолчали, и потом шкипер тихо сказал:

— Если я привезу вас домой, я женюсь на вашей дочери Эннис.

Он положил руку на плечо старика, и старик безмолвно последовал за ним.

Медленными шагами они направились к гавани. Молодой моряк все время говорил, а старый жадно слушал каждое слово. У почты Вильсон внезапно остановился.

— Как вы думаете: не послать ли телеграмму? — спросил он.

— По-моему, это самое правильное, — поспешно проговорил старик и вошел вслед за Вильсоном на телеграф.

Он внимательно смотрел, как Вильсон рвал бланк за бланком и задумчиво грыз прицепленный карандаш, ища вдохновения. Капитан Гиссинг был человек малограмотный и почтительно относился ко всякому, кто был занят сложной процедурой писания. Он молча следил за шкипером, но когда пятый бланк маленьким комочком покатился по полу, он поднял брови.

— Видите ли, я не могу придумать, как бы получше написать, — виноватым тоном проговорил Вильсон. — Мне, понимаете, не хочется, чтобы было чересчур уж внезапно.

— Да, правильно, — согласился старик, и снова стал внимательно следить за шкипером, когда тот, наконец, с торжественной улыбкой стал что-то быстро писать на бланке.

— Ну как, придумали? — спросил старик.

— Как вы находите такую штуку? — и шкипер прочитал вслух: "Ваш отец горячо обнимает вас обеих".

— Прекрасно! — пробормотал капитан Гиссинг.

— И не слишком внезапно, — сказал шкипер. — Тут не говорится, что я нашел вас. Вообще, ничего, только намек! Я очень доволен!

— И по праву, — подтвердил капитан Гиссинг, которому все в данный момент казалось замечательным.

— О, господи, до чего они будут рады, бедненькие! Мне просто совестно им на глаза показаться.

— Ерунда! — сказал шкипер и весело хлопнул его по плечу.

— Вам сейчас нужно выпить кружку доброго виски, вот что!

Он повел его в соседний бар. Немного погодя, команда шхуны, с напряженным любопытством глазевшая на берег, увидела приближавшуюся пару. Оба моряка курили огромные сигары в честь необычайного события, и капитан Гиссинг, перед тем как взойти на борт, остановился и в теплых словах выразил свое восхищение "Чайкой".

Команда бросила работу и выжидательно смотрела на идущих по палубе моряков. На лице кока играла благодушная хозяйская улыбка, а Генри стоически старался подавить свое огорчение.

— Вот этот человек, — капитан Вильсон положил руку на плечо повара, — вот этот человек отыскал вас, капитан. Один из лучших молодцов, с которым я когда-либо ходил в море!

Покраснев от похвалы, но чувствуя, что вполне заслужил ее, повар крепко пожал протянутую ему руку капитана Гиссинга, и тот, уже раз отступив от традиций судовладельцев, поздоровался за руку со всей командой, не исключая растерянного юнги.

— Да я ведь видел этого мальца раньше, — удивленно сказал старик. — Мы с ним даже болтали вчера. Я сегодня затем и пришел в Сторвик, чтобы опять найти его.

— Нет, пусть меня повесят! — удивленно воскликнул шкипер. — Он ведь обыкновенно соображает все в один миг. Где же были твои глаза, Генри?

Обиженный и взбешенный юнга не удостоил шкипера ответом. Вся команда смотрела на него злорадными глазами.

По знаку шкипера повар спустился с ним в каюту и, вернувшись на палубу, был встречен торопливыми расспросами. В ответ он только похлопал себя по карману, а затем вытащил оттуда пять золотых монет. Сначала все рассыпались в поздравлениях, а затем Сэм слегка кашлянул и начал:

— Разве тебе не хотелось бы быть в нашем синдикате, Дик?

— Что-о-о? — спросил повар, быстро пряча деньги.

— Я его спрашиваю, не жаль ли ему, что он не присоединился к нашему синдикату, — повторил Сэм, стараясь говорить спокойно.

Повар поднял обе руки, как бы безмолвно призывая всех в свидетели этой невероятной наглости.

— Нечего, нечего смотреть, — сказал Сэм. — Два с половиной фунтика — вот, что мне нужно, и лучше давай сейчас, пока ты их не потерял.

Тут повар обрел дар речи и, обращаясь к благодарной аудитории, состоявшей из Дика и Генри, произнес пламенную речь в защиту священных прав собственности. Никогда в жизни он не был так красноречив и изобретателен, и когда он закончил прекрасной тирадой о правах и неприкосновенности личности, называя Сэма толстым пройдохой, он решил, что дело его выиграно.

— Два с половиной, два с половиной, — отчеканил Сэм.

Кок провел языком по пересохшим губам и снова начал говорить еще более пространную речь.

— Два с половиной фунта, — еще настойчивей заявил Сэм. — Я не знаю, конечно, что ты сделаешь со своими десятью шиллингами, а я свои отдам Дику.

— Почему же ты не отдаешь Сэму деньги? — горячо вступился Дик.

— Потому что синдикат провалился, — ответил кок. — И вообще, синдикат был синдикатом, только когда мы искали капитана вместе. Если синдикат…

— Ну, хватит! — нетерпеливо прервал Дик. Отдай парню его деньги, вот и все. Все знают, что вы с ним были на паях. Мне просто совестно за тебя, кок! Вот уж никогда бы и не подумал, что ты способен на такую проделку.

Задачу решили простым делением, причем Дик взял остаток, который причитался Сэму, и намекнул повару довольно прозрачно, что может и ему оказать ту же услугу. Но повар был глух и нем ко всяким просьбам и, гордо отказавшись пойти на берег и выпить чего-нибудь, мрачно ушел в камбуз.

В обед от Эннис пришла телеграмма, а на утро получилось от нее письмо, которое шкипер прочел вслух счастливому отцу. Он читал письмо не совсем плавно, глотая некоторые фразы и куски фраз: очевидно, он думал, что они не очень интересны для старика и слишком касаются его, Вильсона, лично.

После этого все занялись погрузкой и капитан Гиссинг, засучив рукава и сняв куртку, тоже помогал, несмотря, на протесты.

К пяти часам трюм был загружен и люки закрыты. В кают-компании оба капитана и штурман неторопливо распивали чай.

— Снимемся часа в три? — спросил штурман.

Шкипер Вильсон утвердительно кивнул.

— Да, снимемся около трех, — повторил он, — и прямо в Нортфлит. Всех матросов позову на свадьбу, а вы, Джим, будете шафером.

— А Генри — маленьким пажом, в белых атласных штанишках. Он будет поддерживать невестин шлейф. — Штурман даже фыркнул, мысленно представив себе эту картину. Все расхохотались, кроме Генри, который как раз внес кипяток и с плохо сдержанной презрительной улыбкой слушал эти издевательства. Через полчаса шкипер и штурман пошли на берег, чтобы уладить кой-какие дела, и оставили старика в каюте, с трубкой в зубах. Матросы тоже пошли угощать друг друга пивом, чтобы окончательно загладить все недоразумения. На шхуне остался один Генри.

— Ты останешься на корабле, юнга, — сказал шкипер, сходя на набережную.

— Есть, сэр, — совсем уныло ответил Генри.

Шкипер и штурман пошли вдоль берега и завернули на главную улицу. Шкипер добродушно пожал плечами, увидев свою команду в полуоткрытую дверь таверны. Очевидно, это был пример, достойный подражания, и в следующем трактире штурман выпил портвейна вместо своего любимого виски в честь торжественных событий. По этому же поводу он спрятал трубку в карман, взял предложенную сигару и последовал за своим начальником.

— Есть здесь хороший портной? — спросил шкипер, оглядывая улицу.

— Зачем? — удивился штурман.

— Я хочу достать платье для капитана Гиссинга, — ответил тот. — Не может же он в таком виде показаться своей семье.

— Отчего же вы его не взяли с собой? — спросил штурман. — Как теперь быть с меркой?

— Он, наверное, и слушать не захотел бы ни о чем, — ответил шкипер, останавливаясь в глубоком раздумье перед витриной, где стояли три восковые фигуры. — Он очень уж гордый человек. Но если я куплю платье и принесу, ему трудно будет отказаться.

Он вошел в лавку и попросил показать мужские костюмы. По совету штурмана он попросил показать еще несколько костюмов. Потом, опять по настоянию штурмана, он — спросил, все ли это, что у них имеется, и, получив утвердительный ответ, стал снова перебирать все костюмы. Очень трудно было выбрать костюм по мерке для отсутствующего, но шкипер и штурман честно перемерили все пиджаки, пока штурман не уронил горящую сигару в рукав одного из пиджаков и нашел ее гораздо медленнее, чем того требовал портной. Тот совершенно потерял терпение и потребовал, чтобы они взяли этот костюм.

— И отлично, — сказал штурман, когда они вышли с пакетом из лавки. — Ведь попорчена только подкладка. Я с самого начала остановился именно на этом костюме.

— Так отчего же вы сразу не сказали? — удивился шкипер.

— Вышло дешевле, — подмигнул штурман. — Держу пари, что если бы мы сразу остановились на этом, он бы заломил цену вдвое.

Уже совсем стемнело, и, купив фуражку и кое-какие мелочи, оба под управлением штурмана взяли курс на таверну.

— Спешить нам некуда, — проговорил штурман, с облегчением складывая покупки на стул. — Ну, капитан, вы каким ядом желаете отравляться на сей раз?

ГЛАВА XII

Если бы были другие времена, если бы телеграф не был изобретен, капитан Гиссинг спокойно сидел бы на "Чайке" и без дальнейших приключений был бы благополучно доставлен к своим родным. Но должно было случиться, что телеграмма капитана Вильсона попала в руки миссис Гиссинг как раз в тот момент, когда мистер Гловер, терпеливо выслушивавший весь вечер ее скучные разговоры, собирался уходить. На него эта телеграмма произвела не менее потрясающее впечатление, чем на жену отыскавшегося капитана, и он ушел на вокзал, терзаемый ревностью и досадой. Всю дорогу он измышлял, как бы вырвать у своего соперника награду, и когда поезд подошел к Фенчерч-Стрит, он составил небольшой, но весьма ядовитый план, чего нельзя было ожидать от человека, большая часть жизни которого протекала в безупречном обществе разнообразных образчиков дамских чулок. Полчаса спустя он уже сидел в грязной меблированной комнате своего друга на Вальворс-Роде.

— Вы должны сделать мне одолжение, Тиллотсон, — сказал он плохо вымытому, нечесаному обитателю комнаты.

— С наслаждением, — ответил мистер Тиллотсон, засовывая руки в карманы и грея спину у ниши в стенке, фальшиво прикидывавшейся камином и украшенной красными бумажными розами. — Конечно, если смогу, сами понимаете.

— Очень, очень большое одолжение, — продолжал Гловер.

Мистер Тиллотсон сказал, что ему это доставит еще больше удовольствия.

— Я никого, кроме вас, не хочу просить, — сказал коварный Гловер. — Если все окончится благополучно, я куплю вам у Литхэма и Робертса то, о чем вы меня просили.

— Все наладится. — И Тиллотсон сразу повеселел. — Погодите минуточку. Если горничная дома, я попрошу ее принести нам чего-нибудь выпить.

— Собственно говоря, надо рассказать вам все по порядку, — начал Гловер, когда, наконец, маленькая бутылка виски и стаканы стояли перед ним на столе. — Я буду краток.

Он закурил трубку и рассказал внимательному Тиллотсону всю историю своей любви.

— Вы себе на уме, Гловер, — проговорил восхищенный Тиллотсон, когда тот кончил. — А я-то недоумевал, почему это вы так шикуете последнее время. Впрочем, — добавил он глубокомысленно, — вы никогда не были болтуном и вертопрахом.

— Я считаю, что надо свои дела держать про себя, — сказал Гловер.

— И этот лодочник нашел старикашку, — сказал Тиллотсон, повторяя выражения Гловера. — Но я не вижу выхода, Гловер.

— Я хочу убрать от него старика, — сказал тот. — Если я не мог его найти, то пусть никто его не найдет. И вы должны мне помочь.

— Поехать в Сторвик, завязать его в мешок и утопить? Так, что ли? — спросил Тиллотсон. блестяще оправдывая свою репутацию остряка, признанную за ним знакомыми барышнями.

— Вы можете завтра выехать? — нетерпеливо спросил Гловер.

— Я свободен, как птицы небесные, — задумчиво сказал Тиллотсон. — Только никто мне не бросает крошек для пропитания.

— Значит, я могу на вас рассчитывать, — сказал Гловер. — Я так и полагал. Нет ничего лучше старого друга, когда находишься в затруднении.

Мистер Тиллотсон скромно согласился.

— А вы не забудете насчет Литхэма и Робертса? — добавил он.

— Разумеется, нет, — уверил его Гловер. — Видите ли, мне не хочется самому показываться там. А я хочу, чтобы вы привезли старика в Лондон, и тут я уж сам найду его на улице, случайно, совершенно случайно.

— Не знаю только, как это сделать, — сказал Тиллотсон.

— Давайте, встретимся завтра утром у Ватерлоо в десять минут девятого, — предложил Гловер, допивая стакан виски. — Мы попробуем, во — всяком случае.

Он пожал руку другу и, следуя за ним по деревянной лестнице, проговорил что-то насчет пользы раннего вставания и ушел в свою контору, чтобы приготовиться к завтрашнему дню.

Утром он пришел на станцию и сел в вагон первым, а мистер Тиллотсон явился с той необычайной пунктуальностью, которая дает человеку возможность прыгнуть в поезд на ходу за секунду до того, как паровоз разовьет полную скорость.

— Я уж боялся, что не попаду, — запыхавшись, проговорил мистер Тиллотсон. — А здорово вышло! Как будто я пришел сюда с семи часов.

Его друг что-то проворчал, и так как в купе, кроме них, никого не было, он тотчас же приступил к обсуждению практического выполнения плана.

— Если бы он умел читать, мы послали бы ему письмо, — сказал Тиллотсон, сдвигая котелок на затылок. — Подумать только, что человек его лет не умеет читать!

— Он старой школы моряк! — заметил Гловер.

— Странная школа! — игриво усмехнулся Тиллотсон. — Что же, придется подождать, пока он выйдет погулять.

Они приехали в Сторвик около полудня, и Гловер, опасливо оглядываясь, нет ли где Вильсона, медленно прошел со своим другом к набережной, затем оставил его высматривать "Чайку", а сам нанял комнатку в первом этаже маленькой гостиницы "Королевский дельфин", стоявшей у входа в гавань.

— Вон она стоит, — сказал Тиллотсон, вернувшись в гостиницу, и подвел Гловера к окну. — Смотрите, вон то маленькое суденышко. Видите, вон старик работает с остальными.

Мистер Гловер направил на шхуну дешевенький бинокль и ахнул.

— Ну, конечно, это он и есть! Что же нам теперь делать?

По предложению Тиллотсона, они пообедали, и Гловер мрачно курил все послеобеденное время, тогда как Тиллотсон шатался по набережной. После чаю нетерпение взяло верх над осторожностью и, надвинув шляпу на лоб, он тоже вышел на берег. В пятидесяти ярдах перед "Чайкой" стоял столб, и Гловер со своим другом прислонился к нему, внимательно разглядывая палубу шхуны.

— Вон трое из них идут на берег, — сказал внезапно Тиллотсон. — Глядите!

Затаив дыхание, следили, они за уходящей командой шхуны и, воспользовавшись надвигавшимися сумерками, подошли поближе.

— Вон этот черт Вильсон, — прошептал Гловер. — Не смотрите туда!

— Зачем же вы мне говорите, что это он? — удивился рассудительный Тиллотсон.

— Он идет на берег с другим. Наверно, со штурманом, — взволнованно продолжал Гловер. — Ну! Теперь ловите момент! Уведите старика со шхуны, и я вам подарю нечто замечательное, клянусь честью.

— А что вы называете замечательным? — спросил медлительный Тиллотсон, у которого сердце билось совсем в другом темпе, чем у Гловера.

— Доставьте его благополучно в Лондон, и я дам вам пять фунтов — пообещал Гловер. — Ну, идите. Я побуду здесь.

Мистер Тиллотсон, выяснив деловые отношения, пошел вниз и, небрежно покручивая свои жиденькие усики, медленно приблизился к шхуне. На палубе был только один мальчуган.

— Что, капитан Гиссинг на борту, молодчик? — дружески спросил Тиллотсон.

— Кажется, внизу в каюте, — ответил Генри, показывая пальцем на трап.

— Я бы хотел проведать его, — сказал мистер Тиллотсон.

— Я не возражаю, — ответил Генри.

Восхищенный таким успехом, мистер Тиллотсон вошел на палубу и огляделся.

— Он мой старый друг, — сказал он любезно.

— А что это вы курите?

— Крошенку[7], — ответил юнец.

— Попробуйте сигарку. — И Тиллотсон вытащил пакетик с тремя сигарами. — Не так плохи.

Благодарный Генри взял одну и, похрустев ею над ухом, понюхал с видом знатока. А мистер Тиллотсон с совершенно независимым видом спустился в каюту.

На столе стоял чайный прибор и несколько грязных стаканов и блюдец, а в кресле отдыхал старик, положив руки на стол.

— Добрый вечер, — проговорил мистер Тиллотсон, останавливаясь у дверей и заглядывая в темноту, чтобы убедиться, что никого нет. — Совсем одни?

— Совсем один, — повторил капитан Гиссинг, недоумевая, кто бы это мог быть.

— Тут слишком темно, и я плохо вижу вас, — таинственным шепотом продолжал Тиллотсон. — Но ведь вы капитан Гиссинг?

— Да, это я, — недовольно ответил капитан.

— Направляетесь в Нортфлит? — еще более зловещим шепотом продолжал Тиллотсон.

— А что такое? — И старый шкипер взволнованно схватился за стол.

— Вы уверены, что это вполне безопасно? — спросил Тиллотсон.

— Что такое? — повторил старик. — Говорите яснее!

— Я думаю, что вам лучше скрыться, — торопливым шепотом сказал Тиллотсон. — За вашу доставку назначена большая награда, которую жаждет получить капитан Вильсон. Сами знаете, что такие поступки, как ваш, не проходят даром.

Капитан Гиссинг опустился в кресло и закрыл лицо руками.

— Я все равно вернусь, — сказал он дрожащим голосом. — Вильсон говорил, что тот человек жив и что все это было недоразумением. Если он мне лгал ценой моей старой шеи, пусть получит эту награду.

— А что будет с вашей женой и дочерью? — сказал Тиллотсон, почувствовав, что-то вроде отвращения к своей миссии. — Я видел в газетах вчера вечером, что Вильсон вас поймал. Он пошел теперь поговорить с полицией.

— Он сегодня утром получил письмо от моей дочки, — совсем растерянно сказал старик.

— Нет, он только сказал, что письмо от нее, — возразил Тиллотсон. — Ну, собирайте ваши вещи и пойдем.

Взволнованный своей ролью, он схватил старика за руку, и тот послушно встал, снял свою потрепанную кепку со стены и молча последовал за Тиллотсоном.

— Мы пойдем выпьем чего-нибудь, — сказал Тиллотсон юнге, — и минут через десять вернемся.

— Отлично, — весело проговорил Генри. — Жаль, что мне с вами нельзя.

Тиллотсон игриво рассмеялся и сошел на берег в сопровождении перепуганно молчащего старика. Сначала капитан Гиссинг был как-то недоверчив, но чем дальше, тем больше в нем просыпались все инстинкты загнанного и преследуемого зверя, и он так поспешно удирал, что Тиллотсону ничего лучшего и желать не приходилось.

— Куда мы идем? — спросил он, когда они подошли к железнодорожной станции. — Я поездом не поеду.

— Мы в Лондон, — ответил Тиллотсон. — Там вам будет легче всего скрыться.

— Я не поеду поездом, — упрямо сказал старик.

— Почему? — удивился Тиллотсон.

— Потому что, когда они вернутся на корабль и увидят, что я ушел, они протелеграфируют в Лондон, — сказал старик. — Я не желаю попасть в ловушку, как крыса.

— А что же вы думаете делать? — спросил потрясенный Тиллотсон.

— Не знаю, — ответил старик. — Идти пешком придется. Сейчас темно, и мы могли бы до рассвета пройти миль двадцать.

— Д-да-а… Конечно, — подтвердил Тиллотсон, у которого не было никакого желания проделать такого рода ночную прогулку. — Могли бы, конечно, но только мы не пойдем.

— Тогда пустите меня одного, — сказал старик.

Тиллотсон покачал головой.

— Вас будут преследовать, — сказал он таинственно. — Поверьте, я лучше знаю, что вам надо, и поедемте поездом.

— Не поеду, — упрямо сказал Гиссинг. — Вы были очень любезны, что предупредили меня. Теперь дайте мне уйти самостоятельно.

Тиллотсон покачал головой, и как бы невзначай посмотрел назад: в нескольких шагах от них шел Гловер.

— Я бы хотел, чтобы вы мне верили, — серьезно сказал он. — В Лондоне вы будете в безопасности, чем где бы то ни было.

Капитан Гиссинг задумался.

— Там, вверх по реке стоит шхуна, которая снимется с якоря в час ночи, сегодня, — проговорил он медленно. — Я на ней работал раза два, и если вы можете хорошо заплатить, шкипер возьмет нас с собой. Он знает меня под фамилией Строуд.

— Вы меня минуточку подождите, я возьму свой чемодан на станции, — сказал Тиллотсон, желавший посоветоваться со своим "шефом".

— Вон там под навесом подожду, — согласился капитан Гиссинг.

— Вы только не удирайте, — выразительно сказал Тиллотсон. — Если вы не хотите ехать поездом, то, наверно, лучше всего будет сесть на шхуну.

Он побежал к станции и, быстро переговорив с Гловером, взволнованный, побежал назад, Гиссинг терпеливо ждал в тени арки, заложив руки в карманы.

— Все в порядке, — весело крикнул Тиллотсон. — Пошли водным путем. Вы, надеюсь, знаете дорогу к этой шхуне?

Осторожно они снова прошли к берегу, причем капитан Гиссинг вел Тиллотсона по каким-то закоулкам и грязным дворам, мимо лавчонок и сараев. Место было не совсем подходящее для вечерних прогулок, и Генри, которой пошел искать капитана Гиссинга, обеспокоенный его долгим отсутствием, с удивлением посмотрел ему вслед, когда они свернули в переулок.

Его удивление возросло еще больше, когда он увидел, что они идут к реке. Дорога была неровная, и Генри осторожно крался за ними, пока они не остановились у маленькой заброшенной пристани и после тихих переговоров взошли на борт стоявшей там невзрачной шхуны. На палубе не было никого, но в каюте горел огонь, и, поколебавшись минуту, они сошли вниз.

Прошло часа два. Маленький наблюдатель, спрятавшийся за грудой пустых ящиков, дрожал от холода. Он не подозревал об обмене любезностей в каюте, последовавших вслед за согласием хозяина "Победы" взять с собой двух пассажиров, — разумеется, за хорошую плату и участие в расходах по кормежке, — и боялся покинуть свой пост. Прошел еще час. Два матроса, тяжело шагая, взошли на палубу и спустились в кубрик.

Где-то часы пробили одиннадцать. Через некоторое время свет в каюте потух и все стихло.

Юнга прождал еще с четверть часа, но шхуна оставалась и темной и тихой. Осторожно он забрался на палубу и заглянул в каюту. Оттуда доносился густой храп. Бесшумно вернувшись на берег, он со всех ног помчался обратно к "Чайке".

ГЛАВА XIII

Вильсон и штурман вернулись к шхуне, нагруженные покупками, и, сбросив их на палубу, медленно, с расстановкой взошли на борт.

— Наверно, наши ребята еще на берегу, — сказал штурман, оглядываясь. — В хорошем состоянии они будут при отправке. А юнга, должно быть, внизу с капитанам.

— Пойдите-ка вниз и пошлите его сюда, — сказал шкипер. — Чертовски деликатная штука заставить человека принять от тебя пару платья. Мне бы не хотелось сделать это при юнге.

— А там нет огня, — сказал штурман, глядя на люк. Он спустился и в темноте пробрался в каюту.

— Что, сумерничаете? — весело спросил он.

Ответа не было. Он ощупью стал искать спички и, найдя коробку, зажег свет и огляделся. Каюта была пуста. Он открыл дверь в кают-компанию. И там тоже ни души.

— Он, верно, пошел погулять с юнгой, — тревожно произнес шкипер, когда штурман сообщил ему о своем открытии. Шкипер взял покупку и сошел вниз со штурманом. Оба уселись и молча стали курить.

— Девять часов, — сказал штурман, когда маленькие часы тихонько прозвонили. — Не может быть, чтобы этот проклятый мальчишка затеял какую-нибудь штуку. Он был в чертовски скверном настроении все эти дни, — добавил он нахмурившись.

— Не представляю себе, что он мог бы сделать. — И шкипер сосредоточенно сдвинул брови.

— Похоже на то, что он сманил старика, — продолжал штурман. — Пойду-ка я на берег и посмотрю, не видно ли их там где-нибудь.

Он снял фуражку с вешалки и ушел. Прошел целый час, и шкипер, сильно взволнованный поднялся на палубу.

Лавки уже закрылись и город погрузился в темноту. На улицах было пусто. Только случайный прохожий показывался иногда. Несколько матросов сошли по набережной к пароходу, стоявшему на якоре рядом с "Чайкой". Какая-то женщина медленно шла вдоль пристани, нерешительно вглядываясь в различные суда. Отшатнувшись от проходившего матроса, она подошла к "Чайке" и так же нерешительно посмотрела на палубу. Шкипер подошел к борту и напряженно вгляделся в темноту.

— Это "Чайка"? — спросил звонкий девичий голос.

— Эннис! — закричал ошеломленный шкипер, — Эннис!!

Он взбежал по трапу и, прыгнув на берег, схватил ее за руку. Без сопротивления он притянул ее к себе и уже хотел обнять за талию, но вспомнил, где находится, и смущенно отодвинулся.

— Пойдемте вниз, — ласково сказал он.

Он помог ей спуститься.

— Где мой отец? — быстро спросила она, очутившись на палубе.

Вильсон промолчал.

— Где он? — повторила она.

Вильсон покачал головой.

— Не знаю, — мрачно сказал он, — совершенно не знаю. Он был здесь часа два назад. Он был здесь вчера весь день.

Она взволнованно схватила его за руку.

— Где он сейчас? Что вы с ним сделали?

Вильсон рассказал, ей все, что знал, и, окончив, с испугом увидел, что она отодвинулась от него и нетерпеливо постукивала каблучком по палубе.

Нестройное пение, не слишком гармоничное, но зато чрезвычайно громкое, огласило внезапно набережную, и, приблизившись, певцы остановились у "Чайки" для заключительного рева. Припев исполняли кок и Дик с большим выражением, а Сэм, приведенный в подобающее состояние обильной выпивкой, выделывал дикие па какого-то невероятного танца.

— Тише там! — строго крикнул шкипер, когда Эннис вздрогнула.

— Ес-ть, сэр! — торжественно икнул Дик. — Я прис-смат-т-риваю за ними. См-мотри, Сэм, сейчас слом-ик сломишь шею!

Сэм, предупрежденный другом, покачнулся на самом краю дамбы и, запутавшись в такелаже, покатился вниз по трапу. За ним спустились Дик и кок, оба совершенно пьяные и сверхъестественно торжественные.

— Марш вниз! — строго крикнул шкипер.

— Есть, есть, сэр. — И Дик бросил косой взгляд в сторону. — Сэм! Мы тут ли-лишние! — И все из-за твоих проклятых танцев, Сэм, — жалобно сказал повар, большой ценитель красоты.

— Да уберетесь вы, наконец? — заорал взбешенный шкипер, толкая повара.

— Простите, пожалуйста, — обратился он к Эннис, когда те благополучно сошли вниз. — Все сегодня идет как-то неладно.

— Не беспокойтесь, — холодно ответила она. — Спокойной ночи!

— Куда вы идете? — испугался Вильсон.

— Пойду искать гостиницу. Вечером нет обратного поезда.

— Останьтесь в каюте, — умоляюще проговорил он. — Мы со штурманом уйдём в кубрик.

— Нет, благодарю вас, — ответила Эннис.

Она подошла к трапу и, с помощью шкипера снова взобралась на берег. В этот момент подошел штурман и с любопытством уставился на нее.

— Это мисс Гиссинг, — медленно проговорил шкипер. — Новостей никаких?

— Никаких, — мрачно ответил штурман. — Они исчезли, как дым.

— А вы уверены, что это был мой отец? — спросила Эннис, обращаясь к штурману.

Штурман взглянул на шкипера и сдвинул фуражку на затылок.

— У нас нет никаких оснований сомневаться, — коротко ответил он.

— Для меня самого все это весьма загадочно. — Он не мог поехать домой поездом, потому что у него не было денег.

— Не может быть, чтобы это был мой отец, — медленно сказала Эннис. — Кто-то вас обманул. Спокойной ночи! Я завтра утром еще приду, а сейчас уже поздно.

— Куда вы пойдете? — спросил штурман.

— Она идет искать гостиницу, — ответил за девушку шкипер.

— Поздно сейчас, — нерешительно сказал штурман. — И гостиницы здесь не очень-то подходящие. Отчего бы ее не отвести к той женщине, у которой жил ее отец? Вы говорили, что она как будто совсем порядочная.

— Дом очень уж скверный… — начал шкипер.

— Нет, это безразлично, — решительно сказала Эннис. — Раз там было достаточно хорошо для моего отца, так будет достаточно хорошо и для меня. А если это был не отец, я, может быть, что-нибудь разузнаю. Далеко этот дом?

— Мили две, — ответил штурман.

— Если идти, то сейчас же, — сказал шкипер и даже сделал шаг вперед.

— А, может быть, и вы с нами пойдете? — попросила Эннис штурмана.

Бедному штурману страстно хотелось пойти, но он был верным другом.

— Нет, я думаю, мне пора спать, — сказал он и сам покраснел от своей невежливости. — Я очень устал.

Он неловко приподнял фуражку и сошел вниз. Эннис, сердито подняв головку, пошла со шкипером вперед.

— Мне очень жаль, что штурман не захотел пойти, — сухо сказал тот.

В полном молчании они шли по тихой дороге, И мисс Гиссинг инстинктивно почувствовала, что ее спутник сердит и огорчен раз в десять сильнее, чем она. Вероятно, это заставило ее идти чуть-чуть ближе к нему, и как-то ее рука даже слегка коснулась его руки. Шкипер сунул руки в карман.

Они подошли к прежнему жилищу таинственного капитана Гиссинга, не сказав за все путешествие ни единого слова. Хижина была достаточно непривлекательна днем, а ночью выглядела еще хуже. Какой-то разбитый шарабан наполовину загораживал вход, а из конуры вылез облезлый лес и дико, хрипло залаял.

— Вот дом, — сказал Вильсон, — пятый номер. Ну, что случилось?

А мисс Гиссинг, вынув носовой платок, несколько раз приложила его к губам, совершенно не нуждавшимся в этом, а потом к глазам, весьма и весьма нуждавшимся в платке.

— Я… я устала, — робко сказала она. — И… и… огорчена…

Постояв минуту в нерешительности, пока Вильсон соображал, что ему делать, она вдруг гордо отвернулась и быстро постучала в дверь дома номер пять. Дверь через некоторое время открыла грязная женщина в туфлях, весьма скудно одетая. Выслушав объяснения шкипера, она провела мисс Гиссинг в комнату ее отца и, выпроводив шкипера, довольно сердито попрощалась с ним и захлопнула дверь.

Шкипер самым быстрым шагом, на какой только он был способен, помчался к шхуне, и голова у него шла кругом от событий этого вечера. У самой пристани он побежал, как будто подражая маленькой фигурке, в том же темпе мчавшейся с противоположной стороны.

— Ах ты, разбойник! — задыхаясь, крикнул он, схватив мальчика за шиворот, когда они столкнулись у шхуны.

— Как хотите, сэр, — сказал Генри, — Только уж распутывайте все сами.

— Киньте его через борт, — посоветовал штурман, стоявший на палубе.

Генри снизошел до презрительного взгляда, к счастью, скрытого темнотой, и с видом человека, знающего великие тайны, сразу приступил к рассказу, начиная издалека и медленно смакуя детали. Но, к сожалению, оба его слушателя проявили чисто женскую любовь к развязке и нелюбовь к длинным описаниям и довольно нелюбезно дали это понять рассказчику, потребовав сейчас же конец истории.

— Ничего не могу понять, проговорил шкипер, когда Генри в угоду слушателям испортил свой художественный рассказ,

— Он чего-то испугался, что ли. Ладно, пойдем за ним.

— Они снимаются, около часу, — сказал, штурман. — А что вы сделаете, если он не захочет идти? Может быть, это в конце концов вовсе не ее отец! Чертовски неприятное дело, скажу я вам.

— Право, не знаю, что делать, — растерянно сказал шкипер. — Не знаю, что лучше.

— Конечно, это не моё дело, — сказал Генри, молча слушавший их разговор. — Но я знаю, что я бы сделал.

Оба взволнованно обернулись к нему.

— Конечно, может быть, я разбойник, — продолжал Генри в восторге от такого молчаливого признания его способностей. — Понятно, может быть, я разбойник. Конечно, можно приказать ораве гогочущих идиотов укладывать меня в постель и можно меня…

— Что бы ты сделал, Генри? — спросил шкипер очень мягко. -

— Сходил бы за мисс Гиссинг, — сказал юнга, — и отвел бы ее к нему на судно. Все бы и уладилось.

— Ей-богу, мальчишка прав, — сказал штурман. — Вот только успеем ли мы?

Но шкипер уже помчался в город.

— Ты очень хороший парнишка, Генри, — сказал штурман одобрительно. — Теперь иди и следи опять за "Победой", и как только они станут сниматься с якоря, беги сюда и скажи нам. А если она двинется в путь прежде, чем наш шкипер вернется, я ее окликну, когда она будет проходить, и мы выясним, в чем дело.

Тем временем шкипер почти бегом несся в Оверкорт и, тяжело дыша, остановился у дома номер пять. Там, очевидно, все крепко стали, и он ожесточенно стал колотить в дверь.

— Кто там? Что надо? — спросил визгливый голос, и женская голова высунулась из окна.

— Я должен видеть барышню, которую я недавно привел сюда, — задыхаясь, сказал шкипер. — И поскорее!

— Как, в это время, поздней ночью! — изумилась хозяйка. — Будьте же благоразумны, молодой человек, даже если вы влюблены!

— Важное дело, — нетерпеливо сказал шкипер.

— А вы мне не можете сказать, в чем дело? — спросила хозяйка, чувствуя, что она вполне может удовлетворить свое любопытство.

— Скажите ей, что я получил сведения об ее отце, — с трудом сдерживаясь, ответил шкипер.

Голова исчезла, и окно закрылось. Через некоторое время, показавшееся нетерпеливому шкиперу вечностью, он услышал шаги в прихожей, и перед ним появилась Эннис. Несколько слов — и она уже шла рядом с ним по направлению к "Чайке", внимательно слушая его рассказ. Дорога была длинная, устала Эннис ужасно, но все же она решительно отказалась от предложенной руки спутника: очевидно, предыдущая прогулка не была забыта. Когда они подошли к "Чайке", душа шкипера упала в пятки: штурман, карауливший их, со всех ног бежал им навстречу.

— Бесполезно, мы опоздали, — сочувственно сказал он. — Они уже вышли из гавани. Окликнуть нам их, что ли, когда они пойдут мимо нас?

Шкипер, бесцеремонно оставив Эннис на набережной, спрыгнул на палубу и взволнованно стал вглядываться вдаль. В слабом свете звезд он еле различил небольшое судно, приближавшееся к ним.

— Зажгите фонари, Джим, и зовите скорей команду! — крикнул шкипер штурману.

— Зачем? — удивился тот.

— Подать им сигнал, — взволнованно объяснил шкипер. — Генри, помоги скорей открыть люки!

Он опустился на пол с юнгой и стал открывать люки, а штурман зажег фонарь и побежал будить команду. "Победа" была теперь ярдах в двадцати от "Чайки".

— Эгой, шхуна, э-гой! — заревел вдруг Вильсон у бакборта.

— Халло! — ответил хриплый голос.

— Нагрузка полная? — крикнул Вильсон.

— Нет, — последовал ответ.

— Бросайте якорь и пришвартовывайтесь к нам, — крикнул шкипер решительно. — Мне здесь еще неделю стоять, а надо в Лондон поскорее передать дюжину бочонков сельдей.

"Победа" шла с "Чайкой" уже бок-о-бок, и шкипер, затаив дыхание, ждал ответа.

— Вас это задержит на полчаса, не больше, — взволнованно крикнул он.

Скрип якорного каната сладкой музыкой зазвучал в его ушах, и, едва веря своим глазам, он увидел, как команда "Победы" стала убирать только что поставленные паруса,

Через десять минут "Победа" терлась боком о "Чайку".

На "Чайке" все люки были открыты, и висячий фонарь бросал бледные блики на заспанные физиономии команды. Штурман на баке давал Эннис шепотом какие-то указания.

— Ну, торопитесь, — сказал хозяин "Победы". — Я возьму бочки, только живей.

Он засуетился у бакборта, отдавая приказания, и с любопытством поглядел на Эннис, внимательно следившую за работой.

— Какой красивый корабль! — сказала она. — Можно мне к вам на палубу?

— Конечно, пожалуйста. Только, если вы не будете нам мешать, — последовал ответ. Приняв это любезное приглашение, Эннис взошла на палубу "Победы" и медленно стала прохаживаться взад и вперед. У рубки она остановилась и оглянулась. На палубе все были заняты. Дрожа от напряжения, девушка минуту стояла в нерешительности, а затем спустилась в темную каюту.

— Вы капитан? — спросил голос. — Чего мы стоим?

Эннис не ответила.

— Кто это? — спросил голос.

— Тише! — шепнула Эннис.

— Ну, ладно! — резко сказал Тиллотсон. — Что там такое случилось?

Эннис с замиранием ждала, что услышит другой голос, но напрасно. Ей показалось, что в каюте еще кто-то дышит, но голоса слышно не было.

— Отец! — вскрикнула она вдруг. — Это я, Эннис! Где ты, отец?

В глубине каюты кто-то ахнул. В темноте что-то большое прыгнуло вперед, схватило девушку в могучие объятия, и ее нежное личико утонуло в колючей длинной бороде. Смеясь и плача, она охватила шею старика руками и судорожно прижалась к нему.

— Ну, будет, будет, детка моя, — наконец проговорил капитан Гиссинг.

— Мы только чудом остановили вас, — всхлипывая, проговорила Эннис. — Тут рядом стоит "Чайка", и я не могу понять, зачем ты пытался сбежать с нее.

— Я и сам не понимаю, — устало сказал капитан Гиссинг.

— Ты ведь понимаешь, что я никогда не подвергну тебя опасности, — нежно проговорила Эннис. — Надевай пальто и пойдем со мной.

Капитан Гиссинг безмолвно и беспрекословно, повиновался.

Он остановился на полдороге, чтобы сказать на прощанье несколько слов Тиллотсону, но, очевидно, передумал и пошел за дочерью на палубу.

— Я с вами не поеду, капитан, — сказал он, когда хозяин "Победы" прошел мимо них, катя бочку с сельдями.

— Отлично, — коротко ответил тот. — Денег обратно не получите.

Смущенный и пристыженный, капитан Гиссинг, крепко держа дочь за руку, взошел на палубу "Чайки" и пожал руку ее шкиперу. Когда он стал рассказывать все, что с ним произошло, Вильсон высказал горячее желание пойти на то судно и поглядеть на Тиллотсона. Но Эннис упрямо воспротивилась, очевидно, находясь в заблуждении относительно личности, уведшей капитана Гиссинга. "Победа" забрала бочки с сельдями и снялась с якоря, пожелав "Чайке" спокойной ночи. Команда "Чайки" следила за тем, как ставили паруса, а затем по настоянию Генри, взявшего на себя режиссуру, ушла в кубрик.

— Вы теперь удовлетворены? — тихо спросил Вильсон, когда капитан Гиссинг с мудростью старца оценил создавшееся положение, и тоже ушел вниз.

— Вполне, — мягко шепнула Эннис.

— А я не совсем, — сказал Вильсон очень многозначительным голосом.

Мисс Гиссинг улыбнулась и, облокотясь о поручни, стала с усиленным интересом рассматривать темную воду и спящий город. Она не пошевельнулась, когда Вильсон подошел к ней вплотную, и не сопротивлялась, когда он взял ее руку.

— А я еще не совсем доволен, — повторил Вильсон и поднес руку Эннис к губам.

Ему показалось, что фонари на баке горят чересчур уж ярко. Он подошел, снял их и потушил. И вдруг кто-то лукаво и тихонько рассмеялся. Капитан обернулся, но — поздно! Эннис Гиссинг уже сбежала вниз.

The Skipper's Wooing (1897)

Рассказы

Бенефис

Джаксон Пеппер бывший лоцман сидел в небольшой гостиной дома № 3-й в Мермед-Пассаже, близ Сонсет-Порта, и с чувством негодующего бессилия нежно ощупывал и поглаживал свою щеку, на которой еще заметен был отпечаток пяти основательных пальцев.

Комната своим образцовым порядком не являла ни малейшего признака пронесшегося по ней урагана, и Джаксон Пеппер, осматриваясь неопределенно вокруг себя, невольно вспомнил о тех тропических грозах, о которых он читал, и которые побивают только предметы, находящиеся у них на пути, оставляя все прочие нетронутыми.

В данном случае он оказался предметом, попавшимся на глаза, и гроза, разразившись над ним, взобралась по маленькой лестнице наверх, предоставляя ему тревожно прислушиваться к ее отдаленному грохоту.

К величайшему его огорчению, гроза вскоре проявила намерение нагрянуть на него снова, и он едва только успел принять развязно-небрежный вид, плохо соответствовавший вышеупомянутым красным пятнам на щеке, когда с лестницы тяжело спустилась и стремительно ворвалась в комнату дюжая, краснолицая, немолодая уже женщина.

— Я опять совершенно больна, благодаря вам, — произнесла она строго. — Надеюсь, что теперь вы довольны своим делом! О, вы еще убьете меня, прежде чем мы с вами развяжемся!

Бывший лоцман беспокойно задвигался на стуле.

— Вы не достойны иметь жену, — продолжала мистрисс Пеппер. — Только злите и расстраиваете! Всякая другая женщина на моем месте давно бы уже вас бросила.

— Но нет еще и трех месяцев, как мы женаты, — напомнил ей Пеппер.

— Не говорите со мной! — вскричала его достойная супруга. — Мне кажется, что прошла уже целая вечность!

— Да, и мне время показалось долгим, — проговорил бывший лоцман, расхрабрившись.

— Вот это прекрасно! — вскричала м-сс Пеппер и сделала два решительных шага по направлению к нему. — Скажите уж прямо, что я вам надоела! Что вы сожалеете, что женились на мне! Трус вы, и больше ничего! О, если бы бедный мой первый муж был жив и сидел в этом кресле вместо вас, как бы я была счастлива!

— Если ему есть охота прийти и занять его, милости просим, — отвечал Пеппер. — Кресло мое, и принадлежало еще отцу моему до меня, но никому на свете я не уступил бы его так охотно, как твоему первому супругу! О, он знал, что делает, когда "Дельфин" потерпел крушение; он был себе на уме! Но я не виню его, однако.

— Что вы хотите сказать? — спросила жена.

— Я уверен, что он не утонул тогда с "Дельфином", — сказал Пеппер, проходя поспешно через комнату и хватаясь за ручку двери, ведшей на лестницу.

— Не утонул? — повторила жена его с презрением. — Так что же с ним сделалось? Где же он находится все эти тридцать лет?

— Прячется! — злобно выпалил Пеппер и быстро поднялся наверх.

Комната верхнего этажа была полна воспоминаний о дорогом покойнике. Портрет его масляными красками висел над камином; маленькие портреты — образцы неумелости и безвкусия фотографа — красовались по всем стенам, между тем как разные лично покойному принадлежавшие предметы, в том числе и мамонтообразная пара морских сапог, помещались в углу. Взгляд Джаксона Пеппера остановился на всем этом с видом искреннего сожаления и раскаяния.

— Вот была бы штука, если бы он-таки появился, в конце концов! — сказал он потихоньку сам себе, садясь на край постели. — Я читал в книгах про такие случаи. И уж верно она была бы разочарована, если бы увидала его теперь. Тридцать лет должны сколько-нибудь изменить человека.

— Джаксон, — закричала жена его снизу, — Я ухожу. Если хочешь обедать, можешь добывать себе обед, где знаешь. А не желаешь, — и так обойдешься!

Наружная дверь с шумом захлопнулась, и Джаксон, прокравшись осторожно к окну, увидал высокую фигуру своей супруги, торжественно шествовавшей по переулку. Затем он снова сел на кровать и опять погрузился в свои размышления.

— Если бы не приходилось оставлять все мое добро, право, я бы уехал, — проговорил он мрачно. — Дома нет ни минуты спокойной. Крик, брань, ругань с утра до ночи! Ах, капитан Будд, хорошо вы меня поддели, когда отправились к рыбам с этим своим бригом! Вернитесь-ка, право, да наденьте опять свои сапоги; мне они не по ноге!

Он вдруг вскочил и стал посреди комнаты разиня рот, между тем как безумная, неясная еще мысль зарождалась у него в мозгу. Он даже заморгал глазами и весь побледнел от волнения. Открыв маленькое, решетчатое окошко, он долго сидел в раздумье, бессознательно глядя вдаль, на переулок и на порт, видневшийся в конце его. Затем надел шляпу и вышел на улицу, все еще погруженный в глубокую думу.

Он еще продолжал раздумывать, когда садился на следующее утро на Лондонский поезд и смотрел из окна вагона на Сонсет-Порт, пока тот не исчез из виду за поворотом. Выражение лица его при этом менялось так часто и быстро, что одна старушка, место которой он машинально занял, отложила свое намерение известить его об этом факте с подобающей строгостью и только завела вполголоса со своей дочерью разговор, где выражала должное порицание невежливости рассеянного м. Пеппера.

Все с тем же сосредоточенным видом он сел в омнибус, причем даже ошибся направлением и только часа через два добрался до небольшого домика, пестро окрашенного в разные цвета. Позвонив, он осведомился о капитане Криппене.

В ответ на его вопрос появился высокий мужчина, с светлыми, голубыми глазами и длинной, седой бородой, и, узнав своего посетителя, с каким-то мычанием радостного удивления втащил его в переднюю, потом втолкнул в приемную и только тогда энергично пожал ему руку и хлопнул его по плечу. Затем он громко кликнул мальчика, отворявшего дверь.

— Крепкого пива, бутылку водки и две длинных трубки! — скомандовал он, когда мальчик появился в дверях и уставился с любопытством на бывшего лоцмана.

При этом дружеском и гостеприимном приеме сердце Джаксона немного сжалось.

— Ну, вот это хорошо, что собрался навестить меня в такую даль, — сказал капитан, когда мальчик исчез, — но ты всегда был добрым малым, Пеппер. А что хозяйка?

— Ужасно! — проговорил Пеппер со стоном.

— Больна? — спросил капитан.

— Зла! — сказал Пеппер. — Дело в том, капитан, — я уж признаюсь вам откровенно — она убивает меня, медленно убивает!

— Футы! — сказал капитан. — Глупости! Просто ты не умеешь с ней справиться.

— Я думал, что может быть вы посоветуете мне, что делать, — сказал Пеппер. — Вчера я сказал сам себе: Пеппер, ступай и повидай капитана Криппена. Если он чего не знает насчет женщин и как с ними справляться, значит этого и знать не стоит! Если кто-нибудь может вытащить тебя из ямы, то именно он. Он и может и, главное, захочет.

— Какая же причина ее дурного расположения духа? — спросил капитан с самым глубокомысленным видом, принимая в то же время бутылки из рук своего посланного и бережно наполняя два стакана.

— Оно у нее природное, — отвечал его приятель плачевно. — Сама она говорить, что у нее очень сильный характер, энергии много. И вдобавок еще, она так щедра! У нее есть замужняя племянница, живет недалеко от нас, и каждый раз, как эта потаскушка приходит к нам и начинает хвалить вещи — мои вещи — она сейчас же отдает их ей. На днях еще она подарила ей диван, да еще хуже того, заставила меня тащить его к ней на квартиру!

— А пробовал ты насмешку, да поязвительнее? — задумчиво осведомился капитан.

— Пробовал, — отвечал Пеппер, содрогаясь. — Именно на днях я сказал — да еще как сказал, совсем грубо: — "Не понравится ли тебе еще что-нибудь, моя милая?" — Но она этого не поняла!

— Нет? — промолвил капитан.

— Нет, — продолжал Пеппер. — Она сказала, что я очень добр, и что ей нравятся часы. И ведь получила-таки их, что бы вы думали! Рыжая ведьма!

Капитан налил себе водки и медленно выпил ее. Видно было, что он глубоко задумался, и что горести приятеля не на шутку его озабочивают.

— Для меня одно спасение, — сказал Пеппер, оканчивая свой трепетный рассказ о претерпеваемых им невзгодах. — Это найти капитана Будда, ее первого мужа.

— Да ведь он умер? — проговорил Криппен, вытаращив глаза. — Не теряй понапрасну времени отыскивать его, дружище.

— Я и не буду, — сказал Пеппер, — но вот его приметы. Он был высок ростом, как вы, с такими же голубыми глазами и прямым, красивым носом, как у вас. Будь он жив, он был бы почти одних лет с вами, и, вероятно, стал бы еще больше походить на вас. Он был моряк; вы также были моряком.

Капитан вытаращил глаза еще более и с изумлением глядел на своего собеседника.

— Он удивительно умел управляться с женщинами, — продолжал Джаксон поспешно, — и вы также на это мастер. А главное, вы так изумительно хорошо умеете представлять, как я никогда и никого еще не видал. С тех пор как я посмотрел на вашу игру в сарае там, в Бристоле, честное слово, мне ни один актер не мог угодить, как есть ни один! Подумать только, как вы умеете изображать кошек — лучше самого Генри Ирвинга[8]!

— Я редко имел случай, морская служба все мешала, — скромно проговорил Криппен.

— У вас талант, — внушительно повторил Пеппер. — Он у вас прирожденный, и вы никогда не перестанете представлять, до самой смерти. Вы не могли бы перестать, даже если б старались — сами знаете, что не могли бы!

Капитан улыбнулся несколько смущенно.

— Ну, и мне бы хотелось, чтобы вы устроили маленькое представление в мой бенефис, — продолжал Пеппер. — Я хочу, чтобы вы изобразили капитана Будда, который утонул на "Дельфине" тридцать лет тому назад! Во всей Англии я одному только человеку доверил бы эту роль — именно вам!

— Изобразить капитана Вудда! — проговорил изумленный Криппен, опуская стакан на стол и уставясь на своего приятеля.

— Вся роль написана вот здесь, — сказал бывший лоцман, вынимая из бокового кармана записную книжку и раскрывая ее перед капитаном. — Я отмечал день за днем все, что она говорила про него, надеясь уличить ее во лжи, но нет, ни разу не удалось! Вот тут сказано все, про его семью, про его корабли, и куча глупостей, которые он говорил, и которые она считает очень остроумными.

— Нет, я этого не могу, — серьезно сказал капитан, перелистывая книжку.

— Могли бы, если бы захотели, — сказал Пеппер, — да и кроме того подумайте, какая эта будет забавная штука для вас. Выучите все это наизусть, потом приезжайте и потребуйте ее. Ее зовут Марта.

— Да тебе-то какая будет из этого польза? — спросил капитан. — Наверно, она скоро догадается, в чем дело.

— Вы приезжаете в Сонсет-Порт, — продолжал Пеппер, подчеркивая каждую свою фразу ударом указательного пальца по столу, — вы требуете свою жену, тщательно упоминая о всем том, что записано здесь, в этой книжке; я отдаю вам Марту и благословляю вас обоих. А затем…

— Ну, и что же затем? — тревожно осведомился Криппен.

— Вы исчезаете! — торжественно заключил Пеппер. — А она, конечно, думая, что первый ее муж еще жив, должна будет меня оставить. Она очень щепетильная женщина, да и кроме того я постараюсь, чтобы соседи узнали обо всем. Я счастлив, вы счастливы, ну а она… если и не будет счастлива, так она этого и заслуживает.

— Я обдумаю хорошенько, — сказал Криппен, — и тогда напишу, извещу тебя.

— Решайтесь сейчас, — сказал Пеппер, нагибаясь к нему и похлопывая его ободрительно по плечу. — Если только вы обещаете, то дело все равно, что сделано. Господи, я кажется сейчас вас вижу, как вы входите в дверь и удивляете ее. Говорите после того, что не талант!

— А что она, как ты скажешь, не дурна собой? — осведомился Криппен.

— Очень красивая женщина, — подтвердил Пеппер, глядя в окно.

— Нет, не могу, — сказал капитан. — Это было бы нехорошо, не честно по отношению к ней.

— Этого я не нахожу, — сказал Пеппер. — Мне бы не следовало жениться на ней, не удостоверившись сначала, что ее первый муж действительно умер. Вот это так нехорошо, Криппен; что ни говорите, а нехорошо!

— Да, если ты ставишь вопрос таким образом, — проговорил капитан нерешительно.

— Выпейте-ка еще водочки, — сказал коварный лоцман.

Капитан выпил еще, и водка, вместе с лестью и усиленными упрашиваниями приятеля, сделали то, что он начал смотреть на его выдумку более благосклонно. Пеппер упорно стоял на своем и так успешно, что когда он расстался с капитаном в этот вечер, тот дал ему честное слово явиться в Сонсет-Порт и изобразить покойного капитана Будда в следующий же четверг.

Бывший лоцман провел промежуточные дни в состоянии какого-то оцепенения, из которого он пробуждался только для того, чтобы поесть, или ответить на распекания своей супруги. Но с наступлением рокового четверга настроение его совершенно изменилось, и он с утра уже пришел в такое состояние сдержанного волнения, что не мог усидеть на месте.

— Господи помилуй! — проворчала мистрисс Пеппер, между тем как он безостановочно шагал взад и вперед по комнате, вскоре после полудня. — Что такое с этим дураком? Не можешь ты пять минуть посидеть смирно?

Бывший лоцман остановился и многозначительно устремил на нее глаза, но, прежде чем он мог отвечать, сердце его так и повернулось в груди, потому что он вдруг увидал лицо капитана Криппена, осторожно заглядывавшего в комнату из-за гераней, стоявших на окне. Прежде чем жена могла уловить направление взгляда мужа, лицо уже исчезло.

— Кто-то посмотрел к нам в окно, — сказал Пеппер с напускным спокойствием, в ответ на поднятые брови супруги.

— Вечно эти бесстыдники! — проворчала ничего не подозревавшая женщина, принимаясь снова за свое вязанье, между тем как муж ее тщетно ждал появления капитана.

Он подождал несколько времени, затем, полумертвый от волнения, зажег свою трубку дрожащими руками и уселся к столу. Взглянув опять в окно, он увидел, как мимо него промелькнула высокая фигура капитана. В продолжении следующих двадцати минут, она появлялась таким образом семь раз, и Пеппер, приходя к тому, довольно естественному заключению, что приятель его намерен провести весь вечер в этом бесплодном времяпрепровождении, решился на смелый шаг.

— Должно быть, жулик, — произнес он громко.

— Кто? — спросила жена.

— Какой-то человек все заглядывает к нам в окно, — отвечал Пеппер с решимостью отчаяния. — Смотрит, пока не заметит, что я на него гляжу, и потом исчезает. Вроде старого моряка капитана, или что-нибудь такое.

— Старого моряка? — повторила жена его, опуская свою работу и оборачиваясь. В голосе ее звучала какая-то странная, нерешительная нотка. Она взглянула в окно и, как раз в эту минуту, фигура капитана опять показалась, но, встретив ее взгляд, поспешно скрылась. С минуту Марта Пеппер сидела неподвижно, потом тихо, как-то растерянно встала, подошла к двери и отворила ее. Переулок был пуст!

— Видишь кого-нибудь? — дрожащим голосом проговорил Пеппер.

Жена покачала головой, но как-то необыкновенно спокойно, и усевшись на свое место, принялась опять за вязанье.

Некоторое время в комнате не слышно было никакого звука, кроме щелканья спиц, да тиканья часов, и только что бывший лоцман пришел к тому заключению, что приятель предоставил его на произвол судьбы, как вдруг раздался тихий стук в дверь.

— Войдите! — закричал Пеппер, вздрогнув.

Дверь медленно отворилась, и высокая фигура капитана Криппена вошла в комнату и остановилась, нервно глядя на них. Аккуратная, придуманная им заранее маленькая речь в решительную минуту совершенно выскочила у него из головы. Он оперся спиной о стену, неловко и смущенно опустил глаза и робко, каким-то сдавленным голосом, проговорил одно только слово:

— Марта!

При этом имени мистрисс Пеппер вскочила и остановилась, раскрыв рот, глядя на него безумными глазами.

— Джем! — проговорила она, задыхаясь. — Джем!..

— Марта!.. — прохрипел опять капитан.

С диким криком мистрисс Пеппер подбежала к нему и, к великому удовольствию своего законного супруга, обхватила руками его шею и осыпала его буйными поцелуями.

— Джем, — закричала она опять. — Неужели это ты? Я просто не могу этому поверить! Где же ты был так долго, все эти годы? Где ты был?

— О, во многих местах, — отвечал капитан, который еще совсем не приготовился отвечать подробно на подобный вопрос. — Но всюду, где бы я ни был, — и он поднял руку театральным жестом, — образ моей дорогой, потерянной жены всегда стоял передо мной.

— Я тебя сейчас же узнала, Джем, — сказала нежно мистрисс Пеппер, приглаживая ему волосы на лбу. — А я, как ты находишь, очень я изменилась?

— Ни на волос, — отвечал капитан, отодвигая ее от себя рукой, и пристально разглядывая ее. — Ты совершенно такая же, как была, когда я увидел тебя в первый раз.

— Но где же ты был? — простонала Марта Пеппер, опуская голову к нему на плечо.

— Когда "Дельфин" погрузился в морскую пучину, из-под ног у меня, предоставляя мне бороться с волнами за свою жизнь и за Марту, — бойко начал капитан, — меня выбросило на необитаемый остров. Я оставался там около трех лет, и был, наконец, спасен экипажем брига, шедшего в Новый Южный Валлис. Там я встретил знакомого из Ливерпуля, который сказал мне, что ты умерла. Ничто уже не влекло меня на родину, и я много лет плавал в австралийских водах, и только недавно узнал, как жестоко я был обманут! Узнал, что мой дорогой цветочек еще цветет и благоденствует.

Головка цветочка снова плотно прижалась к плечу капитана, и знаменитый актер воспользовался этим, чтобы обменяться взглядами с восхищенным Пеппером.

— Если б только ты вернулся пораньше, Джем! — сказала мистрисс Пейпер. — Кто это был? Как звали этого человека?

— Смит, — отвечал осторожный Криппен.

— Если бы ты вернулся пораньше, Джем, — повторила мистрисс Пеппер полузадушенным голосом, — это было бы много лучше. Только три месяца тому назад я вышла замуж вон за того субъекта!

Капитан изобразил мелодраматическое испуганное содрогание с таким успехом, что, не рассчитав, как следует, тяжести своей прекрасной половины, едва устоял на ногах.

— Теперь уж делу не поможешь, я думаю, — сказал он с видом мрачного упрека, — но ты могла бы подождать еще немного, Марта!

— Ну, как бы то ни было, а я твоя жена, — возразила Марта, — и уж постараюсь не потерять тебя опять. Пока ты жив, я не отпущу тебя от себя ни на шаг, глаз с тебя не спущу!

— Пустяки, душа моя, — проговорил капитан, обмениваясь тревожным взглядом с бывшим лоцманом. — Пустяки!

— Нет, не пустяки, Джем, — сказала мистрисс Пеппер, привлекая его рядом с собой на диван и обвивая руками его шею. — Все, что ты рассказал мне, может быть верно, а может и не быть. Почем я знаю, не женат ли ты на какой-нибудь другой женщине. Но, во всяком случае, теперь я тебя нашла, и намерена сохранить.

— Ну, ну… — произнес капитан, как можно нежнее и успокоительнее, насколько позволяло ему странное, щемящее ощущение в сердце.

— Что же касается до того ничтожного человечка, — слезливо продолжала мистрисс Пепнер, — я вышла за него только потому, что он так нестерпимо приставал ко мне. Я никогда не любила его, но он все ходил за мной и все делал предложение. Сколько раз ты мне его делал, Пеппер? Двенадцать или тринадцать?

— Забыл, — коротко ответил бывший лоцман.

— Но я никогда его не любила, — продолжала она. — Ведь я не любила тебя, нисколько не любила, Пеппер, не правда ли?

— Нисколько! — с жаром подтвердил Пеппер. — Наверно ни у одного человека в мире еще не бывало такой сердитой и бессердечной жены, как ты. Это я всегда охотно скажу.

Он едва успел досказать этот панегирик верности своей супруги, как послышался стук в дверь. В комнату вошла дама неопределенных лет, дочь ректора местного прихода, и остановилась в изумлении, глядя на отчаянные, но совершенно бесплодные усилия капитана Криппена вырваться из положения, одинаково смешного и неудобного.

— Мистрисс Пеппер! — проговорила дама в ужасе. — О, мистрисс Пеппер!

— Не беспокойтесь, мисс Уинтроп, все в порядке, — возразила та очень спокойно, снова привлекая на свое широкое и поместительное плечо покрасневшее лицо капитана Криппена. — Это мой первый муж, Джем Будд.

— Боже мой! — вскричала мисс Уинтроп в изумлении. — Воплощенный Энок Арден!

— Кто? — осведомился Пеппер с видом вежливого любопытства.

— Энок Арден, — отвечала мисс Уинтроп. — Один из наших великих поэтов[9] написал чудную поэму про одного моряка, который возвращается домой и застает свою жену замужем за другим, но там, в поэме, первый муж удаляется никем не узнанный, чтобы не нарушать их счастья, и умирает от разбитого сердца.

И она посмотрела на капитана Криппена с таким выражением, точно тот не вполне оправдал ее ожидания.

— Да, — сказал Пеппер, далеко не безутешным тоном, — а теперь мне приходится умирать от разбитого сердца! Ну, что делать, что делать!

— Как это все интересно! — вскричала мисс Уинтроп. — Подождите только немного, я сейчас принесу свой аппарат, и сниму вас вместе, так, как вы теперь!

— О да, пожалуйста, — дружески сказала мистрисс Пеппер.

— Я не хочу, чтобы меня снимали! — проговорил капитан очень сурово.

— Как, даже если я желаю этого, милый? — нежно осведомилась мистрисс Пеппер.

— Даже если бы ты продолжала желать этого всю жизнь, — угрюмо возразил капитан, снова пытаясь отделить свою голову от ее плеча.

— Ну, разве вы не находите, что следует сделать их портрет? — спросила мисс Уинтроп, обращаясь к бывшему лоцману.

— Не вижу в этом ничего дурного, — отвечал тот необдуманно.

— Слышите, что говорит мистер Пеппер? — сказала дама, обращаясь опять к капитану. — Конечно, уж если он не принимает этого так близко к сердцу, то вам и подавно нечего.

— Я поговорю с ним потом, — произнес капитан очень кислым тоном.

— Может быть и правда, лучше сохранить все эта дело пока между нами, — поспешил сказать бывший лоцман, встревоженный выражением лица своего приятеля.

— Ну хорошо, я не буду больше мешать вам, — сказала мисс Уинтроп. — О, посмотрите, как это невежливо с их стороны!

Остальные поспешно обернулись, и успели еще заметить несколько голов, быстро мелькнувших за окном. Капитан Криппен первый прервал молчание.

— Джем! — строго сказала мистрисс Пеппер, не давая ему окончить.

— Капитан Будд! — воскликнула мисс Уинтрои, вся вспыхнув.

Взбешенный капитан вскочил и заходил взад и вперед по комнате. Он посмотрел на бывшего лоцмана, и неудачный заговорщик содрогнулся от его взгляда.

— Не беспокойтесь понапрасну, капитан, — пробормотал он, подмигивая ему с видом, которому тщетно старался придать бодрое и утешительное выражение.

— Я выйду немного пройтись, — сказал капитан, по уходе дочери ректора. — Только, чтобы освежиться.

Мистрисс Пеппер сняла свою шляпу с вешалки около двери и начала надевать ее перед зеркалом.

— Я пойду один, — нервно сказал Криппен, — я хочу поразмыслить немного, обдумать.

— Никогда, Джем, — твердо произнесла мистрисс Пеппер. — Мое место около тебя. Если ты стыдишься того, что люди на тебя смотрят, то я не стыжусь. Я горжусь тобой. Пойдем. Пойдем, покажись им всем, и скажи, кто ты такой. Пока я жива, я не выпущу тебя больше из виду, никогда.

Она начала всхлипывать.

— Ну, что тут делать? — сказал Криппен, оборачиваясь к совершенно озадаченному лоцману.

— Ему-то какое до этого дело? — резко спросила мистрисс Пеппер.

— Ну, нужно же и о нем сколько-нибудь подумать, — сказал капитан, сдерживаясь. — Да и, кроме того, я, право, думаю, что мне лучше будет поступить, как тот человек, в стихах. Дайте мне уйти отсюда и умереть от разбитого сердца. Пожалуй это будет лучше всего.

Мистрис Пеппер взглянула на него пылающими глазами.

— Позвольте мне уйти и умереть от разбитого сердца, — повторил капитан с искренним чувством. — Я предпочитаю это, право, предпочитаю.

Мистрисс Пеппер залилась сердитыми слезами, опять обвила руками его шею, и зарыдала у него на плече. Лоцман, повинуясь отчаянным взглядам приятеля, опустил штору на окне.

— Там собралась целая толпа, — сказал он.

— Пусть их, — любезно ответила жена его. — Они скоро узнают, кто он такой.

Она стояла, держа капитана за руку и время от времени поглаживая ее, и каждый раз, как волнение одолевало ее, опускала голову к нему на жилет. В такие минуты капитан яростно сверкал глазами на бывшего лоцмана, который, будучи от природы довольно слабого характера, не был в состоянии, несмотря на всю свою тревогу, придать своим чертам приличествующую случаю серьезность.

День медленно склонялся к вечеру. Мисс Уинтропп, вообще недолюбливавшая всякие двусмысленные положения, намекнула кое-кому о происшедшем, и несколько посетителей, между прочим, и местный корреспондент какой-то газеты, уже стучались в дверь, но их попросили прийти на следующий день, под довольно правдоподобным предлогом, что так долго разлученная чета желает побыть немного наедине. Все трое сидели молча; бывший лоцман, наморщив брови, тщетно старался разобрать движения губами, которыми капитан порывался ему что-то сказать, каждый раз как представлялась к тому возможность, и значение которых становилось ему несколько понятнее, только когда он подкреплял их угрожающим жестом своего увесистого кулака.

Наконец, мистрисс Пеппер встала и вышла в заднюю комнату приготовить чай. Но так как она оставила дверь открытой, да еще захватила с собой, к тому же, шляпу капитана, то он не мог заключить ничего хорошего из ее временного отсутствия и свирепо обратился к бывшему лоцману.

— Что же теперь делать? — проговорил он яростным шепотом. — Не может это так продолжаться!

— А ведь придется, — прошептал тот в ответ.

— Слушай, ты! — сказал Криппен с угрозой. — Я иду в кухню и все ей объясню. Мне тебя жаль, но я сделал все, что мог. Пойдем и помоги мне объясниться.

Он повернулся к двери, но Пеппер, с силой отчаяния, ухватил его за рукав и удержал.

— Она убьет меня! — прошептал он, задыхаясь.

— Не моя вина, — сказал Криппен, отстраняя его от себя. — Поделом тебе.

— И она скажет всей этой толпе там за окном, — продолжал Пеппер, — и они убьют вас!

Капитан опять опустился на свое место и уставился на него, с лицом, таким же бледным, как и у него.

— Последний поезд отходит в восемь, — поспешно продолжал лоцман. — Это рискованно, но это единственное, что вы можете сделать. Возьмите ее с собой прогуляться по полям, поблизости от вокзала. Оттуда видно подходящий поезд почти за версту. Разочтите хорошенько время и поймайте его; она бегать не может.

Возвращение их жертвы с чайными принадлежностями на подносе положило конец разговору, но капитан выразил свое согласие кивком головы из-за ее спины и уселся пить чай с напускной веселостью.

В первый раз со времени своего удачного появления он сделался разговорчив, и так смело и свободно говорил о разных случаях из жизни человека, которого изображал, что бывший лоцман сидел как на иголках от страха, что он в чем-нибудь да ошибется и проговорится. После чая он предложил прогуляться, и пока ничего не подозревавшая мистрисс Пеппер надевала шляпу, самодовольно похлопал себя но ноге, и доверчиво подмигнул своему товарищу по заговору.

— Я не очень-то хорошо хожу, — сказала невинная мистрисс Пеппер, — так что ты должен идти потише, Джем.

Капитан кивнул головой, и они вышли из дому, по совету Пеппера, задним ходом, чтобы не привлекать внимания собравшихся любопытных.

После их ухода Пеппер сидел некоторое время с трубкой, не спуская тревожных глаз с часовой стрелки, но, наконец, не будучи в состоянии выдерживать долее мучительную неизвестность, он отправился тоже к вокзалу и спрятался за удобно стоявший поблизости вагон с углем.

Он нетерпеливо ждал, устремив глаза на дорогу, по которой должен был показаться капитан. Он посмотрел на часы. Без пяти восемь, а капитана все еще нет! Платформа начала наполняться народом, сторож зазвонил в колокол, в отдалении показалось облачко белого дыма. Как раз в ту минуту, когда Пеппер начинал уже терять всякую надежду, он увидел, наконец, капитана. Раскачиваясь из стороны в сторону, держа шляпу в руке, он, видимо, из последних сил старался догнать поезд, подходивший к станции.

— Не успеет он ни за что! — простонал лоцман. И вдруг у него захватило дыхание; шагах в трехстах или четырехстах позади капитана, ковыляла мистрисс Пеппер, очевидно, в погоне за ним.

Поезд подошел к станции; пассажиры начали входить и выходить из вагонов; захлопнулись двери, и кондуктор уже приложил свисток к губам, когда капитан Криппен, пыхтя, как паровоз, шатаясь взобрался на платформу и ввалился в ближайший вагон третьего класса.

— Ну, едва, едва только захватили, сэр, — сказал начальник станции, захлопывая за ним дверцу вагона.

Капитан упал на скамейку, стараясь отдышаться, и, повернув голову, бросил последний, торжествующий взгляд на дорогу.

— Не беспокойтесь, сэр, — добродушно сказал начальник станции, уловив направление взгляда капитана, и заметив вдали мистрисс Пеппер. — Мы подождем вашу даму.

* * *

Джаксон Пеппер вышел из своего убежища, и глядел вслед отходящему поезду, спрашивая себя с каким-то тупым, смутным недоумением, что-то должно теперь происходить в вагоне. Он стоял неподвижно так долго, что один мягкосердечный сторож, до которого уже дошли слухи о происшедшем, решился подойти к нему и дружески положил ему руку на плечо.

— Вы никогда уже ее не увидите, мистер Пеппер, — сказал он с участием.

Бывший лоцман повернул голову, посмотрел на него пристально, и последняя вспышка гнева, какую ему суждено было проявить когда-либо в его жизни, промелькнула у него на лице.

— Чортов дурак! — проговорил он грубо.

A Benefit Performance (1897)[10]

Пассажир

Способ, каким капитан "Бесстрашного" пробирался по пристани, несомненно, напоминал скорее приемы охотника за оленями, чем мирного прозаичного хозяина судна, возвращающегося на свой корабль. Он прокрался сначала вокруг пирамиды пустых ящиков, спрятался за пустую бочку, юркнул оттуда к фонарному столбу и, наконец, из глубоких недр парового подъемного крана окинул украдкой мелодраматическим взглядом палубу своего судна.

Обыкновенный наблюдатель не нашел бы нигде ни малейшего повода к таким тревожным предосторожностям. Палуба, правда, была несколько скользкая, но опасная, разве только, для неопытного новичка. Люки были закрыты и в освещенной кухне можно было издали разглядеть повара двигавшегося вокруг своей плиты со спокойной неторопливостью, обличавшей в нем сознание полной безопасности и ничем не возмущенную совесть.

Бросив последний робкий взгляд назад, шкипер спустился с крана и легко ступил на палубу.

— Ш-шш… — сказал повар, спокойно выходя из кухни. — Я все караулил, когда вы вернетесь.

— Чертовски хорошее у тебя понятие о карауле, — с раздражением проговорил шкипер. — Ну, что такое?

Повар ткнул пальцем по направлению к каюте:

— Он там! Внизу! — прошептал он хриплым шепотом. — Помощник сказал, чтобы вы подошли к лестнице, когда вернетесь, и просвистали "Боже храни короля". И тогда он выйдет к вам и вы решите, что надо делать.

— Просвистать! — проговорил шкипер, тщетно стараясь увлажнить языком свои пересохшие губы. — Да я не мог бы теперь свистнуть даже для спасения своей жизни.

— Помощник не знает что делать, а это был бы ваш сигнал, — продолжал повар. — Он там, с ним, внизу — поит его и забавляет.

— Ну так ступай ты, и просвисти, — сказал шкипер.

Повар обтер рот тыльной стороной руки.

— А как это будет? — спросил он тревожно. — Никогда не могу запомнить все эти напевы.

— Ах… Ну так поди и вели Биллю просвистать, — с нетерпением произнес шкипер.

Позванный потихоньку поваром Билль, вылез с бака и узнав, что от него требовалось, выпятил губы и издал такой резкий пронзительный свист, что чуть не оглушил перепуганного шкипера. Свист это произвел на помощника как бы волшебное действие — он взлетел стрелой по лестнице и закрыл рот Биллю не слишком то нежно, рукой дрожащей от волнения. Затем, затворил дверь как можно тише и осторожнее и запер ее на задвижку.

— Ну, теперь все благополучно, — сказал он запыхавшись шкиперу. — Он наш пленник. Он выпил четыре стакана водки и кажется его клонит ко сну.

— Но кто ж пустил его в каюту? — сердито спросил шкипер. — Хорош порядок, что я не могу отлучиться с корабля на час или на два, без того, чтобы не найти при возвращении свою каюту занятой черт знает кем!

— Он сам себя впустил, — сказал повар, которому вдруг пришло в голову воспользоваться этим удобным случаем, чтобы незаметно упомянуть о блюде разбитом им накануне. — Он сам себя впустил. Я даже так удивился, чтоб не сказать испугался, что уронил большое блюдо и разбил его.

— Что же он сказал? — спросил шкипер.

— Синее блюдо, — продолжал повар, желавший раз навсегда выяснить этот вопрос на чистоту. — То, у которого на одном конце желобок, чтобы подливка могла стекать.

— Что он сказал? — проревел шкипер.

— Сказал: "Ага, старик, — говорит, — отличился ты однако", — отвечал правдивый повар.

Шкипер с яростью обратился к помощнику.

— Когда повар пришел и доложил мне о нем, — сказал тот в ответ. — Я сейчас же понял в чем дело. Я сошел и заговорил с ним, как можно хитрее и политичнее.

— Интересно бы знать, что вы сказали? — пробормотал шкипер.

— Ну что ж, если вы полагаете, что сделаете лучше моего, то идите вниз и сами с ним объясняйтесь! — горячо возразил помощник. — В сущности, ведь, он к вам пришел. Он ваш гость.

— Вы не обижайтесь, Боб, — сказал шкипер. — Я ровно ничего не хотел сказать такого.

— Я знать ничего не знаю о бегах, — продолжал помощник с видом оскорбленного достоинства. — И никогда в жизни не имел ни долгов, ни каких бы то ни было денежных затруднений. Потому что меня дома воспитали хорошо и предупредили о том, что может случиться. Ну, не могу я не узнать судебного пристава, когда вижу его.

— Что же мне делать! — простонал шкипер, слишком удрученный, чтобы рассердиться даже на такую непочтительность подчиненных. — Он принес мне повестку об аресте. Я погиб, если он меня поймает.

— Ну, по моему крайнему разумению, единственным для вас спасением будет пропустить это плавание, — сказал помощник не глядя на него. — Я могу довести корабль до места вполне как следует.

— Ни за что! — яростно прервал шкипер.

— Ну и попадетесь, — сказал помощник.

— Вам давно уже не терпится управлять этим судном, — сердито продолжал шкипер. — Вы могли бы отделаться от него, если бы хотели. Ему совсем не за чем было лезть вниз, в мою каюту.

— Я уже все перепробовал, что только мог придумать, — спокойно сказал помощник.

— Ну, хорошо же! — свирепо проговорил шкипер. — Он пришел ко мне на корабль без спросу, и, черт побери, может оставаться на нем. Отчаливать!

— Но… — заикнулся было помощник. — Что если…

— Отчаливать! — повторил шкипер. — Он пришел на мой корабль, так я же прокачу его даром!

— А, где же вы с помощником будете спать? — осведомился повар, который придерживался пессимистического взгляда на жизнь и часто страдал предчувствиями.

— На твоей койке, — грубо ответил шкипер. — Отчаливайте же! Слышите, вы, там!

Люди повиновались, усмехаясь, и вскоре шхуна уже плыла в темноте вниз по реке, между тем, как шкипер прислушивался с тревогой, не услышит ли первых признаков пробуждения своего пленника.

Он напрасно прислушивался всю ночь, потому что узник не подавал ни малейшего признака жизни. Но в шесть часов утра, когда "Бесстрашный" был уже ввиду Норе и запрыгал как пробка по волнам, помощник сообщил, что из каюты доносятся глухие стоны.

— Пусть его, стонет! — коротко отрезал шкипер, — и чем больше, тем лучше.

— Я пойду посмотрю, что с ним, — сказал помощник.

— Оставайтесь на месте! — резко проговорил шкипер.

— Ну как же, не думаете же вы уморить несчастного голодом?

— Это-то меня не касается! — кровожадно возразил шкипер. — Если человек вздумал вломиться в мою каюту и оставаться в ней — это его дело. Я не обязан знать, что он там. И если я предпочитаю запереть свою каюту и почивать на баке, где больше всякой нечисти, чем в десяти других баках взятых вместе и где воняет вдвое хуже, чем в десяти других баках соединенных в один, это уж мое дело!

— Да, но ведь и мне не особенно приятно ночевать на нижней палубе, — проворчал помощник. — Я могу сойти и лечь к себе на койку. Меня он не тронет.

— Вы сделали так, как я хочу, приятель, — сказал шкипер.

— Я — помощник, — мрачно проговорил тот.

— А я — хозяин этого корабля! — возразил шкипер, — и уж если хозяин может оставаться на нижней палубе, то грошовый помощник, и подавно.

— Команде это не нравиться, — продолжал возражать помощник.

— Черт бы побрал команду, — вежливо пожелал шкипер. — А что касается до голодной смерти, то у меня там в каюте есть бутылка с водой, не говоря уже о кувшине; и мешок с сухарями под столом.

Помощник отошел посвистывая, а шкипер, который в душе далеко не был так спокоен, как хотел показать, начал соображать и придумывать возможные способы выпутаться из того затруднения, которое, как он предвидел, неминуемо ожидало его по прибытию в порт.

— Каков он из себя? — осведомился он у повара.

— Высокий, видно что сильный малый, — был ответ.

— Так что, пожалуй, подымет скандал, если я пошлю тебя и Билля связать его и заткнуть ему глотку, когда мы войдем в гавань, — продолжал шкипер.

Повар ответил, что судя по наружности, скандал далеко еще не подходящее слово для того, что несомненно произойдет.

— Понять не могу, почему он сидит так смирно, — сказал шкипер, — вот что меня смущает.

— Верно выжидает время, — утешительно подсказал повар. — По всему видно, что этот человек бывалый, опытный, а кроме того, наверно, у него морская болезнь.

День прошел медленно и с наступлением ночи смутное чувство чего-то таинственного и неладного овладело всеми на корабле. Рулевой оробел и польстил Биллю просьбой рассказать ему сказку, для того только, чтобы он остался с ним на палубе. Он имел полное основание предполагать, что знает уже наизусть все сказки своего товарища, но в конце концов, оказалось, что была одна, про узника, который превратился в кошку, выскочил через пушечный люк на палубу и по ночам взбирается на спины людей стоящих на руле — этой сказки он никогда раньше не слышал. И он заявил Биллю, насколько мог внушительнее, что и не желает больше никогда ее слышать.

Ночь прошла и наступил второй день, а таинственный пассажир все не шевелился. Команда стала беспрестанно прислушиваться у двери на лестницу и заглядывать в люк, но дверь в спальную каюту была затворена, а в кают-компании все было тихо и молчаливо как в могиле. Шкипер ходил по палубе с озабоченным лицом и после обеда, не будучи в состоянии переносить далее эту неизвестность, вежливо попросил помощника сходить вниз и разузнать в чем дело.

— Не хотелось бы мне, признаюсь, — сказал тот, пожимая плечами.

— Пусть бы уж он лучше вручил мне повестку, только бы отделаться от него! — сказал шкипер. — Мне бог весть какие страшные мысли лезут в голову.

— Ну так почему же вы не идете вниз сами? — сказал помощник. — Он не замедлил бы вручить ее вам, ничуть не сомневаюсь.

— Ну он, пожалуй, только хитрит и притворяется, а я вовсе не хочу потворствовать ему, если у него все ладно! — сказал шкипер. — Я прошу вас об этом, как о личном одолжении, Боб.

— Пойду, если повар тоже пойдет, — отвечал помощник, после некоторого молчания.

Повар, видимо, колебался.

— Ступай сейчас, повар, — резко проговорил шкипер, — не заставляй ждать помощника! Но только ни в каком случае, ни за что не выпускайте его на палубу.

Помощник подошел к лестнице и спокойно отворив запертую дверь, начал спускаться вниз в сопровождении повара. Последовала минута страшного ожидания, затем внизу раздался дикий крик и оба, как сумасшедшие, выскочили обратно на палубу.

— Что такое? — воскликнул побледневший шкипер.

Помощник, опираясь на рулевое колесо чтобы не упасть, раскрыл рот, но не мог произнести ни слова. Повар, с безжизненно висящими вдоль туловища руками, с остановившимися, как бы стеклянными глазами, представлял собою такое зрелище, от которого экипаж испуганно отшатнулся.

— Чт-то… слу-чилось? — повторил шкипер заикаясь.

Тогда заговорил помощник, с усилием овладев собой:

— Можете не трудиться опять запирать дверь, — с трудом медленно проговорил он.

Лицо шкипера из бледного сделалось серым.

— Почему же? — спросил он дрожащим голосом.

— Он, умер! — был торжественный ответ.

— Глупости. Быть не может, — едва произнес шкипер трясущимися губами. — Он притворяется, или может быть ему дурно сделалось. Попробовали вы привести его в себя?

— Нет, — ответил помощник. — Не стану вас обманывать, я не остался там приводить его в чувство. Да не думаю, чтобы вы захотели остаться.

— Ступай вниз и погляди, нельзя ли разбудить его, повар! — приказал шкипер.

— Только уж ни я, — проговорил повар, содрогаясь.

Двое из людей пошли и заглянули украдкой в люк. Пустая кают-компания выглядела как то особенно уныло и мрачно. Дверь в спальню была полуотворена. Не было решительно ничего такого, что могло бы удовлетворить их любопытство. Но вернувшись оттуда, они имели такой вид будто только что видели привидение.

— Что ж теперь делать? — беспомощно проговорил шкипер.

— Ничего нельзя сделать, — сказал помощник. — Он вне пределов нашей помощи.

— Я не о нем теперь думаю! — прошептал шкипер.

— Ну а для вас, самое лучшее будет удрать, как только мы достигнем Плимута, — сказал помощник. — Мы будем скрывать это дело как можно дольше, что бы дать вам время скрыться. Ведь тут висилицей пахнет!

Несчастный хозяин "Бесстрашного" вытер лоб, облитый холодным потом.

— Верить не могу, что он умер, — проговорил он медленно. — Кто пойдет со мной вниз взглянуть?

— Лучше оставьте это дело в покое, — с участием сказал помощник. — Зрелище далеко не из приятных и по крайней мере теперь все мы можем принести присягу в том, что вы не тронули его ни единым пальцем, и даже не подходили к нему близко.

— Кто пойдет со мной? — повторил шкипер. — Я уверен, что это все штуки и что он вдруг вскочит и вручит мне повестку. Я чувствую, что должен удостовериться.

Он встретил взгляд Билля и этот достойный моряк, после короткой борьбы со своими нервами, поплелся за ним. Шкипер оттолкнул в сторону помощника, который хотел было задержать его, спустился первый и войдя в каюту остановился в нерешительности. Билль стоял как раз за его спиной.

— Отвори дверь, Билль, — проговорил он медленно.

— После вас, сэр! — отвечал благовоспитанный Билль.

Шкипер подошел осторожно к двери и, вдруг, сразу отворил ее. Затем он отступил с резким криком и нервно оглянулся вокруг себя. Постель была пуста!

— Куда же он исчез? — прошептал дрожащий Билль.

Шкипер не отвечал, но как то слабо и беспомощно, точно слепой начал ощупывать руками по всей каюте. Помещение было маленькое и обыскать его заняло немного времени. Оба мужчины уселись один против другого и глядели друг на друга в немом изумлении.

— Да, где же он? — проговорил, наконец, Билль.

Шкипер беспомощно покачал головой и готов уже был приписать эту тайну какому-нибудь сверхъестественному влиянию, как, вдруг, истина промелькнула перед ним во всей своей ничем не прикрашенной простоте. И он сразу понял в чем дело.

— Это помощник! — медленно проговорил он. — Помощник и повар! Теперь я все понимаю — здесь вовсе не было никого. Это была такая штучка со стороны помощника, чтобы завладеть кораблем. Ну, Билль, если хочешь послушать, как я угощу сейчас обоих негодяев, идем на палубу.

И Билль последовал за ним, улыбаясь и заранее предвкушая приятное зрелище.

The Cabin Passenger (1897)

Нашла коса на камень

— Он ге-рой, вот он что такое, сэр — сказал повар, выливая за борт котел грязной воды.

— Что такое? — спросил шкипер.

— Ге-рой, — отвечал повар, выговаривая слова очень медленно и внятно. — Ге-рой в настоящей жизни; малый, которого — говорю за всю нашу нижнюю палубу — все мы гордимся иметь с собой на шхуне!

— А я и не знал, что он хорошо плавает, — сказал шкипер, смотря с любопытством на неуклюжего, средних лет человека, который сидел около люка, уныло поглядывая вниз, на воду.

— И вовсе он не хорошо плавает, — возразил повар, — и оттого то он еще более ге-рой, по-моему.

— А он разделся? — спросил помощник.

— Ничуть, — отвечал восхищенный повар, — даже штанов не снял, даже шляпы, которая так и потонула.

— Ты врешь, повар, — проговорил герой, на минуту поднимая на них глаза.

— Как, разве ты снял штаны, Джордж? — с беспокойством осведомился повар.

— Я швырнул шляпу на мостовую, — проворчал Джордж, не глядя на них.

— Ну, во всяком случае, ты бросился через насыпь за этой бедной девушкой, как настоящий англичанин, не так ли? — сказал повар.

Ответа не последовало.

— Не так ли? — повторил он умильно.

— Что же, ты хотел, чтоб я бросился как немец, что ли, или еще как? — свирепо спросил Джордж.

— Ведь это все его скромность, — сказал повар, обращаясь к своим собеседникам с видом хозяина, показывающего редкий экземпляр какого-нибудь замечательного животного. — Он терпеть не может, чтоб мы об этом говорили. Он чуть не утонул! Еще бы немного, и конец, но к счастью подошел спасательный катер, запустил багром как раз в самое дно его штанов и вытащил его. Встань-ка, да покажи им твои штаны, Джордж!

— Ну, если я встану, так тебе не поздоровится, малый! — проговорил Джордж прерывающимся от ярости голосом.

— Что я говорю, не скромен ли он? — сказал повар. — Просто на душе становится хорошо, как его послушаешь! И он был точно такой же, когда его вытащили на берег, и толпа собралась вокруг него, и начали ему пожимать руки и похлопывать по плечу.

— Что же, не понравилось ему это? — осведомился помощник.

— Ну, может быть, они и правда хватили немного через край, — согласился повар. — Один старик, который не мог подойти довольно близко, даже погладил его по голове своей палкой, но все же это делалось от души, в похвалу и в честь ему.

— Я горжусь тобой, Джордж, — сказал шкипер сердечно.

— И мы все также, — подтвердил помощник.

Джордж что-то пробурчал.

— Я выхлопочу ему медаль, — сказал шкипер. — А были там свидетели, повар?

— Сколько угодно, — отвечал тот. — И я всем сказал его имя и адрес: — Шхуна "Джон-Генрих", из Лаймгауза, — говорю, — это так сказать его квартира, а Джордж Купер его имя.

— Ты наболтал чортову пропасть лишнего, вислоухий дурак, — проговорил герой.

— Ну, вот опять его скромность, — сказал повар, многозначительно улыбаясь. — Он просто так и набит скромностью, этот Джордж! Посмотрели бы вы на него, когда какой-то там господин снял с него фортеграфию!

— Снял что? — спросил шкипер, сильно заинтересованный.

— Его фортеграфию, — повторил повар. — Какой-то молодой человек, который снимал виды для газеты. Он снял Джорджа как он был, мокрого, прямо из воды, и потом снял, когда ему уже вытерли лицо, и еще снял, когда он сидел на земле и ругался с каким-то человеком, который спросил у него, очень ли он промок.

— И ты сказал ему, где я живу и что делаю? — прервал Джордж, оборачиваясь к нему и потрясая кулаком. — Ведь сказал?

— Сказал, — просто отвечал повар, — и когда-нибудь ты сам скажешь мне за это спасибо, Джордж.

Тот издал какой-то рев и, вскочив на ноги, бросился без оглядки вниз, на бак, отвесив по пути такой удар в бок встречному матросу, который приятельски потрепал его по плечу, что едва не перешиб ему ребра. Оставшиеся на палубе переглянулись.

— Ну, не знаю, — сказал помощник, пожимая плечами, — но думается мне, что если-б я спас жизнь кому-нибудь из своих ближних, то ничего бы не имел против того, чтоб со мной об этом говорили!

— Вы так думаете? — сказал шкипер, слегка выпрямляясь. — А если когда-нибудь это действительно с вами случится, то пожалуй будете другого мнения.

— Не вижу, почему бы вам знать об этом больше моего, — отрезал помощник.

Шкипер слегка откашлялся.

— В моей жизни были одна или две вещицы, которых я не слишком-то стыжусь, — проговорил он скромно.

— Ну, этим еще хвалиться нечего, — сказал помощник, нарочно делая вид, что не понимает его.

— Я хочу сказать, — резко проговорил шкипер, — что были одна или две вещи, которыми всякий другой стал бы гордиться. Но я горжусь тем, что ни единая живая душа о них не знает!

— Вполне этому верю, — согласился помощник и отошел с вызывающей улыбкой.

Шкипер хотел следовать за ним, чтобы попенять на совершенно излишнюю двусмысленность его замечаний, когда внимание его было привлечено каким-то шумом и возней на баке. Оказалось, что по любезному приглашению повара, помощник шкипера и один из матросов с брига "Прилежный", стоявшего на якоре борт о борт с их шхуной, явились к ним и сошли вниз посмотреть на Джорджа. Но прием, оказанный им там, сильно подорвал репутацию гостеприимства шхуны "Джон-Генрих", и они выбрались поспешно опять на палубу, заявляя во всеуслышание, что не желают более видеть его никогда, во всю свою жизнь, и продолжали громко выкрикивать обидные замечания все время, пока перебирались обратно на борт своего корабля.

Шкипер медленно подошел к лестнице и заглянул вниз, на бак.

— Джордж, — закричал он.

— Сэр? — угрюмо отозвался герой.

— Приди ко мне в каюту, — сказал капитан, отходя. — Я хочу с тобой поговорить.

Джордж встал и, проговорив сначала несколько страшных ругательств по адресу повара, который выдержал их с благородной твердостью, вышел на палубу и последовал за шкипером в каюту.

По приглашению своего начальника, он грузно и неловко опустился на скамью, но лицо его прояснилось и даже расплылось в улыбку, когда шкипер поставил на стол бутылку и два стакана.

— За твое здоровье, Джордж, — сказал шкипер, подвигая к нему полный стакан и поднеся другой ко рту.

— Ваше уважаемое, сэр, — отвечал Джорж, медленно и с наслаждением прополаскивая себе рот ромом, прежде чем проглотить его. Затем он тяжело вздохнул и, поставив пустой стакан на стол, опустил свою большую, косматую голову на грудь.

— Спасение жизни ближних, кажется, не слишком-то тебе по нутру, Джордж, — сказал шкипер. — Я люблю скромность, но ты, по моему, уж пересаливаешь.

— Это не скромность, сэр, — возразил Джордж. — Это проклятая эта фотография! Как подумаю о ней, так всего и обдаст жаром.

— На твоем месте я не стал бы так принимать это к сердцу, Джордж, — сказал шкипер с участием. — Мало ли кто не хорош собой; не в наружности дело.

— Да и я не говорю о наружности, — сказал Джордж очень недовольным тоном. — Моя наружность для меня хороша; каков есть, таков и есть. Но все-таки, именно благодаря наружности, так сказать, я теперь попался, как нельзя хуже!

— Еще стаканчик рому, Джордж? — сказал шкипер, любопытство которого было сильно возбуждено. — Я не желаю узнавать твоей тайны, ни мало не желаю. Но при моем положении, я как капитан, если с кем-нибудь из моего экипажа случается беда, считаю своим долгом протянуть ему руку помощи, если могу.

— На свете лучше бы жилось, если бы было на нем побольше таких людей, как вы, — проговорил Джордж, приходя в умиление по мере того, как вдыхал в себя аромат соблазнительного напитка. — Но если эта газета, с этими картинами, попадет в руки одной личности, я пропал!

— Ни коим образом, если только я могу помешать этому, Джордж, — твердо произнес шкипер. — Что ты хочешь сказать этим словом "пропал?"

Матрос опять опустил свой стакан на стол и, нагнувшись вперед, изобразил губами какое-то слово; потом медленно откинулся назад, следя за произведенным им эффектом.

— Что такое? — спросил шкипер.

Тот опять проделал ту же историю, но шкипер мог только разобрать, что он выговаривает какое-то длинное слово; значение же его опять осталось для него непонятным.

— Можешь говорить немного погромче, — проворчал он.

— Двоеженство! — торжественно выговорил Джордж, переводя дыхание.

— Как, ты? — воскликнул шкипер. Тот кивнул головой.

— И если только моей первой попадется эта газета, и она увидит мою рожу и прочтет мое имя, я готов! Вот и будет мне награда за спасение жизни. Семь лет!

— Удивляюсь тебе, Джордж, — сказал шкипер строго. — И еще жена-то у тебя такая славная!

— Я и не говорю ничего против № 2-го, — проворчал Джордж, — а вот № 1-й никуда не годился! Я ее бросил восемь лет тому назад. Она была дрянь последняя. Я сначала проехался в Австралию только для того, чтобы забыть ее, и больше уж не видал ее. Что же мне будет, если она увидит все это, про меня, в газете?

— А что она, мстительная, так сказать, женщина? — осведомился шкипер, — то-есть злая, сердитая?

— Злая! — подтвердил супруг двух жен. — Если б эта женщина могла запрятать меня в тюрьму, она на голове бы заходила от радости!

— Ну, если дойдет дело до худшего, я сделаю для тебя все, что могу, — сказал шкипер. — Тебе лучше никому не говорить об этом ни слова.

— Уж я-то понятно не скажу, — с жаром проговорил Джорж, вставая. — И конечно, вы…

— Можешь на меня положиться, — сказал шкипер с самым важным видом.

Несколько раз в течение этого вечера он раздумывал о тайне, доверенной ему матросом, и, не зная в точности как относится закон к двоеженству, обратился к содействию командира "Прилежного", сидя с ним, в его каюте, за мирной партией в пикет. Благодаря многократным явкам в суде по разным делам о столкновениях судов и об испорченных грузах, господин этот приобрел солидное знание законов, установившее за ним репутацию признанного авторитета по всей реке, от Лондонского Моста до Нора.

Вопрос, которым интересовался хозяин шхуны "Джон-Генрих", был из деликатных, и с похвальным желанием сохранить тайну героя, он завел речь очень издалека. Он начал с грабежа, потом перешел на покушение на убийство, и наконец-то коснулся двоеженства, по поводу нашумевшего незадолго перед тем процесса.

— Какого рода двоеженство? — осведомился командир брига.

— Ну, обыкновенно, две жены, — отвечал капитан Томсет.

— Да, да, — возразил тот, — но я имел в виду, нет ли в вашем деле каких-нибудь смягчающих вину обстоятельств, так, чтобы можно было просить у суда снисхождения?

— В моем деле! — проговорил Томсет, выпучив глаза. — Да это вовсе не мое дело.

— Ну, конечно нет, — сказал капитан Стубс.

— Что вы хотите сказать этим "конечно нет"? — с негодованием спросил хозяин шхуны.

— Ваша сдача, — сказал Стубс, подвигая к нему карты.

— Вы не ответили на мой вопрос, — настаивал капитан Томсет, глядя на него враждебно.

— Бывают вопросы, — медленно проговорил капитан Стубс, — которые лучше оставлять без ответа. Если когда-нибудь вы познакомитесь с судами, приятель, так близко, как познакомился с ними я, то узнаете, что первый принцип английского законодательства тот, что никто не обязан сам себя выдавать.

— Так вы намерены сказать, что думаете, будто я о себе говорю? — закричал капитан Томсет.

— Ничего я не намерен сказать, — сказал капитан Стубс, кладя обе свои большие, жилистые руки на стол, — но когда человек приходит ко мне в каюту и начинает обхаживать вокруг да около, а потом спрашивает у меня мое мнение о двоеженстве, не могу я не подумать кое-чего. Мы живем в свободной стране и думать никакой закон не запрещает. Ну, полно, капитан, сознайтесь во всем откровенно, и я сделаю для вас все, что могу.

— Вы — форменный идиот! — яростно проговорил капитан Томсет.

Капитап Стубс кротко покачал головой и улыбнулся с видом бесконечного терпения.

— Может быть, — сказал он скромно, — может быть! но все же есть одна вещь, на которую я способен, а именно, я могу читать в душе у каждого человека.

— И у меня, вероятно, тоже прочли в душе? — иронически осведомился капитан Томсет.

— И очень легко, приятель, — отвечал тот, все еще сохраняя, хотя и с видимым усилием, свое судейское спокойствие и достоинство. — Видал я таких и прежде. Помню в особенности одного; он теперь отсиживает свои четырнадцать лет, бедняга! Но вы не бойтесь, капитан: ваша тайна у мена совершенно сохранна.

Капитан Томсет вскочил и забегал взад вперед по каюте, но капитан Стубс оставался совершенно хладнокровен. По его словам, он видал таких и прежде. Они представляли собой интересный материал для любителя изучать человеческую природу, и он смотрел на своего посетителя с видом участливого любопытства. Наконец, капитан Томсет не выдержал: он уселся опять на место и, чтобы спасти свое доброе имя, пожертвовал репутацией Джорджа.

— Я так и знал, что это — или вы сами, или кто-нибудь такой, в ком ваше доброе сердце заставляет вас принимать участие, — сказал сконфуженный Стубс, принимаясь снова за прерванную игру. — Вы не можете совладать с своим лицом, капитан. Пока вы думали об опасности, которой подвергается этот бедный малый, оно так и содрогалось у вас от волнения. Оно ввело меня в заблуждение, сознаюсь, но ведь не часто приходится встречаться с таким чувствительным сердцем, как ваше.

Капитан Томсет, с загоревшимися дружеским чувством глазами, ухватил своего приятеля за руку, и пока шли партия за партией, выслушал от него полный курс законов о двоеженстве, переданный чрезвычайно умело и подробно, и иллюстрированный примерами и анекдотами, рассчитанными на то, чтоб устрашить самого смелого человека и заставить его задуматься, прежде чем вступать в брак.

— Но предположим, что эта женщина явится на шхуну за бедным Джоржем, — сказал капитан Томсет, — что нам тогда делать?

— Первое дело — выиграть время, — сказал капитань Стубс. — Проведите ее как-нибудь.

— То-есть куда? Прочь со шхуны, вы хотите сказать? — спросил тот.

— Нет, нет, — возразил юрист. — Обманите ее, сделайте вид, что он болен, не может никого видеть. Да вот, честное слово, нашел!

— Пусть его ложится на койку и притворится мертвым, — продолжал он голосом, дрожащим от восторга перед собственной изобретательностью. — У вас на баке довольно темно, не зажигайте только огня и скажите ему, чтоб лежал смирно.

Глаза капитана Томсета выразили на этот раз несколько сомнительное восхищение перед хитростью приятеля.

— А не будет ли это слишком внезапно? — попробовал он возразить.

Капитан Стубс взглянул на него с видом невыразимого лукавства и медленно прищурил один глаз.

— Он простудился, когда бросился в воду, — отчеканил он.

— Ну, вы мастер своего дела, — от души проговорил Томсет, — всегда скажу, что мастер! Смотрите же, чтобы все это оставалось совершенно между нами.

Он посмотрел на часы и, пожав руку знаменитому юристу, вернулся на свой корабль. Капитан Стубс, оставшись один, докурил свою трубку и удалился на покой; а помощник его, который во все время консультации лежал на соседней койке, тщетно стараясь заснуть, почесал у себя в затылке, и начал сам придумывать некую маленькую хитрость. Засыпая, он имел о ней еще не совсем ясное представление, но когда проснулся на следующее утро, она так и блеснула у него в мозгу во всей полноте своей созревшей красоты.

Он вышел на палубу улыбаясь и, облокотясь на борт, долго, пристально созерцал Джорджа, который сидел на носу шхуны и мрачно прислушивался к тому, что читал вслух повар, державший в руках листок газеты.

— Что-нибудь интересное, повар? — спросил помощник.

— Насчет Джорджа, сэр, — отвечал повар, приостанавливая свое чтение. — Вот тут и картинки про него.

Он подошел к борту и протянул газету помощнику, весело улыбнувшись, когда этот последний издал восклицание радостного удивления, будто бы вызванное сходством изображений. — Удивительно, — сказал он, нарочно погромче. — Просто удивительно! Я никогда в жизни не видывал такого поразительного сходства. Ты прославишься, Джордж; все лондонские газеты перепечатают твой портрет. А вот здесь и имя выставлено: "Джордж Купер, матрос на шхуне "Джон-Генрих", из Лаймгауза".

Он протянул газету обратно повару и отвернулся, посмеиваясь, между тем как Джордж, не будучи в силах сдерживаться более, поднялся ругаясь на ноги и отправился вниз, на бак, чтобы там высиживать свое бешенство в молчании. Немного погодя, помощник капитана Стубса, после очень веселого и очень конфиденциального разговора с своим экипажем, принарядился, закурил трубку и отправился на берег.

Следующие час или два Джордж то скрывался на баке, то снова появлялся на палубе, откуда бросал тревожные, полные смущения взгляды на хлопотливую толпу, покрывавшую набережную. Капитан Томсет передал ему, под видом собственных своих соображений, как было решено ему поступить в случае опасности, и хотя матрос выслушал его с некоторым недоверием, однако сейчас же отправился вниз и прибрал свою постель.

— Почти невероятно, чтобы ей попалась на глаза именно эта газета, — сказал шкипер успокоительным тоном.

— Люди всегда уж видят то, что им как раз не следует видеть, — проворчал Джордж. — Увидит кто-нибудь такой, кто знает нас обоих, и непременно ей покажет.

— Вон там какая-то дама садится в лодку, — проговорил шкипер, взглянув на набережную. — Не она же, в самом деле!

С этими словами он обернулся к матросу, но еще не успел договорить, как Джордж уже был внизу и поспешно раздевался, чтобы приступить к исполнению своей роли.

— Если кто-нибудь меня спросит, — сказал он повару, следившему с большим удивлением за его лихорадочными движениями, — отвечай, что я умер.

— Ты… что? — спросил повар.

— Умер, — повторил Джорж. — Умер! Скончался сегодня в десять часов утра. Понимаешь ты, болван?

— Не могу сказать, чтобы понимал, — возразил повар несколько обиженно.

— Скажи всем, что я умер, — повторил Джордж поспешно. — Ну, повар, голубчик, уложи меня как следует. Я тебе отплачу тем же в один прекрасный день.

Вместо того, чтобы повиноваться, перепуганный повар бросился на палубу, с целью заявить капитану, что Джордж сошел с ума, но, застав его как раз посреди поспешного объяснения с остальным экипажем, остановился и начал жадно прислушиваться. Между тем лодка плыла действительно прямо к шхуне, управляемая пожилым гребцом в одном жилете поверх рубашки, и единственным пассажиром в ней была дама очень солидных размеров, которая рассматривала покрывавшие реку суда сквозь густую, черную вуаль.

Через минуту лодка поравнялась со шхуной, и лодочник, встав на ноги, закинул причал на борт. Шкипер, глядя на приезжую, внутренне содрогнулся и от души пожелал, чтоб Джордж оказался хорошим актером.

— Мне нужно видеть мистера Купера, — сказала дама, взобравшись на палубу с помощью лодочника.

— Я очень сожалею, но вам нельзя видеть его, сударыня, — вежливо сказал шкипер.

— А, в самом деле? — произнесла дама, слегка возвышая голос. — Ступайте-ка, да скажите ему, что его законная, венчанная жена, которую он бросил, — здесь, на корабле!

— Это ни к чему не поведет, сударыня, — сказал шкипер, глубоко чувствовавший весь драматизм положения. — Боюсь, что он не послушает вас.

— Ну, я полагаю, что мне удастся убедить его, — сказала дама, поджимая губы. — Где он?

— Там, наверху, — отвечал шкипер, снимая шляпу.

— Вы меня не думайте провести вашим враньем, — сказала дама, предварительно окинув пытливым взглядом обе мачты.

— Он умер! — торжественно произнес шкипер.

Гостья всплеснула руками и пошатнулась. Ближе всех к ней стоял повар, и он обхватил ее обеими руками за талию и прижал к себе. Сердобольный помощник побежал вниз за водкой, между тем как она повалилась навзничь на палубу, увлекая за собой и протестующего повара.

— Бедная женщина! — сказал шкипер.

— Не держи ее так крепко, повар, — сказал один из людей. — Совсем не за чем так ее стискивать.

— Похлопай ее по ладоням, — посоветовал другой.

— Сам похлопай, — сердито буркнул повар, потому что, взглянув вверх, увидал вдруг весь экипаж "Прилежного", который, прильнув к борту своего брига, следил за происходившим не только с любопытством, но и с видимым наслаждением.

— Не оставляйте меня, — проговорила вдова, проглотив водку и поднимаясь на ноги.

— Стой подле нее, повар, — строго приказал шкипер.

— Стою, стою, сэр, — отвечал повар.

Они отправились вниз целой процессией, капитан и помощник впереди, затем повар со своей прекрасной ношей, заглушавшей рыдания платком, и наконец весь остальной экипаж.

— Отчего же он умер? — спросила она шепотом, прерываемым рыданиями.

— Простудился в воде, — прошептал шкипер в ответ.

— Я не вижу его, — прошептала она, — здесь так темно. Нет ли у кого спичек? А, да вот они.

И прежде чем кто-либо мог вступиться и помешать ей, она взяла коробку спичек, зажгла одну и нагнулась над неподвижным Джорджем, молча рассматривая его плотно закрытые глаза и открытый рот.

— Вы подожжете постель, — тихонько сказал помощник, видя, что спичка выпала у нее из рук.

— Это уже не повредит ему, — прошептала вдова со слезами.

Но помощник, отлично видевший, что тело слегка поежилось, был другого мнения.

— Ничто уже ему не повредит, — продолжала вдова, всхлипывая и зажигая другую спичку. — О, если б только он мог встать и поговорить со мной!

В первую минуту помощник, знавший характер Джорджа, был убежден, что он так и сделает, когда увидал вторую тлеющую спичку, упавшую ему за воротник, на голую шею.

— Не смотрите больше, — тревожно сказал шкипер. — Вы ему этим не поможете.

Посетительница передала ему спички и в продолжение нескольких минут рыдала молча.

— Мы сделали для него все, что могли, сказал наконец шкипер. — А вам бы теперь лучше вернуться домой и прилечь немного отдохнуть.

— Вы очень добры, право, — прошептала она, отворачиваясь. — Я пришлю за ним сегодня вечером.

Все вздрогнули, в особенности мертвец.

— То есть, как? — проговорил шкипер, заикаясь.

— Он был для меня дурным мужем, — продолжала она все тем же рыдающим шепотом, — но все же я хочу похоронить его честно и благородно.

— Лучше предоставьте это нам, — сказал шкипер. — Мы, пожалуй, могли бы сделать это дешевле.

— Нет, я пришлю сегодня вечером, — решительно произнесла вдова. — А что, это его платье?

— Последнее, которое пришлось ему надевать, — с пафосом произнес шкипер, указывая на кучу сложенной одежды. — А вот и сундук его, все так, как он оставил, бедный малый.

Неутешная вдова нагнулась и, приподняв крышку, со слезами покачала головой, рассматривая содержимое сундука. Потом она связала все платье в узел, который засунула себе под мышку, взяла, не переставая рыдать, часы, ножик и несколько мелких денег из сундука, между тем как люди молча жестами спрашивали у покойника, смотревшего на нее через край своей койки, что им делать.

— Вероятно, ему должны сколько-нибудь денег? — осведомилась она, оборачиваясь к шкиперу.

— О, безделицу, несколько шиллингов, — проговорил тот неуверенно.

— Я возьму их, — проговорила она, протягивая руку.

Капитан опустил руку в карман и, в свою очередь, вопросительно взглянул на усопшего; но глаза Джорджа были снова плотно сомкнуты для всего земного, и после минутного колебания, шкипер медленно отсчитал деньги ей на руку.

Она опустила монеты в карман и, окинув неподвижную фигуру на койке еще одним прощальным взглядом, повернулась, чтобы уходить. Процессия снова направилась на палубу, но уже не в прежнем порядке. Повар заботливо держался в арьергарде.

— Если найдутся у него еще какие-нибудь вещи… — сказала она, останавливаясь около борта, чтобы покрепче перехватить под руку узел с платьем.

— Вы их получите, — сказал капитан, который уже составлял в уме план, как устроить похороны Джорджа до ее возвращения.

Очень утешенная, по-видимому, этим обещанием, она дала себя спустить в лодку, которая ждала ее у борта. Возбуждение экипажа брига, следившего за всеми ее движениями с живейшим интересом, перешло пределы всякого приличия, когда они увидели, что она плывет к берегу с целым узлом на коленях.

— Можешь теперь выйти, — сказал шкипер, заметив лицо Джорджа у отверстия люка.

— Уехала она? — тревожно спросил матрос.

Капитан кивнул головой, и дикий вопль восторга вырвался у экипажа брига, когда Джордж вышел на палубу в своем чересчур легком костюме и, прячась за спинами товарищей, осторожно заглянул за борт.

— Где же она? — спросил он.

Шкипер указал ему на лодку.

— Эта? — вскричал Джордж, вздрагивая. — Эта? Да это вовсе не моя жена!

— Не твоя жена? — проговорил шкипер, вытаращив глаза. — Так чья же?

— Какого же чорта я знаю! — закричал Джордж, в своем волнении совершенно забывая всякую дисциплину. — Говорят вам, что это не жена моя!

— Может быть это такая, про которую ты забыл? — подсказал ему шкипер потихоньку.

Джордж взглянул на него и поперхнулся.

— Никогда даже не видал ее прежде! — простонал он. — Разрази меня на этом месте, если я лгу! Зовите ее назад! Остановите ее!

Помощник бросился на корму и начал подтягивать шлюпку, но Джордж вдруг схватил его за руку.

— Нет, — сказал он с горечью, — пусть ее! Она, кажется, знает слишком много для меня. Кто-то такой поговорил с ней!

Та же мысль тревожила и шкипера, и он пытливо озирался вокруг себя, ища объяснения на чьем-нибудь лице. Ему показалось, что он нашел его, когда встретился глазами с помощником капитана брига, и он остановился в нерешительности; между тем лодка достигла пристани; женщина, выпрыгнув на берег, помахала торжественно своим узлом по направлению к шхуне и исчезла.

Two Of A Trade (1898)

Расправа

Человек медленно взошел на каменный мост и, подняв взор от темной реки, безмолвно струившейся под мостом, с чувством удовольствия взглянул на другую сторону, где мелькали огоньки города. Он оправился и пошел быстрее, несмотря на то, что шел давно и издалека. Его чулки, давно не штопанные, были все в дырах, камзол и короткие штаны сильно поношены и грязны, но сам он был крепок, хотя безобразен. Когда он дошел до моста, то приободрился, выпрямился и уже уверенной походкой направился к ряду трактиров и гостиниц, выходивших на набережную.

Он прошел прямо к "Золотому ключу", вывеской которого служил огромный позолоченный ключ, качавшийся на пруте. Эта гостиница считалась лучшей в Риверстоне и посещалась окрестными помещиками и зажиточными обывателями. Незнакомец оправил свой камзол, вздохнул с облегчением, смело вошел в двери и прошел в общую комнату гостиницы.

Комната оказалась пустой; в камине огонь разливал свет и теплоту. Посетитель опустился в кресло и протянул свои ноги на каменную решетку. В это время слуга, увидевший его приход, вошел в комнату и с выжидательным видом остановился в дверях.

— Бренди и воды! — приказал незнакомец, — горячей!

— Эта комната, — заявил слуга, — предназначена только для господ, останавливающихся в гостинице.

Незнакомец снял ноги с решетки камина, медленно встал и подошел к нему вплотную. Он был тонкий, небольшого роста, но в его манерах было столько решительности и в глазах что-то такое страшное, что слуга, несмотря на его костюм, инстинктивно попятился от него.

— Бренди и горячей воды! — хрипло повторил незнакомец, — и побольше того и другого! Понял? — и он медленно возвратился к своему месту. — Постой! — остановил он слугу. — Как зовут хозяина этой гостиницы?

— Моллер, — угрюмо ответил слуга.

— Пошли его ко мне! — сказал незнакомец, опустившись в кресло, и и слушай, милый, будь повежливей, чтобы не нажить себе худа!

Он ударил в полено ногою и стал пристально смотреть на сноп искр, который поднялся над ним и кружась устремился вверх в трубу. Тем временем в комнату вошел сам хозяин в сопровождений слуги.

— Что вам угодно от меня? — спросил его хозяин глухим голосом.

Незнакомец быстро обернул к нему свое маленькое, сморщенное, желтое лицо, дружески улыбнулся и спокойно произнес:

— Вышли вон эту каналью!

Хозяин вздрогнул при звуке его голоса. Он отослал слугу и, прикрыв за ним двери, стал молча ждать, что скажет ему внезапный гость.

— Вы не ожидали меня видеть, Роджерс? — сказал тот с усмешкой.

— Мое имя Моллер, — холодно возразил хозяин, — что вам угодно?

— А, Моллер! — насмешливо повторил незнакомец, — виноват, в таком случае я сделался жертвою ошибки, я принял вас за своего старого товарища по кораблю, капитана Роджерса. Это — глупейшая ошибка с моей стороны, так как нет сомнения, что Роджерс уже давно повешен. Скажите мне, вы никогда не имели брата по имени Роджерс?

— Я повторяю снова: что вам надо? — проговорил хозяин, приближаясь к нему.

Незнакомец сделал гримасу.

— Ваши дела очень поправились, как я вижу, — сказал он, — а я нуждаюсь в одежде, в пище и в постели; наконец мой кошелек совершенно пуст.

— Вы сделаете лучше, если уедете отсюда, — ответил Моллер, — и забудете о своих желаниях, потому что здесь вы ничего не найдете.

— Как?! — воскликнул незнакомец вскакивая, — ну, ну! вспоминаю теперь, что здесь предлагали сто гиней за голову старого моего приятеля Роджерса назад тому пятнадцать лет. Послушаю, что говорят теперь об этом.

— А если я дам вам сотню гиней, будете ли вы удовлетворены? — спросил вдруг хозяин гостиницы, делая неимоверное над собой усилие.

— Что за человек! — с притворным изумлением воскликнул незнакомец, — читает в моей душе, как в книге!

Он опустился снова в кресло и, быстро вынув пистолет из кармана, направил его в огромную фигуру хозяина.

— Держитесь на расстоянии, мой дорогой, — сказал он спокойным, тихим голосом.

Хозяин, ничуть не смутившись, спокойно отошел и, позвонив слугу, велел ему принести воды и бренди. Затем, когда слуга исполнил приказание, незнакомец сел у стола и стал мешать воду с бренди, храня глубокое молчание, пока слуга не вышел из комнаты.

Тогда он поднял свой стакан.

— Капитан Роджерс — мой старый друг, — с чувством сказал он, — и всегда может положиться на меня.

— Из какой тюрьмы вы вышили? — грубо спросил его Моллер.

— Не могу сказать, душа моя, — насмешливо ответил незнакомец, — я перебывал во стольких, надеясь встретить капитана Роджерса, что почти забыл последнюю. Но теперь я прямо из Лондона. Я проехал двести восемьдесят с чем-то миль, чтобы иметь удовольствие посмотреть на вашу могучую фигуру, и теперь, найдя вас, решил остаться здесь. Дайте же мне пока несколько денег!

Хозяин без слов вынул из кармана несколько золотых и серебряных монет, положил их на стол и придвинул к нему.

— Пока довольно, — сказал проходимец, опуская их в свой карман, — но потом половину всего! — слышите? — половину! Я останусь здесь и буду следить за этим.

Он откинулся к спинке стула и предусмотрительно придвинул к себе пистолет.

— Найти спокойное пристанище после стольких тяжелых путешествий, — продолжал он, — это мило, это очень мило. Пока Никс Гонн жив, вы никогда не будете нуждаться в компании. Хозяин! А не забыл ты того датскаго брига и судьбы своих боевых товарищей?

— Я все это забыл, — ответил тот, пристально смотря ему в лицо, — уже пятнадцать лет я веду честную и трудовую жизнь. Молю Бога ради собственной вашей души, чтобы черт опять не вернулся в меня.

— Пятнадцать лет… изрядное время, — насмешливо проговорил Гонн, — можно и деньгу скопить, и кровь отмыть. В течение этого времени вы отлично устроились. Господи помилуй, что это за девушка?

Он приподнялся и отвесил любезный поклон девушке лет семнадцати, которая, после минутного колебания в дверях, вошла в комнату и подошла к хозяину.

— Я занят, моя дорогая, — нежно сказал он ей.

— Наши дела окончены, — произнес Гонн, отвешивая вторичный поклон. — Это — ваша дочь, Родж… Моллер?

— Падчерица.

Гонн, приложив руку, на которой недоставало двух пальцев, к груди, снова поклонился.

— Один из старых друзей вашего отца, — представился он, — впавший теперь в бедность. Ваш добрый отчим предложил мне на время свое радушное гостеприимство.

Она взглянула на отца, поняла его безмолвный взгляд и с легким поклоном покинула комнату.

— Вы решили остаться здесь? — спросил Моллер после некоторого молчания.

— Да! И почему мне не остаться? — ответил Гонн, смотря по направлению двери.

Хозяин встал, не говоря ни слова, и вышел из комнаты.

— Хозяин! — закричал Гонн, хлопнув по столу искалеченной рукою.

Тот приостановился и обернулся.

— Пошлите мне что нибудь поужинать, — крикнул Гонн, — да побольше… И приготовьте мне комнату.

Хозяин молча вышел, притворив за собою дверь. Спустя несколько минут, в комнату вошел слуга Георг, неся питье, еду и прибор.

Гонн, проклиная и браня его за медлительность и неповоротливость, придвинул к столу стул и стал жадно есть. Отужинав он позвонил слугу и велел ему подать свечу и указать комнату для ночлега.

Войдя в приготовленную комнату, он разразился всяческими проклятиями, браня и хуля ее. Затем, заперев дверь и загородив ее тяжелым стулом, он положил возле себя пистолет, лег в постель и быстро заснул.

* * *

Несмотря на утомление, Гонн уже рано утром был на ногах и сошел вниз. Он пошел по коридору, толкаясь в двери, пока не увидел маленькой гостиной, где за столом завтракал Моллер со своей падчерицей.

Гонн с наглой развязностью дружеским тоном поздоровался с ним и сел к столу. Хозяин не произнес ни одного слова.

— Мне этой ночью показалась очень нежной постель, — заметил Гонн, чтобы нарушить молчание.

— Я надеюсь, вы спали хорошо? — спросила из вежливости девушка.

— Как младенец, — ответил Гонн, широко улыбаясь, — с невинной совестью.

— Хозяин молча кивнул и стал пить кофе. Разговор окончился. Гонн сделал гримасу и также молча последовал примеру хозяина, бросая любезные и горячие взгляды на девушку, сидевшую напротив.

— Какая аппетитная девочка, — сказал он, когда она вышла из комнаты, — и у нее нет матери?

— Нет, — сухо ответил хозяин.

Гонн вздохнул и покачал головой.

— Сирота, — пробормотал он, — и так очаровательна, и такой опекун! Ох, если бы она узнала! Но ничего, мы найдем ей хорошего мужа, — окончил он поощрительно; при этом его взгляд опустился, и он увидел свои дырявые чулки и старые башмаки. — Черт возьми! Надо одеться приличнее! — воскликнул он, опуская руку в карман, и вышел из комнаты.

Хозяин с невозмутимым лицом проводил его взглядом, поднялся, с опущенной головой прошел к своей конторке и погрузился в счетную книгу.

К этому занятию Гонн, вернувшись спустя час переодетым с ног до головы, попросил присоединить и его. Моллер сначала колебался, но затем согласился. Гонн пришел в дикий восторг, увидев деньги, тотчас опустил горсть золотых монет в карман своего нового камзола, после чего, развалившись в кресле, позвал слугу и приказал подать себе виски.

* * *

Менее чем в месяц этот проходимец стал хозяином гостиницы "Золотюй ключ". Сопротивления со стороны действительного хозяина с каждым разом становились все более и более слабыми, так как при малейшей попытке он тотчас слышал темные намеки на свое прошлое, наглую угрозу об открытии и, думая не о себе, а о своей падчерице, его единственной привязанности в жизни, не мог не опасаться доноса со стороны этого негодяя. Его здоровье, казалось, начало, разрушаться, и его падчерица Дженни приходила в ужас, видя, как изменялось положение всех дел с появлением этого неизвестного ей человека.

В своей наглости Гонн не знал пределов. Служанки трепетали, слушая его слишком развязные речи, видя его отвратительную улыбку или наглые взгляды. Слуги возмущались его грубым обращением.

Дела "Золотого ключа" становились все хуже и хуже. Гонн совершенно овладел всем. Моллеру приходилось постоянно выслушивать жалобы на него. Здоровье крепкого Моллера было разбито, он ко всему относился с полным равнодушием. Гонн разогнал старых слуг, нанял новых — бесчестных, наглых женщин и грубых мужчин. Старые посетители оставили гостиницу "Золотой ключ", ее репутация упала, и комнаты стояли пустыми. Служанки совершенно не слушали приказаний Дженни, и слуги позволяли себе говорит с нею фамильярным тоном.

В самый разгар этого бесчинства хозяин, с которым уже три раза делалось дурно, вдруг свалился сразу.

Дженни, спасаясь под его покровительство от грубого ухаживания Гонна, нашла его лежащим без чувств на груде хлама позади двери в его маленькую контору и подняла громкий крик, зовя людей на помощь. Небольшая кучка слуг столпилась и безучастно смотрела на распростертое тело хозяина; одна из служанок стала смеяться.

Гонн протиснулся вперед, ткнул безжизненное тело ногою и, произнося проклятие, велел его тащить наверх по лестнице.

Пока не явился позванный лекарь, Дженни стояла на коленях подле кровати, держа безжизненную руку отчима в своих руках, как единственную защиту против наглого Гонна. Но последний смирился. Кончина хозяина совершенно не входила в его расчеты.

Лекарь оказался бывшим цирюльником, но, благодаря его энергическим усилиям, Моллер после долгого обморока пришел наконец в себя.

Дженни тотчас заняла комнатку рядом с больным.

К концу дня явилась сиделка в виде пожилой, высокой дамы, спартанское обращение которой со своими пациентами помогло многим раньше времени отправиться в тот дальний путь, из которого не возвращаются. Ее приемы состояли прежде всего в энергичном взбивании подушек под головой больного, после чего она встряхивала и самого больного и давала ему порцию лекарства, причем каждый раз подкрепляла себя из бутылки, которая всегда была при ней.

* * *

После первого возвращения сознания Моллер видимо стал слабеть. Он часто не мог понять, что ему говорят, и его всегда охватывал страх при виде улыбавшегося Гонна. Сила видимо покинула его, так что нужна была помощь, чтобы повернуть его в постели, и его мускулистые руки бессильно падали на одеяло.

Дженни, побледневшая от печали и страха, берегла его со всей нежностью. Сила ее отчима была сказкой всего города, и многие из кутящих горожан испытали на себе силу его рук. Все увеличивающийся беспорядок в доме приводил ее в смущение, а наглая любезность и приставания Гонна пугали ее больше всего остального. Она теперь стала и есть в комнате больного и почти не покидала его.

Сам Гонн начал сильно тревожиться. Если Моллер умрет, то ему придется остаться таким же нищим, каким он был раньше. Он решил немедленно расспросить и лекаря, и сиделку, чтобы узнать правду о больном.

Из ответа лекаря он ничего не понял; а сиделка ответила только:

— Четыре дня я хожу за ним, четыре тяжелых дня, и в это время я не заснула ни на минуту!

Тогда Гонн пришел к своему решению. Однажды днем он подстерег момент, когда Дженни оставила комнату больного, и вошел в нее.

Глаза Моллера были открыты и глаз, который был ближе к Гонну, казалось, имел осмысленный взгляд.

— Долго вы будете еще надувать меня, висельник? — прошипел Гонн, — я освобождаю себя от клятвы и хочу донести.

Моллер с огромным усилием повернул к нему большую голову и устремил на него тусклый взгляд.

— Благодарю, — прошептал он, — но ради нее… дай мне… дайте мне очень небольшой срок!

— Понимаю!.. чтобы обрезать свой канат, — усмехнулся Гонн. — Скажите, где ваши деньги? Где твои деньги, каналья?

Моллер закрыл глаза, но вскоре опять медленно открыл их и пытался что-то вспомнить, в то время как Гонн нетерпеливо следил за ним. Когда он заговорил, его слова вылетали неясно и с трудом.

— Пусть наступит ночь, — прошептал он, едва шевеля губами, — дайте мне время… я устрою вашу судьбу… Но сиделка… сторожит.

— Я пригляжу за ней, — ответил Гонн с усмешкой. — Но скажи теперь, что ты хочешь сделать сначала?

— Вы должны… оставить Дженни и… дать ей долю.

— Будь спокоен, дружище! — ответил Гонн поспешно. Моллер сделал усилие и приподнялся в постели, но опрокинулся тотчас назад, услыхав шаги Дженни по лестнице.

Гонн с яростью свирепо взглянул на него, но в это время в дверях появилась девушка, и он тотчас изменил лицо, приветствуя ее своей улыбкой. Дженни побледнела, задрожала и упала на колена подле кровати отца. Она взяла его руку и положила ее себе на голову. Моллер застонал.

* * *

Около часа ночи Никс Гонн, сбросив башмаки, крадучись вылез из своей комнаты и пробрался на площадку лестницы.

Слабый свет падал из полуоткрытой двери комнаты больного, все кругом было погружено в темноту. Гонн двинулся вперед и заглянул в дверь.

Сиделка сидела в кресле пред горящим камином. Она спала сидя, и ее голова бессильно свесилась на грудь. Стакан и бутылка стояли на маленьком столе подле кресла, одинокая свеча разливала слабый свет.

Гонн вступил в комнату, тихо подошел к постели больного и грубо толкнул его.

Моллер раскрыл глаза и тупо, безжизненно взглянул.

— Просыпайся, висельник! — проговорил Гонн, толкая его.

Моллер забормотал что-то невнятное, потом словно очнулся и его взор стал яснее.

— Сиделка… — прошептал он.

— Она достаточно осовела, — ответил Гонн, — я уже посмотрел.

Он нарочно прошел к креслу, встал пред спящей сиделкой и заглянул ей в лицо. Она что-то пробурчала, и ее голова перекачнулась на плечо.

— Умерла? — спросил Моллер замирающим от страха шепотом.

— Пьяна, — ответил грубо Гонн. — Теперь говори и будь короче!

Глаза Моллера опять стали блуждать.

— А люди? — прошептал он, — слуги?

— Тоже мертвецки пьяны и спят, — сказал Гонн, начиная сердиться от нетерпения. — Их не скоро добудишься. Ну, говори же, будь ты проклят!

— Я должен иметь уверенность… за Дженни… — сказал Моллер.

Гонн в ярости протянул к нему сжатые в кулаки руки.

— Мои деньги… спрятаны… — заговорил Моллер, — но обещай мне, дай клятву… что Дженни…

— Да, да, — прохрипел в ярости Гонн, — сколько раз еще повторять? Я сделаю ее счастливой, и она должна будет благодарить меня за то, что я сделал ей; говори же, будь ты проклят! Где спрятаны деньги?

Он наклонился, но Моллер, ослабев от усилий, закрыл глаза и отвернул голову.

— Где спрятаны, раздери тебя черти! — повторил Гонн сквозь стиснутые зубы.

Моллер полуоткрыл глаза и с усилием зашептал. Гонн с проклятием заставил его повторить и прислонил свое ухо почти к его губам, но в то же мгновение его рот был захвачен, и на его шею легла рука самого сильного человека в Риверстоне. Словно железными клещами, эта рука сдавила его, приподняла и положила поперек постели.

— Ты, подлая собака! — услышал он свистящий голос у своего уха, — ты узнал правду. Я — капитан Роджерс, и теперь можешь назвать и выдать меня, если пожелаешь. Кричи об этом, чертово отродье! Кричи громче!

Роджерс поднялся на постели, встал и легко опрокинул негодяя на спину. Глаза Гонна вылезли из орбит, лицо потемнело, тело конвульсивно вздрагивало.

— Я знал, что ты — мерзавец, Гонн, — заговорил Роджерс, то ослабляя, то стискивая его горло, — но оказалось — ты хуже собаки. Когда ты вздумал стращать меня, я решил убить тебя сразу… Но, когда ты стал преследовать мою падчерицу, я захотел, чтобы ты имел десять жизней, дабы я мог отнять их одну за другой. Получай счетом!

Он взглянул через плечо на безмолвную фигуру сиделки и стал сжимать свои могучие руки.

Гонн стал корчиться.

— Жаль мне тебя, добрый Гонн, — тихо проговорил Роджер. — Завтра утром тебя найдут в комнате задушенным, и если эта смерть принесет моему дому некоторую перемену, то тем лучше дело. Когда я выздоровлю, все пойдет по-иному. Я уже чувствую себя несколько сильнее, ты замечаешь это, Гонн?.. и через месяц совсем оправлюсь.

Роджерс отвернул свое лицо, принял свои руки и несколько мгновений прислушивался к тишине. Затем он легко поднял мертвого Гонна, положил его себе на плечо, тихо и осторожно перенес его в его комнату и положил на пол. Затем он так же тихо и осторожно взял его башмаки и надел на его ноги, после чего вывернул ему карманы и рассыпал по полу деньги.

Тогда, спустившись вниз по лестнице, он открыл заднюю дверь. Дворовая собака залилась лаем, и Роджерс вернулся назад в свою комнату и лег в постель.

Сиделка все еще спала пред потухающим камином.

На рассвете она проснулась, вздрагивая от холода, и так как всегда очень заботилась о своей репутации, то развела огонь в камине, отмерила дозу лекарства, которую должна была дать больному, и выплеснула ее в огонь. На все эти приготовления, чтобы установить алиби, капитан Роджерс смотрел полуоткрытыми глазами, а затем повернул свое улыбающееся лицо к стене и стал ждать, когда в доме поднимется тревога.

Captain Rogers (1901)

Двойное предложение

Майор Брилл, отставной офицер служивший ранее в Фенширских волонтерах, стоя перед небольшим зеркалом вешалки для шляп, твердой и опытной рукой слегка сдвинул свой новенький цилиндр вправо. Затем, взяв трость и пару новых перчаток, он вышел на дорогу военным, слегка поскрипывающим шагом. Стояла ранняя осень, день был замечательный и мягкий английский пейзаж выглядел великолепно. Вокруг не было ничего внушающего тревогу, если не считать опасными коров пасшихся на холме на расстоянии мили от его дома. Однако, вопреки этому очевидному факту, перед тем как двинуться дальше, майор остановился у своей калитки, и его лицо приняло выражение величайшей отваги и решимости. Дети играли у дверей своих домов,  но дорога была пустынной, пыльной и такой раскаленной, что майор, пренебрегая тем, что не в состоянии был снова надеть цилиндр прежним образом, остановился в тени дерева, чтобы снять этот головной убор и вытереть вспотевший лоб.

Он не спеша пошел дальше, обогнав, несмотря на свою небольшую скорость, другого человека, который шел еще медленнее в тени живой изгороди.

— Отличный день, Хэлибэт, — произнес он весело. — Отличный день.

— Великолепный, — ответил тот, не пытаясь впрочем, идти в ногу.

— Земля хочет дождя, — крикнул майор через плечо.

Хэлибэт согласился и, медленно двигаясь вперед, пытался сообразить, что это за безвкусное цветное пятно только что мелькнуло перед его глазами.

В конце концов, он понял, что это, вероятно, был галстук майора и сразу же ускорил шаг, однако отставной военный также пошел быстрее.

— Эй, Брилл! — крикнул Хэлибэт. — Одну секунду.

Майор остановился и подождал своего приятеля. Хэлибэт с беспокойством посмотрел на его вызывающе великолепный галстук, но ничего не сказал.

— Ну? — произнес майор, несколько резко.

— О… я хотел спросить вас, Брилл… Черт побери! Я забыл, что я намеревался сказать. Смею надеяться, что я скоро вспомню. Вы не торопитесь?

— Нет, тороплюсь, — сказал Брилл. — Дело в том, что… скажите, Хэлибэт, мой цилиндр сидит прямо?

Когда Хэлибэт уверил его, что цилиндр сидит прямо, майор остановился и, взявшись обоими руками за поля, снова наклонил цилиндр на правую сторону.

— Вы начали что-то говорить… — произнес Хэлибэт, смотря на этот маневр со скрытым неодобрением.

— Да, — задумчиво пробормотал майор, — я начал говорить… Так вот, Хэлибэт, я могу рассказать вам все как старому приятелю, хотя это глубокая тайна. Она заставляет меня сегодня особенно тщательно следить за своим костюмом. Женщины обращают внимание на такие вещи. Я не думаю, что вы, старый убежденный холостяк поймете меня, но я на пути к разрешению крайне важного вопроса.

— Черт вас побери, — сказал Хэлибэт смущенно.

— Сэр! — воскликнул удивленный майор.

— He миссис ли это Риддт? — произнес Хэлибэт.

— Да, сэр, — ответил майор сухо. — А почему нет?

— Потому, что и я иду к ней с той же целью, — сказал "убежденный холостяк", пытаясь сохранить спокойствие.

Майор посмотрел на него и только сейчас заметил необычную аккуратность и франтовство костюма своего приятеля. Его воротник был выше, чем обычно; в галстуке, сшитом из самого белого и тончайшего шелка, блестела булавка, которую он до сих пор ни разу не видел. Со странным замиранием сердца, майор, впервые за все время их знакомства, увидел на нем штиблеты.

— Это замечательно, — произнес он коротко. — Ну, до свидания, Хэлибэт, мне нужно идти.

— Прощайте, — ответил тот.

Майор ускорил шаг и снова оказался впереди. Придерживаясь тени живой изгороди, он, скрипя зубами, шел как только мог быстро, в то время, как штатский, на другой стороне улицы, медленно, но верно нагонял его.

Это становилось любопытным. Слабость майора заключалось в его манере держаться прямо и в коротком военном шаге; Хэлибэт же, простое дитя города, наклонился вперед, размахивая руками и делая огромные шаги. У бокового переулка они столкнулись с тремя мальчишками, которые, побежали за ними мелкой рысцой и, судя по их замечаниям, считали себя привилегированными зрителями состязания. Майор, не будучи в силах выдерживать этот темп дальше, случайно задел тростью переднего мальчишку и тихо заявил о том, что останавливается.

— Ну? — произнес Хэлибэт, тоже остановившись. У него был вызывающий, если не сказать надменный вид, так что майору пришлось приложить усилие, чтобы говорить спокойно.

— Это забавно, — произнес он, пробуя улыбнуться. — Мы не можем войти к ней вдвоем и сделать предложение дуэтом. Один из нас должен пойти сегодня, а другой завтра.

— Конечно, — сказал Хэлибэт. — Это, отличный план.

— Иначе получится как-то по-детски, — произнес майор, с небрежным смехом, — входят двое молодцов — потные и усталые — и делают даме предложение.

— Нелепо, — согласился Хэлибэт, и мужчины внимательно посмотрели друг на друга.

— Так что, если меня постигнет неудача, старый друг, — сказал майор, как можно более естественным и непринужденным тоном, — я приду прямо к вам и дам вам знать, для того, чтобы не держать вас в неведении.

— Вы очень добры, — произнес Хэлибэт, с заметным волнением, — но я полагаю, что сегодня должен пойти я — у меня есть веские основания предполагать, что завтра у меня будет один из моих желчных приступов.

— Ха! Фантазия, мой милейший, — ответил добродушно майор, — я никогда не видел вас таким цветущим.

— Это один из главных признаков, — ответил Хэлибэт, покачав головой. — Боюсь, что мне придется идти сегодня.

— Я, право, не могу отказаться от своего права из-за вашего желчного приступа, — произнес запальчиво майор.

— Вашего права? — воскликнул Хэлибэт с пылом.

— Своего права! — повторил тот. — Я бы пришел туда раньше вас, если бы вы не остановили меня в первый раз.

— Но я отправился первым, — сказал Хэлибэт.

— Докажите! — воскликнул горячо майор.

Хэлибэт пожал плечами.

— Я, конечно, не уступлю, — произнес он спокойно. — Это дело, от которого зависит все мое будущее. Не говоря уж о неудобстве, выглядит очень странным, что вы, Брилл, выбрали для этой цели тот же день, что и я — очень странно.

— Это простой случай, — торжественно заявил майор, — дело в том, что я едва не отправился к ней вчера. Это одно дает мне, я полагаю, некоторое преимущество.

— Именно так, — сказать Хэлибэт медленно, — это великолепно подтверждает ваше право.

Майор посмотрел на него увлажнившимися глазами. Это было великодушно и благородно, его мнение о приятеле сильно улучшилось.

— А теперь, после того, как вы были со мной так откровенны, — произнес Хэлибэт, — будет честно, если вы узнаете, что я отправился с таким-же намерением три дня тому назад и не нашел ее дома. Так что если сравнивать наши права, то, я полагаю, что мое идет в первую голову.

— Ну, это как посмотреть, — сказал майор, сразу почувствовавший к собеседнику отвращение, — право, это выглядит так, как будто мы нуждаемся в арбитре. Отлично, тогда, я полагаю, нам придется нанести визит одновременно; но я приму меры, чтобы не дать вам благоприятного случая, Хэлибэт, так что не питайте никаких иллюзий в этом отношении. Я думаю, даже у вас не хватит смелости сделать предложение в присутствии третьего лица, но если вы решитесь на это, то даю вам слово, что тоже не буду молчать.

— Это будет неприлично, — сказал Хэлибэт. — Нам обоим лучше отправиться домой и оставить это для другого дня.

— Когда же вы, в таком случае, предполагаете пойти? — спросил майор.

— Право, я не решил, — ответил тот.

Майор пожал плечами.

— Это не пройдет, Хэлибэт, — сказал он угрюмо, — это не пройдет. Я слишком опытный солдат, чтобы попасться в такую ловушку.

Повисла длинная пауза. Майор снова вытер лоб.

— Я придумал, — сказал он, наконец.

Хэлибэт посмотрел на него с интересом.

— Мы должны разыграть очередь, — сказал майор твердо. — Наши шансы примерно равны.

— Шахматы? — выдохнул Хэлибэт, вложив в это слово целую гамму чувств.

— Шахматы, — повторил майор.

— Едва ли это вежливо, — возразил Хэлибэт. — Что, вы думаете, сделает молодая дама, если узнает об этом?

— Посмеется, — убежденно ответил майор.

— Полагаю, что да, — согласился Хэлибэт, и лицо его прояснилось. — Полагаю, что да.

— Значит, вы согласны?

— Только при одном условии.

— Условии? — озадаченно повторил майор.

— Одна партия, — произнес Хэлибэт, говоря очень медленно и отчетливо, — и если выигравший получит отказ, то проигравший не должен делать предложения до тех пор, пока выигравший не даст ему разрешения.

— На кой это черт? — спросил с подозрением майор.

— Предположим, что выигрываю я, — ответил Хэлибэт, с неприятной развязностью, — а вдруг начнется один из моих желчных приступов, и каково будет мое положение? Ведь, мне, быть может, придется остановиться на середине и отправиться домой. Человек не может делать предложение, когда все в комнате идет кругом.

— Я не думаю, чтобы для вас, брак был подходящим занятием, Хэлибэт, — заметил майор очень серьезно и учтиво.

— Благодарю вас, — произнес Хэлибэт сухо.

— Хорошо, — сказал майор, — я принимаю условия. Пойдем прямо ко мне и покончим с этим. Если мы не будет медлить, то выигравший, в конце концов, сможет узнать свою судьбу уже сегодня.

Хэлибэт согласился, и они вместе отправились назад. Лихорадочный азарт игрока блеснул в глазах майора в тот момент, как они придвинули стулья к небольшому старинному шахматному столику и начали расставлять фигуры для битвы. Затем, ему пришла в голову одна идея, и он направился к боковому столику.

— Если вам слегка не по себе, Хэлибэт, — произнес он любезно, — то будет лучше, если вы выпьете немного бренди чтобы войти в колею. Я не хочу пользоваться подобным преимуществом.

— Вы очень добры, — сказал Хэлибэт, в тоже время, созерцая изрядное количество напитка, наливаемое его великодушным противником…

— А теперь к делу, — произнес майор, после того как налил для себя немного содовой из сифона.

— Теперь к делу, — повторил Хэлибэт, вставая и ставя свой стакан на камин.

Майор героически боролся с собой, но предательский виноватый румянец подкрепил ранее беспочвенные подозрения его соперника.

— Помните условия, — произнес Хэлибэт выразительно.

— Вот моя рука, — сказал тот, протягивая руку.

Хэлибэт взял ее и, так как мысли его в этот момент были далеко, сжал руку нежно и почтительно. Майор округлил глаза и кашлянул, это вернуло Хэлибэта к действительности.

Если история этой дуэли будет когда-нибудь написана, то станет очевидно, что она вполне достойна быть причисленной к наиболее знаменитым битвам древних времен. Фигура за фигурой исчезали с доски, и майор пил содовую воду, стакан за стаканом, чтобы охладить свои разгоряченные мозги. После второго стакана, Хэлибэт взял большой пустой бокал и тоже налил себе. Внезапно, в ушах майора раздался звон, и голос, ненавистный, торжествующий голос, произнес:

— Шах и мат!

Затем его взор стал блуждать от коня к офицеру, а от офицера к ладье, в напрасных поисках помощи. Его королю угрожал офицер — офицер, который действовал сообща с пешками в одном углу доски и которого, он готов был в этом поклясться, он побил и снял с поля минут за двадцать до того. Он сказал об этом Хэлибэту.

— Это был другой офицер, — ответил его противник. — Я думал, что вы забыли про этого. Я наблюдал и рассчитывал на это в течение последних тридцати минут.

Его грубое удовлетворение предстало без прикрас. Он наблюдал и надеялся. Победил его, — так майор говорил самому себе, — не в честной игре, а при помощи низкого и достойного сожаления преимущества, выразившегося в простом недосмотре. Чистейшем недосмотре. Он сам признал это.

Хэлибэт со вздохом облегчения поднялся, а майор механически собрал в кучу фигуры и побросал их, одну за другой в ящик.

— Еще много времени, — произнес победитель, посмотрев на часы. — Я отправлюсь сейчас же, но я хотел бы сначала умыться.

Майор поднялся и, в качестве хозяина, первым пошел наверх, в свою комнату, где налил противнику свежей воды. Хэлибэт с удовольствием умылся, тщательно расчесал волосы и бороду и, снова надев пиджак, попросил майора посмотреть, как тот сидит сзади.

Закончив свой туалет, он полюбовался на себя в зеркале, после чего степенно последовал вниз за хозяином дома. В передней он остановился и занялся платяной щеткой и шляпной подушечкой, скромно заметив своему приятелю, метавшему глазами молнии, что он должен использовать все шансы, а затем удалился.

Майор в этот вечер долго не ложился, дожидаясь новостей, но и на следующее утро к завтраку их все не было. Его нетерпение стало почти непереносимым, он возился с котлетой так долго, что кофе успел остыть. Затем схватив свой цилиндр он отправился к Хэлибэту, готовясь услышать самое худшее.

— Ну? — спросил он, пройдя вслед за приятелем в столовую.

— Я был там, — произнес Хэлибэт, указывая ему на стул.

— Могу я поздравить вас?

— Как вам сказать, я не знаю, — был ответ, — быть может, пока еще нет…

— Что вы хотите этим сказать? — произнес майор раздраженно.

— Дело в том, — сказал Хэлибэт, — что она отказала мне, но так мило и деликатно, что я почти не заметил этого. Действительно, в первый момент я едва сообразил, что это отказ.

Майор поднялся и, бросив сочувственный взгляд на своего бедного приятеля, похлопал и погладил его дружески по плечу.

— Она великолепная женщина, — продолжал Хэлибэт.

— Украшение своего пола, — заметил майор.

— Так рассудительна, — пробормотал отвергнутый.

— Хорошие женщины всегда таковы, — произнес майор решительно. — Думаю, что мне не следует беспокоить ее сегодня, Хэлибэт, а?

— Нет, я полагаю, — произнес Хэлибэт выразительно.

— Попробую свое счастье завтра, — сказал майор.

— Прошу прощения… — произнес Хэлибэт.

— А? — спросил майор, пытаясь выглядеть озадаченным.

— Вы забываете условия игры, — ответил Хэлибэт. — Вы должны сначала получить мое разрешение.

— Ну, милейший, — произнес майор, смеясь, — я не намерен оскорблять вас, испрашивая вашего великодушного разрешения в подобном случае. Нет, нет, Хэлибэт, старый дружище, я слишком хорошо вас знаю.

Он говорил искренне, но в его голосе появилась беспокойная нотка.

— Мы должны придерживаться условий, — сказал Хэлибэт медленно, — и я хочу поставить вас в известность, Брилл, что намерен возобновить атаку.

— В таком случае, милостивый государь, — произнес майор, вставая, — вы вынуждаете меня сказать, откладывая в сторону всякую скромность, что, по моему убеждению, миссис Риддл не пожелала иметь с вами ничего общего потому, что она думает, что кто-то другой собирается сделать подобное предложение.

— Я так и подумал, — произнес Хэлибэт просто, — но видите ли, раз вы так загадочно, так необъяснимо для миссис Риддл выбыли из соревнования, то, быть может, если я буду деликатно настойчив, она выберет меня.

Майор вскочил со стула и сверкнул на него глазами.

— Если вы не будете осторожны, старина, — произнес мягко Хэлибэт, — вы лопните.

— Деликатно настойчив, — повторил майор, пристально смотря на него, — деликатно настойчив…

— Вспомните Брюсса и его паука,[11] — улыбнулся Хэлибэт.

— Но вы же не собираетесь делать предложение этой бедной женщине девять раз? — вскричал его раздраженный приятель.

— Полагаю, что в этом не будет необходимости, — был ответ, — но, если это случится, то могу заверить вас, мой дорогой Брилл, что я не собираюсь быть выброшенным за борт благодаря какому-то пауку.

— Но подумайте о ее чувствах! — ахнул майор.

— Я подумал, — ответил тот, — и я убежден, что позже она поблагодарит меня за эту настойчивость. Видите ли, Брилл, вы и я — единственные подходящие здесь для нее люди, а теперь, когда вы находитесь вне этого соперничества, она, безусловно, рано или поздно согласится.

— Но будьте добры сказать, как долго мне придется ждать? — спросил майор, с трудом сдерживая себя.

— Не могу сказать, — ответил Хэлибэт, — но я полагаю, что вам вообще не имеет смысла ждать. Если я увижу, что миссис Риддл ждет вас, то я намекну ей о безнадежности этого.

— Вы настоящий Мефистофель, милостивый государь! — крикнул разъяренный майор.

Хэлибэт поклонился.

— Стратегия, мой дорогой Брилл, — произнес он, улыбаясь, — стратегия. Зачем вам теперь напрасно тратить свое время? Почему не сделать счастливой какую-нибудь другую женщину? Почему вам не попробовать поухаживать за ее подругой мисс Филпоттс? Я уверен, что любое небольшое содействие…

Вид майора был так страшен, что фраза осталась незаконченной, а мгновение спустя говоривший остался один, наблюдая за своим разгневанным приятелем, который в бешенстве шел по дорожке, сбивая тростью цветы герани на своем пути.

* * *

Хэлибэт не видел его в течение нескольких последующих недель, так как майор предпочитал лелеять негодование и обиду в тиши своего дома. Майор также воздерживался от встреч с вдовой, здраво опасаясь того влияния, которое могло оказать созерцание прелестной женщины на данное им слово. В конце концов, он случайно встретился с ней. Миссис Риддл холодно поклонилась и прошла бы мимо, но майор успел уже остановиться, и принялся делать нелепые и неуместные замечания по поводу погоды.

— Это по сезону, — сказала она просто.

Майор согласился с ней, с большим усилием овладев собой.

— Я только что собирался повернуть обратно, — соврал он, — могу я пойти вместе с вами?

— Я иду недалеко, — ответила она.

С мужеством солдата, майор счел это за дозволение. С женской точностью миссис Риддл прошла около пятидесяти ярдов, затем, остановилась.

— Я сказала вам, что иду недалеко, — произнесла она быстро, протянув ему руку. — До свидания!

— Я хотел спросить вас кое о чем, — сказал майор, поворачивая вместе с ней. — He могу припомнить, о чем именно.

Они шли очень медленно, сердце майора учащенно билось, в то время как он доказывал себе, что холодность молодой дамы явилась результатом его долгого, похожего на пренебрежение отсутствия в течение нескольких прошедших недель. Его гнев против Хэлибэта еще больше усилился, когда он увидел то ужасное положение, в котором оказался благодаря этому "стратегу". Затем, майор неожиданно пришел к решению. Так как условия сохранить тайну не было, он, сначала переведя разговор на игры на свежем воздухе, рассказал удивленной миссис Риддл все подробности злополучной игры. Миссис Риддл сказала, что она никогда не простит их: это было самой дикой вещью, о которой она когда-либо слышала. Она спросила запальчиво, не предстоит ли ей потратить весь остаток своей жизни на отказы мистеру Хэлибэту.

— Как велики ваши обычные ставки в игре? — спросила она с оттенком презрения.

— Шесть пенсов партия, — ответил майор просто.

Углы рта миссис Риддл дрогнули, и ее прекрасные глаза начали наполняться влагой, затем она отвернулась и расхохоталась.

— Это было крайне глупо с нашей стороны, я признаю, — произнес майор горестно, — и совершенно неправильно. Я бы не рассказал вам, только без этого я не мог бы объяснить своего явного пренебрежения к вам.

— Явного пренебрежения? — повторила с гневом вдова.

— Я неверно выразился, отнесите это на счет виноватой совести, — спохватился майор, — мне кажется, что прошли годы с тех пор, как я видел вас в последний раз.

— Не забывайте условий, майор Брилл, — произнесла миссис Риддл строго.

— Я не нарушу их, — серьезно ответил майор.

Миссис Риддл вздернула свою головку и лукаво посмотрела на него.

— Я, в самом деле, очень сердита на вас… — сказала она сурово. Майор снова извинился. — …За проигрыш, — добавила молодая дама, смотря прямо перед собой.

Майор Брилл затаил дыхание, а его колени задрожали. Он сделал робкую попытку взять ее руку, но, вспомнив свое положение, глубоко вздохнул и стал смотреть прямо перед собой. Они пошли молча.

— Я думаю, — произнесла, наконец, его спутница, — что если вы захотите, то сможете выиграть в криббедж[12] то, что проиграли в шахматы. To есть, конечно, если вам этого действительно хочется.

— Он не будет играть, — сказал майор, покачав головой.

— Нет, но я буду, — произнесла миссис Риддл, с улыбкой. — Мне кажется, что у меня есть план.

Она очаровательно покраснела, а затем, словно испугавшись своей смелости, понизила голос почти до шепота. Майор поднял опущенную голову и смотрел на нее преисполненный молчаливого восхищения и объятый безграничным восторгом.

— Приходите завтра после полудня, — сказала миссис Риддл, останавливаясь в конце дороги. — Мистер Хэлибэт тоже придет, и все произойдет на его глазах.

* * *

В ожидании условленного часа майор сидел дома, усердно репетируя свою роль, поэтому, на следующий день, он встретил настойчивый и несколько удивленный взгляд Хэлибэта с совершенно невинным видом. Стоял ясный день, они сидели в комнатах, и миссис Риддл, после красочного описания партии в криббедж с мисс Филпоттс накануне вечером, достала карты и предложила Хэлибэту сыграть партию.

Они сыграли две партии, обе из которых дипломатичный Хэлибэт проиграл; затем, миссис Риддл, отказавшись от него, как от неспособного к игре, посидела немного, барабаня пальчиками по столу и, наконец, бросила вызов майору. Она легко проиграла первую партию и скверно начала вторую. В конце концов, быстро заглянув в новую сдачу, она стремительно бросила карты на стол, лицом вниз.

— Хотели бы вы мою руку,[13] майор Брилл? — спросила она, покраснев.

— Больше всего на свете! — пылко воскликнул майор.

Хэлибэт вздрогнул, a мисс Филпоттс едва не укололась своим тамбурным крючком для вышивания[14]. Единственным спокойным человеком в комнате осталась миссис Риддл, так что окружающим стало ясно, что она не поняла всю двусмысленность своего вопроса, и ответ своего противника.

— В таком случае, она ваша, — произнесла она ясно и звонко.

Прежде, чем мисс Филпоттс успела отложить свое вышивание, прежде чем мистер Хэлибэт успел вмешаться, майор схватил маленькую белую ручку миссис Риддл и галантно поднес ее к своим губам. Миссис Риддл, с легким вскриком, который показался настоящим откровением майору, отдернула свою руку.

— Я имела в виду свою карточную сдачу, — произнесла она, задыхаясь.

— Право, Брилл, право, — вмешался Хэлибэт, поспешно выступая вперед.

— О! — произнес смущенный майор, — вы, о картах!

— Конечно, именно это я имела в виду, — сказала миссис Риддл, со смехом приходя в себя. — У меня не было мысли… тем не менее — если вы предпочитаете…

Майор опять взял ее руку, a мисс Филпоттс показала мистеру Хэлибэту пример, которому он не последовал — задумчиво уставилась в окно. В конце концов, она собрала свою работу и покинула комнату. Миссис Риддл улыбнулась мистеру Хэлибэту и кивнула головой в сторону майора.

— He кажется ли вам, что майор Брилл немного поспешил со своими выводами? — спросила она мягко.

— Я скажу майору Бриллу что я думаю о нем, когда останусь с ним с глазу на глаз, — произнес оскорбленный джентльмен угрюмо.

A Mixed Proposal (1902)

Адмирал Петерс

Мистер Джордж Буртон, моряк в отставке с пенсией, сидел у двери своей квартиры, благодушно и безмятежно любуясь морем. Лето только что начиналось, и воздух был густо напоен ароматом многочисленных цветов; трубка м. Буртона была пуста и остыла, а кисет его с табаком остался в доме. Удостоверившись в этом, он тихонько покачал головой и, уступая убаюкивающему влиянию глубокой тишины и спокойствия всего его окружающего, отложил в сторону бесполезную трубку и задремал.

Разбудил его полчаса спустя звук шагов. Высокий, крепко сложенный мужчина подходил к нему по дороге из города, и м. Буртон, сонно поглядывая на него, старался припомнить, где он видал его прежде. Но даже когда незнакомец остановился над ним, глядя на него с улыбкой, память упорно отказывалась сослужить ему службу, и он сидел, выпучив глаза на красивое бритое лицо с маленькой бахромой седеющих бакенбард, в ожидании разъяснения.

— Джордж, дружище! — сказал незнакомец, хлопнув его изо всей силы по плечу. — Как поживаешь?

— Чор… то-есть, Бог мой, — сказал м. Буртон поправившись. — Неужели это Джо Стайль? А я и не узнал тебя без твоей бороды!

— Да, это я, — отвечал новоприбывший. — Я совершенно случайно узнал, где ты живешь, Джордж; я было предложил старому Дингелю повесить мою койку рядом с его на недельку или на две, а он сказал мне про тебя. Славное, спокойное местечко ваш Сикомб. А тебе посчастливилось получить пенсию, Джордж?

— Я заслужил ее, — резко сказал м. Буртон, которому послышалось что-то двусмысленное в замечании приятеля.

— Конечно, заслужил, — возразил м. Стайль. — Заслужил и я, да не получил. Ну, ну, плохое то сердце, которое ничему не радуется. А как насчет той выпивки, о которой ты прежде говаривал, Джордж?

— Тепер я почти совсем не пью, — отвечал хозяин дома.

— Я думал о себе, — сказал м. Стайль. — Терпеть не могу этой дряни, но доктор говорит что она мне необходима. Ты ведь знаешь, что такое эти доктора, Джордж?

М. Буртон не удостоил его ответом, но встал и ввел его в дом.

— Очень удобное помещение, Джордж, — заметил м. Стайль, одобрительно поглядывая вокруг себя. — Чистехонько и похоже на корабль. Я рад, что встретил старика Дингеля. Иначе, я пожалуй никогда бы и не увиделся с тобой, а ведь мы такие друзья!

Хозяин что-то пробурчал, вытащил из глубины маленького шкапчика бутылку виски и стакан и поставил их на стол. После некоторого колебания он достал и другой стакан.

— За наши благородные личности! — произнес м. Стайль с оттенком упрека в голосе. — И чтобы нам никогда не забывать старой дружбы.

М. Буртон поддержал тост.

— Я почти не знаю теперь, что это такое Джо, — сказал он медленно. — Ты не поверишь как скоро можно потерять вкус к водке.

М. Сталль отвечал, что верит ему на слово.

— У вас тут есть кое-где маленькие порядочные трактирчики, — заметил он. — Я проходил мимо одного, называется "Петух с цветком". Недурненькое, уютное местечко, чтобы провести вечерок.

— Я никогда туда не хожу, — поспешно сказал м. Буртон. — Я… один мой друг не любит трактиров.

— Да что это он? — тревожно осведомился его приятель.

— Это… это она, — несколько смущенно пояснил м. Буртон.

М. Стайль откинулся на спинку стула и поглядел на него с изумлением. Затем, опомнившись, он протянул руку за бутылкой.

— Выпьем за ее здоровье! — проговорил он густым басом. — Как ее зовут?

— Мистрис Доттон, — был ответ.

М. Стайль, приложив руку к сердцу, выпил за нее с чувством; потом, снова наполнив стакан, выпил еще за "счастливую парочку".

— Она очень строга насчет питья, — сказал м. Бургон, глядя на происходившее довольно сурово.

— А есть… того? — спросил м. Сгайль, хлопнув себя по карману, где ничто не звякнуло в ответ.

— Она зажиточна, — неловко отвечал хозяин. — У нее маленькая бумажная лавочка в городе; старинное, верное дело. Она из методисток и очень строгой нравственности.

— Как раз то, что тебе нужно, — заметил м. Стайль, ставя стакан на стол. — А что ты скажешь насчет прогулки?

М. Буртон изъявил согласие и, спрятав черную бутылку обратно в шкап, повел своего товарища вдоль прибрежных утесов к городу, отстоявшему в полумиле от их местечка. Дорогой м. Стайль развлекал его рассказами о приключениях, бывших с ним с тех пор, как они расстались. Особенная развязность в обращении и напыщенность манер объяснялись им тем, что он был одно время на сцене.

— Только выходные роли, — проговорил он, покачивая головой. — Единственная разговорная роль, какую я когда-либо исполнял, состояла в кашле. Ах, если бы ты только слышал этот кашель, Джордж!

М. Буртон вежливо выразил свое сожаление и посмотрел на приятеля с беспокойством. М. Стайль, все еще покачивая головой над не успешностью своей карьеры, очевидно держал путь прямо на "Петуха с цветком".

— Только выпить стакан пивка, — пояснил он, но, войдя в трактир, передумал и потребовал виски. М. Буртон, жертвуя своим принципом давнишней дружбе, также выпил с ним. Внутренность трактира как нельзя более оправдывала мнение м. Стайля об его уютности, и минут через десять он был уже в наилучших отношениях с постоянными посетителями. В эту маленькую, старомодную зальцу с ее громко тикающими часами, ее плетеными стульями и потрескавшимся кувшином для воды, наполненном розами, он внес атмосферу оживления большего города и рассказы о виденных им заморских больших городах. Его начали угощать, и м. Буртон, довольный приемом, оказанным его приятелю, также разделил с ним угощение, хотя и более умеренно. Пробило девять часов прежде, чем они собрались уходить, и то только по просьбе хозяина.

— Славные ребята, — проговорил м. Стайль, переваливаясь через порог на тихий, прохладный вечерний воздух. — Ухвати-ка меня… за руку, Джордж. Поддержи меня… немного.

М. Буртон исполнил желание товарища, и тот, успокоившись насчет своей устойчивости, затянул песню. Он пропел громогласно несколько куплетов из новейшей комической оперы, а затем, снова обратившись к м. Буртону, чтобы тот смотрел в оба и не давал ему споткнуться, пустился в пляс, тяжело передвигая ноги.

М. Буртон, добросовестно поддерживая его, принужден был поспевать за ним, бросая в то же время тревожные взгляды вдоль пустынной дороги. Налево от них морской прибой тихо плескался под утесами на песчаной отмели; направо были разбросаны два или три домика, у дверей которых появлялись изредка то тот, то другой из их обитателей, и с немым изумлением следили за происходившим.

— Пляши же, Джордж, — сказал м. Стайль: находивший своего приятеля скорее помехой для своих движений.

— Шт!.. перестань!.. — бешено прошипел м. Буртон, заметивший вдруг женскую фигуру, выходившую из освещенной двери одного домика и очевидно прощавшуюся с его хозяевами.

М. Стайль ответил ему оглушительным ревом и м. Буртон, отчаянно прильнув к своему отплясывающему приятелю, из опасения чего-нибудь еще худшего, мог только бросить умоляющий взгляд на м-сс Доттон, пока они протанцовывали мимо нее. Было еще достаточно светло для того, чтобы можно было различить выражение ее лица, и он доставил веселого м. Стайля домой в расположении духа, отнюдь не соответствовавшем тем прыжкам и телодвижением, которые поневоле пришлось ему выделывать.

Обращение его за завтраком на следующее утро было так неприветливо, что м. Станль, вставший свежий как маргаритка, и уже прогулявшийся по утесам, чтобы подышать морским воздухом, даже несколько обиделся.

— Ты ступай и повидайся с ней, — сказал он тревожно. — Не теряй ни минуты. Объясни ей, что это действие морского воздуха на старый солнечный удар.

— Она не так глупа, — мрачно возразил м. Буртон.

Он молча докончил свой завтрак и, оставив объятого раскаянием м. Стайля сидящим на пороге с трубкой, отправился к вдове, обдумывая дорогой как бы лучше объяснить ей все происшедшее. Покрытое свежим румянцем лицо м-сс Доттон изменилась, когда он вошел в лавку, и ее все еще красивые глаза взглянули на него с презрительным вопросом.

— Я… я видел вас вчера вечером, — робко начал м. Буртон.

— Я также вас видела, — сказала м-сс Доттон. — Сначала я не поверила своим глазам.

— Это был мой старый корабельный товарищ, — сказал м. Буртон. — Мы не видались с ним несколько лет, и свидание так на него подействовало.

— В самом деле? — произнесла вдова. — И свидание, да и "Петух с цветком" также. Я уже об этом слышала.

— Он непременно хотел пойти, — проговорил несчастный.

— Вам незачем было идти, — был резкий ответ.

— Я принужден был идти, — сказал м. Буртон, с трудом переводя дух. — Он… он старый мой начальник, и я нарушил бы дисциплину, если б отказал.

— Начальник? — повторила м-сс Доттон.

— Старый мой адмирал, — сказал м. Буртон, опять едва не поперхнувшись. — Вы слыхали, как я рассказывал про адмирала Петерса?

— Адмирал? — проговорила изумленная вдова. — И так ведет себя!

— Это настоящий, старый морской волк, — сказал м. Буртон. — Он гостит у меня, но конечно не хочет, чтобы знали, кто он. Я не мог отказать выпить с ним. Он мне приказал так сказать.

— Да, пожалуй что и так, — проговорила м-сс Доттон, смягчаясь. — И как подумаешь, что он гостит у вас!

— Он приехал вчера вечером на денек, но я думаю, что он уедет домой через час или два, — сказал м. Буртон, нашедший теперь прекрасное оправдание для ускорения отъезда приятеля.

Лицо м-сс Доттон омрачилось.

— Право, — прошептала она, — как бы мне хотелось его видеть! Вы столько мне про него рассказывали. Если он уедет не так скоро, и если вам вздумается зайти с ним ко мне сегодня вечерком, я буду очень рада.

— Я скажу ему, — отвечал м. Буртон, удивляясь внезапной перемене в ее обращении.

— Вы, кажется, говорили когда-то, что он дядя лорда Букфаста? — осведомилась м-сс Доттон как бы случайно.

— Да, — сказал м. Буртон с совершенно излишней угрюмостью в тоне. — Говорил.

— И подумать только, что адмирал живет у вас! — снова воскликнула м-сс Доттон.

— Настоящий старый морской волк, — повторил м. Буртон, — и кроме того, он не хочет, чтобы об этом узнали. Это секрет между нами тремя, мистрисс Доттон.

— Конечно, — согласилась вдова. — Можете передать адмиралу, что я не скажу ни одной живой душе, — прибавила она жеманясь.

М. Буртон поблагодарил ее и поспешил удалиться из опасения, как бы м. Стайль не вздумал последовать за ним, прежде чем узнает о своем внезапном повышении. Однако он нашел его по-прежнему мирно сидящим с трубкой на пороге дома.

— Я пробуду у тебя недельку или две, — с живостью сказал м. Сгайль, как только приятель рассказал ему в чем дело. — Тебе принесет огромную пользу, если увидят, что ты в дружеских отношениях с адмиралом, а я при случае замолвлю за тебя доброе словечко.

М. Буртон покачал головой.

— Нет, она может догадаться, — сказал он медленно. — Я думаю, что тебе лучше всего будет отправиться домой после обеда, Джо, и может быть заглянуть к ней по дороге, на минуту. Ты и в полчаса мог бы многое сказать про меня.

— Нет, Джордж, — отвечал м. Стайль улыбаясь с величайшим благодушием. — Если уж я принимаюсь за дело, то не стану делать кое-как. К тому же, роль адмирала хорошая, разговорная роль. Желал бы я знать, можно ли мне подражать в разговоре старому Петерсу?

— Конечно нет, — сказал встревоженный м. Буртон. — Ты не знаешь, как она строга и щепетильна.

М. Стайль вздохнул и сказал, что постарается сделать все возможное и без этого. Он провел большую часть дня с трубкой на берегу моря, а когда настал вечер, выбрился очень тщательно и усиленно вычистил свой саржевый костюм, приготовляясь к визиту.

М. Буртон совершил церемонию представления довольно неловко. М. Стайль принял величественный вид, имевший в себе немало достоинства; м-сс Доттон, в черном шелковом платье и брошке-камее, принадлежавшей еще ее матери, выглядела также не менее важно, и м. Буртон ощутил странное чувство неравенства по отношению к ним.

— Эта комната слишком мала, чтобы принимать вас в ней, адмирал Петерс, — сказала вдова, предлагая ему стул.

— Но она удобна, сударыня, — сказал м. Стайль, бросая одобрительный взгляд вокруг себя. — Вот посмотрели бы вы на некоторые дворцы, в которых я бывал за границей! Все напоказ, и никакого удобства. Ни одного покойного кресла во всей зале. А что касается до антимакассаров…

— Вы долго здесь пробудете, адмирал Петерс? — осведомилась сильно польщенная хозяйка.

— Сам еще не знаю, — был ответ. — Я намеревался сначала только заехать к моему честному, старому приятелю, Буртону — лучший человек в моем экипаже, — но он так гостеприимен, упрашивает меня прогостить у него несколько недель.

— Но адмирал говорит, что должен ехать завтра утром, — твердо вмешался м. Буртон.

— Если не получу за завтраком письма, Буртон, — безмятежно возразил м. Стайль.

М. Буртон покосился на него с таким видом, который имел в себе несомненные мятежнические задатки.

— О, надеюсь, что вы его получите, — проговорила вдова.

— Думаю, что получу, — сказал м. Станль, обмениваясь взглядами с приятелем. — Одно, что может помешать, это мои родственники; они непременно хотят, чтобы я ехал с ними к лорду Туфтону, в его имение.

М-сс Доттон просто дрожала от радости, что находится в обществе человека, имеющего таких знакомых. — Какая должна быть для вас разница, — прошептала она. — Роскошная жизнь на берегу, после всех опасностей на море!

— А, — сказал м. Стайль, — правда, правда!

— Страшные сражения! — проговорила м-сс Доттон, закрывая глаза и содрогаясь.

— К ним легко привыкаешь, — просто отвечал герой. — Кажется, что самое жаркое дело, в котором я участвовал, было при бомбардировке Александрии. Я стоял один. Все люди, которые не были еще убиты, разбежались, и бомбы лопались вокруг меня словно… словно фейерверк.

Вдова всплеснула руками и опять содрогнулась.

— Я стоял как раз за ним, ожидая его приказаний, — сказал м. Буртон.

— Вы? — резко проговорил м. Стайль. — Вы? Я что-то не помню этого, Буртон.

— Как? — сказал м. Буртон, слабо усмехаясь. — Я стоял прямо позади вас, сэр. Если вы припомните, сэр, я еще сказал вам, что дело порядочно жаркое?

М. Стайль сделал вид, что соображает.

— Нет, Буртон, — сказал он сурово. — Нет, насколько память мне не изменяет, я был там один.

— Осколком ядра с меня даже сорвало шляпу, сэр, — упорствовал м. Буртон, делая похвальные усилия, чтобы сдержать свою злость.

— Довольно, старик, — сказал м. Стайль резко. — Ни слова более, вы забываетесь!

Он обратился к вдове и начал опять болтать о своих "родственниках", чтобы отвлечь ее внимание от м. Буртона, которого, казалось, вот, вот хватит апоплексический удар, или же он лопнет от ярости, что было бы одинаково неприятно.

— Мои родственники слыхали про Буртона, — сказал он, бросая украдкой взгляд на этого обиженного джентльмена, чтобы видеть, начинает ли он приходить в себя. — Действительно, — он часто разделял со мной опасность. Мы с ним бывали не раз в довольно тесных переделках. Помните те две ночи, которые мы с вами провели, спрятавшись в трубе дворца Занзибарского Султана, Буртон?

— Еще бы не помнить! — скал м. Буртон, немного оправившись.

— Залезли в такую тесноту, что едва могли дышать, — продолжал м. Стайл.

— Пока я жив, никогда этого не забуду, — сказал м. Буртон, который думал, что приятель хочет загладить перед ним свою недавнюю вину.

— О, расскажите мне это, адмирал Петерс! — вскричала м-сс Доттон.

— Наверно Буртон вам уже рассказывал? — сказал м. Стайль.

— Никогда не промолвил ни слова, — отвечала вдова, глядя с упреком на сбитого с толку Буртона.

— Так расскажите же теперь, Буртон, — сказал м. Стайль.

— Вы рассказываете лучше меня, сэр, — отвечал тот.

— Нет, нет, — сказал м. Стайль, изобретательность которого подчас изменяла ему. — Рассказывайте вы. Это ваш рассказ.

Вдова смотрела то на того, то на другого.

— Скорее ваш, сэр, — сказал м. Буртон.

— Нет, я не расскажу, — сказал м. Стайль. — Это было бы несправедливо по отношению к вам, Буртон. Я совсем упустил это из виду, когда начал. Конечно, вы были тогда еще молоды…

— Я не сделал ничего такого, чего бы следовало стыдиться, сэр, — проговорил м. Буртон, трясясь от ярости.

— А для меня будет очень жестоко, если я ничего не услышу, — сказала м-сс Доттон с самым своим обворожительным видом.

М. Стайль бросил на нее выразительный взгляд и, поджав губы, кивнул по направлению к м. Буртону.

— Во всяком случае, вы также были со мной в трубе, сэр, — сказал этот злополучный господин.

— Да, — возразил тот строго, — но для чего я там был, старик?

М. Буртон не в силах был отвечать; он мог только вытаращив на него глаза, вне себя от бешенства.

— Для чего же вы там были, адмирал Петерс? — осведомилась вдова.

— Я был там, сударыня, — внушительно отвечал невозможный м. Стайль, — я был там, чтобы спасти жизнь Буртону. Я никогда не покидал своих людей в опасности, никогда. В какие бы переделки они ни попадали, я всегда употреблял все усилия, чтобы вытащить их оттуда. До меня дошел слух, что Буртон задыхается в трубе дворца любимой жены султана, и я…

— Любимой… жены… султана? — проговорила, м-сс Доттон, едва переводя дыхание и вытаращив глаза на м. Буртона, который как то бессильно съежился на своем стуле и глядел разинув рот, в немом изумлении, на изобретательного м. Стайля. — Бог мой! Я… я никогда не слыхивала ничего подобного. Ну, должна сказать, что я удивлена!..

— И я также, — прохрипел м. Буртон. — Я… я…

— Как же вы спаслись, адмирал Петерс? — спросила вдова, отворачиваясь с негодованием от легкомысленного Буртона.

М. Стайль покачал головой.

— Рассказать вам это, значило бы замешать в дело французского консула, — сказал он мягко. — Мне не следовало вовсе упоминать об этом приключении. Буртон был, оказывается, благоразумнее меня.

Вдова пробормотала что-то в знак согласия и снова окинула прозаическую фигуру своего прежнего поклонника взглядом, полным презрительного любопытства. С некоторой нерешительностью она пригласила адмирала поужинать у нее, и была, видимо, в восторге, когда он согласился.

М. Стайль вполне наслаждался своей ролью адмирала, сожалея единственно только о том, что не было тут какого-нибудь опытного театрального режиссера, чтобы видеть, как он ее проводит. По мере того, как вечер приближался к концу, важность его все увеличивалась; от добродушного протежирования злосчастного Буртона он перешел мало помалу к строгости, и начал уже даже прикрикивать на него. А раз, когда он спросил у него, имеет ли он намерение ему противоречить, выражение его лица было так страшно, что хозяйка побледнела и вся затряслась от волнения.

У м. Буртона, в свою очередь, было такое же выражение лица, когда они сошли с крыльца м-сс Доттон, и он в откровенных, выразительных словах спросил у м. Стайля, что означает его поведение?

— Трудная была роль, — Джордж, — возразил тот. — Нам следовало бы сначала немного прорепетировать ее. Я сделал все, что мог.

— Все, что мог? — яростно закричал м. Буртон. — Врал на меня неизвестно что, и командовал, словно мальчишкой!

— Мне пришлось исполнять роль без всякой подготовки, Джордж, — повторил м. Стайль твердо. — Ты сам прежде всего вовлек себя в затруднение, назвав меня адмиралом. В следующий раз я постараюсь сделать лучше.

М. Буртон с злобной гримасой отрезал, что никакого следующего раза не будет, но м. Стайль на это только улыбнулся, как человек, несравненно лучше осведомленный. Не слушая равно ни намеков, ни даже просьб отправиться поискать себе потехи куда-нибудь в другом месте, он продолжал жить у товарища, и тому вскоре пришлось испытать все неудобства и невзгоды, обыкновенно обильно усеивающие путь лжеца.

Когда они опять посетили вдову, возникло новое осложнение: всякому даже самому поверхностному наблюдателю, стало бы очевидно, что она и м. Стайль пришлись сильно по вкусу друг другу. Они тут же начали обмениваться нежными взглядами, а в третье посещение м. Буртону пришлось быть изумленным и скандализованным свидетелем сильнейшего и самого определенного флирта. Отчаянная попытка с его стороны перевести разговор на более безопасную и, по его мнению, более подходящую тему, только подчеркнула его поражение. Ни тот, ни другая не обратили на него никакого внимания, и, минуту спустя, м. Стайль назвал вдову "дерзкой плутовкой" и сказал, что она напоминает ему герцогиню Марфорд.

— Было время, когда я считал ее самой прелестной женщиной в Англии, — сказал он выразительно.

М-сс Доттон наивно улыбалась и опускала глазки. М. Стайль придвинул свой стул поближе к ней и взглянул на приятеля.

— Буртон, — сказал он.

— Сэр? — огрызнулся тот.

— Сбегайте домой и принесите мне мою трубку, — сказал м. Стайль. — Я забыл ее на камине.

М. Буртон колебался, и так как вдова случайно смотрела в другую сторону, он погрозил кулаком своему высшему начальству.

— Ну, скорее, — произнес м. Стайль повелительно.

— Очень сожалею, сэр, — сказал м. Буртон, несчастное положение которого сделало его находчивым, — но я разбил ее.

— Разбил? — повторил тот.

— Да, сэр, — сказал м. Буртон. — Я уронил ее на пол и нечаянно наступил на нее; раздробил на мелкие кусочки.

М. Стайль выбранил его как следует за его небрежность и спросил, знает ли он, что эта трубка — подарок итальянского посланника?

— Буртон всегда был неловок, — сказал он, обращаясь к вдове. — Когда он был со мной на "Разрушителе", его так и звали "Буртон-Увалень"; это было его постоянное прозвище.

И во весь остальной вечер он то говорил комплименты вдове, то рассказывал анекдоты про Буртона, которые все имели целью выставить в нелестном свете его ум и поведение. И несчастная жертва, после двух или трех бесплодных попыток к противоречию, могла только молча и бессильно злиться, видя пристрастное ослепление хозяйки дома. Едва только они успели выйти на улицу, как его долго сдерживаемое раздражение вылилось в целом потоке ругательств по адресу бессовестного товарища.

— Не могу же я изменить того, что я красив, — возразил тот, самодовольно ухмыляясь.

— Твоя красота не повредила бы никому, — сказал м. Буртон, скрипящим голосом. — Все дело в этом адмиральстве. Оно вскружило ей голову.

М. Станль улыбнулся.

— Она, конечно, скажет "да", как только я этого захочу, — заметил он. — И помни, Джордж, что твой прибор всегда будет накрыт у нас, когда бы тебе ни вздумалось зайти.

— О, в самом деле! — возразил м. Буртон с злобной усмешкой. — Но представь себе, что я не далее как завтра утром расскажу ей всю правду насчет тебя. Если уж она не может достаться мне, то пусть же и тебе не достается!

— Да, это повредит и твоим шансам, — сказал м. Стайль. — Она никогда не простит тебе, что ты ее так одурачил. А пожалуй и жаль будет, что мы не получим ее, ни тот, ни другой.

— Ты змея! — дико закричал м. Буртон. — Змея, которую я отогрел на своей груди!

— Ну, к чему говорить такие неделикатные вещи, Джордж, — с упреком сказал м. Стайнь, останавливаясь у двери их дома. — Сядем-ка лучше, да обсудим все потихоньку.

М. Буртон вошел вслед за ним в комнату и расположился на первом попавшемся стуле, в ожидании.

— Она очевидно увлечена мной, — медленно начал м. Стайль. — Очевидно также, что если ты скажешь ей правду, это может испортить мои шансы. Не говорю, чтобы испортило их наверно, но может испортить. А раз как дело обстоит так, я согласен уехать отсюда не повидавшись с ней, завтра же утром с 6 часовым поездом, если только мне дадут настоящую цену.

— Настоящую цену? — повторил м. Буртон.

— Конечно, — невозмутимо отвечал ничем не смущающийся м. Стайль. — Она еще женщина ничего себе — для ее лет — да и лавчонка тоже недурненькая.

М. Буртон, скрывая свою злость, сделал вид, что размышляет. — Если полсоверена… — сказал он наконец.

— Пол-дурака! — нетерпеливо прервал м. Стайль. — Мне нужно десять фунтов. Ты только что получил свою пенсию, а кроме того, ты всегда был бережлив и, наверно, откладывал.

— Десять фунтов! — проговорил м. Буртон задыхаясь. — Или ты думаешь, что у меня в саду золотые рудники? М. Стайль откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу.

— Я не уступлю ни копейки, — сказал он твердо. — Десять фунтов и билет на обратный проезд. Если же ты будешь ругаться, то я назначу двенадцать.

— Что же я объясню м-сс Доттон? — спросил м. Буртон, после четверти часа напрасных пререканий.

— Все, что хочешь, — отвечал его великодушный приятель. — Скажи ей, что я помолвлен с своей двоюродной сестрой, и что наша свадьба откладывается только вследствие моего эксцентричного поведения. И еще можешь сказать, что произошла эта эксцентричность от осколка бомбы, ранившей меня в голову. Наговори сколько хочешь вранья; я никогда уже сюда не вернусь, и обличать тебя не буду. А если она будет стараться разузнать что-нибудь про адмирала, то напомни ей, что она обещала сохранить его приезд в тайне.

Более часа м. Буртон просидел неподвижно на месте, обсуждая выгоды и невыгоды предложенной ему сделки, и наконец — так как м. Стайль решительно ни на что другое не соглашался — ударил с ним по рукам и отправился спать в состоянии духа, граничащем с помешательством и готовностью убить человека.

Он поднялся на следующее утро очень рано, и, отвечая как можно резче и короче на все замечания м. Стайля, который был в прекрасном настроении, отправился с ним на вокзал, чтобы увериться в его отъезде.

Утро было прелестное, ясное и прохладное, и несмотря на все постигшие его невзгоды, расположение духа м. Буртона начало проясняться при мысли о близком освобождении. Омрачилось оно снова только при входе в кассу вокзала, когда бессовестный м. Стайль решительно потребовал билет 1 класса.

— Где же видано, чтоб адмирал ехал в третьем! — заметил он с негодованием.

— Но ведь никто не знает, что ты адмирал! — убеждал м. Буртон, стараясь подделаться ему в тон.

— Нет, но я чувствую себя адмиралом, — сказал м. Стайль, ударяя себя но карману. — Мне всегда любопытно было узнать, как чувствуют себя люди, едущие в 1 классе. Да и кроме того, ты можешь это сказать м-сс Доттон.

— Я мог бы ей сказать и так, — заметил м. Буртон.

М. Стайль сделал вид, будто сильно возмущен этими словами, и так как времени оставалось уже немного, то м. Буртон, пыхтя и отдуваясь так, что почти не мог выговорить ни слова, купил билет 1 класса и проводил путешественника до вагона.

М. Стайль уселся подле окна и, удобно откинувшись на спинку дивана, протянул ноги на противоположное сиденье. Прозвучал звонок, и дверцы вагонов захлопнулись.

— Ну, прощай, Джордж, — сказал путешественник, высунув голову в окно. — Очень приятно провел у тебя время.

— Счастливо отделался! — бешено пробормотал м. Буртон.

М. Стайль покачал головой.

— Я уступаю тебе дешево, — проговорил он медленно. — Если б только не одно маленькое обстоятельство, непременно сам бы заполучил вдову.

— Какое такое маленькое обстоятельство? — спросил м. Буртон, когда поезд уже тронулся.

— Жена моя! — отвечал м. Стайль, и широкая улыбка расплылась по его лицу. — Я женат! Ну, прощай, Джордж. Не забудь поклониться от меня, когда зайдешь.

Admiral Peters (1903)

В семье

Один из самых старых обитателей Клейбери сидел под вывеской трактира "Цветная Капуста" и ласковыми, но уже совсем потускневшими глазами смотрел в сторону деревенской улицы.

— Нет, жители Клейбери плохие эмигранты, — сказал он наконец, обращаясь к молодому туристу, сидевшему в тени за кружкой пива. — Они знают, что, куда бы они ни забрались, им нигде не найти такого местечка, как наша деревня.

Он сделал последний глоток пива и так долго сидел с закинутой назад головой и приставленной к губам кружкой, что молодой человек догадался, в чем дело, и, сильно покраснев, попросил позволения вновь налить пива.

— Изредка некоторые из наших жителей отправлялись в дальние страны, — продолжал старик, попивая свежее пиво и стараясь ставить кружку так, чтобы собеседник без особенного затруднения мог видеть, насколько убавляется пива, — но, правду сказать, они все возвращались домой и пеняли на себя, что уходили. Единственный человек, который, как я слышал, эмигрировал удачно и даже нажил себе на чужой стороне большое состояние, это двоюродный дед Генри Уокера, по имени Иосия Уокер; но он родом не из Клейбери. Он разбогател в Австралии, где занимался овцеводством. Ему очень хорошо живется: он не может даже найти минуты времени, чтобы ответить на одно из писем, которые ему посылал Генри Уокер, когда у него не было ни гроша.

Генри Уокер слышал рассказы о богатом деде от одного из своих родственников, живших в Лондоне, и постоянно говорил о нем с нами здесь, в трактире "Цветная Капуста". Он любил рассуждать о том, как распорядится своими деньгами старик, и кому они достанутся после его смерти.

Когда лондонский родственник умер, Генри перестал получать вести о своем деде, но его мучила мысль, что старик отправится на тот свет и оставит деньги посторонним людям. Он даже похудел от беспокойства и собрался было эмигрировать в Австралию сам, но затем последовал совету Билля Чемберса, и, вместо того, чтобы ехать так далеко, написал деду письмо, еще раз напомнив ему, что он уже стар, живет одиноко на чужбине, и что ему лучше было бы приехать к Клейбери и поселиться у своего внука, который нежно любит его.

Это было хорошее, ласковое письмо, и все, кто читал его, пожимали руку Генри Уокеру. Там были даже тексты из Священного Писания, чтобы все вышло торжественнее. Оно было написано на ярко-красной бумаге с крайчиком цвета поджаренной корки и вложено в зеленый конверт. Билль Чемберс говорил, что только человека с каменным сердцем не растрогает такое письмо.

Четыре месяца спустя, Генри Уокер получил ответ от своего деда. Письмо было очень любезно. Дед благодарил Генри за приглашение, соглашался с тем, что он уже стар, и писал, что в конце-концов он, может быть, и вернется в Англию, так как ему приятнее умереть на родине. Он обещал, если вернется, непременно навестить своего двоюродного внука, Генри Уокера.

Мы все думали, что наследство уже за Генри Уокером, но Боб Претти, довольно дрянной малый, употреблявший все усилия к тому, чтобы испортить хорошую репутацию нашей деревни, сунулся со своим носом в это дело и сказал:

— Я только тогда поверю, что он вернется на родину, когда увижу его своими глазами. По-моему, он отправился в Австралию, чтобы избавиться от тебя, Геири.

— Он уехал туда, когда меня еще и на свете не было, — ответил Генри Уокер.

— Он прекрасно знал твоего отца, — опять сказал Боб Претти, — и поэтому не желал подвергать себя опасности, оставаясь здесь.

Боб и Генри перебранились, и с тех пор каждый раз, как Боб встречал Уокера, он спрашивал его о здоровье дедушки, как будто тот жил уже у Генри.

— Ты должен почаще водить гулять старика, Генри, — говорил он, — ему вредно сидеть взаперти, да еще в таком доме, как твой.

Генри Уокер не знал, что отвечать Бобу, и выходил из себя от злости. Он начал бояться, что дед никогда не вернется в Англию, и сердился, если кто-нибудь при нем произносил слово "дед".

Прошло полгода с тех пор, как он получил письмо из Австралии. Однажды вечером он сидел с нами здесь, в "Цветной Капусте". Вдруг Дикки Вид, портной, обратившись к Бобу Претти, спросил:

— Что это за старик поселился у тебя, Боб?

Боб осторожно опустил кружку на стол и обернулся к нему.

— Старик? — медленно проговорил он. — О чем это ты говоришь?

— Да о старике с седыми бакенбардами и крикливым голосом! — ответил Дикки Вид.

— Тебе это приснилось, — сказал Боб, принимаясь за пиво.

— Я также видел его, Боб, — сказал Билль Чемберс.

— А! И ты его видел! — закричал Боб, изо всей силы хлопнув кружкой по столу. — Как вы смеете ходить вокруг моего дома и шпионить? Что вам нужно?

— Шпионить? — разинув от удивления рот, спросил Билль Чемберс. — Да я вовсе не шпионил. Право, можно подумать, что ты, Боб, сделал что-нибудь дурное, и тебе нас стыдно.

— Смотри лучше за собой, а до меня тебе нет дела, — с бешенством ответил Боб.

— Я проходил мимо его дома, — обращаясь к нам сказал Билль Чемберс, — и вдруг вижу, что у окна их спальни сидит старик. Я остановился и начал раздумывать, кто бы это мог быть. В это время его оттащили от окна. Я видел его так же ясно, как вообще вижу все, что делается вокруг меня. Он высокого роста и одет очень неопрятно.

— Кроме того, он кашляет так, как будто его конец уже близок, я сам слышал это, — заметил Дикки Вид.

— Мало ли, что тебе приходилось слышать, Дикки, — сказал Боб портному. — Одну только вещь тебе никогда не приходилось слышать, да и не придется услышать: доброго слова о самом себе.

Он опрокинул стул, попавшийся ему на дороге, и вышел из трактира такой злой, каким мы его еще не видывали. Но удивительнее всего было то, — я могу подтвердить это, так как сам видел, — удивительнее всего, что он оставил почти полной свою кружку.

— Он что-то замышляет. — сказал Сем Джонс, глядя ему вслед. — Помяните мое слово!

Но мы никак не могли сообразить, что случилось. Несколько дней подряд все бегали смотреть на дом Боба, как на диковинку. Прохожие останавливались под окнами, дети играли у крыльца и не спускали глаз с двери. Наконец, любопытные увидели старика: он сидел у окна и странно на всех поглядывал. Распространился слух, что это несчастный бродяга, которого Боб Претти встретил на улице и из жалости приютил у себя, но стеснялся говорить о добром деле, боясь, что над ним будут смеяться.

Никто, разумеется, этому не поверил а дело становилось все удивительнее. Раз или два старик выходил гулять, но его всегда сопровождали Боб или его жена, а когда кто-нибудь пытался с ним заговорить, они отвечали, что он глух и спешили увести его. Но вот однажды вечером Дикки Вид ворвался как сумасшедший сюда в трактир с такой новостью, от которой у нас захватило дух.

— Я только что с почты, — кричал он. — Там получено письмо на имя старика, который поселился у Боба Претти! Что вы об этом думаете?

— Если бы ты мог нам сказать, что написано в этом письме, то тебе было бы чем похвастать, — сказал Генри Уокер.

— Мне этого вовсе не надо знать, — ответил ему Дикки Вид; — с меня достаточно было увидеть имя на конверте. Я еле поверил своим глазам, но вот что на нем было написано: "Мистеру Иосии Уокеру". Я видел это так же хорошо, как вижу сейчас носы на ваших лицах.

Мы, понятно, сейчас же смекнули, в чем было дело, и удивлялись, что раньше ничего не понимали. Все молча начали слушать Генри Уокера, начавшего ругать негодяя, который украл у него деда. Три раза Смит, содержатель трактира, говорил: "Тише!" На четвертый раз он вытолкал Генри Уокера за дверь и предложил ему остаться там, пока тот не выкричится и не потеряет голос.

Генри Уокер постоял на улице пять минут, а затем вернулся в трактир посоветоваться с нами. Он думал, что Боб, воспользовавшись глухотой старика, выдавал себя за Генри Уокера. Такого оскорбления он не мог перенести и вновь начал кричать. Не успел Смит опять оказать "тише!" — как мы услышали чей-то свист, дверь открылась и в трактир вошел Боб Претти.

Едва он переступил порог, как Генри Уокер набросился на него с такой бранью, что Боб вытаращил глаза, как будто не веря своим ушам.

— Ты, кажется, взбесился, Генри, — сказал он наконец.

— Верни мне моего деда! — во все горло завопил Генри Уокер.

Боб Претти покачал головой.

— Да у меня нет твоего деда, Генри, — очень ласково сказал он. — Правда, его зовут также Иосией Уокером, но что же из этого? На свете, вероятно, не мало людей с этим именем. Этот Иосия Уокер тебе вовсе не родня: он очень почтенный старик.

— Я сам пойду к нему и поговорю с ним, — не унимался Генри Уокер, и уже поднялся со своего стула. — Я расскажу ему, кто ты такой!

— Он уже лег спать, Генри, — остановил его Боб.

— Это не беда: я приду завтра рано утром.

— Пожалуйста, не вздумай явиться в мой дом, Генри, после того, как ты наговорил мне таких дерзостей, — сказал Боб. — Я бедный человек, но, несмотря на это, я умею быть гордым. Да кроме того, я ведь говорю тебе, что это вовсе не твой дед. Это несчастный старик, которого я взял к себе из жалости. Я не желаю, чтобы ему надоедали.

— Сколько он платит за себя в неделю, Боб? — спросил Билль Чемберс.

Боб пропустил эти слова мимо ушей.

— А где взяла твоя жена денег, чтобы купить себе шляпу, которая была на ней в воскресенье? — опять спросил Билль. — Моя жена говорит, что она в первый раз увидела ее в шляпе.

— А откуда у вас новые занавески на окнах? — спросил Питер Геббинс.

Боб допил свое пиво, встал со стула, загадочно посмотрел на нас, затем открыл дверь и вышел из трактира, не проронив ни слова.

— Он держит твоего деда как в тюремном заключении у себя в доме. Генри, — сказал Билль Чемберс; — ведь мы все видим, что бедный старик уж не долго протянет. Я уверен, что Боб не прозевал уговорить твоего деда оставить ему все деньги.

Генри Уокер опять вскочил и начал ругаться. После этого он несколько дней делал все возможное, чтобы поговорить со стариком, но ему никак не удавалось перехитрить Боба. В Клейбери все говорили, что это позор, бранили Боба, но ничего не помогало. Генри Уокер бросил работу и по несколько часов подряд простаивал под окнами Боба Претти, надеясь перемолвиться хоть одним словом со стариком.

Наконец он добился своего самым неожиданным образом. Мы все опять сидели вечером в трактире и, по обыкновению, рассуждали о дедушке Генри Уокера, как вдруг дверь открылась и вошел сам старик. Мы замолчали и уставились на него, а он самым спокойным образом подошел к стойке и заказал себе стакан пива.

Билль Чемберс первый пришел в себя и тотчас же со всех ног бросился за Генри Уокером. Не успели мы и оглянуться, как уж он вернулся с Генри. Оба едва переводили дыхание, так они быстро бежали.

— Вот… он… сидит! — сказал Билль Чемберс, указывая Генри на старика.

Генри Уокер взглянул на нас, подскочил к старику и, улыбаясь, сказал ему:

— Здравствуйте!

— Что? — спросил старик.

— Здравствуйте! — опять сказал Генри Уокер.

— Я немного глуховат, — ответил ему старик, приложив руку к уху.

— Здравствуйте! — во все горло закричал Генри. — Я ваш внук Генри Уокер!

— В самом деле? — сказал старик, ни капельки не удивившись. — Боб Претти уже говорил мне о вас.

— Надеюсь, что вы не обращали внимания на его слова. Боб болтает все, что угодно, и не знает только молитв.

— Он говорит, что вам нужны мои деньги, — сказал старик, глядя на Генри.

— Он лгун, — закричал Гепри Уокер. — Ему самому нужны ваши деньги. Вам вовсе не следует жить у него. Всякий скажет вам, что он мошенник.

— Всем нужны мои деньги, — опять сказал старик, поглядывая на нас.

— Надеюсь, дедушка, что вы будете лучшего мнения обо мне после того, как поживете в моем доме, — ответил ему Генри Уокер, садясь рядом с ним. — Не желаете ли вы еще стакан пива?

— Джина и пива! — сказал старик, сердито взглянув на Смита. — Но джин должен быть налит в стакан, а не оставаться у вас в бутылке, как это было с первым стаканом.

Смит спросил его, что значат эти слова, но старик опять оглох. Генри Уокер велел налить своему деду двойную порцию джина. Сделав глоток, старик успокоился и начал мирно разговаривать с Генри.

— Почему вы не хотите жить в моем доме? — наконец спросил его Генри. — Вы можете делать у меня, что вам угодно; вам ни в чем не будут отказывать.

— Боб Претти говорит, что вам нужны мои деньги, — повторил старик, качая головой, — Я боюсь верить вам.

— Он говорит это только для того, чтобы настроить вас против меня.

— Но зачем же вы тогда непременно хотите, чтобы я жил у вас? — удивлялся мистер Уокер.

— Потому что вы мой дед, — ответил Генри, — и вам приличнее жить под моим кровом. Ведь мы с вами близкие родственники.

— Так вам не нужны мои деньги? — спросил старик, зорко глядя на Генри.

— Разумеется, не нужны!

— А сколько я должен платить вам в неделю? Как хотите, но это самое главное.

— Платить? — переспросил Генри, не думая о том, что говорит, — Платить? Да вы будете жить у меня даром!

Старик сказал, что он подумает об этом, и Генри начал расспрашивать его об его отце и старой тетке Марии; но м-р Уокер сразу же остановил его, сказав, что ему невыносимо надоела вся семья Уокеров, и что он до самой смерти не желает слышать ни одного слова об этих людях. Тогда Генри стал говорить об Австралии, спросив, сколько голов овец было у него там, но лишь только он завел об этом речь, как старик поднялся, говоря, что Генри опять нужны его деньги.

Генри тотчас же велел подать ему еще джина и пива. Выпив стакан, старик объявил, что согласен пожить немного у Генри для пробы.

— Но я ровно ничего не буду платить, — сердито заметил он. — Помните это.

— Я не взял бы с вас ни гроша если бы вы даже предлагали мне деньги, — ответил ему Генри, — Ведь вы сегодня же вечером переберетесь ко мне? Не правда ли?

Прежде чем старый м-р Уокер успел открыть рот, дверь открылась, и в трактир вошел Боб Претти. Он взглянул на Генри, потом подошел прямо к старику и положил руку на его плечо.

— Я везде искал вас, м-р Уокер, — сказал он, — и думал уж, что с вами случилось какое-нибудь несчастье.

— Не беспокойся, пожалуйста, о нем, Боб; он теперь будет жить у меня.

— Ты ошибаешься, — сказал Боб, взяв за руку старика, — он мой жилец и сейчас же пойдет ко мне.

Он повел было старика к двери, но Генри, не поднимаясь с места, нагнулся и обеими руками обхватил ноги м-ра Уокера. Боб тянул старика в одну сторону, Генри — в другую, и оба кричали друг на друга. Поднялся невероятный шум, но больше их двоих шумел м-р Уокер.

— Сию минуту отпусти моего жильца! — кричал Боб.

— Говорю тебе, выпусти из рук моего деда! — вопил Генри.

Они, вероятно, провозились бы еще долго, но Смит, хозяин трактира, подбежал к ним и попросил их уйти, говоря, что пора закрывать трактир. Ему, конечно, также пришлось кричать, чтобы его услышали.

— Ведь он мой жилец, — не унимался Боб, — не может же он уйти от меня ни с того ни с сего! Он должен мне… за неделю.

Опять поднялся крик… Наконец старик велел Генри заплатить Бобу десять шиллингов за неделю, чтобы тот отвязался. У Генри Уокера было с собой всего четыре шиллинга, но остальные деньги ему одолжил Смит. Высказав Бобу свое мнение о нем, Генри взял м-ра Уокера под руку и, чуть не прыгая от радости, повел его к себе.

На следующее утро пришел Боб и принес небольшой жестяной сундучок, принадлежавший старику. Боб вел себя очень скромно и вежливо. Генри догадался, что он надеется вернуть к себе старика. Сундук снесли наверх и поставили под кроватью м-ра Уокера. Старик строго следил, чтобы сундук был всегда заперт, и чтобы никого не было в комнате, когда он его открывает. М-с Уокер с ума сходила от любопытства.

— Все ли у вас цело в ящике? Не вынул ли оттуда Боб чего-нибудь? — спросил старика Генри.

— Все цело, — ответил м-р Уокер. — Сундук всегда был заперт на ключ.

— По сундуку видно, что он был сделан в Австралии, — сказал раз деду Генри, не зная, как заговорить о наследстве.

— Если кто-нибудь посмеет сказать хоть одно слово об Австралии, я тотчас же уйду отсюда, — закричал м-р Уокер и весь покраснел от злости. — Помните это! Вы, верно, все еще думаете о моих деньгах. Берегитесь! Вы и в самом деле не получите ни гроша, если не будете осторожнее!

С тех пор с языка Генри ни разу не сорвалось слово "Австралия". Он промолчал даже тогда, когда увидел, что дед сел писать письма. А старик так боялся любопытства м-с Уокер, что сам получал все письма через Боба Претти, и каждое утро отправлялся туда, чтобы узнать, не пришло ли что-нибудь на его имя.

Прошло три месяца, а Генри Уокеру не удалось даже и одним глазком взглянуть на деньги деда. Но хуже всего было то, что он начал таскать разные вещи у самого Генри. М-с Уокер несколько раз жаловалась, что куры стали плохо нестись, и однажды утром за завтраком сказала мужу, что она недосчитывается двух кур, и что их, вероятно, украли ночью.

— Их вовсе не украли, — сказал вдруг м-р Уокер, ставя на стол блюдечко с чаем. — Я поймал их сегодня утром и отнес Бобу.

— Бобу? — спросил Генри, задыхаясь от негодования. — Это зачем?

— Потому что он попросил меня об этом, — ответил старик. — Что вы на меня так смотрите?

Генри не мог ему ничего ответить и продолжал молчать. Тогда старик рассердился, встал из-за стола и велел м-с Уокер подать ему шляпу. Генри обнял его чуть ли не со слезами на глазах и умолял остаться. После долгих уговоров м-р Уокер обещал не уходить, но сказал, что такие истории не должны больше повторяться.

После этого он распоряжался, как ему было угодно, вещами Генри, и тот должен был молчать. Чуть не каждый день к старику приходил Боб и просил его на все лады вернуться к нему. Чтобы утешить Боба, м-р Уокер всякий раз дарил ему какую-нибудь вещь, принадлежавшую Генри. Но Билль Чемберс передал Генри, что ему достанутся деньги деда: он об этом слышал от Боба, а тому передал но секрету эту новость сам м-р Уокер. Генри решил терпеливо переносить все неприятности.

Старик прожил у Генри полтора года, как вдруг однажды утром его нашли мертвым: он скончался ночью, не проснувшись. Генри знал, что здоровье м-ра Уокера неважно; ему сказал это доктор Грин и прибавил, что он не может вылечить старика. Генри тогда тотчас же заплатил доктору. Но он все-таки удивился, что это случилось так скоро. Узнав, что дед умер, м-с Уокер докрасна натерла глаза передником, и супруги долго шептались о том, какой капитал им придется получить.

Не прошло и десяти минут, как новость узнала вся деревня. Толпа народа сбежалась к дому Уокеров; всем хотелось узнать, сколько денег выпало на их долию. Генри Уокер на минуту приоткрыл окно и мотнул головой, чтобы любопытные разошлись. Некоторые из них отошли было на десяток шагов, но опять остановились, как вкопанные, завидя Боба Претти. Боб важно прошел мимо всех и, подойдя к двери, громко постучал в нее.

— Что я слышу? — сказал он, когда Генри впустил его. — Неужели бедный старик в самом деле скончался? Я говорил ему, что этим кончится, если он поселится у тебя.

— Убирайся! — закричал Генри. — Тебе он ничего не оставил!

— Я и без тебя знаю это, — ответил Боб, покачав головой. — Поздравляю тебя, Генри, если тебе что-нибудь перепало. Я никогда не имел злобы на тебя за то, что ты сманил от нас старика. Я видел, что ты почему-то полюбил его; я догадался об этом, услышав, как ты уверял всех, что это твой дед.

— Не болтай пустяков! — сказал Генри. — Это в самом деле был мой дед.

— Думай, как тебе угодно, Генри, — ответил Боб, — но если бы ты спросил меня, то я сказал бы тебе, что это был дед моей жены.

— Дед твоей жены?! — закричал Генри не своим голосом.

Минуты две он простоял с вытаращенными глазами, как дурак, и не мог вымолвить ни слова. Он был вне себя от отчаяния, что наполовину разорился, потратив напрасно столько денег на деда м-с Претти.

— Но ведь старика звали так же, как и деда Генри Уокера? — спросил Билль Чемберс, стоявший в толпе.

— Что же из этого? — ответил Боб. Ведь этим он никому не вредил. Я несколько раз повторял Генри Уокеру, что это вовсе не его дед, но он не верил мне. У меня есть свидетели, что и говорю правду…

* * *

…Так вот я и говорю, что в нашей деревне не было богатых эмигрантов!

In the Family (1906)

Дальний родственник

Мистер Поттер только что зазвал Этель Спригс в кухню, чтобы проститься с нею получше.

В маленькой приемной мистер Спригс, ощупывая пальцами свой парадный, крахмальный воротничок, нетерпеливо ждал.

— Они прощаются с каждым днем все продолжительнее, — жаловался он.

— Это только естественно, — сказала мистрисс Спригс, поднимая глаза со своего шитья. — Разве ты не помнишь?..

— Нет, не помню, — угрюмо отвечал ее супруг. — Я знаю, что твоему бедному отцу никогда не приходилось надевать для меня крахмальных воротничков; и имей в виду, что после их свадьбы я не буду носить воротника, хотя бы все вы просили меня о том на коленях!

Он поспешно изменил выражение лица при звуке отворявшейся двери и приветливо кивнул головой сильно расфранченному молодому человеку, который прошел через комнату с его дочерью. Эта последняя открыла наружную дверь и, выйдя на крыльцо с м. Поттером, оставила ее непритворенной. Пронзительный сквозной ветер подул на раздраженного м. Спригса. Он громко закашлялся.

— Ваш отец простудился? — озабоченно промолвил м. Петтер.

— Нет, это от чрезмерного куренья, — отвечала молодая девушка. — Он курит с утра до вечера.

Негодующий м. Спригс кашлянул снова, но молодые люди заговорили уже о другом. Разговор их окончился несколько минут спустя веселой возней, во время которой дверь играла роль действующего опахала в вентиляторе.

— Ведь это только недели на две… — поспешно проговорила м-сс Спригс, когда муж ее встал с места.

— Когда они будут скручены, — сказал мстительный м. Спригс, — я пойду к ним и буду хлопать их наружной дверью до…

Он прервал себя на полуслове, так как в эту минуту дочь его, вскочив в комнату, захлопнула дверь так стремительно, что едва не потушила лампы, и заперла ее на ключ. Перед ее раскрасневшимся и смеющимся лицом м. Спригс примолк.

— Что случилось? — спросила она, вглядываясь в него. — Почему ты так смотришь, отец?

— Такой сквозняк… вреден для твоей матери, — слабо проговорил м. Спригс. — Я боюсь, как бы у нее опять не сделался припадок астмы.

Он снова завозился над своим воротничком и, освободившись наконец от тисков врага, положил его на стол и стянул с себя сапоги. Попытка снять также и сюртук была однако очень быстро пересечена его дочерью.

— Ты повадишься делать это, когда будешь приходить к нам в гости, — сказала она.

М. Снригс вздохнул и, закурив коротенькую глиняную трубку, запрещенную в присутствии будущего зятя, стал наблюдать за матерью и дочерью, пока они рассматривали разные материи и обсуждали выкройки и полотнища.

— Если кто не сумеет быть счастливым с ней, — сказал он, полчаса спустя, когда дочь, похлопав его по голове вместо прощанья, ушла к себе в комнату, — тот и не заслуживает быть счастливым.

— Хотелось бы мне, чтобы это было уже сделано, — прошептала его жена. — Она будет в отчаянии, если что случится, а… а Гусси должен выйти через день или два!

— Девушка не виновата в том, что делает ее дядя, — яростно сказал м. Спригс. — Если Альфред откажется от нее из-за этого, то он подлец!

— Гордость его главный недостаток, — уныло проговорила жена.

— Незачем представлять себе неприятности, прежде чем они наступят, — заметил мистер Спригс. — Может быть, Гусси и не придет сюда.

— Он придет прямо сюда, — возразила жена с убеждением, — и постарается вытянуть из меня, что только можно, как он делал и прежде, когда мы были детьми, и у меня заводился какой-нибудь пятачок. Я его знаю.

— Утешься, старушка, — сказал м. Спригс. — Если он придет, то мы постараемся от него отделаться; если же он все-таки не захочет уходить, то мы должны сказать Альфреду, что он был в Австралии, как сказали Этели.

Жена его слабо улыбнулась.

— Это решено, — продолжал м. Спригс. — Во-первых, я думаю, что он постыдится показаться здесь; но если уж явится, то он приехал из Австралии, понимаешь? Так будет удобнее и для него самого. Ведь не думаешь же ты, чтобы он хотел хвастаться тем, где был?

— Ну, а если он придет, пока Альфред будет здесь? — спросила м-сс Спригс.

— Тогда я говорю: "Как-то ты оставил там всех, в Австралии?" — и подмигну ему, — сказал находчивый м. Спригс.

— Но предположи, что тебя не будет здесь в эту минуту? — возразила жена.

— Тогда ты это скажешь и подмигнешь ему, — был ответ. — Нет, я знаю, что ты не можешь, — прибавил он поспешно, видя, что м-сс Спригс готова еще на какое-то возражение, — ты слишком хорошо была воспитана. Но все же, нужно тебе постараться.

Для м-сс Спригс послужило некоторым утешением то обстоятельство, что м. Августус Прайс выбрал, в конце концов, удобную минуту для своего появления. Два дня спустя, пока она сидела за чаем со своим супругом, послышался тихий стук в дверь, и беспокойное лицо со слегка бегающими глазами просунулось в комнату.

— Эмма! — произнес печальный голос, между тем как верхняя часть туловища непрошеного гостя последовала за лицом.

— Гусси… — проговорила м-сс Спригс, вставая в сильном волнении.

М. Прайсь втянул свои ноги в комнату, притворил дверь с особенным тщанием, провел рукавом куртки по глазам и воззрился с нежностью на своих родственников.

— Я вернулся домой умирать, — проговорил он медленно и, пройдя шатаясь через комнату, обнял свою сестру с большим умилением.

— От чего же это ты собрался умирать? — спросил м. Спригс, неохотно принимая протянутую ему руку.

— От разбитого сердца, Джордж, — отвечал его шурин, падая в кресло.

М. Спригс что то буркнул и, отодвинув свой стул подальше, следил за незваным пришельцем, пока жена ставила перед ним тарелку. Тревожный взгляд жены напомнил ему их уговор для данного случая, и он откашлялся несколько раз подряд, в тщетных попытках заговорить.

— Мне очень жаль, что мы не можем пригласить тебя пожить с нами, Гусси, в особенности, если ты так болен, — сказал он, наконец, — но может быть ты почувствуешь себя лучше, после того как немного закусишь?

М. Прайс, только что собиравшийся взять кусок хлеба с маслом, остановился и, закрыв глаза, испустил слабый стон.

— Я не переживу ночь, — пробормотал он.

— Вот в том-то и дело, — с живостью сказал м. Спригс. — Видишь ли, Этель выходит замуж через две недели, и если бы ты умер здесь, пришлось бы отложить свадьбу!

— Я мог бы протянуть и дольше, если бы за мной был хороший уход, — сказал гость, открывая глаза.

— И кроме того, Этель не знает, где ты был, — продолжал м. Спригс. — Мы сказали ей, что ты уехал в Австралию. Она выходит за очень щепетильного молодого человека — колониального торговца — и если бы он узнал, в чем дело, это вышло бы неловко.

М. Прайс опять закрыл глаза, но веки их слегка подергивались.

— Некоторое время он даже никак не мог примириться с тем, что я каменщик, — продолжал м. Спригс. — А что бы он сказал тебе!

— Скажите ему, что я вернулся из Австралии, если хотите, — слабо произнес м. Прайс. — Мне все равно.

М. Спригс опять откашлялся.

— Да, но видишь ли, мы сказали Этели, что ты там живешь очень хорошо, — сказал он со смущенным смехом, — и она, по-девичьи, раздула это, понимаешь, тем более, что Альфред очень много толкует о своих родственниках.

— Это не беда, — сказал сговорчивый м. Прайс. — Вы говорите, что хотите; я не буду вам противоречить.

— Да, но дело в том, что у тебя вид не такой, чтобы можно было предположить, что у тебя есть деньги, — сказала сестра его с нетерпением. — Взгляни на себя, на свою одежду.

М. Прайс поднял руку.

— Это легко устроить, — заметил он. — Пока я выпью немного чайку, Джорж может сходить и купить мне новую. Ты возьми то, в чем я буду выглядеть богаче Джордж — самое лучшее было бы черный сюртук, но предоставляю это тебе. Может быть нарядный, модный жилет, светлые брюки и пару хороших сапог, № 7-й, пошире.

Он выпрямился на стуле и, игнорируя полный сокрушения взгляд, которым обменялись муж и жена, налил себе чашку чаю и взял кусок пирога.

— А у тебя есть деньги? — спросил м. Спригс после продолжительной паузы.

— Я оставил их там… в Австралии! — отвечал м. Прайс с несвоевременной шутливостью.

— А ведь тебе лучше, не правда ли? — резко заметил его зять. — А как поживает разбитое сердце?

— Поправится совершенно под модным жилетом, — был ответ. — И раз как ты уж возьмешься за дело, Джордж, то приобрети мне заодно и булавку для галстука, так будет лучше. И если бы мог расщедриться на золотые часы с цепочкой…

Его прервал бешеный взрыв м. Спригса, несколько несвязный перечень всех прошедших подвигов м. Прайса, вместе с совершенно противозаконными и антихристианскими пожеланиями для его будущего.

— Ты только теряешь время, — спокойно сказал м. Прайс, когда тот остановился, чтобы перевести дух. — Не покупай ничего, если не хочешь. Я только хочу помочь тебе, вот и все. Мне нет дела до того, если кто узнает, где я находился. Я был невиновен. А если ты поддаешься греховному тщеславию, то и плати за него.

М. Спригс овладел собой с большим трудом.

— Уйдешь ли ты, если я дам тебе золотой? — спросил он спокойно.

— Нет, — отвечал М. Прайс с безмятежной улыбкой. — Я имею лучшее понятие о стоимости денег. Да и кроме того, я хочу увидать мою милую племянницу и посмотреть, достаточно ли хорош для нее этот молодой человек.

— Два золотых? — подсказал его зять.

М. Прайс покачал головой.

— Я не мог бы согласиться, — сказал он спокойно. — Из справедливости к самому себе не мог бы. Вы почувствуете себя одинокими, когда лишитесь Этели, и я останусь, чтобы развлекать вас.

Каменщик едва не разразился снова, но, повинуясь взгляду жены, крепко сжал губы и послушно последовал за ней наверх. М. Прайс, набив свою трубку из пакета с табаком, лежавшего на камине, подмигнул себе одобрительно в зеркало и тихо улыбнулся, услышав наверху звон пересчитываемых монет.

— Обрати особенное внимание на размер, — сказал он, когда М. Спригс сошел вниз и снял с гвоздя свою шляпу. — На пару дюймов покороче твоего роста, и много поуже в поясе.

М. Спригс поглядел на него пристально и сурово и, с треском захлопнув за собою дверь, пошел вниз по улице. Оставшись один, м. Прайс начал обходить комнату, рассматривая и исследуя все, в ней находившееся, потом, подтащив к огню покойное кресло, протянул ноги на каминную решетку и снова погрузился в свои мечтания.

Два часа спустя он сидел на этом самом месте совершенно преображенный и сияющий. Его тонкие ноги скрывались под светлыми, клетчатыми брюками; расшитый жилет и изящный сюртук украшал верхнюю часть его особы, а большой хризантем в петлице довершал подобие австралийского миллионера, как понимал его м. Спригс.

— Порядочные часы с цепочкой, и немного денег в кармане, и я буду чувствовать себя прекрасно, — прошептал м. Прайс.

— Больше ты от меня ничего не получишь, — яростно проговорил м. Спригс. — Я истратил все свои деньги до последней копейки!

— Кроме тех, которые в банке, — сказал его шурин. — Я знаю, что тебе нужен лишний день на то, чтобы получить их, а потому назначим для часов и цепочки, положим, субботу.

М. Спригс беспомощно взглянул на жену, но она уклонилась от его взгляда. Он обернулся и стал смотреть как зачарованный на м. Прайса, и получил в ответ весело одобрительный кивок головы.

— Я пойду с тобой и выберу их, — добавил м. Прайс. — Это избавит тебя от лишнего труда, если не от расхода.

Он засунул руки в карманы и, широко раскинув ноги, запрокинул голову на спинку кресла и начал выпускать струйки дыма к потолку. Он все еще пребывал в этом удобном положении, когда вернулась домой Этель в сопровождении м. Поттера.

— Это… это твой дядя Гусси, — сказала м-сс Спригс, когда девушка остановилась посреди комнаты, глядя на посетителя.

— Из Австралии, — как-то неясно выговорил ее муж.

М. Прайс улыбнулся, и племянница, заметив, что он вынул трубку изо рта и провел задом руки по губам, подошла и поцеловала его в бровь. Затем представили м. Поттера, который удостоился любезного приема, причем м. Прайс распространился о необыкновенном его сходстве с одним молодым его приятелем, который только что получил наследство в 40,000 фунтов годового дохода.

— Это почти то же, что и вы имеете, дядя? — смело осведомилась мисс Спригс. М. Прайс показал на нее головой и, казалось, размышлял.

— Несколько более, — сказал он наконец, — несколько более.

М. Поттер резко перевел дыхание; м. Спригс, только что нагнувшийся над камином за угольком для трубки, едва не свалился в огонь. Наступило внушительное молчание.

— Деньги еще не все, — сказал м. Прайс, обводя взором вокруг себя и покачивая головой. — Они тогда только хороши, когда можно раздавать их.

Глаза его все продолжали блуждать по комнате и остановились наконец окончательно на м. Поттер. Молодой человек заметил с трепетом, что они так и светились расположением к нему.

— И представить себе только, что вы приехали, не сказав никому ни слова, и сделали нам всем такой сюрприз! — воскликнула Этель.

— Я чувствовал, что должен повидать вас всех еще раз перед смертью, — просто отвечал ее дядя. — Я предполагал ограничиться коротким посещением, но твои отец и мать и слышать не хотят о том, чтобы я опять уехал сегодня же.

— Конечно, нет, — сказала Этель, помогавшая молчаливой мисс Спригс накрывать на стол к ужину.

— Когда я заикнулся об отъезде, твой отец так и пригвоздил меня к креслу, — продолжал правдивый м. Прайс.

— И отлично сделал, — сказала девушка. — А теперь, пододвигайте-ка сюда ваше кресло и будем ужинать, а вы расскажите нам все про Австралию.

М. Прайс подвинул свое кресло, но от рассказов об Австралии отказался, заметив очень неблагодарным образом, что ему до смерти надоело самое ее название. Он предпочел вместо того обсуждать прошедшее и будущее м. Поттера. Между прочим он узнал, что этот юный джентльмен человек очень расчетливый и бережливый, и что его сбережения, благодаря маленькому, удачно полученному наследству, доходят до ста десяти фунтов.

— Альфред пробудет у Пальмера и Мей еще год, а потом мы откроем свое дело, — сказала Этель.

— И прекрасно сделаете, — одобрил м. Прайс. — Я люблю видеть, когда молодые люди сами пробивают себе дорогу, — прибавил он выразительно. — Это для них полезно.

Всем было ясно, что он почувствовал сразу большую симпатию к м. Поттеру. Он обсуждал с ним колониальную торговлю с видом богатого человека, ищущего, где бы выгоднее поместить свой капитал, и несколько раз неопределенно намекал о своем намерении вернуться в Англию, после прощального посещения Австралии, и поселиться поблизости от семьи. После ужина он принял предложенную ему м. Поттером сигару, а когда молодой человек простился — в необычно поздний час — он проводил его до дому.

То было начало целого ряда приятных вечеров, и м. Прайс, купивший в ближайшей книжной лавочке книгу об Австралии, уже не скупился на рассказы о своих тамошних похождениях. Золотые часы с цепочкой, произведшие значительную брешь в запасном капитальце его зятя, придавали солидный вид его жилету, и булавка с великолепным поддельным бриллиантом блистала в его галстуке. Под влиянием хорошей и обильной пищи и всевозможных домашних удобств, он поправлялся с каждым днем, и несчастный м. Спригс тщетно напрягал мозги, чтобы придумать, как уберечь себя от дальнейших претензий шурина. Со второго дня знакомства он уже называл м. Поттера "Альф", и молодые люди выслушивали с большим вниманием его лекции на тему "О деньгах, как их добывать, и как сохранять".

Собственные его приемы в отношении м. Спригса служили тому примером, о котором он однако же умалчивал. Начав с шиллингов, он перешел затем и на полу-кроны, и ободренный успехом, однажды вечером смело попросил полфунта стерлингов, чтобы купить на него свадебный подарок. М-сс Спригс увлекла своего вконец измученного и потерявшего всякое терпение мужа в кухню, и начала шепотом убеждать его.

— Давай ему, что он просит, пока они не обвенчаны, — умоляла она. — После того Альфреду ничего уже нельзя будет сделать, и к тому же тогда ему самому выгоднее будет умалчивать обо всем этом.

М. Спригс, бывший всю жизнь расчетливым человеком, достал полфунта и передал его м. Прайсу с придачей нескольких, вновь изобретенных им эпитетов, которые этот последний выслушал совершенно невозмутимо. В самом деле, его блестящие глаза и приятная улыбка, казалось, показывали, что он смотрит на них скорее как на комплименты, чем как на что-либо другое.

— Я телеграфировал сегодня утром в Австралию, — сказал он, пока все они сидели в этот вечер за ужином.

— Насчет моих денег? — с живостью спросил м. Поттер.

М. Прайс быстро сделал ему угрожающий знак бровями. — Нет, велел моему главному приказчику прислать сюда свадебный подарок для вас, — сказал он, поспешно смягчая свое выражение лица под взглядом м. Спригса. — У меня есть там как раз то, что нужно, а здесь я не вижу ничего подходящего и достаточно хорошего.

Молодая чета рассыпалась в благодарностях.

— Что такое вы хотели сказать насчет ваших денег? — спросил м. Спригс, обращаясь к своему будущему зятю.

— Ничего, — уклончиво отвечал молодой человек.

— Это секрет, — сказал м. Прайс.

— Насчет чего? — настаивал м. Спригс, возвышая голос.

— Это маленькое частное дельце между мной и дядей Гусси, — сказал м. Паттер несколько натянуто.

— Вы… вы не давали ему денег взаймы? — проговорил каменщик, заикаясь.

— Не говори глупостей, отец, — резко сказала мисс Спригс. — На что могут понадобиться дяде Гусси ничтожные деньги Альфреда? Если уж ты хочешь знать, то Альфред вынимает их из банка, потому что дядя берется поместить их для него.

Взгляды м. и м-сс Спригс и м. Прайса скрестились в тройном поединке.

Последний заговорил прежде всех.

— Я помещу их в свое предприятие, — сказал он с угрожающим взглядом, — в Австралии.

— И он не хотел, чтобы знали о его великодушии, — прибавил м. Поттер.

Совершенно сбитый с толку, м. Спригс беспомощно оглянулся вокруг стола. Нога его жены прижала его ногу, и губы его как-то сами собой сомкнулись, как у автомата.

— Я не знала, что ваши деньги на текущем счету, — сказала м-сс Спригс дрожащим голосом.

— Я подавал специальное прошение, и мне обещали их в пятницу, — отвечал м. Паттер, улыбаясь. — Не каждый день представляется такой прекрасный случай.

Он наполнил стакан дяди Гусси, и этот джентльмен сейчас же поднял его и провозгласил тост за здоровье молодой четы.

— Если бы случилось что-нибудь теперь, чтобы расстроить их свадьбу, они были бы неутешны на всю жизнь, я вижу это, — сказал он с быстрым взглядом на сестру.

— Неутешны навсегда, — подтвердил м. Поттер замогильным голосом, сжимая под столом руку мнсс Спригс.

— Любовь, — это единственное, что стоит иметь, — продолжал м. Прайс, следя за зятем уголком глаза. — Деньги — ничто!

М. Спригс опорожнил свой стакан и, насупив брови, начал разрисовывать узоры на скатерти тупой стороной ножа. Нога жены все еще сжимала его ногу, и он ждал от нее указаний.

Но в первый раз в жизни м-сс Спригс не могла ничего указать ему. Даже когда м. Поттер удалился и Этель ушла к себе наверх, она все еще оставалась безгласной. Некоторое время она сидела неподвижно, смотря на огонь и взглядывая изредка на дядю Гусси, курившего сигару, потом встала и нагнулась над мужем.

— Делай, что сам сочтешь за лучшее, — сказала она измученным голосом. — Покойной ночи!

— Что это все значит, насчет денег Альфреда? — грозно спросил м. Спригс, когда дверь затворилась за ней.

— Я помещу их в свое дело, — отвечал дядя Гусси кротким голосом, — в свое дело в Австралии.

— Го, го! Тебе придется сначала перемолвить об этом словечко со мной! — сказал Спригс.

Тот откинулся на спинку кресла и продолжал безмятежно смаковать свою сигару.

— Ты делай, что хочешь, — сказал он хладнокровно. — Конечно, если ты все скажешь Альфреду, то я денег не получу, но Этель не получит его. Кроме того он тогда узнает, сколько лжи ты тут наговорил.

— Я удивляюсь, как ты еще можешь глядеть мне в глаза! — проговорил взбешенный каменщик.

— И я дам ему понять, что ты должен был попользоваться половиной его ста десяти фунтов, да потом одумался, — продолжал невозмутимый м. Прайс. — Это такого рода юноша, который всему поверит. Дай ему Бог здоровья!

М. Спригс вскочил со стула и стал над шурином со сжатыми кулаками. М. Прайсь ответил яростно вызывающим взглядом.

— Если ты так щепетилен, то можешь пополнить ему эту потерю, — сказал он медленно. Я знаю, что ты всегда откладывал, да и Эмме досталось по наследству кое-что из того, чем следовало бы воспользоваться мне. Когда ты кончишь ломать комедию, я пойду спать. До свиданья!

Он поднялся, зевая, и направился к двери, а м. Спригс, поборов в себе мгновенное поползновение растерзать его на куски и выбросить на улицу, потушил лампу и пошел наверх до утра обсуждать положение с женой.

На следующий день он ушел на работу, так и не придя еще ни к какому решению, но со все более крепнущим убеждением, что м. Прайсу придется предоставить поступать, как ему заблагорассудится. До свадьбы оставалось уже только пять дней, и в доме шли поспешные приготовления к торжеству. Для оправдания непреодолимого припадка уныния, он сослался на безумную зубную боль, хотя и оставался глухим к разным лекарствам, рекомендуемым дядей Гусси, так же как и к имени прекрасного дантиста, который трижды сломал зуб м. Поттера, прежде чем его вырвал.

К дяде Гусси он относился только что не грубо при людях, а наедине расточал ему леденящие кровь угрозы. М. Прайс, приписывая это последнее обстоятельство зубной боли, также разнообразил свое обращение с зятем, смотря по обществу, в котором они находились, рекомендуя ему при свидетелях прополаскивать рот водкой и другие приятные средства, а с глазу на глаз советуя набрать в рот воды и сидеть над огнем, пока вода не закипит.

В четверг утром м. Спригсу было особенно плохо; в четверг же вечером он пришел домой довольный и сияющий. Он с каким то особенным размахом повесил свою шляпу на гвоздик, поцеловал жену и, не обращая никакого внимания на неодобрительное выражение лица м. Прайса, проделал несколько неуклюжих па, приплясывая, перед камином.

— Или получил наследство? — осведомился его шурин, бросая на него очень кислый взгляд.

— Нет, но спас состояние, — весело отвечал м. Спригс. — Удивляюсь только, как я не подумал об этом сам!

— Не подумал о чем? — спросил м. Прайс.

— Ты это скоро узнаешь, — отвечал м. Спригс, — Пеняй только на себя самого.

Дядя Гусси подозрительно втянул в себя воздух. М-сс Спригс попросила мужа объясниться яснее.

— Я выбрался из затруднения, — отвечал ее муж, придвигая свой стул к чайному столу. — Никто не пострадает, кроме Гусси.

— Ага! — резко воскликнул этот джентльмен.

— Я отпросился сегодня с работы, — продолжал м. Спригс, улыбаясь жене довольной улыбкой, — и пошел навестить одного моего приятеля, Биля Уайта, полисмена, и рассказал ему про Гусси.

М. Прайс застыл на стуле в неподвижной позе.

— И… следуя… его… совету, — медленно протянул м. Спригс, потягивая горячий чай, — я написал в Скотланд-Ярд заявление о том, что Август Прайс, освобожденный до срока арестант, старается обманным образом приобрести 110 фунтов стерлингов.

М. Прайс, бледный и задыхающийся, встал и смотрел на него молча.

— Что великолепно, как говорит Биль, — продолжал м. Спригс с величайшим наслаждением, — это, что Гусси придется опять попутешествовать. Ему нужно скрыться, потому что, если они его поймают, то заставят отсидеть остальное время. И Биль говорит, что если он будет писать письма кому-нибудь из нас, то тем легче будет найти его. Тебе лучше всего отправляться с первым же поездом в Австралию.

— Когда… в какое время… ты отправил… это заявление? — спросил дядя Гусси дрожащим голосом.

— Часа в два, — отвечал м. Спригс, смотря на часы. — Полагаю, что тебе как раз еще хватит времени.

М. Прайс поспешно подошел к маленькому боковому столику и, схватив свою шляпу, нахлобучил ее по самые глаза. Он остановился на минуту на пороге, чтобы взглянуть вверх и вниз по улице, потом дверь тихонько затворилась за ним. М-сс Спригс взглянула на мужа.

— Отозван в Австралию экстренной телеграммой, — проговорил тот, подмигивая. — Биль Уайт молодец, как есть молодец!

— О, Джордж, — сказала жена его, — неужели ты в самом деле написал это заявление?

М. Спригс подмигнул ей вторично.

A Distant Relative (1906)

Муж миссис Пирс

— Я пил сейчас за здоровье старичка, — сказал ночной сторож, придя на верфь и отирая рот тыльной стороной руки, — он только что получил в наследство триста двадцать фунтов и поставил мне пол пинты — пол пинты!

Он пододвинул к себе пустой стакан и, пометив пальцем докуда налить, сел и презрительно посмотрел на реку.

— Четыре элю, — сказал сторож с резким смехом; а когда я спросил — просто для вида, так сказать, обиняком — не заказать ли еще порцию, он ответил: — да.

Он встал и беспокойно зашагал по молу.

— Деньги всегда достаются мошенникам, — продолжил ночной сторож, — сколько я знал хороших людей, ни один из них не получал ни полпенни, а непьющим достаются капиталы. Нет ничего утомительнее ожидания чужих денег. Я знал одного парня, который лет сорок ждал, когда умрет бабушка и оставит ему наследство; в конце концов она действительно умерла… простудившись на его похоронах. А другой мой знакомый ждал десятки лет смерти своей богатой тетки и был обвинен в ее убийстве, потому что она покончила самоубийством.

Неверное это дело — ждать наследства. Иногда люди не умирают, иногда женятся вторично, а иной раз возьмут да и оставят деньги вдовам и сиротам.

Кстати, по поводу женитьбы, — мне вспомнился случай с одним молодым человеком, Альфом Симсом. Он был сирота и воспитывался у своего дяди, Джорджа Хэтчарда, шестидесятилетнего вдовца. Альф был более или менее моряком, но скорее менее, чем более, так как у его дяди было кругленькое состояние, и после смерти оно должно было перейти к Альфу. Дядя привык, чтобы племянник жил при нем, Альф не любил работать, и обе стороны были довольны друг другом.

Я, бывало, говорил Альфу, что шестьдесят лет — опасный возраст для мужчины, в особенности, если он овдовел так давно, что успел позабыть, каково быть женатым. Альф и сам это понимал, у него были мозги в голове, и всегда сам нанимал экономку, избавляя старика от хлопот. Двух из них я видел и смею сказать… словом — Альф умел выбирать для дяди женский персонал.

Последняя экономка, нанятая Альфом, через две недели после его отплытия умерла от дряхлости. Она скончалась в погребе, доставая Джорджу Хэтчарду пиво на ужин, и он лишился сразу десяти галлонов[15] лучшего пива и своей экономки.

Когда через четыре месяца Альф вернулся из плавания, то при первом же взгляде на новую экономку, открывшую ему дверь, он пришел в страшное негодование. Она была моложе шестидесяти и хотя некрасива, но не безобразна. Чиста она была, как палуба, и разодета, как молодой гардемарин.

— Вы, должно быть, Альфред? — спросила она.

— Меня зовут мистер Симс, — твердо сказал Альф.

— Я знаю вас по портрету, — продолжала экономка. — Входите. Только ноги вытрите.

Альф вытер ноги и вошел в гостиную.

— Присядьте, — любезно пригласила экономка.

Альф сел и стал думать, что ему делать.

— Я всегда люблю, чтобы людям было уютно, — распространялась экономка, — так уж у меня заведено. Какая теплая погодя, не правда ли? Джордж наверху, но он сию минуту сойдет.

— Кто? — спросил Альф, едва веря своим ушам.

— Джордж, — сказала экономка.

— Джордж? Какой Джордж? — переспросил Альф.

— Ну ваш дядя. Что вы думаете, у меня полон дом Джорджей?

Альф уставился на нее и не мог произнести ни слова. Он заметил, что комната сильно изменилась и что на камине красовалась большая фотографическая карточка новой экономки. Он сидел, шаркая подошвами, пока экономка не покосилась на них, я потом встал и пошел наверх.

Когда Альф вошел в комнату дяди, тот, сидя на кровати и прикидываясь, что не слышал его прихода, просто пожал ему руку, точно они и не разлучались.

— Мне надо кое что тебе сообщить, Альф, — сказал он. — Я влопался и сделал глупость; не знаю, как ты это примешь.

— Взяли и попросили новую экономку стать вашей женой, не так ли?

Дядя замотал головой.

— Совсем я не просил, клянусь тебе, не просил ни разу.

— Хорошо, значит, вы на ней не женитесь? — Альф вздохнул с облегчением.

Дядя опять замотал головой.

— Oнa обошлась безо всяких предложений, — сказал он тихо и мрачно. — Дернул меня чорт обнять ее случайно за талию — и все кончено.

— Как же вы могли сделать это случайно? — вскипел Альф.

— Ну, как я тебе объясню? Если бы я знал как, это не было бы случайно, не так ли?

— Так вы не хотите на ней жениться? Вам незачем на ней жениться, раз вы не хотите.

Джордж Хэтчард посмотрел на Альфа и усмехнулся.

— Если б ты знал ее, как я, ты бы не порол такого вздора. Сойдем лучше вниз, а то она догадается, что мы говорим о ней.

Они спустились вниз в столовую. За чаем бедный Альф скоро уверился в правильности дядиных замечаний. Миссис Пирс (так величали экономку), обращаясь к его дяде, каждый раз называла его "мой дорогой", а после чаю села с ним рядом на кушетку и взяла его за руку.

Альф не спал полночи, думая, как бы ему выкурить миссис Пирс, и наутро проснулся все с той же заботой на уме. Каждый раз, встречая дядю, он заговаривал с ним об этом и убеждал его отказать миссис Пирс, уплатив ей месячное жалованье вперед, но Джордж Хэтчард не решался.

— Она меня притянет к суду и разорит. У нее от меня куча любовных писем.

— Любовных писем? Как? Ведь вы живете на одной квартире! — удивился Альф.

— Это ее штуки! — оправдывался дядя. — Однажды утром она мне подсунула письмо под дверь, и мне пришлось ответить. Она не хотела пойти вниз и приготовить мне завтрак, пока я не напишу ответа. Теперь я каждое утро должен посылать ей письмо.

— И вы подписываетесь своим именем? — немного подумав, спросил Альф.

— Нет, — ответил дядя и покраснел.

— Как же тогда вы подписывались?

Дядя покраснел еще сильней.

— Не все ли тебе равно? Почерк мой, — и этого достаточно. Я попробовал было раз написать левой рукой. Послушал бы ты, как она заголосила.

— Ежели бы ее первый муж был жив, она не могла бы выйти за вас, — проговорил Альф мечтательно.

— Да, — раздраженно ответил дядя, — и будь я старой бабой, она тоже не могла бы выйти за меня. Ты знаешь не хуже моего, что он пятнадцать лет назад погиб при крушении "Вечерней Звезды".

— Да, поскольку ей известно, — говорил Альф, — но ведь четверо спаслись, почему ж бы не спастись и пятому? Ведь его могли подобрать? Скажите ей, что вам снилось это три ночи подряд, и что у вас явилась какая-то странная уверенность, что он жив.

— Да приснись мне это хоть пятьдесят раз, ничего не выйдет, — сказал Джордж Хэтчард. — Тише! С ума ты, что ль, сошел? Она может услышать.

— Ее первый муж жив, — объявил радостно Альф.

— Что? — изумился дядя.

— Он уплыл на обломке и был подобран чуть живой и отвезен в Мельбурн. Теперь он живет в Австралии и стал овцеводом.

— Что ты мелешь?

— Факт, — ответил Альф. — Я знаю одного человека, который встречался с ним и разговаривал. Она не может выйти за вас, пока он жив, ведь не может?

— Разумеется, нет, — сказал Джордж Хэтчард, — но ты уверен, что не ошибаешься?

— Уверен.

— Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — прошептал Джордж Хэтчард.

— Конечно, — говорит Альф, — но она не догадается. Вот что мы сделаем: вы запишете все, что она рассказывала вам о себе, и передадите мне, а я скоро найду того самого парня, который будто бы встречался с ее мужем. Он, если нужно, встретил бы и дюжину мужей.

Джордж Хэтчард сперва не понимал, а когда понял, то не захотел участвовать в обмане, — не потому, что дело было нечистое, а потому, что боялся миссис Пирс. Но в конце концов он записал все, что знал о ней: ее девичью фамилию, где она родилась и т. д., а в добавление сказал Альфу, что если он посмеет сыграть такую злую шутку с невинной любящей женщиной, то он никогда ему этого не простит.

— Мне бы надо пару золотых, — сказал Альф.

— Ну нет, — ответил дядя, — я к этому делу непричастен, предупреждаю тебя.

— На мои личные расходы, — пояснил Альф.

— А, хорошо… — и Джордж Хэтчард пошел наверх в свою спальню и вернулся с тремя гинеями[16].

— Если не хватит, — сказал он, — дай мне знать и ты получишь еще.

Весь следующий день старику никак не удавалось поговорить с Альфом, ибо миссис Пирс была, что называется, вездесуща и не оставляла их наедине. На третий день дядя улучил момент, когда экономка вышла из комнаты, и спросил Альфа:

— Надеюсь, ты не приступал еще к той злой затее, о которой ты мне говорил?

— Разумеется, нет, — сказал Альф, подмигнув, так сказать, про себя, — зачем же, раз вы сказали, что не надо?

— Правильно. Меня огорчает этот брак из-за тебя, Альф. Ведь я собирался оставить тебе мое скромное состояние, но теперь мне придется оставить его ей. Я думаю, что молодому человеку лучше самому пробиваться в люди.

— И я так думаю, — ответил Альф.

— Миссис Пирс вчера спрашивала меня, когда ты опять уйдешь в море.

Альф вздохнул.

— Она, должно быть, тебя недолюбливает, — продолжал старик, — Это очень неприятно, — ты мой единственный племянник. Да, я забыл тебе сообщить, что у ее первого мужа, Чарли Пирса, была бородавка на левом ухе. Она часто говорила мне об этом.

— В самом деле? — воскликнул Альф.

— Да, бородавка на левом ухе и шрам на лбу, по которому его треснул один из приятелей.

Альф кивнул головой и опять подмигнул. Джордж Хэтчард, правда, не подмигнул в ответ, но потрепал его по плечу и сказал, что он пополнел и похорошел и с каждым днем становится все больше похож на свою мать.

— Вчера я видел сон, — сказал Альф. — Мне снилось, что мой знакомый, которого звали Биль Флерри, но который в моем сне называл себя как то иначе и не был еще со мной знаком, приходит вечером сюда в столовую, где все мы сидим за ужином, и тут же Джо Морган с женою, приходит и говорит, что первый муж миссис Пирс будто бы жив и здоров.

— Очень странный сон, — говорит его дядя, — но при чем там были Джо Морган и его жена?

— Они были свидетели, — говорит Альф.

Джордж Хэтчард чуть не скатился со стула.

— Продолжай, — сказал он, потирая ногу. — Странное дело, я как раз собирался пригласить Морганов к ужину на ближайшую среду.

— Не лучше ли во вторник?

— Ну да, я ж так и сказал — во вторник, — подтвердил дядя, глядя через голову Альфа, чтоб не видеть, как тот опять подмигивает. — Чем же кончился твой сон, Альф?

— А кончился он тем, что вы и миссис Пирс были совершенно подавлены тем, что не могли пожениться. Последнее, что я видел перед тем, как проснуться, были ее чемоданы, стоявшие на крыльце в ожидании извозчика.

Джордж Хэтчард хотел расспросить подробнее, но тут как раз вошла миссис Пирс.

Джордж Хэтчард был в таком нервном и возбужденном состоянии, что Альф опасался, как бы экономка чего-нибудь не заподозрила. Во вторник утром он дрожал как в лихорадке, что она объяснила простудой, велела ему лечь в постель и хотела положить ему горчичник. Джордж боялся возражать, но, пока она возилась на кухне, улизнул на улицу и вылечил свою лихорадку тремя стаканами виски. Альф сам едва спасся от горчичника, так она разозлилась.

За обедом она все время дулась, но после обеда несколько отошла, а когда вечером явились Морганы, и она увидела, что у миссис Морган безобразно распух и покраснел нос, она пришла в наилучшее расположение духа. Весь ужин она говорила об этой опухоли, давая советы миссис Морган и рассказывая об одном своем знакомом, у которого тоже был красный опухший нос, так как он любил выпить.

— Для меня мой нос хорош, — сказала, наконец, миссис Морган.

— Он не лишает ее аппетита, — заметил Джордж Морган, пытаясь все обратить в шутку, — а это самое главное.

Миссис Морган встала и хотела уйти, но потом опять села на свое место и заговорила о платье миссис Пирс и о том, как оно красиво сшито. И она попросила миссис Пирс дать ей выкройку, потому, мол, что она хотела бы сделать себе такое же, когда станет старухой.

— Люблю, когда люди одеваются по возрасту, — сказала она с приятной улыбкой.

— Я думаю, вам тоже был бы к лицу более темный цвет, — сказала миссис Пирс.

— Да, но позже, лет через двадцать, — возразила миссис Морган.

Миссис Пирс с досады залила пивом скатерть и так огорчилась, что добрых десять минут сидела как истукан.

После ужина сели играть в карты на орехи, — по два ореха за пенни, — и стало веселее. Все смеялись и разговаривали, а Джордж Морган делал вид, будто крадет орехи у миссис Пирс. Вдруг Джордж Хэтчард поднял руку.

— Кажется, кто-то стучит с улицы, — сказал он.

Альф бросился открывать, и в коридоре раздался мужской голос, спрашивавший, здесь ли живет миссис Пирс. Через минуту в комнату вошел Альф в сопровождении Биля Флерри.

— Тут вас спрашивает один джентльмен, по имени Смит, — сказал он, глядя на миссис Пирс.

— Что вам угодно? — довольно резко спросила экономка.

— Это она! — сказал Биль, поглаживая свою длинную седую бороду и возводя глаза к потолку. — Вы меня не помните, миссис Пирс, но я встречался с вами много лет назад, когда бедный Чарли Пирс жил в Попларе.

— Ну что ж из этого? — спросила миссис Пирс.

— Не торопитесь, сейчас объясню, — говорит Биль Флерри, — Два месяца я уже вас разыскиваю. К тому же мою новость я должен выложить осторожно, чтобы вы не упали в обморок от радости.

— Вздор! — миссис Пирс презрительно скривила губы. — Я не из тех, что грохаются в обморок.

— Надеюсь, вы не сообщите нам ничего неприятного? — любезно сказал Джордж Хэтчард, наливая гостю стакан виски.

— Наоборот, — ответил Биль, — это для нее самая лучшая новость за пятнадцать лет.

— Скажите, наконец, что вам нужно? — воскликнула миссис Пирс.

— Сейчас объясню. Шесть месяцев тому назад я был в Мельбурне. Однажды я бродил по улицам и заглядывал в окна магазинов, как вдруг увидел знакомое лицо. Оно было много старше, чем когда я его видел в последний раз, усы как-будто поседели, но все-таки, сказал я самому себе…

— Я уже знаю, чем кончится, — сказала миссис Морган, краснея от волнения.

— …Я сказал самому себе, — продолжал Биль Флерри, — или это привидение, или же это не кто иной, как Чарли…

— Дальше! — воскликнул Джордж Хэтчард, упершись кулаками в стол и выкатив глаза на рассказчика.

— …Пирс! — изрек Биль Флерри.

Стало так тихо, что вы услышали бы, как падает булавка. Все сидели, глядя на незваного гостя, а Джордж Хэтчард вынул носовой платок и поднес его к лицу.

— Но ведь он погиб при крушении "Вечерней Звезды", — сказал, наконец, Джордж Морган.

Биль Флерри ничего не ответил. Он налил рюмочку виски и подал ее миссис Пирс, но она оттолкнула его руку, и он, раза два тряхнув головой, осушил ее сам.

— Это был не он, это не мог быть он! — бормотал Джордж Хэтчард. — Я не верю! Это слишком жестоко.

— Говорю вам, это был он, — сказал Биль. — Когда корабль пошел ко дну, он уцепился за обломок реи и плыл два дня, пока его не подобрали рыбаки и не отвезли на Новую Зеландию. Он рассказал мне все и просил меня, если я встречу где-нибудь его жену, передать ей поклон.

— Поклон? — возмутился Джо Морган и даже подскочил, — Почему же он не известил жену о том, что жив?

— Я ему так и сказал, — ответил Биль Флерри, — но он заявил, что имел на то свои причины.

— Ах, еще бы! — подхватила миссис Морган и прибавила, обращаясь к Джорджу Хэтчарду: — Значит, теперь вы с ней не можете пожениться?

— Пожениться! — подскочил Биль Флерри, тогда как Джордж Хэтчард испустил такой стон, что сам удивился. — Да это было бы ужаснейшим грехом! Как во-время я ее нашел!

— Надеюсь, вы не знаете, где он сейчас находится? — упавшим голосом сказала миссис Пирс, обращаясь к Билю.

— Не знаю, мадам. Но думаю, вы найдете его где-нибудь в Австралии. Он постоянно меняет имя и место, но уверяю вас, вы имеете столько же шансов его найти, как и всякий другой.

— Для меня это страшный удар, — сказал Джордж Хэтчард, закрывая платком глаза.

— Знаю, — отозвалась миссис Пирс. — Но все вы, мужчины, таковы. Смею сказать, не подвернись такого случая, вы придумали бы что-нибудь еще.

— О, как вы можете это говорить! — с укором сказал Джордж Хэтчард. — Ничто на свете не помешало бы мне жениться на вас.

— Отлично! В таком случае мы сможем, наконец, сыграть свадьбу.

— Но вы не можете вступить в брак, — осадил ее Альф.

— Это — двумужество, — прибавил Джо Морган.

— Вас засадят на шесть месяцев, — обрадовалась его жена.

— Не огорчайся, дорогой, — спокойно сказала миссис Пирс,

подсев к Джорджу Хэтчарду, — этот господин ошибся.

— Ошибся! — вскричал Биль Флерри. — Я же вам сказал, что я с ним разговаривал. Это был Чарли Пирс, самый настоящий, и не кто другой: шрам на лбу и бородавка на левом ухе и все прочее.

— Удивительно, — проговорила миссис Пирс. — Не понимаю, откуда вы все это взяли?

— Откуда я взял? — Биль смерил ее уничтожающим взглядом. — От него самого!

— Ах, конечно, — сказала миссис Пирс, — как я не догадалась! Но в таком случае это еще удивительней, потому что, видите ли, он не поехал тогда на "Вечерней Звезде".

— Что? — проговорил Джордж Хэтчард. — Да вы сами рассказывали мне…

— Знаю. Но я сделала это исключительно щадя ваши чувства. Чарли должен был уйти в море с "Вечерней Звездой", но его предупредили.

— Как предупредили?

— Да, — сказала миссис Пирс, — в ночь накануне отъезда произошло какое-то дурацкое недоразумение с бриллиантовым кольцом, и он получил пять лет одиночки. Он назвался в суде другим именем, и, ясное дело, все подумали, что он утонул с кораблем. А когда он умер в тюрьме, я предпочла не выводить людей из заблуждения.

Миссис Пирс достала носовой платок, и, пока она его разворачивала, Биль Флерри встал и вышел на цыпочках. Альф встал вслед за ним секунды две спустя. Когда перед уходом Джордж Морган с супругой в последний раз оглянулись назад, — Джордж Хэтчард делал отчаянные, душераздирающие попытки улыбнуться.

Alf's Dream (1906)

Испытание

В Пебльси было невыносимо скучно, и мистер Фредерик Дикс, штурман с судна "Морская Звезда", отчаявшись найти в этот вечер какое-либо развлечение, возвращался домой в самом скверном настроении.

Немногочисленные магазины на Гай-Стрите были закрыты, а в тавернах вряд ли можно было получить что-нибудь интересное. К тому же таверны не привлекали теперь мистера Дикса: он все еще никак не мог забыть лица владельда "Надежды Моряков", который выставил его из ресторана за попытку развеселить присутствующих песнями и танцами.

Вся команда судна со шкипером во главе не вернулась, и "Морская Звезда" выглядела до того уныло, что штурман предпочел остаться на берегу.

Глубоко засунув руки в карманы, он стал прогуливаться вдоль набережной.

Уже было очень темно, но все же мистеру Диксу удалось разглядеть какого-то человека, который стоял у самого края набережной и упорно глядел на воду.

В такой позе он стоял так долго, что невольно затронул любопытство штурмана. Тот, пройдя два раза мимо него, рискнул подойти совсем близко и сделать какое-то незначительное замечание относительно красоты ночи.

— Самая обыкновенная ночь! — мрачно ответил молодой человек.

— Вы слишком близко подошли к краю! — после некоторой паузы произнес штурман.

— Мне нравится так стоять! — последовал ответ.

Мистер Дикс тихонько засвистел, бесцеремонно взглянул на стоящего пред ним высокого, бледного юношу, затем приподнял картуз и почесал затылок.

— А не надумали ли вы чего-нибудь такого? — спросил он.

Молодой человек что-то буркнул в ответ и отвернулся, а штурман, утвердившись в своем предположении, тихонько схватил его за рукав и отвел от края набережной.

Участие в беде порождает доверие, и не более, чем через десять минут, штурман уже знал, что Артур Хирд, отвергнутый Эммой Смис, задумал топиться.

— Подумайте только, ведь, я знаком с ней целых семь лет! — сказал Артур Хирд. — И вот после семи лет знакомства такой конец.

Штурман сочувственно покачал головой.

— Я так и сказал ей, что иду прямо к реке! — продолжал мистер Хирд. — Мои последние слова к ней были: "вы по-верите мне и раскаетесь, когда увидите мой посиневший и вздутый труп"!

— Я думаю, что ваша смерть очень огорчит бедную девушку! — вежливо произнес штурман.

Молодой человек круто повернулся:

— Послушайте! Вы, кажется, предполагаете, что я на самом деле решил топиться? Знайте же, что ни за что на свете я не сделал бы этого даже для пятидесяти красавиц! Вот еще!

— Но, если так, зачем же вы пришли сюда? — спросил озабоченный штурман.

— Я полагал, что мои слова расстроят ее, и она мне уступит! — с горечью ответил мистер Хирд. — До сих пор она всегда смеялась над моими слезами и нисколько не верила мне.

— А знаете, мистер, вам следовало бы ее проучить и на самом деле утопиться! — простодушно произнес штурман. — Это на нее здорово подействовало бы и, пожалуй, испортило бы всю жизнь!

— Надо думать, что это и мою жизнь несколько испортило бы! — с ядовитым сарказмом произнес Хирд.

— А теперь что? — размышлял вслух штурман. — Теперь она еще больше посмеется над вами, когда увидит вас живым! Смотрите, она еще разнесет о вас по всему городу. Она что, из болтливых?

Ответ на этот вопрос последовал самый утвердительный. Временно, совершенно забыв про свою пылкую страсть, Хирд стал отзываться о мисс Смис в самых нелестных выражениях и открыто назвал ее сплетницей.

Штурман, разочарованный такой неожиданной развязкой, задумчиво посмотрел на Хирда.

— А почему бы вам не сделать этого только для виду, — только для виду! — начал он тоном прелестной обольстительницы. — Войти в воду, сейчас же выйти и промокшим насквозь явиться к возлюбленной!.. А, как вы думаете?

— Удивительно остроумно! — злобно отозвался тот. — Решиться на самоубийство и вдруг испугаться! Да, ведь, я, действительно, на всю жизнь стал бы посмешищем в ее глазах… Ну, нет, знаете… Отстаньте, пожалуйста, с вашими проектами!

— Ну-с, а допустим, что я против вашей воли спасу вас? — едва дыша, сказал искуситель. — Тогда что?

— Это было бы прекрасно, если бы у меня была малейшая охота рисковать своей жизнью. Но охоты нет никакой, — поняли вы или нет? Пока вы там станете искать меня над водой, я могу захлебнуться под водой. Нет! Слуга покорный!

— Но я вовсе и не думаю искать вас! — поспешно заявил штурман. — В моем теплом платье это была бы слишком опасная штука. Я просто имел в виду, стоя на берегу, вытащить вас из воды.

Мистер Хирд взглянул на черную воду, которая находилась на расстоянии двадцати футов от него.

— Как? — коротко спросил он.

— Нет, не здесь! — деловито ответил штурман. — Нам придется пойти к концу набережной. Здесь слишком высоко, а там берег отлогий и доходит до самой воды. К тому же, там очень мелко. А мисс Эмме вы скажете, что бросились в воду отсюда… Ей, ведь, все равно — лишь бы вы были в воде.

С энтузиазмом, который мистер Хирд разделял в самой незначительной степени, штурман повел его к указанному месту. Придя в еще больший восторг от красоты местоположения, он усиленно стал предлагать молодому человеку немедленно же проделать спасительное "самоубийство".

— Ночь удивительно благоприятствует вашим планам! — весело произнес он. — Знаете, меня самого подмывает окунуться.

Мистер Хирд что-то буркнул под нос, а затем рукой попробовал температуру воды. После того он неторопливо занес одну ногу. Тут им овладела внезапная решимость, и он бросился в воду, где пробыл не больше двух-трех секунд.

— Ну, знаете, так нельзя! — оживленно воскликнул штурмак. — Каждое дело нужно выполнить основательно… Ведь, вы недостаточно намокли! А ну-ка, еще раз окунитесь… Да не бойтесь… Как вам не стыдно!

Мистер Хирд снова нырнул и затем, спотыкаясь, тяжело дыша и фыркая во все стороны, направился к берегу.

— Да вытаскивайте же меня! — громко закричал он.

Мистер Дикс, снисходительно улыбаясь, протянул ему руку, которую тот схватил с необыкновенной горячностью.

— Послушайте! Да вы полегче немного… Вы, очевидно, совершенно забыли, что между нами расстояние в четыре фута… Легче же, говорю я вам!.. Да что это с вами?

— Как же это вы можете спасти меня против моей воли, оставаясь при этом на суше? — заявил мистер Хирд. — Нет, вам необходимо доказать, что вы, действительно, прыгнули за мной в воду… Будте уж настоящим героем.

Штурман был на 2–3 стоуна[17] легче мистера Хирда, к тому же он стоял на скользком, отлогом берегу. Одним словом, через минуту несколько кругов на воде отметили то место, на котором исчезли оба тела.

Мистер Хирд показался раньше на поверхности воды. Штурман же полетел в воду с открытым ртом и чуть-чуть не захлебнулся. Вынырнув на поверхность, он стал кашлять, плевать и фыркать и с превеликим трудом поплыл к берегу.

— Ну, постойте же! — завопил он. — Уж я вам покажу, дайте мне только добраться до вас.

— Надеюсь, что вы не пострадали? — с беспокойством осведомился мистер Хирд. — Не волнуйтесь напрасно. Зато я теперь всем расскажу о вашей замечательной храбрости… Да не волнуйтесь же из-за таких пустяков… Стоит ли?

Мистер Дикс сжал кулаки, но при виде жалкой, насквозь промокшей фигуры мистера Хирда, он вдруг разразился безудержным детским смехом.

— Ну, друг сердечный, идем представляться! — сказал он, хлопнув его по плечу. — Если уж теперь Эмма не влюбится в вас, значит, кончено дело навсегда: никогда не влюбится… Ну, брат, и вид же у тебя!

Он пошел вперед, а мистер Хирд, широко расставляя ноги и растопырив руки, поплелся за ним.

Они молча шли по набережной и почти достигли ее конца, как вдруг от стены какого-то дома отделилась фигура и тяжелой походкой направилась к ним.

— Старый Смис! — торопливым шепотом произнес мистер Хирд. — Будьте осторожны… Возьмите меня крепче за рукав.

Смис повернул было в боковую улочку, но вдруг, пораженный, остановился: на лица "утопленника" и "спасителя" упал свет уличного фонаря.

— Артур! — воскликнул он.

— Что такое? — мрачно и бессильно произнес тот.

— Как это вам на ум взбрело! — строго сказал мистер Смис. — Эмма мне говорила о вашем намерении, но я никогда не подумал бы, что вы способны на такую глупость… Я, право, удивляюсь вам… Взрослый человек…

— Мне, к сожалению, не удалось выполнить свое намерение! — так же мрачно произнес мистер Хирд. — Даже утопиться не дадут спокойно… Каждый встречный и поперечный имеет право спасать тебя. А откуда, спрашиваю я, эти права? Откуда?

Мистер Смис оглянулся на штурмана, — вдруг все лицо его просияло, и с сердечной улыбкой он пожал обе честные, благородные руки спасителя.

— Идемте ко мне, — сказал он с большой теплотой. — Вам обоим необходимо сейчас же переменить белье.

Он стал между мистером Хирдом и штурманом и, схватив обоих за шиворот, повел к своему дому. Шиурман начал бормотать что-то о позднем времени и необходимости тотчас же вернуться на корабль, но мистер Смис, не обращая никакого внимания на эти слова, подталкивал своих пленников вперед.

Когда это интересное трио переступило порог прелестного коттеджа, навстречу выбежали очень миловидная дама и хорошенькая двадцатилетняя девушка.

Слух мистера Хирда приятно пощекотал испуганный крик мисс Эммы.

— Вот вам самоубийца! — торжественно заорал мистер Смис. — Едва-едва удалось спасти в последнюю минуту… С трудом откачали…

— Как?! Целых двое?! — не без гордости вскричала мисс Эмма.

При этом она ласково взглянула на молодцеватого штурмана.

— Ну, нет! — сказал ее отец. — Утопал Артур, а вот этот господин бросился в воду и после долгих усилий спас его…

— Ах, Артур! — укоризненно произнесла девушка. — Как же вам на самом деле не стыдно! Вы просто жестокий человек! Никогда бы я не подумала, что вы способны на такую вещь… Ну, вот видите теперь, какой вы скверный!

Мистер Хирд глупо улыбался и молчал.

— Но я предупреждал вас, что сделаю это! — сказал он наконец.

— Однако, господа, чего вы стоите здесь? — спросила мистрисс Смис, искоса поглядывая на лужу среди ковра. — Друг мой, — обратилась она к мужу, — возьми их наверх и дай им переодеться. Ведь, этак они насмерть простудятся. А я пока-что прикажу подать виски.

— Ром лучше! — сказал мистер Смис, — и повел гостей по узенькой лестнице наверх. — Пошли Джо за ромом, и пусть он принесет его нам, наверх… Да скорей… Не забудь еще послать три стакана…

Джо был послан в трактир за ромом… Группа любопытных соседей, желая разузнать подробности, проводила его до трактира и обратно. Затем они остановились у порога полуоткрытой двери, выпялили глаза на мисс Эмму и стали вслух обмениваться впечатлениями.

Ром и энергичная помощь мистера Смиса возымели свое действие, и гости оставались наверху очень недолго. Переодевшись, они снова спустились в гостиную.

Мистер Хирд старался изобразить на лице самый безнадежный, меланхолический вид. А штурман, желая хоть как-нибудь скрыть смущение, с громадным, деланным интересом рассматривал костюм, в который легко могли влезть три таких субъекта, как он.

— Да! — с выражением произнес мистер Смис. — Оба были, что называется, на волосок от смерти. — Молодой человек рассказывает, что Артур кусался и отбивался, как сумасшедший… Во что бы то ни стало хотел умереть… Подумайте только, какой отчаянный… Нелегкое дело справиться с таким упрямцем…

— Да, право же, тут ничего особенного нет! — почти неслышным голосом произнес штурман, чувствуя на себе восторженный взгляд мисс Смис. — Ну, самое обыкновенное дело… Все храбрые люди таковы… Да и все англичане таковы. Эта-то черта и сделала нас великой нацией. Как же!

— Он, видно, не знал, кого спасал! — послышался за дверью ехидный голос.

— И вовсе я не хотел, чтобы он меня спасал! — в сердцах сказал мистер Хирд и обратился к штурману. — Ну, кто вас просил спасать меня? Чего вы сунулись не в свое дело? Чего?

— Чего кричать? — послышался тот же ехидный голос. — Ведь, река-то не убежала. Всегда на месте… И всегда можно опять утопиться, да удачнее.

Мистер Хирд нахмурился и злобно посмотрел на говорящего.

— Нет! — воскликнула мисс Эмма. — Вы должны нам рассказать все и по порядку: как и что было?

С каждой минутой она все ласковее смотрела на смущенного штурмана.

— Вы видели собственными глазами, как он бросился в реку?

Мистер Дикс повел глазами и взглядом попросил помощи у мистера Хирда.

— Не… е… совсем… — замялся он. — Но почти, что совсем… Дело, видите-ли, было так… Гуляю это я по набережной… думал уже, было, отправиться на шхуну, как вдруг слышу, кто-то страшным голосом зовет на помощь… "Помогите"…

— И неправда! — зарычал мистер Хирд.

— Ну, может быть, и неправда! — произнес несколько огорошенный штурман. — Но что-то похожее на это…

— Наплевать мне на то, на что оно было похоже… Во всяком случае, "помогите" я не кричал… Я закричал, как кричит всякий человек в свою последнюю минуту… Я не просил вас спасти меня…

— Может быть, он крикнул "Эм-ма"!" — сказал голос за дверью.

— Может быть, и так! — согласился штурман. — Трудно так сказать… Вот, значит, я, как услышал голос, сейчас же подбежал к краю набережной и взглянул вниз, на воду. Ничего не видно… Потом мне показалось, будто собака тонет. Но сейчас же я подумал, что собака не может кричать "помогите"!..

— "Эмма"! — поправил мистер Хирд.

— "Эмма"! — поправился штурман. — Тут я всплеснул руками и бросился вниз… Вынырнув, я пустился к нему… Да не тут-то было! Понимаете, какая история… Я хочу схватить его сзади, а он, как обернется да как бросится на меня!.. Обнял меня, ну, точно, я был…

— Эммой! — подсказал тот же голос за дверью.

Мисс Эмма величественно поднялась со своего места и с должным достоинством спросила:

— А вас, Джорж Гаррис, кто приглашал к нам?

— Да так, что никто. Но я вижу, что дверь ваша открыта, и заглянул…

— Так вот если еще раз заглянете…

Мистер Гаррис, не дожидаясь конца фразы, предусмотрительно ретировался.

— Как камни, пошли мы ко дну! — продолжал иллюстрировать штурман, когда мисс Эмма села на место и снова приветливо улыбнулась ему.

— Трудно помнить, сколько раз мы ныряли. Чуть-чуть я его схвачу, а он, как окаянный, вырывается. Наконец, я, как следует, вцепился в него и вытащил на берег.

— А вы знаете, что он мог утопить вас, — сказала мисс Эмма, строго взглянув на своего несчастного поклонника. — Я так думаю, что он просто нечаянно свалился в реку. Это скорее похоже на него.

— Ну, довольно, Эмма. Слава Богу, что все кончилось благополучно! — воскликнул мистер Смис. — А этому молодому человеку я непременно выхлопочу медаль за спасение утопающего.

— Уж не беспокойтесь! — добавила Эмма.

— Ах нет, нет, — торопливо произнес штурман, — я ни за что не возьму ее. Так и знайте, что не возьму. Я и думать не хочу об этом.

— Ну это уже ваше дело брать ее или не брать! — ответил мистер Смис. — А мое дело заявить полиции.

— Да поймите же, что я не могу взять ее! — с ужасом воскликнул штурман. — Ведь она, она… впрочем, об этом лучше будем молчать. — Он добавил поспешно. — Иначе мистера Хирда засадят в тюрьму за покушение на самоубийство.

— Так ему и надо! — снова произнес чей-то голос за дверью. — Поделом!

— А я так согласен скорей потерять 50 медалей, чем допустить чтобы мистер Хирд попал в тюрьму.

Ропот одобрения встретил великодушное заявление мистера Дикса. Мистера Хирда неприятно поразило то, что громче всех звучал голос мисс Смис, которая все время не переставала обмениваться нежными взглядами с отважным спасителем.

Мисс Смис, почувствовав на себе упорный взгляд своего поклонника, повернулась к нему:

— А знаете, Артур, вы могли бы сказать, что нечаянно свалились в воду, и тогда ваш спаситель получил бы медаль! — мягко сказала она.

— Сказать! — крикнул вышедший из терпения мистер Хирд. — Сказать, что я сва…

Он не находил уже больше слов для выражения.

Через минуту он поднялся, закачался, в продолжение минуты обводил блуждающим взором все общество, затем распахнул дверь и захлопнул ее за собой с такой силой, что задрожал весь дом.

Спустя полчаса, в сопровождении всей семьи Смис, последовал за ним и штурман. Возбуждаемый теми же нежными взглядами мисс Смис, он уже подробно, с массой деталей и без запинки рассказывал о случившемся. Когда мистер Смис с такими же подробностями передавал обстоятельства дела капитану "Морской Звезды", штурман, не дрогнув бровью, выслушал повествование о своем героическом поступке.

Весть об этом поступке на следующий день распространилась по всему городу. Большинство сограждан мистера Хирда прекрасно понимали романическую подкладку этого дела и вполне одобряли мистера Дикса, отказывающегося от медали.

Штурман воистину сделался героем дня. О его поступке говорили всюду, следом за ним ходили толпы мальчишек и указывали на него пальцем.

* * *

"Морская Звезда" на три недели ушла в море.

Маленький городок уже не казался мистеру Диксу таким скучным, как прежде. Эмма Смис с нетерпением ждала возвращения корабля, и штурман как будто чувствовал это. Его невыносимо тянуло в Пебльси.

Наконец, корабль вошел в гавань.

Удивительно гладко и хорошо прошли первые дни. Затем, словно черная тень, на пути молодых людей встал мистер Артур Хирд. Казалось, тень эта сторожила их на набережной, висела над домом, преследовала в саду и появлялась совершенно неожиданно в самых потаенных местах.

Однажды вечером, когда штурман, сойдя с корабля, направился к коттеджу Смисов, за ним, молча, последовал мистер Хирд.

— Добрый вечер! — сказал штурман, которому стало, наконец, невмоготу.

— Добрый вечер, — деревянным голосом произнес мистер Хирд. — К Эмме идете?

— Иду навестить мисс Смис, — с выражением произнес штурман.

Мистер Хирд засмеялся деланным смехом.

— Однако, мы совершенно не понимаем, почему вы преследуете нас, — сказал резко мистер Дикс. — В конце-концов это мне надоело. Если хотите знать всю правду, так вот вам: вы никогда не нравились, не нравитесь и не понравитесь мисс Смис. Она мне сама это говорила.

— Хорошо, — произнес мистер Хирд. — Больше я вас преследовать не стану. Но имейте в виду, мистер Дикс, что сегодня ваш последний вечер. Так что, хе, хе, постарайтесь хорошенько воспользоваться им.

Он повернулся на каблуках и ушел. А штурман, взвесив и поняв его последние слова, задумчиво побрел дальше. В приятном обществе мисс Смис у него совершенно вылетела из головы встреча с мистером Хирдом. Он вспомнил об этом лишь в девять часов вечера, когда раздался стук в дверь и на пороге дома Смисов, с кислой физиономией, появился мистер Артур Хирд.

— Добрый вечер, — произнес вошедший.

— Добрый вечер, Артур, — приветливо ответил мистер Смис.

Мистер Хирд с меланхолическим видом вошел в комнату, неторопливо закрыл за собой дверь, слегка кашлянул и покачал головой.

— Что-нибудь случилось? — спросил мистер Смис несколько удивленный таким немым предисловием.

— Да-с, — медленно произнес мистер Хирд, бросая сатанинский взгляд на штурмана. — Что-то случилось, и уже очень давно. Я пришел заявить вам, что обманул вас.

— Ну, Артур, это всегда за вами водилось! — воскликнула мисс Смис. — Вы всегда любили лгать. Я помню еще…

— Мы оба обманули вас, — громко и настойчиво прервал ее мистер Хирд. — Должен заявить вам, что я не бросался в воду, а мистер Фред Дикс не спасал меня. Мы просто, по общему соглашению, дошли до конца гавани, влезли в воду и намокли.

За этим признанием последовала минута гробового молчания. Все глаза обратились на штурмана, который, с присущей ему храбростью, выдержал испытующие взгляды.

— Да, — сказал он с непринужденным смехом, — за мной всегда водится привычка для первого встречного входить в воду и портить свое белье и платье. Просто удовольствия ради.

— Стыдись, Артур! — укоризненно и с глубоким вздохом облегчения сказал мистер Смис.

— Стыдись, Артур, вот, видишь, какой ты, — сказала мисс Смис.

— Очевидно, мистер Артур только что проснулся! — с той же улыбкой продолжал штурман. — Во сне все легко забывается. Ну, что-ж! В следующий раз пусть сам выбирается из воды.

Мистер Хирд повышенным голосом начал свое покаянное признание, но напрасно! Его почти никто не слушал. Мистер Смис даже резко выразил свое недовольство. А мистрисс Смис привела из прошлого несколько примеров, которые подтверждали всю лживость натуры молодого человека. В это самое время мисс Смис не переставала гладить руку штурмана.

— Нет, знаете, мистер Хирд, ваше дело слабо! — с насмешливой улыбкой произнес штурман. — Вам не мешало бы выдумать что-нибудь поостроумнее.

— Прекрасно! — ответил мистер Хирд более спокойным тоном. — Вот я придумал! Я предлагаю всем нам отправиться к гавани, где господин штурман прыгнет в воду с того самого места, на которое указывает. Вот мы и увидим, кто говорит правду.

— Увидим, — уверенно сказал мистер Смис. — Он не побоится!

Мистер Дикс колебался не больше одной миллионной секунды; затем с героическим взглядом на мисс Смис, вскочил с места и принял вызов. Мистрисс Смис поспешно рассказала какой-то злословный анекдот про тетку мистера Хирда, мимоходом коснулась лживости всей семьи Хирдов и в смутной надежде разубедить дочь советовала ей быть более благоразумной; но та с гордым доверием посмотрела на штурмана, взяла его под руку, попросила мать приготовить сухое белье, и вместе со всеми пошла к гавани.

Стояла прекрасная, но темная ночь. С моря дул довольно резкий ветер. Раза два-три злополучный штурман подумывал о бегстве, но взгляд мисс Смис и нежное, ласковое прикосновение ее руки, устыдило его.

Был час отлива, и штурман смутно надеялся на то, что сумеет продержаться на поверхности воды, а затем благополучно вернуться на берег. Стараясь отвлечь свое внимание от предстоящего эксперимента, он говорил без умолку.

Пришли на место. Мисс Смис, вглядевшись во мрак ночи, вдруг задрожала.

— Осторожней, Фред, — сказала она, положив свою руку в руку штурмана.

Штурман как-то странно взглянул на нее.

— Не беспокойтесь, — весело сказал он. — Не успею я войти в воду, как уже выйду. А вы пойдите пока домой и приготовьте мне белье.

У штурмана был такой уверенный тон и естественный смех, что мистер Хирд почувствовал, что несколько недооценил плавательные способности своего врага.

— Конечно! — огрызнулся он, — одно дело прыгнуть в воду и сейчас же выйти, а другое дело спасать утопающего! Да, знаете, героев всякий разыграть может.

Штурмана осенила гениальная мысль. Увидев случай улизнуть, он задрожал от радости.

— Ну, знаете, на вас не угодишь, — сказал он медленно. — Я уж знаю заранее… Все равно: войду я в воду или не войду, вы не сознаетесь в своей лжи.

— Мы заставим его сознаться, — воскликнул мистер Смис, который вовсе не намерен был лишить себя приятного и острого развлечения. — Пусть попробует отпираться! Мы ему покажем!

— А вот увидите, — сказал штурман. — Уже я таких господ достаточно знаю. А знаете что? — он вдруг любовно положил руку на плечо старика. — У меня вот какая мысль.

— Какая? — спросил заинтересованный мистер Смис.

— Я вас спасу! — с улыбкой облегчения произнес штурман.

— Меня! — воскликнул огорошенный мистер Смис.

— Как?! — в то же время вскричала мисс Смис.

— Да очень просто! — ответил штурман, покачивая головой. — Я спасу вас, как спас его. Вы прыгнете в воду, нырнете раза два-три, а я брошусь за вами и спасу вас. Уж будьте покойны, я приложу все старания. Одно обещаю вам: без вас я не вернусь.

Мистер Смис торопливо освободился из ласковых объятий штурмана и на несколько шагов отошел от берега.

— Скажите пожалуйста, вы никогда не были в сумасшедшем доме? — самым серьезным тоном спросил он.

— В сумасшедшем доме?! — переспросил тот. — Нет, пока не приходилось.

— Ну и я не был! — сказал мистер Смис. — В сумасшедшем доме не был, а в воду не полезу.

Он глубоко вздохнул и отступил еще дальше.

Мисс Эмма подошла к штурману и со сдержанным смехом горячо пожала его руку.

— Что же делать! — со вздохом произнес штурман. — Придется опять Артуру!

— Мне! — воскликнул удивленный мистер Хирд.

— Конечно, вам, — с убеждением воскликнул штурман. — После того, что вы сейчас сказали, я заявляю вам в ответ, что не уйду отсюда до тех пор, пока не спасу кого-нибудь. Иначе нет смысла в воду бросаться. Ну, пошевеливайтесь. Вас ждут!

— А, знаете, Артур, — бесстрастным голосом произнес мистер Смис. — Мистер Дикс совершенно прав.

— Да, ведь, я говорил вам, что он не умеет плавать! — протестовал мистер Хирд. — То есть, он совсем плохо плавает. А в прошлый раз он и не думал плавать… Все выдумал.

— Выдумал или не выдумал, — мы увидим. А с вас пока требуется, чтобы вы прыгнули в воду. А я уж спасу вас так, как спас раньше. Мне не привыкать спасать!

— Да ну же, Артур, скорее, — подбодрял мистер Смис. — Вода, ведь, не очень холодная.

— Да помилуйте же, — с жаром протестовал мистер Хирд, я ясно говорю вам, что он не умеет плавать… Я утону на ваших же глазах.

— Вздор! — сказал мистер Смис. — Ты просто трусишь.

— Не трушу вовсе, а не хочу утонуть. Вот уверяю вас, что он не прыгнул бы за мной.

— Нет, прыгнул бы, — решительно заявил мистер Смис и сильной рукой обхватил талию штурмана. — Как только вы броситесь в воду, я тотчас же столкну его вниз. Готовы?

Он ждал, не выпуская из объятий штурмана. Но мистер Хирд бросил уничтожающий взгляд и, яростно выругавшись, ушел по направлению к городу. Оглянувшись через несколько шагов, он увидел, что старик выпустил из своих объятий штурмана, который принял в свои объятия мисс Эмму.

The Test (1907)

Сон в руку

— Я не верю ни в сны, ни в приметы, — говорил ночной сторож. — Один только раз я видел сон, который исполнился; мне приснилось, что я получил наследство, а на следующее утро я нашел на улице фальшивую полукрону, которую продал за четыре пенса[18]. А раз моей жене приснилось, что она опрокинула чашку чая на свое платье, и через два дня после этого она села на мою новую шляпу и испортила ее вконец.

Единственный известный мне случай, когда сон сбылся, произошел с корабельным поваром на "Южной Красавице", где я тогда служил матросом.

Этот повар был придурковатый парень, с лицом как из теста. Он вечно кичился перед матросами своей образованностью, в которую никто не верил. Как-то ночью, когда мы плыли из Сиднея, он вдруг привскочил на своей койке и расхохотался так громко, что всех нас перебудил.

— Что случилось? — спрашиваем мы его.

— Я видел очень смешной сон, — ответил повар, — страшно смешной: мне приснилось, будто старый Биль сорвался с фор-марса и сломал ногу.

— Что же тут смешного? — строго спросил старый Биль.

— Во сне это было очень забавно, — ответил повар. — Ты и представить себе не можешь, как ты выглядел с поджатой под себя ногой.

Биль Фостер разозлился и ответил, что вздул бы его, если бы не лень подниматься с койки. Мы опять заснули и забыли об этом.

Хотите — верьте, хотите — нет, а через три дня бедный Биль все-таки упал с марса и сломал ногу. Он был очень удивлен, но я в жизни не видывал такой изумленной рожи, как у повара. Глаза у него чуть не вылезли на лоб. Пока остальные ребята поднимали Биля и спрашивали его, не ушибся ли он, повар уже успел подтянуться и напустил на себя такой важный вид, что тошно было смотреть.

— Мои сны всегда сбываются, — сказал он. — У меня это вроде как двойное зрение. Это исключительный дар, который, при моем мягкосердечии, часто причиняет мне большие мучения.

Он долго разглагольствовал, обрадовавшись чистейшему совпадению, пока не пришел второй помощник и не приказал снести Биля вниз. Бедняга не потерял присутствия духа и, когда его проносили мимо повара, отпустил ему такую затрещину, что едва не свернул шею.

— Чтоб тебе в другой раз не снилось про меня! — сказал он.

Капитан с помощником и почти вся команда принялись лечить сломанную ногу, и когда капитан сделал Билю то, что он в простоте душевной назвал перевязкой, то все удалились, а повар подошел, присел подле Биля и стал говорить о своем даре провидца.

— Я об этом никому не рассказываю, чтоб не запугивать понапрасну.

— Удивительный дар! — заметил Чарли Эппс.

Все думали то же самое, не подозревая, что повар был первостатейный врун. А он сидел и врал без-умолку, пока не охрип.

— Моя бабушка была цыганка, — рассказывал он. — Так что у нас это в роду. Если с кем-нибудь должно приключиться несчастье, я заранее вижу это во сне, — как вышло с бедным Билем. Тяжело мне иногда бывает, братцы, смотреть на вас, веселых и беспечных, зная, какие неприятности вас ожидают. Иной раз меня кидает прямо в дрожь.

— Нас, негодяй? Какие неприятности? — Чарли пристально уставился на повара.

Повар закачал головой:

— Да, никогда еще я не плавал на судне, где бы на борту было так много неудачников. Никогда! Двое из вас через полгода будут спать мертвым сном, а сейчас они сидят тут, смеясь и болтая, как будто собираются дожить до ста лет. Благодарите каждый судьбу, что у вас не бывает пророческих снов.

— Кто же… кто эти двое? — спросил испуганно Чарли.

— Не все ли равно, Чарли? — печальным голосом ответил повар. — Что пользы, если я скажу?

— Ну хоть намекни, — просил Чарли.

Повар сжал виски и задумался. Потом, помолчав, заговорил:

— Хорошо, я, пожалуй, намекну вам: один из них некрасив, а другой недурен собой.

Конечно, этот намек вызвал множество споров и беспокойства среди команды.

Повар же после сна про Биля совсем зазнался. Чуть не каждую ночь он видел сны и проговаривался в бреду. Иногда он во сне называл по имени кого-нибудь из ребят, и тот мучился потом несколько дней.

Поездка для многих оказалась несчастной. Через неделю после случая с бедным Билем Тэд Джон затеял с одним парнем перекидываться пустой бутылкой из-под пива, и на пятом разе бутылка угодила ему в лицо. Мы сперва подумали, что он убит насмерть, так он завопил; его снесли в трюм, и юнга, вынув ему из порезов осколки стекла, обвязал его лицо бинтами и велел лежать спокойно.

Тэд очень гордился своей внешностью и потому никак не мог успокоиться. Первым делом он стал обвинять матроса, с которым играл, а затем набросился на повара.

— Как же ты не видел этого во сне? — спросил он и сделал попытку усмехнуться, однако бинт был стянут слишком туго.

Повар выпрямился и сказал:

— Я видел.

— Что? — изумился Тэд.

— Я видел это позапрошлой ночью, в точности так, как все произошло, — бойко заявил повар.

— Почему же ты не предупредил меня? — крикнул Тэд, задыхаясь от ярости.

— Все равно не помогло бы, — улыбнулся повар, покачивая головой. — Все, что я вижу во сне, должно произойти. Мне снится только будущее, и оно должно свершиться.

— Но ты стоял и смотрел, как я перекидывался бутылкой, — заорал Тэд, вскочив с койки. — Почему ты меня не предупредил?

— Ты ничего не понимаешь; если бы ты был образованным…

Повар не успел докончить, Тэд бросился на него, и так как повар не был бойцом, ему ближайшие два-три дня пришлось присматривать за кастрюлями одним глазом. После того он некоторое время помалкивал о своих снах. Вскоре Джордж Холл поколотил злополучного сновидца за то, что тот не предупредил его о вывихе лодыжки, которую Холл вывихнул в борьбе, а Боб Ло выместил на нем свой проигрыш в карты.

Из всей команды к повару относился дружелюбно один только Джо Майк, молодой матрос, который собирался жениться на племяннице Биля Фостера по возвращении домой. Об этом никто не знал, пока он сам не открыл своего секрета.

— Мои чувства к ней изменились, — сказал он.

— А может быть, они опять переменятся, — попробовал утешить его повар.

Джо покачал головой.

— Нет, я твердо решил. Я слишком молод, и к тому же брак мне не по средствам; но не знаю, как мне с этим распутаться. Не можешь ли ты увидеть для меня подходящий сон?

— То-есть, как это? — вскипел повар. — Что ж ты думаешь, я подделываю свои сны, что ли?

— Нет, конечно, нет!

Джо ласково потрепал его по плечу.

— Но, может быть, ты сделаешь это один раз, а? Пускай тебе приснится, что меня с Эмилией убили через несколько дней после свадьбы. Биль суеверен, а после твоего сна про его ногу он поверит чему угодно. Он так любит Эмилию, что непременно отменит свадьбу.

Для уговоров повара понадобилось три дня и серебряная цепочка. Однажды днем, когда старый Биль, начинавший уже помаленьку поправляться, сидел, протянув ногу на койку, повар сошел вниз и лег, завернувшись в одеяло.

Минут десять он лежал как ягненок, и старый Биль, который со своей койки подсматривал за ним одним глазом, начал уже засыпать, как вдруг повар заговорил во сне, и с первых же слов Биль подскочил как ужаленный.

— Вот они идут, — говорил повар, — Эмилия Фостер и Джо Майк, и старый Биль, добрый старый Биль ведет невесту.

Биль приставил руку к уху и свесился с койки.

Вот они идут, — снова бормотал повар, — но что это страшное, черное, с когтями, повисло над Билем?

Бедный Биль едва не свалился с койки.

— Нет, это не Биль. Джо и Эмилия, мертвые, окоченелые… и всего только неделя, как они поженились. О, какой ужас!.. Бедные… О-о о!

Повар проснулся, весь дрожа, и начал тихо стонать, а потом присел на койке и увидел, что старый Биль свесился с койки и уставился на него.

— Тебе что-то приснилось? — дрожащим голосом спросил Биль.

— Мне? Почему ты думаешь?

— Тебе что то снилось про меня и про мою племянницу? Ты разговаривал во сне.

— Зачем ты подслушивал, — сказал повар, встав с койки и подсаживаясь к старику. — Надеюсь, ты слышал не все? Что ты слышал?

Биль стал рассказывать, а повар слушал и покачивал головой.

— Хорошо еще, что ты не слышал самого страшного.

— Самого страшного! — воскликнул Биль. — А что же ты видел?

— Многое, — отвечал повар. — Не говори только ничего Джо. Пусть он ничего не знает об этом, — все равно помочь ему нельзя.

— А это случилось после их свадьбы? — спросил Биль.

— Да, после свадьбы.

— Значит, — воскликнул Биль, хлопнув себя по больной ноге, — значит, если они не поженятся, этого не случится.

— Не говори ерунды, — ответил повар, — они должны пожениться. Я видел это во сне.

— Ладно, посмотрим. Я переговорю с Джо, посмотрим, что он скажет. Я не намерен выдавать мою бедную девочку, чтобы ее убили в угоду тебе, ради твоих проклятых снов.

Биль переговорил с Джо, но тот сперва и слушать не хотел. Он объявил, что повар мелет вздор, хотя признал странным, каким образом тот узнал про Эмилию и его помолвку. Но, в конце концов, согласился рассказать все Эмилии, чтоб она решила сама.

Ко времени нашего прибытия в лондонскую гавань нога у старого Биля немного поправилась, и он мог ходить на паре костылей, изготовленных для него корабельным плотником.

Ясным летним вечером входили мы в Ист Эндский док. На судне все ошалели от мысли, что сойдут, наконец, на берег, и работали дружно и весело. На молу толпились встречающие, и среди них несколько миловидных женщин.

— Чорт подери! — воскликнул повар, не отводивший взгляда от одной из них. — Посмотри, Джо, какая красивая девчонка, и живая, просто огонь!

Он поцеловал свою грязную лапу и послал красотке воздушный поцелуй, а та повернулась и кивнула ему головой.

— Куда суешься? — сказал Джо очень сердито. — Это она и есть моя Эмилия!

— Эге! — воскликнул повар. — Ну-ну, почем же я мог знать! А впрочем, ты ведь от нее отказываешься.

Джо ничего не отвечал. Он молча смотрел на Эмилию, и она ему казалась необыкновенно красивой. Она и вправду была хороша собой, и не только один повар обратил на нее внимание.

— Кто это стоит рядом с нею? — спросил повар.

— Жилец сестры Биля, — хмуро ответил Джо, и видно было, что он очень не в духе. — Хотел бы я знать, какое он имеет право приходить сюда и поздравлять меня с приездом!

— Может быть, он в нее влюблен? — заметил повар. — Я бы и сам охотно в нее влюбился.

— Я спихну его в воду, если он что-нибудь себе позволит, — процедил Джо, покраснев от ревности.

Он замахал рукой Эмилии, которая в это время случайно отвернулась, зато жилец небрежно кивнул ему в ответ, затем заговорил с Эмилией, и они оба стали махать старому Билю, стоявшему в стороне на своих костылях.

Пока судно причалило, и пока управились со всякой всячиной, стало совсем темно, и старый Биль колебался — брать ли ему повара с собой и выложить новость в тот же вечер или же немного обождать. Наконец он решил покончить с этим сразу и, обождав, пока повар пообчистился, взял его с собой и на извозчике поехал домой.

Берту Симмонсу, жильцу, пришлось ехать на козлах а Билль занял так много места своей больной ногой, что Эмилия нашла самым удобным сесть на колени к Джо, и он понял, какой он сделал промах.

— Держи свой сон про себя, пока я не решу окончательно, — шепнул он повару, улучив момент, когда Биль объяснялся с извозчиком.

За столом Берт Симмонс сидел рядом с Эмилией по одну сторону, а Джо — по другую, и повар невольно жалел ее, замечая, как ей беспрерывно пожимали под скатертью обе руки за раз, так что она едва успевала есть.

После ужина старый Биль закурил трубку и, принимаясь за вторую кружку пива, рассказал о том, как повару за три дня приснилось приключившееся с ним, Билем, несчастье. Слушатели сначала не верили, но когда Биль рассказал дальше об остальных снах повара и о том, как они сбывались, все отодвинулись от повара и уставились на него, разинув рты.

— Но самое скверное еще впереди, — прибавил рассказчик.

— Довольно, Биль, довольно, — сказал Джо, глядя на Берта Симмонса такими глазами, точно собираясь его съесть.

— И потом — я считаю это простой случайностью: повар рассказал тебе свой ссн, ты начал нервничать и потом упал, — только и всего.

— Какие там нервы! — прокричал Биль и рассказал про бред повара, который он подслушал, лежа на койке.

Сестра Биля взвизгнула от ужаса, когда он кончил, а Эмилия, сидевшая подле Джо, отодвинулась от него и подсела к Берту Симмонсу и схватила его за рукар.

— Все это — вздор! — объявил Джо. — Даже если бы это было правдой, я не боюсь. Если любишь, бояться нечего, надо идти на риск.

Берт Симмонс укоризненно покачал головой.

— Нельзя так много требовать от девушки.

— Нет, нет, — сказала Эмилия. — Что хорошего выходить замуж на одну неделю? Взгляните на дядину ногу, — с меня довольно и этого.

Тут заговорили все разом. Джо всячески уговаривал Эмилию доказать повару, что не всегда его сны сбываются, но тщетно. Эмилия заявила, что ни за какие миллионы не пойдет за него замуж. Тетя с дядей горячо поддерживали девушку, не говоря уже о Берте Симмонсе.

— Я пойду, принесу ваши подарки, Джо, — сказала она, и не успели ее остановить, как она побежала наверх по лестнице.

Джо сидел, как оглушенный дубиной, а все наперебой давали ему добрые советы и объясняли, как он должен благодарить повара, что тот спас его жизнь. Эмилия вскоре вернулась.

— Здесь все, кроме маленькой серебряной брошечки, которую вы подарили мне, Джо, — сказала она, — я ее потеряла третьего дня, когда ходила гулять с… с…

Джо хотел говорить и не мог.

— Она стоила шесть шиллингов шесть пенсов, — продолжала Эмилия, — я помню, потому что я была с вами, когда вы ее покупали. Раз я ее потеряла, мне остается только заплатить за нее деньгами.

Она положила рядом с подарками полсоверена, а Джо сидел и глядел на монету, точно никогда в жизни ее не видывал.

— И вы не должны упрекать меня в измене, Джо, — сказала Эмилия. — Я не виновата.

Старый Биль попробовал разрядить атмосферу шуткой.

— Как, Эмилия, ты у нас стала зарабатывать деньги? — сказал он.

— Ах, я и забыла тебе сообщить новость… Бедная тетя Эмилия умерла и оставила мне в наследство все свои вещи и двести фунтов деньгами…

Джо проглотил подступивший к горлу комок, поднялся и, оставив на столе подарки и полсоверена, пошел было прочь, но на полдороге остановился, обводя взглядом всех присутствующих.

— Спокойной ночи, — сказал он.

Потом подошел к наружной двери, открыл ее, постоял с минуту на пороге и вернулся назад, словно что-то позабыв.

— Ты пойдешь сейчас? — спросил он повара,

— Нет, немного погодя. А что? — забеспокоился тот.

— Я подожду тебя на улице, — злобно процедил сквозь зубы Джо. — Смотри, не засиживайся.

The Dreamer (1907)

Глава семьи

М-р Летс покидал корабль по обоюдному согласию, и вся команда собралась проводить его и выразить свое чувство радости по поводу его ухода. Пробыв несколько лет плотником в дальнем плавании, он вздумал было на этот раз прокатиться на каботажном судне "Карлью", но на шхуне не было надобности в плотнике, а потому м-р Летс взялся за исполнение обязанностей повара. Он приложил к делу все свои старания, но результат получился самый плачевный: ему пришлось взять расчет. И вот теперь, покинув шхуну и идя по набережной в Данчерче, он выслушивал всевозможные эпитеты, которыми награждали его вслед товарищи при явном одобрении со стороны штурмана и помощника капитана.

Он зашел в дом моряка, где сдавались в наем меблированные комнаты, оставил там свой сундучок, а сам, нисколько не смущенный внезапно происшедшей переменой в своей судьбе, уселся на лавочке перед домом, задумчиво глядя на море, закурил сигаретку и начал строить планы на будущее. Замечтавшись, он закрыл глаза и не заметил, как к скамье подошла средних лет женщина с симпатичным, но преждевременно состарившимся лицом.

Он в испуге очнулся, когда она опустилась на другой конец скамьи и молчаливо уставилась на море.

— Славный денек, — заговорил он, закуривая новую сигаретку. Женщина согласилась и продолжала сидеть глядя на море.

— А что, стряпали вы когда-нибудь? — совершенно неожиданно спросил ее м-р Летс.

— Порядком, — был удивленный ответ: — А что?

— Да, видите ли, мне хотелось только спросить вас, как долго бы вы варили кусок мяса? Так, прямо из любопытства, конечно. Я теперь никогда не поеду больше за повара.

Он откровенно рассказал ей про свой последний опыт и, найдя слушательницу симпатичной, рассказал ей не только все прошлое, но открыл даже свои виды на будущее.

— А я потеряла своего сына в море, — вздохнув, сказала женщина: — вы очень на него похожи.

Выражение лица м-ра Летс смягчилось.

— Очень жаль, — проговорил он. — То-есть жаль, конечно, что вы его потеряли.

— По крайней мере, я думаю, что он походил бы на вас, — сказали она: — хотя уже целых девять лет прошло с тех пор. Ему только что исполнилось тогда шестнадцать.

— Как раз мои годы, — утвердительно кивнув головой, произнес м-р Летс, предварительно сосчитав по пальцам. — Мне в марте исполнилось ровно двадцать пять.

— Мой бедный мальчик отправился в Мельбурн, — продолжала, вздохнув женщина, — а через неделю после отъезда сына помер его отец.

М-р Летс сочувственно крякнул.

— Три месяца спустя корабль моего сына пошел ко дну, и мой единственный сын, моя надежда, погиб в море. Два года тому назад я сделала ужасную глупость, выйдя вторично замуж. Не понимаю, однако, к чему я так разоткровенничалась, но вы… вы так напоминаете мне его.

— Не стесняйтесь, пожалуйста, говорите что угодно и сколько угодно, — любезно заявил м-р Летс, — у меня времени достаточно.

Он закурил еще одну сигаретку и продолжал с вниманием выслушивать ее рассказы о разных домашних мелочах, мысленно поздравляя себя, что остался холостым.

— Да, я собственную душу не могу назвать своей с тех пор, как вышла замуж за м-ра Грина, — сказала бедная жертва супружества, поднимаясь уходить. — Дела мои обстояли бы иначе, если бы мой мальчик был жив! Отец оставил дом и всю обстановку ему, и я уверена, что мой второй супруг только из-за этого и женился на мне; из-за этого и крошечной суммы денег, что была оставлена в мою пользу. В это самое время, как я говорю с вами, он продает часть мебели, принадлежащей моему сыну. Как вам это понравится? Я прямо не могла больше переносить всего этого и ушла из дома.

— Не отчаивайтесь, может быть, он в конце-концов и вернется, — сказал м-р Летс. — Никогда не надо терять надежды.

М-с Грин покачала головой.

— А что, вы, наверно, не сдадите мне комнату на день иди два? — спросил он, вдруг меняя тему разговора.

М-с Грин снова покачала головой.

— Ну, все равно, — сказал молодой человек. — Только я предпочел бы остановиться у вас, чем в меблированных комнатах. Вы мне ужасно понравились. А что, если бы я вместе с вами пошел к вам домой, и ваш муж принял бы меня за вашего погибшего сына. Вот было бы ловко, не правда ли!?

М-с Грин затаила дыхание и, опустившись снова на скамью, схватила своими дрожащими пальцами его руку.

— Да, — начала она нерешительно. — А что, если бы вы действительно отправились вместе со мной и назвались моим сыном? И как мой настоящий сын, вступились бы за меня.

М-р Летс с удивлением посмотрел на нее и принялся хохотать.

— Ведь про это никто бы не узнал, — живо продолжала она. — Мы приехали сюда почти перед самым его отплытием, а сестре его было в то время только десять лет. Она то этого не помнит.

Но нет, м-р Летс наотрез отказался, и никакие доводы, ни даже ее просьбы, не поколебали его решения. Он только что собрался высказать свое сочувствие ее горю и уйти, как вдруг она вздрогнула и быстро просунула свою руку к нему под локоть.

— Вот идет твоя сестра! — воскликнула она.

М-р Летс вздрогнул в свою очередь.

— Она видела, как я держу тебя под руку, — продолжала м-с Грин сдержанным шепотом. — Теперь тебе невозможно отказаться: подумай только обо мне, ведь иначе и объяснить ей никак нельзя. Смотри же: твое имя Жак Фостер, а ее — Бетти.

Совершенно сбитый с толку, м-р Летс растерялся, и, увидев приближающуюся прехорошенькую девушку, в смущении чуть было не заявил м-с Грин, что она ошиблась: так мало та походила на свою бедную мать.

— Бетти! — торжественно воскликнула м-с Грин. — Бетти, посмотри, ведь, это твой брат Жак!

При этих словах м-р Летс глупо привстал с места и вдруг, к его несказанному удивлению, пара сильных молодых рук обвилась вокруг его шеи, а пара горячих губ, после небольшого колебания, запечатлела поцелуй на его лице. В этот миг судьба м-ра Летс была решена.

— Ах, Жак! — воскликнула м-с Фостер и начала всхлипывать.

— Ах, Жак! — вздохнула м-с Грин и, может быть, под влиянием мысли, что так могло бы быть в действительности, начала тоже вытирать слезы.

— Ну, ну, — остановил их м-р Летс.

Он притянул м-с Фостер к скамье и, поместившись между женщинами, обнял их обеих. Головка мисс Бетти склонилась к нему на плечо, и он не стал мешать… Поблизости никого не было, а плавающие на море суда, были далеко. Будучи единственным ребенком, к тому же сиротой, он впервые наслаждался прелестью сестринской ласки.

— Почему ты не приезжал сюда раньше? — прошептала девушка, прижимаясь к нему. Слова эти заставили его вздрогнуть; он неприязненно покосился на верхушку ее шляпы. Потом обернулся и посмотрел на м-с Грин, как бы ожидая от нее подходящего объяснения.

— Он потерпел крушение, — объяснила та.

— Я потерпел крушение, — кивая головой, повторил м-р Летс.

— А пробыв долго в воде, схватил воспаление мозга и потерял память, — добавила м-с Грин.

— Да, удивительно как действует вода, особенно соленая, — поспешно подтвердил м-р Летс.

Мисс Фостер вздохнула и, подняв руку, обнимавшую ее талию, нагнула головку и поцеловала ее. М-р Летс покраснел и судорожно сжал девушку в своих объятиях.

Благодаря пылкой фантазии м-с Грин, он начал рассказывать факты из своей жизни, которые произошли до болезни. Что воспаление мозга не совсем отняло у него память, доказывало то обстоятельство, что он прекрасным образом припоминал разные случаи из своего детства, рассказанные его вновь найденной матерью и сестрой. Он даже сам попробовал привести один или два факта, которые однако произошли, когда его сестре был год или два.

— Ну-с, а теперь, — прервала дрожащим голосом эти приятные воспоминания мисс Грин: — нам надо идти и объявить обо всем твоему отчиму.

М-р Летс согласился на это предложение, хотя и без особого проворства. Держа под руки женщин и как бы чувствуя в этом себе нравственную поддержку, он медленно направился домой. Дойдя по дороге до зажиточных домиков на краю города, мисс Грин вздохнула и, остановившись, кивнула на повозку с мебелью, стоявшую посреди дороги.

— Вот! — воскликнула она.

— Что такое? — спросил м-р Летс.

— Мебель, про которую я говорила тебе. Мебель, которой твой отец так гордился, потому что она принадлежала еще его деду. Твой отчим продает ее Симпсону, хотя я просила и умоляла его не делать этого.

М-р Летс подбодрил себя, громко откашлявшись.

— Моя мебель? — спросил он.

— Да, — отвечала, расхрабрившись мисс Грин: — твой отец оставил ее тебе, — заявила она с тайной надеждой.

М-р Летс прижал покрепче их руки и, приняв гордый вид, решительно уставился на неприятного на вид господина, который с удивлением посматривал на них с порога дома. Все еще держась под руки, они с трудом протиснулись через узенькую калитку сада и остановились в палисаднике, чтобы дать мисс Грин прийти в себя и обрести дар слова.

— Жак, — сказала она, наконец, — вот твой отчим.

М-р Летс затруднился немного с требованием этикета в данном случае, а затем освободил свою правую руку и протянул ее отчиму.

— Добрый вечер, отчим, — весело произнес он.

М-р Грин попятился и посмотрел на него неприязненно.

— Мы… мы считали тебя утонувшим, — наконец, сказал он.

— Да, я чуть было не погиб.

— Мы все так думали, — продолжал недовольно м-р Грин. — Да и не только мы, а все считали тебя утонувшим.

При этих словах он посторонился немного, чтобы дать дорогу невысокому, раскрасневшемуся человеку, тащившему небольшое бюро; тот вышел из дома и, подпирая ношу коленями, шатаясь от тяжести, направился к калитке.

— Хелло! — воскликнул вдруг м-р Летс. — Что это, матушка, вы переезжаете?

Мисс Грин засопела носом и грустно закачала головой.

— Тогда, — значительно произнес он, окинув взором окружающих, — тогда что же этот малый делает с моей мебелью? — важно произнес он.

— А? Что? — зашумел м-р Грин.

— Я спрашиваю, что он делает с моей мебелью? — повторил серьезно м-р Летс.

М-р Грин успокоительно махнул рукой.

— Ничего, — произнес он убедительным тоном, — он купил ее. Твоя мать знает об этом.

— Однако, это вовсе не "ничего", — сказал м-р Летс. — Эй, послушай, дружище, тащи-ка его обратно и эти стулья также!

Торговец, который только-что взгромоздил бюро на повозку, подошел к ним, обтирая рукавом лицо.

— В чем дело? — спросил он.

М-р Летс предоставил отвечать м-ру Грин, а сам, подойдя к повозке, снял бюро и понес его обратно в дом. При его приближении м-р Грин и торговец расступились, а он, расширив еще больше промежуток между ними, втащил бюро, поставил его в прихожей и пошел за стульями. Он вернулся с тремя из них и не без основания получил от разозлившегося покупателя прозвище "дикобраза".

После ухода м-ра Симпсона, м-р Летс успокоился немного, увидав, что м-р Грин совершенно не был расположен устраивать ему допрос, приняв, очевидно, его спасение и возвращение, как чрезвычайно неприятный факт. Одним словом такой неприятный, что чем меньше про него говорить, тем лучше.

— Надеюсь, что ты вернулся домой после стольких лет не за тем, чтобы порождать неприятности, — заметил он, как только они уселись за чай.

— Я не мог бы этого сделать, если бы даже и захотел, — сказал важно м-р Летс.

— Мы жили очень счастливо и спокойно здесь все трое: я твоя мать и сестра, — продолжал м-р Грин, — Не правда ли, Эмилия?

— Да, — подтвердила жена с нервной поспешностью.

— И я надеюсь, что тебе также будет хорошо, — сказал м-р Грин, — мое желание, чтобы ты устроился здесь как можно лучше, пока снова не отправишься в море.

— Спасибо, но я решил больше не ходить в море. Быть корабельным плотником — мое ремесло; но мне не раз говорили, что я мог бы устроиться на суше куда как лучше. К тому же мне не хочется снова расставаться с матерью и Бетти.

Он обнял девушку за талию и положил ее головку на свое плечо, смущаясь озабоченным взглядом, брошенным м-с Грин.

— Я слышал, что в Австралии замечательные условия для плотников, — начал м-р Грин: — замечательные! Мне говорили, что хороший плотник может там в десять лет составить целое состояние.

М-р Летс слегка подмигнул м-с Грин и успокаивающе пожав левым локтем руку своей соседки, внимательно насторожился.

— Все это хорошо, конечно, но прежде всего тут есть затруднение, — медленно начал он, как только м-р Грин кончил рисовать ему яркие картины разных выгод плотничества в Австралии.

— Затруднение? — переспросил тот.

— Ну да — в деньгах, чтобы приступить к делу. Без них нечего и начинать. А интересно, сколько можно было бы выручить за этот дом и мебель? Ведь это все мое, матушка?

— Б… б… большая часть этого, — замялась она, заглядевшись на искривленное лицо супруга.

— Все, все, за исключением кухонного стула и трех прутьев с лестницы, — заявила Бетти.

— Говори, когда к тебе обращаются, — огрызнулся на нее отчим. — Поженившись, мы с матерью смешали нашу мебель, смешали так, что теперь совершенно невозможно сказать, которая — чья. Никто не в состоянии этого сделать.

— По этому случаю вы, пожалуй, могли бы получить все кухонные стулья и все прутья с лестницы, — милостиво объявил м-р Летс. — Впрочем, предпринимать что-нибудь опрометчиво я не хочу, а ехать в Австралию без Бетти — не подумаю. С ней это было бы можно.

— Она выходит замуж, — поспешно сказал м-р Грин. — А если и не выйдет, то она то не лишит крова свою больную старую мать, в этом я уверен. Она не такая. Случалось бывало, что мы с ней и поспорим иногда, но все же в ней я нашел хорошую дочь.

— Она выходит замуж? — повторил м-р Летс в то время, как его левая рука ослабила свое давление. — За кого?

— За молодого человека по имени Генри Видден, — отвечал м-р Грин, — очень солидного молодого человека, моего большого друга.

— Гм, гм! — смущенно произнес глава семьи.

— У меня была мысль, которую я хранил до поры до времени, — продолжал м-р Грин, говоря очень быстро, — чтобы молодые после свадьбы поселились вместе с нами, экономя таким образом на квартиру и мебель.

М-р Летс слушал, следя за ним печальным взглядом.

— Для них это было бы славным началом, облегчило бы их первые шаги, — продолжал благодетельный м-р Грин.

М-ру Летсу удалось, наконец, с большим трудом вернуть свое хладнокровие.

— Хорошо, но мне надо сначала на него посмотреть, — произнес он живо. — Он может и не подойти под мое одобрение.

— Что-о? — испугался м-р Грин. — Как же, если Бетти…

— Говорю, что мне надо подумать об этом, — перебил его м-р Летс, замахав рукой. — Бетти только девятнадцать лет, а я глава семьи и думаю, что без моего согласия она не выйдет замуж. Я не уверен в этом, но думаю, что так. Во всяком случае, если она и выйдет, я не потерплю, чтобы ее супруг сидел здесь на моих стульях, ел бы с моих столов, спал бы на моих кроватях, живя на мой счет, изнашивая мою собственность, распоряжаясь…

— Пожалуйста убери тогда все, — спокойно прервала его мисс Фостер.

М-р Летс вздрогнул и потерял нить своего рассуждения. — Нет, мне надо непременно его повидать, — закончил он совсем неудовлетворительно. — Может он и ничего себе, а может и нет.

Он допил свой чай почти в молчании и, встав от стола, подчеркнул свое положение главы дома, усевшись в кресло, принадлежащее раньше м-ру Грину. Затем он подверг этого обиженного господина такому допросу, что терпение бедняги чуть не лопнуло.

— Ну, я не буду делать особых перемен сразу, сказал м-р Летс, когда испытание было кончено. — Здесь достаточно места для всех нас, а пока мы с тобой сходимся во мнениях, положение дел остается прежним. Завтра же утром я отправляюсь искать себе работу.

Ему удалось, почти сразу найти себе поденную работу и, желая произвести благоприятное впечатление, он усиленно проработал целый день. Домой он вернулся уставший и грязный, и только что направился было в спальню привести себя в порядок, как м-р Грин позвал его в дом.

— Мой друг, м-р Виддем, — с довольным видом представил он ему худого белокурого молодого человека с хорошо расправленными усами.

М-р Летс пожал ему руку.

— Славный денек! — произнес м-р Видден.

— Прекрасный, — согласился тот, — мы с вами еще потолкуем на счет этого, как только я умоюсь.

А я с мисс Фостер собираемся на небольшую прогулку, — заявил м-р Видден.

— Правильно! — снова поддакнул м-р Летс. — Гораздо здоровее, чем сидеть дома целый вечер. Если вы подождете немного, пока я умоюсь и закушу, я отправлюсь вместе с вами.

— П… пойдете с нами? — воскликнул пораженный м-р Видден.

М-р Летс кивнул.

— Видите-ли, я вас еще не знаю, — объяснил он, — а будучи главой семьи, мне хотелось бы видеть, как вы себя ведете. Рассуждая правильно, раньше чем собираться жениться вам надо было спросить моего согласия; ну да, так как все привыкли считать меня утонувшим, то я не буду уж больше говорить об этом.

— Но ведь м-р Грин хорошо меня знает, — возмутился м-р Видден.

— Ну, положим, это его совершенно не касается, — заявил м-р Летс. — К тому же я не могу назвать его знатоком характера. Я согласен, что вы ничего себе, но все-же о составлении собственного мнения я позабочусь сам. Вы не беспокойтесь, продолжайте обычным путем свое ухаживание, не обращая на меня никакого внимания. Постарайтесь забыть, что я слежу за вами. Будьте совершенно естественны, а если мне что не понравится, я вам заявлю сразу.

Растерянный м-р Видден обернулся, как бы ища помощи, но взгляд его не встретил сочувствия; глаза м-ра Грин пылали гневом, а мисс Фостер на его обращение ответила индифферентно:

— Я не слушаю, мне что?

Правда, м-р Видден мог бы привести ей в ответ массу причин, но, видя ее равнодушие, сдержался и просидел в надутом молчании все время, пока м-р Летс не был готов. С точки зрения бедного жениха опыт этот ни в коем случае не имел успеха; все его старания быть вполне естественным разбивались об изумленные взгляды м-ра Летс и презрительные требования мисс Фостер, посылавшей его домой, если он не умеет вести себя. Когда он в конце-концов совсем замолк и погрузился в печальное размышление, м-р Летс откашлялся и заговорил.

— Совершенно ненадобно быть вроде обезьянки на палке, и дуться тоже нечего, — указал он — везде есть золотая середина.

— Как вы, вероятно, — съехидничал разъяренный ухаживатель.

— Да, как я, — важно согласился тот. — Теперь смотрите, следуйте за нами и следите.

Он любезно взял ручку мисс Фостер и просунул под свой локоть, затем, склонившись к ней, с нежным вниманием завел пространный разговор. По прошествии десяти минут м-р Видден намекнул, что теперь пожалуй он насмотрелся достаточно, чтобы начать самому.

— Ну это только ваше воображение, — кинул ему через плечо м-р Летс. — Я и то боялся, что у вас слишком пылкое воображение.

Он снова наклонился к мисс Фостер, а м-р Видден с отчаянным жестом предался унынию. Больше он решил не вмешиваться, а по окончании прогулки так замешкался на пороге, что м-ру Летс пришлось взять инициативу на себя.

— До свиданья! — сказал он, пожимая ему руку. — Приходите завтра вечером, и я вам преподам еще урок. Однако вы непонятливый ученик, ей-ей! очень непонятливый.

На следующий вечер этому непонятливому ученику пришлось снова следить, причем учитель предостерег его от подражания проявления братской любви, очевидцем которой невольно сделался м-р Видден на уединенной тропинке.

— Когда вы будете знать ее столько же, сколько и я: целых девятнадцать лет, — заметил на его возражение м-р Летс, — тогда — другое дело. Только бы меня здесь не было тогда.

С большим самообладанием м-р Видден удержался от резкого ответа и мрачно шагал позади них. Вдруг, не веря собственным ушам, он услышал что мисс Фостер что-то сказала м-ру Летсу.

— Что? — переспросил тот удивленно.

— Следуйте теперь вы за нами, — скомандовала она.

— Так, так не обращаются с главой семьи, — слабо запротестовал м-р Летс.

— А я так обращаюсь, — возразила девушка.

К такому обороту дела Летс был совершенно не подготовлен, а довольная улыбка на лице м-ра Виддена, когда тот занял освободившееся место, нисколько не улучшила положения. В большом смущении он отставал от них все больше и больше, пока наконец, взглянув, не увидел, что мисс Фостер в сопровождении своего кавалера спокойно поджидает его. Ее странный взгляд, когда они встретились глазами, дал пищу его сладким думам на весь остаток вечера.

К концу месячного опыта, как м-ру Летсу желательно было называть это испытание, м-р Видден все еще не мог удовлетворить его своей пригодностью в зятья. В минуту особого уныния он попробовал было намекнуть на свое возмущение м-ру Грин, но этот господин не выказал ему ни малейшей надежды на поддержку, потому что сам как-то вернулся после одного совещания на счет обхождения со своей женой взбешенным до крайности, но уже смирившимся.

— Я умываю руки в этом деле, — горько заметил он. — А ты все-таки не уступай — единственно, что тебе остается делать.

— Хорошо вам так говорить, а как они со мной обращаются! Вчера, например, они меня потеряли, — сознался несчастный. — Я остановился на минуту вынуть камешек из сапога, а они точно сквозь землю провалились. К тому же он обладает такой неимоверной силой, и это хуже всего.

— Силой? — удивился собеседник.

М-р Видден грустно кивнул.

— Видите-ли: в четверг вечером он рассказывал ей, как однажды перевернул человека и поставил его на голову, — раздражаясь пояснил он, — и ведь на мне он показал ей это воочию.

— А все-таки не уступай, — снова посоветовал м-р Грин. — Брат и сестра обязаны скоро надоесть друг другу, это уж закон природы.

М-р Видден вздохнул и решил послушаться. Однако брат и сестра не проявляли ни малейшего намека на утомление друг другом, тогда как ему выказывали признаки такого отвращения, что нельзя было ошибиться. А еще три недели спустя м-р Летс в кратких хорошо подобранных словах, любезно, но решительно, отказал ему.

— Я никогда не дам своего согласия на ваш брак с Бетти, — сказал он серьезно, — поэтому не тратьте понапрасну времени. Отправляйтесь и лучше развлекитесь чем-нибудь.

Огорченный м-р Видден отправился к м-ру Грин, но раньше чем он успел произнести слово, он заметил, что там произошло что-то особенное. М-с Грин, образец страдания, сидела в одном углу комнаты, держа носовой платок перед глазами. М-р Грин, у которого радость перемешивалась со злобой, яростно шагал взад и вперед по комнате.

— Он мошенник! — кричал он. — Мошенник! Я давно уже подозревал это, а сегодня она, наконец, созналась.

М-р Видден удивленно уставился на них.

— Она созналась, — повторил м-р Грин, указывая на дрожащую женщину. — Он такой же сын ей, как и вы.

— Что? — удивился тот.

— Она все время обманывала меня, — нахмурясь сказал м-р Грин, — но теперь вряд-ли она поторопится сделать это еще раз. Не уходи! — крикнул он жене, когда та поднялась, чтобы выйти. — Я хочу, чтобы ты была здесь, когда он придет.

М-с Грин осталась, а они, не обращая внимания на ее присутствие, начали разбирать положение дела, пока входная дверь не отворилась и м-р Летс и Бетти вошли в комнату. С легким криком девушка бросилась к матери.

— Что случилось, матушка? — допытывалась она.

— Она потеряла второго сына, — со злобной усмешкой поспешил объяснить м-р Грин, — пошлого хвастуна, урода по имени Летс.

— Хелло! — насторожился тот.

— Ловкача, которого она подобрала на улице, и старалась заставить меня поверить, что это ее сын, — продолжал м-р Грин, повышая голос. — Но она не предвидела конца, уверяю вас.

М-р Летс забеспокоился.

— Не тронь ее, — сказал он мягко, — правда, что я не ее сын, но это не имеет значения, потому что я ходил к адвокату и справлялся на счет нее и там узнал, что дом и половина мебели принадлежат по закону Бетти. Вас же все это совершенно не касается.

— Да неужели? Ишь как раздобрился, подумаешь.

А не хочешь ли убираться отсюда, пока я не позвал полицию?

Почесывая затылок, м-р Летс страшным взглядом обвел всю комнату.

— Убирайся! — заорал м-р Грин. — Сию же минуту, слышишь? Или… или действительно дожидаешься полиции, чтобы тебя выставили?

М-р Летс крякнул и подвинулся к двери.

— Смотри же, дорогая, не уступай своих прав, — обратился он к Бетти. — А, если он будет плохо обращаться с твоей матерью, отдай ему его кухонный стул и три его прута с лестницы и гони его вон.

— Генри, сходи и приведи полисмена, — сказал м-р Грин, еле сдерживая свое бешенство.

— Ухожу, ухожу, — поспешно проговорил м-р Летс. — До свиданья, Бетти! До свиданья, матушка! Я скоро вернусь, я дойду только до почтовой конторы; ах, это напомнило мне: я так много говорил сейчас, что совершенно забыл сообщить тебе, матушка, что мы с Бетти повенчались вчера утром.

Он весело кивнул на одураченного м-ра Грина и, повернувшись, дружески ткнул в ребра м-ра Виддена.

— Что мое — то Бетти, — сказал он, громко и отчетливо, — а что Бетти — то мое! Понимаешь теперь, отчим?

Он подошел к м-с Грин и, обняв ее сильной рукой, поднял с места.

— А что мое — то матушкино! — закончил он, помогая ей пройти через комнату и усаживая ее в лучшее кресло.

Head of the Family (1909)

Гадальщица

Г. Досон сидел в кухне, покуривая трубку и прислушиваясь покорно и внимательно к вспыльчивым словам, которые произносила его жена.

— Она хочет уйти от нас и последовать примеру ее сестры Дженни, — проговорила г-жа Досон, бросая сбоку взгляд на свою дочь Флору, — то есть выйти замуж, а затем работать на мужа, надрываясь до мозга костей, чтобы содержать его.

— Я еще вчера видел Дженни, — заметил ее муж, кивнув головой, — и нашел, что она становится все полнее.

— Конечно, — вспыльчиво воскликнула г-жа Досон. — Конечно, мне стоит только сказать что-нибудь, как вы уже проверяете мои слова и стараетесь все опровергнуть!

— Полнота у нее, впрочем, нездоровая, — продолжал г. Досон, — должно быть, от недостатка движения.

— Кто вас не знает Джо, — сердито заметила г-жа Досон, — подумает, что вы это говорите нарочно.

— Что говорю нарочно? — спросил г. Досон, вынув изо рта трубку и глядя на нее с открытым ртом, — я только сказал…

— Я знаю, что вы сказали, — ответила его жена, — я здесь выбиваюсь из сил с утра до вечера, чтобы все было хорошо и уютно, а что из этого выходит?

— Ничего, — сказал симпатичный г. Досон, покачав головой, — ровно ничего!

— Дженни все-таки вышла замуж не за дурака, — проговорила она горячо, — и в этом все ее утешение.

— Это верно, матушка, — заметил невинным тоном г. Досон, — и посмотри на это с хорошей стороны: если бы Дженни имела еще лучшего мужа, то мы, вероятно, видели бы ее гораздо реже у себя.

— Но теперь я говорю про Флору, — сказа Досон, едва сдерживая себя, — одного несчастного брака в нашем семействе совершенно достаточно, — а вместо того, чтобы гулять с молодым Бен Липпетом, который, по смерти своего отца, наследует собственное дело, она шляется с этим голяком, Чарли Фоссом!

Г. Досон покачал головой.

— Он такой красивый, этот Чарли, — сказал он тихо, — это самое опасное, так хорош, со своими черными глазами и вьющимися кудрями.

— Пошел! — сказала страстно его жена, — пошел!

Г. Досон, чувствуя смутно, что он сказал что-то неладное, замолчал и стал усиленно покуривать свою трубку. Сквозь табачный дым, он уловил сочувственный взгляд своей дочери.

— Вы напрасно так торопитесь со своим суждением, — сказала последняя, обращаясь к матери, — я еще ничего не решила. Чарли, правда, очень красив, но у него нет положения, а Бен обеспечен, но он ничего из себя не представляет.

— А что же ты хочешь, чтобы он из себя представлял? — спросил любопытный г. Досон.

Но женщины не удостоили его ответом.

— Чарли Фосс слишком большой шалун, — торжественно произнесла г-жа Досон, — с ним приятно гулять, но можно и погубить себя. Это второй Билль, двоюродный брат твоего отца, — а что из него вышло!

Г-жа Досон при этих словах пожала плечами и усевшись в своем кресле, принялась опять за книгу, пока снаружи не раздался громкий стук в дверь и веселый, но особенно резкий свист.

— Вот он, этот господин, — проворчала г-жа Досон, — можно подумать, что дом ему принадлежит. Он теперь танцует в сенях, которые я так чисто вымыла.

— Он, наверно вытер ноги, прежде чем войти в сени, — сказал г. Досон, вставая, чтобы отворить двери, — я заметил, что он всегда очень внимателен.

— Я зашел, чтобы рассказать вам одну забавную вещь, — воскликнул Чарли, следуя за хозяином в кухню и бросая нежный взгляд на его дочь, — это самая веселая штучка, которая со мной случилась в жизни; мне гадалка предсказала — отгадайте-ка, что! Я с тех пор не перестаю смеяться над собою.

— Кто вам гадал? — поинтересовалась г-жа Досон, после неловкого молчания.

— Старая цыганка, с Питер-стрит, — ответил Фосс. — Я дал ей неверный адрес и назвался вымышленной фамилией, на случай, если бы она что-нибудь слыхала обо мне, и это ее сбило с толку, уверяю вас.

— А что же она сказала? — спросила г-жа Досон. Фосс рассмеялся.

— Она сказала, что я — дурной, — ответил он весело, — и скоро доведу до гроба седые волосы моей матери; что я попаду в дурное общество и сделаюсь пьяницей; что я украду деньги и проиграю их и, в конце концов, — что я, за двоеженство, попаду на пять лет в тюрьму. Я ей на это ответил, что мне только недостает быть повешенным, а она сказала, что это огорчает весьма многих. Смейтесь! Я думал, что я умру со смеха!

— Я в этом не вижу ничего смешного, — холодно заметила г-жа Досон.

— А я вам на это вот что посоветую, — сказал ее муж, — держите все это в секрете, милый мой!

— Но я надеюсь, что вы… вы этому не верите? — пролепетал смущенный Чарли.

Г-жа Досон бросила украдкой взгляд на свою дочь. — Удивительно, как иные гадальщицы умеют предвидеть будущность, — сказала она, покачав головой.

— Да! — заметил ее муж, кивнув утвердительно, — это более, чем удивительно. В моей молодости мне предсказали, что я женюсь на самой хорошенькой, самой милой, и самой кроткой девице во всем городе.

Чарли с торжествующей миной не мог дождаться, пока он кончит говорить.

— И вы, — начал он и сразу прикусил язык.

— Вы что хотели заметить? — осведомилась г-жа Досон ледяным тоном.

— Я… я хотел сказать, — бормотал Чарли, — я хотел сказать, у меня это было на кончике языка, что вы… что вам в этом повезло, г. Досон.

Он придвинул свой стул поближе к Флоре, но общество было так холодно настроено, что он тщетно старался его согреть. Г. Досон припомнил другие предсказания, которые впоследствии оправдывались, особенно один случай, когда одному господину было предсказано, что он получит наследство, после чего он отказался от места, приносившего ему два фунта стерлингов в неделю и семь лет спустя, действительно, получил наследство, состоявшее из двадцати фунтов и одной клетки для птиц.

— Это все глупости, — возразил Чарли, — гадальщица мне все это предсказала потому что я насмеялся над ней. Ведь вы в это не верите, не правда ли, Флора?

— Я все же не вижу причины над этим смеяться, — ответила Флора. — Пять лет тюрьмы за двоеженство — это не шутка, а бесчестие, — это разве шутка!

— Но вы об этом говорите, как будто я действительно это сделал, — заметил укоризненно Чарли. — Я желал бы только, чтобы и вы к ней пошли и чтобы она и вам погадала. Вероятно, вы потом не будете так верить в то, что она предсказывает другим.

Г-жа Досон быстро подняла глаза, а затем, опустив их опять и свернув в клубок чулки, которые вязала, сказала торжественно:

— Флора, ты завтра вечером пойдешь к этой гадальщице. Я не желаю, чтобы про мою дочь могли сказать, что она боится узнать истину о самой себе; отец даст тебе на это деньги.

— И пусть она скажет про вас, что ей угодно, я ей не поверю, — с укоризной прибавил Чарли.

— Я не допускаю мысли, чтобы это могло быть что-нибудь такое, чего ей пришлось бы стыдиться, — резко заметила г-жа Досон.

Чарли вдруг пожелал им спокойной ночи и, сопровождаемый г. Досоном до выхода, остановился в дверях, давая ход своему печальному настроению. Он так долго стоял в дверях, одной ногой на пороге, а другой в комнате, что Досон, который боялся сквозняков, потерял терпение.

— Вы простудитесь, Чарли, — заметил он, наконец.

— Я постараюсь умереть от простуды, — ответил Чарли, с горечью, — по крайней мере я тогда не попаду за двоеженство на пять лет в тюрьму!

— Не робейте, — ободрил его г. Досон, — пять лет не много, в сравнении со всей жизнью и вы все же можете надеяться приятно провести время до этого.

Он посмотрел вслед за удаляющейся фигурой Фосса и закрыв двери, возвратился в кухню, где разговор о хиромантии и ее значении затянулся, пока семейство не разошлось спать.

На другой день, утром, г-жа Досон, сначала отправила мужа и дочь на работу, затем вымыла посуду из-под завтрака и, приблизив свое кресло к очагу, погрузилась в воспоминания прошлого. Все главные моменты из жизни Флоры прошли в ее памяти: корь, коклюш, награды за хорошее ученье в школе и другие обстоятельства, относящиеся к невинному возрасту ее дочери. В умилении, она вынула последнюю карточку Флоры из альбома и надев шляпу и пелерину, отправилась по адресу гадалки, в Питер-стрит.

Когда Флора вернулась домой, г-жа Досон, как-будто забыла о своем распоряжении накануне вечером, а лишь после того, как Флора ей об этом напомнила, стала высказывать сомнения, хорошо ли, вообще, заглядывать в будущее. Г. Досон, со своей стороны, тоже не сочувствовал гаданию, но его доводы, как основывающиеся на бережливости, не были признаны уважительными и, в конце концов, Флора с полукроной под перчаткой, отправилась к гадалке, получив от отца подробные наставления, каким образом ее следует сбить с толку фальшивым адресом и фамилией.

Но когда Флору впустили в выходящее во двор помещение, на первом этаже, где жила хиромантка, у нее фамилии вовсе не спросили. В грязной комнате, служившей спальней и приемной, ей навстречу поднялась из старой качалки колдунья, и, вперив в нее свои выпученные, черные глаза, попросила ее присесть.

— Это вы гадальщица? — спросила девушка.

— Люди меня так называют, — ответила старуха.

— Да, но вы ли это именно? — повторила вопрос Флора, унаследовавшая от своего отца подозрительность и любовь к полукронам.

— Да, — ответила та более естественным голосом.

Она взяла левую руку девушки и капнув какую-то черную жидкость на ее ладонь, стала внимательно присматриваться к ней.

— Левая о прошлом, правая о будущем, — сказала она густым голосом.

Она пробормотала какие-то странные слова и наклонила свою голову ниже, к ладони Флоры.

— Я вижу ребенка, с красивыми волосами, — проговорила она медленно, — я вижу маленькую девочку, четырех лет, одержимую коклюшем; а дальше я ее вижу, ей кажется, уже восемь лет, и она больна корью.

Флора удивленно глядела на ее раскрытый рот.

— Ее отправляют на взморье, чтобы укрепить ее силы, — продолжала хиромантка, — она катается на лодке, падает в воду и портит свое платье, ее мать…

— Нечего об этом распространяться, — прервала ее Флора поспешно, — мне тогда было всего восемь лет, а мать всегда давала волю своим рукам.

— А публика, находящаяся на берегу моря, над ней смеется, — вычитывала хиромантка дальше, из руки.

— Мне вовсе не досталось так сильно, чтобы вызвать в публике смех, — заметила с горечью Флора.

— В четырнадцать лет у нее, и у соседнего мальчика, семи лет, делается воспаление ушной железы.

— Ну, что-ж! — укоризненно заметила Флора, — что-же такое!

— Да ведь, я только читаю то, что у вас написано в руке, — ответила хиромантка, — в пятнадцать лет она падает в лодке от качки; молодой человек, живущий напротив, приносит ее домой…

— Не распространяйтесь, — пробормотала Флора.

— Почему-то ко лбу ее спасителя прикладывают пластырь. Потом я ее вижу работницей у портнихи… Я ее вижу…

Ее голос становился монотонным и Флора, глядя на нее с удивлением, прислушивалась к длинному перечню остальных, более или менее интересных событий ее жизни.

— Это переносит нас в настоящее время, — сказала гадальщица, оставляя ее левую руку, — перейдем теперь к будущности!

Она взяла правую руку девушки и капнула на нее немного той же жидкости. Флора отшатнулась назад.

— Если это будет что-нибудь нехорошее, — сказала она быстро, — я не желаю этого слышать. Это… это будет неверно.

— Я могу вас предупредить о грозящих вам опасностях, — проговорила гадальщица, не выпуская ее руки, — я могу раскрыть вид на будущность, чтобы вы видели, что можно делать и чего надо избегать!

Она снова раскрыла ладонь девушки и произнесла несколько восклицаний, выражавших сюрприз и недоумение.

— Я вижу вас в веселом обществе, среди радостных лиц, — проговорила она медленно, — за вами много ухаживают. Вас осыпают прелестными подарками и дарят вам дорогие наряды. Вы собираетесь переехать через море. Я вижу молодого брюнета и молодого блондина. Оба хотят иметь влияние на вашу судьбу. Блондин работает в магазине своего отца; он со временем будет очень богат…

— А что насчет другого молодого человека? — перебила ее Флора. Гадалка покачала головой.

— Он сам себе враг, — сказала она, — и он увлечет за собой в несчастье всех тех, кого он любит. Вы за одного из них выйдете замуж, но я не могу разобрать, за кого именно… я не могу рассмотреть.

— Посмотрите еще раз, — сказала дрожащая от волнения, Флора.

— Я не вижу, — ответила гадалка, — потому что мне не дано это видеть. Вы сами должны выбрать. Я обоих вижу так же ясно, как я вижу вас. Вы втроем стоите у двух расходящихся дорог. Блондин машет вам рукой и указывает вам на большой дом, на автомобиль и на яхту.

— А другой? — спросила нетерпеливо Флора.

— Он одет в костюм из грубого серого сукна, — неуверенно сказала гадалка. — И что бы это значило? — А, теперь вижу, что они на него налепили бубнового туза и указывают ему на тюрьму. Теперь все прошло, я больше ничего не вижу.

Она освободила руку Флоры и, приложив свои руки к глазам, откинулась в кресло. Флора дрожащими пальцами бросила ей полукрону и вышла. У нее кружилась голова и она поспешила домой. После всех этих чудес, улицы показались ей очень неинтересными. По дороге она решила умолчать о слышанном, но прирожденная болтливость с одной стороны, и настояния г-жи Досон — с другой, изменили ее решение, когда она пришла домой. За исключением некоторых событий из ее прошлого, которые были всем известны и не представляли интереса, она все рассказала.

— Под блондином подразумевается Бен Липпет, — сказала г-жа Досон, — а под брюнетом — Чарли Фосс. Это совершенно ясно, и нельзя закрывать глаза на эти вещи.

— Это ясно, как Божий день, — подхватил ее муж, — ведь она сказала Чарли, что он за двоеженство попадет на пять лет в тюрьму, а Флоре она сказала, что видит его в арестантском костюме. Я только не понимаю, как она все это может знать!

— Это дар Божий, — коротко ответила г-жа Досон, — и я надеюсь, что Флора отнесется к этому с должным вниманием. Во всяком случае, я полагаю, что она могла бы теперь послать за Беном Липпетом и принять его, не убегая наверх, под предлогом зубной боли, как она это делала до сих пор, когда он приходил.

— Он может придти, когда хочет, — ответила Флора, — хотя я не понимаю, почему Чарли не мог бы тоже со временем иметь автомобиль, а Бен не мог бы попасть в тюрьму!

Г. Липпет пришел на другой день вечером, и в следующий затем вечер, и так как весьма легко привыкнуть к тому, что приятно, он почти каждый вечер стал являться к Досонам как желанный гость. Дух покорности, поощряемый некоторыми подарками и билетами в театр, овладел Флорой. Судьба, вместе со стараниями матери, в значительной степени помогли ей подавить свою привязанность к Чарли. Но последний, отсутствовавший некоторое время в городе по какому-то делу, скоро вернулся, и когда он зашел к Досонам, чтобы узнать о результатах посещения гадалки, он нашел свое место занятым Беном Липпетом.

Сначала г-жа Досон не хотела ему давать никаких объяснений, но уступив, наконец, его настойчивым просьбам, она удовлетворила его любопытство.

— Мне не было никакой надобности говорить вам все это, — прибавила она, оканчивая свой рассказ, но вы настаивали и вот вам результат гадания.

— Это все очень смешно, — воскликнул Чарли, — я только не могу понять, кто этот молодой человек, который представился ее фантазии в арестантском костюме.

— Я боюсь, что вам когда-нибудь придется это узнать, — ответила г-жа Досон.

— А что этот блондин хорошо выглядит? — продолжал допрашивать Чарли. Г-жа Досон как будто не решалась ответить.

— Да, — сказала она, наконец, подозрительно.

— Удивляюсь, кто это может быть! — пробормотал Чарли Фосс смущенно.

— Вы и это со временем узнаете, без сомнения, — ответила она.

Чарли призадумался.

— Я, по крайней мере, рад, что тот, кого она полюбит, хорошо выглядит, — заметил он, — а, впрочем, я не думаю, чтобы Флора вообще могла поверить такому дурацкому пророчеству. Она слишком умна для этого.

— Я верю, — заметила Флора, — а то, каким же образом она могла узнать все эти подробности из моего детства. Скажите мне пожалуйста?

— Я тоже в это верю, — прибавила г-жа Досон, — может быть, вы мне на это скажете, что я недостаточно умна!

Чарли растерялся от этого вызова и впал в мрачное молчание. Разговор зашел о какой-то тетке г. Липпета, прослывшей богатой и о каком-то его дяде, который, будто бы, "катается" в золоте. Чарли почувствовал, что ему пора уйти, но прирожденное упрямство удерживало его у Досонов.

К его счастью, в сенях послышались тяжелые шаги г. Досона. Они казались тяжелее обыкновенного и в его манере, когда он вошел в комнату и поздоровался с присутствующими, не доставало обычной веселости. Он придвинул стул к очагу, поставил ноги на решетку и стал угрюмо глядеть в огонь.

— Когда я возвращался домой, — сказал он, наконец, с видимым старанием говорить беззаботно, — мне хотелось узнать, оправдываются ли эти гадания, о которых мы в последнее время так много слышим.

— Это зависит от того, кто гадает, — заметила его жена.

— Я говорю, — продолжал г. Досон медленно, — я говорю именно о той цыганке, к которой ходили Чарли и Флора.

— Конечно, оправдываются, — вскипела жена, — я безусловно верю во все то, что она говорит.

— Я знаю пять или шесть человек, которым она гадала, — решился вставить слово г. Липпет, — и все относятся к ней с доверием; они по совести должны быть в этом сознаться.

— Они, должно быть, ошиблись в своем мнении, — сказал г. Досон слабым голосом, — те, которые так говорят, вероятно с ней заодно.

— Никогда, — воскликнула уверенно г-жа Досон.

— Никогда, — повторили за ней Флора и г. Липпет.

Г. Досон тяжело вздохнул и оглянулся вокруг; потом его взгляд остановился на Чарли Фоссе.

— Она — старая обманщица, — сказал последний, вставая со своего стула, — и я хотел бы натравить на нее полицию.

Г. Досон схватил его за руку. Затем он снова тяжело вздохнул.

— Вероятно, Чарли Фоссу выгодно это утверждать, — сказала ядовито г-жа Досон, — и если он это говорит, у него на это есть причины. Я же верю в каждое слово, которое говорит гадалка. Если она мне скажет, что я разбогатею — я ей поверю, а если она скажет, что я попаду в беду, — я ей тоже поверю!

— Не говорите так, — воскликнул г. Досон с внезапной энергией, — не говорите так, это именно то, что она мне сказала.

— Что?! — вскрикнула его жена громко, — что такое вы говорите?

— Я выиграл восемнадцать пенсов у Боба Стивенса, — продолжал ее муж, пристально глядя на стол, — это ее цена за предсказание одной только будущности и так как я очень любопытен и мне очень хотелось знать, что меня ожидает в будущем, я пошел к этой гадалке и заплатил восемнадцать пенсов!

— Вы, кажется, не совсем в своем уме, — заметила г-жа Досон, бросая на него быстрый взгляд, — пойдите лучше наверх спать.

— Нет, я лучше останусь здесь, — сказал ее муж, — здесь веселее. Ох, было бы лучше, если бы я не старался проникнуть в будущее!

— Что же она вам сказала? — спросил Чарли.

Г. Досон вложил руки в карманы и, как будто пересиливая себя, продолжал:

— Она сказала, что я доживу до девяностолетнего возраста и уеду в дальние страны…

— Вам пора идти спать, — ядовито вставила жена, — пойдем!

Г. Досон упрямо покачал головой:

— И, что я буду богат, — продолжал он медленно и с расстановкой, — и буду любим; что после смерти моей бедной жены, я вторично женюсь, на молодой, богатой женщине, со жгучими темными очами.

Г-жа Досон вскочила со своего стула и стала перед ним, дрожа от волнения.

— Как вы смеете, — произнесла она, задыхаясь, — вы пьяны!

— Я выпил две бутылки, это верно, — произнес ее муж торжественно, — вторую я не допил, так как я был чересчур потрясен. Я теперь чувствую, что я буду счастлив с молодой!

У г-жи Досон иссякла речь, она упала на кресло и уставилась на мужа во все глаза.

— Я не принял бы это так близко к сердцу, сударыня, — сказал любезно Чарли, — вспомните, что она сказала про меня. Это вам доказывает насколько ей можно верить.

— О эти жгучие очи! — задумчиво произнес г. Досон, — а мне в будущем месяце стукнет уже сорок девять лет! Но, ведь говорят, что у каждой женщины — свой идеал красоты.

Странный звук, полу-смех, полу-крик вырвался из уст побежденной г-жи Досон. Сверхчеловеческим усилием она подавила свое волнение.

— Если она это сказала, — промолвила она, наконец, желчно, обращаясь к Чарли, — это так и будет и если мой муж вторично женится на молодой особе с… с…

— Со жгучими темными очами, — дополнил тихо Чарли.

— То, значит такова его судьба и ее не избежишь, — заключила г-жа Досон.

— Но это наступит так скоро, — грустно заметил несчастный супруг, — ведь вы должны умереть через три недели, а я женюсь уже три месяца спустя.

Г-жа Досон намочила губы и постаралась, но тщетно, избежать блестящих глаз Чарли.

— Три, — произнесла она меланхолически, — три, три недели!

— Не пугайтесь, — заискивающим голосом успокаивал ее Чарли, — я в это не верю, а впрочем, ведь мы скоро увидим! И если только вы умрете через три недели, я вероятно тоже попаду в тюрьму за двоеженство, а Флора выйдет замуж за блондина с миллионным состоянием и автомобилями.

— Нет, матушка, надо все-таки полагать, что она врет, — сказал г. Досон, стараясь обнадежить жену.

Г-жа Досон, не без тревоги, заметила, что она сама начинает верить гадалке и наградив своего мужа нелюбезным и вместе с тем печальным взглядом за то, что он так скоро хочет с ней расстаться, вышла из комнаты и поднялась наверх. Когда двери за ней захлопнулись, Чарли занял стул, где раньше сидел г. Липпет, благоразумно освободивший его вовремя, и принялся утешать Флору, как умел, за потерянные миллионы.

«Matrimonial Openings» (1909)

Живой утопленник

Джозеф Джипс опорожнил свою кружку и поставил ее на столик с видом человека, который не знает скоро ли ему представиться случай смаковать следующую, затем набив трубку он обратился к двум своим приятелям, сидевшим вместе с ним в трактире "Красный лев".

— Это первая за сегодняшний день, — уныло заметил он.

— Плохо дело, — согласился с ним Джордж Броун.

— Да ведь не вечно же так будет продолжаться, — попытался его ободрить Боб Кид.

— Хоть бы работу найти какую, — продолжал Джипс. — Ну конечно не больно тяжелую.

— Да, это уже затрудняет выбор, — пробормотал Броун.

— Особенно для некоторого рода людей, — добавил Кид.

— Да, плохо! — угрюмо продолжал Джипс. — Вчера меня просто распирало от желания половить раков руками. Так — часок, другой.

— Многие олухи это делают, — буркнул Броун.

— И пускают по миру своих жен и детей, — холодно добавил Кид.

— Ну, женам то не всегда плохо приходится, — усмехнулся Броун. — Во-первых — одним ртом меньше, а во-вторых — она и деньжонок получит. Вон когда Билли умер, его друзья собрали в "Старом короле" больше семнадцати фунтов для его вдовы.

— А твоей жене было бы еще лучше, — обратился Кид к Джипсу. — Ведь у вас нет детей. Только ты не подумай, что я одобряю твое вчерашнее намерением. Я просто так говорю.

Джипс молчал, постукивая по пустой кружке и грустно смотрел на нее.

— Джозефу не придется топиться, — вдруг оживился Броун. — А уж если топиться, то только в пиве.

Джипс встал и вызывающе посмотрел на своего собутыльника.

— А я думаю, — заметил Кид, — что ему и в пиве не нужно топиться. — И понижая голос добавил, — если мы просто скажем, что он утонул, а потом обойдем всех со шляпой, то кое-что, наверное получим.

— Затем разделим это на три части, — бледнея от возбуждения, перебил его Броун.

— Ну как это устроить?

— А вот подумаем, за пивком, — сказал Кид. — Любезный, три кружки пива.

Кид и Броун стали тянуть пиво, а Джо внимательно смотрел на них.

— Заметьте, что я ничего не обещаю! Я ни такой человек, что бы за кружку пива участвовать во всяких там сомнительных делишках, — заметил он.

— Предоставь все мне, — успокоил Кид.

После долгих уговоров, в которых пиво играло немалую роль, Джо уступил. Результатом было то, что когда на другой день вечером Броун сидел с несколькими приятелями в трактире, в комнату вдруг ворвался мокрый с головы до ног Кид и в изнеможении опустился на скамью.

— Что? Что случилось? — послышались голоса.

— Джо… Бедный Джозеф Джипс, — вырвалось у Кида. — Я работал на пароходе Смиса, а Джо должен был придти мне помочь. Он уже поставил одну ногу на борт, когда… — тут Кид начал пить принесенную кружку пива, в ожидании бренди, которое заказал для него какой то сострадательный человек. — Все случилось в одно мгновение. Не успел я подбежать, как он уже скрылся под водой. Я перегнулся через борт и схватил его, но воротник и шарф остались у меня в руках, а он пошел ко дну.

Он показал оба названных предмета, вода, лившая с него самого целыми ручьями, тоже подтверждала его слова.

— Вот бедняга! — посочувствовал за прилавком трактирщик. — Полчаса тому назад он был здесь.

— Да, выпил свою последнюю кружку, — произнес кто-то упавшим голосом.

— Я никогда не слыхал про него ничего дурного, — продолжал хозяин трактира, — а что он любил пиво, так разве это грех? — И он послал в знак своего сочувствия еще стакан бренди Киду.

— А что, у него большая семья осталась? — спросил кто то.

— Только жена, — ответил Кид. — Я просто не знаю, кто ей скажет об этом, ведь она его боготворила. Как-то она, бедняга, будет теперь жить без него. Я постараюсь сделать для нее, что смогу.

— Я тоже, — грустным тоном отозвался Броун.

— Правда, надо сделать что-нибудь для вдовы, — присоединился один из слушателей.

— Прежде всего, дайте знать полиции, — вмешался снова трактирщик. — Они сообщат и вдове — это их работа.

— Все это случилось так неожиданно, — продолжал Кид. — Нельзя с уверенность сказать, есть ли у бедной женщины деньги на сегодняшний обед. Я точно знаю, что у бедного Джо не было никаких сбережений. Надо будет ей сколько-нибудь собрать.

— Сначала нужно уведомить полицию, а потом поговорим об остальном, — перебил Кида трактирщик, поджимая губы.

Кейт горячо поблагодарил его и удалился вместе с Броуном. Через полчаса оба друга вышли из полицейского бюро, где к их удивлению известие о судьбе Джипса было принято весьма равнодушно и даже с некоторым недоверием, и направились к Лондонскому мосту. Приблизясь к человеческой фигуре опиравшейся на тумбу, они тихонько свистнули. Услышав шаги, человек обернулся — это был Джипс.

— Ну, что слышно? — спросил он.

— Все идет как по маслу, — ответил Кид.

— То есть, как? — не понял Джо. Кид дал ему подробный отчет.

— Все это так, — согласился Джипс, — но что вы мне прикажите делать, пока вы там возитесь? Чем вы меня вознаградите за лишение домашнего крова и постели, а?

Друзья переглянулись, они совсем упустили из виду это обстоятельство и были неприятно поражены вопросом Джипса.

— Послушай, — начал Броун, — ты всегда сможешь найти, где переночевать и по эту сторону реки. Всякий энергичный человек, если конечно его глаза открыты, сможет найти потерянную монету.

Джипс расхохотался.

— Ну, если хочешь, мы можем дать тебе немного денег, — со злостью добавил Кид. — Конечно при том условии, что ты нам их отдашь из своей части. А пока, пойдем к парикмахеру, пусть он сбреет тебе усы, что б тебя кто-нибудь не узнал и не вышло беды.

Джипс добрых полчаса спорил, защищая свои усы, но напрасно. Его отвели к парикмахеру точно жалкую овцу, которую ведут на убой. Спустя полчаса, Джипс с удивлением смотрел на гладко выбритое лицо, отражавшееся в зеркале.

— А знаете что, подстригите-ка меня, — сказал он, наконец.

— Прикажите вымыть шампунем? — осведомился парикмахер.

— Да, можно и шампунь, — согласился Джипс, упорно не замечая знаков своих друзей, которые сильно смутились от предстоящих им непредвиденных расходов.

Когда парикмахер закончил свою работу Кид и Броун с вытянутыми физиономиями расплатились с ним и вместе с Джипсом направились в небольшую гостиницу, где должен был временно жить мнимый утопленник.

— Вот тебе деньги на первое время, — наставительно произнес Кид, передавая Джо горсть монет собранных поровну с обоих друзей. — Но помни, что сколько ты истратишь, столько будет вычтено из твоей доли.

— Хорошо, пусть так, — согласился Джо. — Здесь пиво довольно сносное и вы найдете меня здесь в любое время, а пока отправляетесь-ка лучше к моей жене.

Друзья удалились; когда они подошли к дому где жил Джипс, они с радостью увидели кучку соболезнующих соседей, а в комнате застали мисс Джипс с мокрым платком в руках, окруженную внимательными друзьями. Она поспешила поблагодарить Кида за его самоотверженную попытку спасти мужа.

— Да, он еще даже до сих пор не высох, — показал Броун на Кида.

— Я сделал, все что мог, — просто ответил Кид. — Бедный Джо, никто не мог быть лучшим товарищем, чем он! Никто!

— Он был готов помочь каждому, кто нуждался, — подтвердил Броун, — оглядывая присутствующих.

— Правда! Верно! — послышались голоса.

— Так поможем же и мы ему теперь! — с воодушевлением подхватил Кид. — Если он сам, бедняга не нуждается в нашей помощи, то мы можем помочь ей, — и он указал на вдову. Затем он повернулся и в сопровождении Броуна и нескольких других, вышел из комнаты и направился в трактир "Красный лев".

Следующие три или четыре дня друзья усиленно трудились над своим замыслом. На всех столах "Красного льва" лежали карточки оповещавшие посетителей, что открыт сбор в пользу вдовы утонувшего мистера Джозефа Джипса. Из уст в уста переходили рассказы о его жизни, выставлявшие покойного в наилучшем свете. Мир поздно оценил этого замечательного человека, который теперь покинул его.

Джо, в своем убежище разделял энтузиазм своих друзей, но им овладело болезненное желание увидеть все происходящее собственными глазами. Было ли это тщеславие или что другое, трудно сказать, но Киду однажды стоило большого труда отговорить его, когда он затеял вычернить лицо, под видом негра пробраться в трактир и послушать хвалебные речи в свой адрес.

— Он тратит слишком много денег! — возмущался Броун по дороге обратно. — Конечно, мы все это вычтем у него из доли, но все же…

— Да, он живет по-барски, — согласился Кид, — а мы в это время работаем без устали. Я его никогда не видел таким холеным и здоровенным как теперь. Это совсем не справедливо, что он не разделяет наших трудов.

Настроение Кида ухудшалось до того самого дня, когда общая сумма сбора превысила тридцать семь фунтов стерлингов.

— Больше двенадцать фунтов на каждого! — сообщил восхищенный Кид своему сообщнику, когда они расставались.

— Это звучит так хорошо, что мне даже как то не вериться, — ответил Броун.

Следующий день казался им бесконечно длинным, но, слава богу, дело уже было сделано. Вечером оба друга направились к Джипсу в его гостиницу и Кид от восторга даже опередил более флегматичного Броуна, чтобы первым сообщить Джипсу приятное известие. Джо принял его очень равнодушно:

— Двенадцать фунтов, это едва ли компенсирует мне все лишения. Тут было очень скучно одному. Да, вы еще заберете у меня ту сумму которую одалживали мне, так что мне ровным счетом ничего не останется.

— Ну, об этом мы поговорим потом, — перебил его Кид, — а пока пойдем с нами.

— Куда? — удивился Джо Джипс.

— Мы отправляемся сообщить твоей женушке приятное известие, что ты жив и здоров, — пояснил Кид. — А твое присутствие докажет ей, что мы не лжем.

— Это ты хорошо придумал, — согласился с ним Джо, — но я ее знаю лучше чем ты, и мой тебе добрый совет, подготовить ее потихоньку. Нам не нужно ее криков и возгласов.

И он последовал за обоими друзьями водрузив себе на нос очки матери Кида, которые почтенная старушка искала с самого утра по всему дому. Это должно было сделать Джо окончательно неузнаваемым. На ближайшей к дому Джо площади Кид остановился и обратился к Джипсу:

— Вот что, Джо, ты здесь обожди минут десять, а потом возвращайся к себе. Только закрывай лицо платком, а на лестнице подожди пока мы тебя позовем.

Кид и Броун с торжественно-таинственным видом вошли в комнату миссис Джипс, которую застали одну. После обычных жалоб она снова начала благодарить друзей за то, что они для нее сделали.

— Я бы хотел сделать для бедного Джо еще больше! — воскликнул Броун в ответ.

— А его тело еще не нашли? — справилась вдова.

— Я думаю, что его не найдут, — ответил Кит, глубокомысленно качая головой.

— Его видимо затянуло тиной, — объяснил Броун, испортив своей поспешностью введение Кида.

— Ну, все же там ему лучше чем здесь! — воскликнула миссис Джипс. — Нет больше ни забот, ни волнений, ни безработицы. А когда-нибудь мы все всё равно умрем.

— Так-то оно так, но все же… — снова начал Кид, но миссис Джипс его перебила.

— Не могу сказать, что я хотела бы чтобы он ожил. Это было бы чересчур.

— Но если… но если бы он снова появился? — сыграл в открытую Кид.

— И помог бы вам потратить эти деньги? — добавил Броун, не обращая внимания на знаки Кида, призывающие его к молчанию.

— Как так, тратить деньги? — озадаченно спросила вдова.

— А вдруг он вовсе не утонул? — спросил в свою очередь Кид. — Я вчера его видел во сне.

— И я тоже, — вмешался снова Броун.

— Он, улыбаясь подошел ко мне, — продолжал Кид, — и сказал: "Боб, передай моей жене, что я жив и подготовь ее к этому постепенно.

— Тоже самое видел во сне и я! — воскликнул Броун.

— Как это странно… Удивительно… — протянула миссис Джипс.

— Вы, случайно не думали о нем? — осведомился Кид.

— Нет, я не из таких. Что мне о нем думать, — отрезала вдова.

Друзья обменялись взглядами, наконец Кид, как более решительный спросил миссис Джипс:

— А что бы вы сделали, если бы перед вами явился Джо?

— Я подняла бы крик на весь дом!

— Крик на весь дом? — повторил Кид.

— Я бы с ума сошла от страха.

— Но если бы это был настоящий живой Джо?

— Я ровным счетом ничего не понимаю. К чему вы это говорите? Скажите ясно. То сами говорите, видели как бедный Джо утонул, то толкуете мне о снах и привидениях.

Кид наклонился и, положив ей руку на плечо, прошептал:

— Он спасся. Он жив и здоров.

— Что?! — воскликнула миссис Джипс.

— Это сущая правда, — ответил Кид. — Не так ли Джордж?

— Правда, правда! — поспешил подтвердить Броун.

— Жив! Да как же?! Неужели это возможно? — миссис Джипс совсем растерялась.

— Не шумите, — строго заметил Кид. — Если об этом узнают, то вам придется отдать обратно деньги.

— Да я их и отдам. Пусть только он вернется!

— Он уже здесь, просто боялся войти, чтобы не испугать вас.

— Я не буду кричать, но… я вам не верю.

— Но это действительно он. Это такая же правда, как и то, что я стою здесь перед вами.

— Так где же он? Почему он не войдет? Я сейчас сама пойду за ним! — взволнованно сказала миссис Джипс.

— Ну, слава богу, — с удовлетворением произнес Кид. — Но всему свое время. Я сейчас схожу за ним, но только помните: не кричать! А то вы все испортите, — и с этими словами он вышел за дверь.

Миссис Джипс встала и в ожидании остановилась перед дверью. Прошло несколько минут.

— Вот они, — нарушил молчание Броун, услышав шаги на лестнице. — Помните только — не шуметь.

Миссис Джипс отошла в сторону и, к общему удивлению, не издала ни звука когда Кид вошел в комнату в сопровождении ее мужа. Она продолжала смотреть на дверь, а затем спросила:

— Да, где же он?

— Как "где"? Неужели вы его не узнаете, — изумился Кид.

— Это же я, Сузанна, — тихо произнес Джипс.

— Я знала… я знала, что это злая шутка! — закричала с возмущением женщина, падая на стул. — Как это дурно с вашей стороны так меня обманывать. Ка вы могли решиться на такую шутку!

— Что с вами? — окончательно растерялся Кид и стал подталкивать Джо вперед. — Вот же он! Такой как и всегда, но только без усов. Да не кричите же, а то народ соберется.

— Убирайтесь вон! — набросилась на него миссис Джипс. — Уходите и проделывайте ваши злые шутки с другими, убитыми горем людьми.

— Да вот же ваш муж.

— Убирайте вон этого прощелыгу!

Сжав губы, Кид старался что-нибудь придумать.

— Джо, у тебя на теле нет никаких отметин? — спросил он, наконец.

— Я не пятнистый какой, — самодовольно ответил Джипс, — моя кожа бела…

— Да не все ли равно бела или черна, — резко оборвал его Кид.

— Если вы все не уберетесь пока я буду считать до десяти, — сдавленным от злости голосом зашипела миссис Джипс, — то я буду кричать. Забрались к честной женщине и говорят о своих шкурах. Раз, два, три, четыре, пять… — ее голос усиливался.

Джипс первым поспешил ретироваться, его друзья последовали за ним и все трое поспешили скрыться в соседний переулок.

— Хорошо еще, что она не переполошила весь дом, — заметил Джо, когда они почувствовали себя в безопасности. — Что бы мы тогда делали? Я всегда говорил, что не надо было сбривать усы, она меня никогда не видела без них и немудрено, что теперь не узнала. Я начал отращивать усы еще когда был мальчиком, когда у моих сверстников…

— Да замолчи ты! — перебил его Броун.

— И не подумаю, — огрызнулся Джо. — Я сбрил их потому, что поверил вам. Довольно я по вашей милости болтался вдали от своего дома и милой жены. А теперь я знаю, что она меня не узнает, пока мои усы не отрастут.

— А ведь он прав, — подтвердил Броун.

— Так что же прикажешь ждать, пока не вырастут его дурацкие усы? — С бешенством спросил Кид, скрипя зубами. — А до тех пор мы будем давать ему деньги, чтобы он на них благодушествовал?

— Вы все получите обратно из моей доли, — с достоинством возразил Джипс.

Броун отвел Кида в сторону и начал с ним тихую но оживленную беседу, в конце которой Кид обратился к Джипсу, насвистывавшему с самым безучастным видом какую то избитую песенку.

— Как долго они будут расти?

— Не знаю, — пожал плечами Джо. — Я думаю, что недели через три можно будет пойти к жене. А если она снова не узнает меня, то придется подождать еще неделю-другую.

— Но тогда от твоей доли ничего не останется. — Заметил Кид, глядя на него в упор.

— А что же я могу сделать? — ответил Джо.

Они продолжили свой путь в молчании. А со следующего дня Кид и Броун снова начали ежедневно навещать Джипса в гостинице, ворча на медлительность с которой отрастали злосчастные усы.

— Завтра вечером сделаем еще одну попытку, — решил Кид через три недели. — Мне надоело давать деньги.

Джипс начал было протестовать, говоря что не стоит ради скорости рисковать и снова терпеть неудачу, но Кид был непреклонен.

— Твои усы достаточно отросли, теперь тебя легко узнать. Завтра мы встретимся в восемь часов у памятника и оттуда отправимся к тебе.

— Ну, хорошо, пусть будет по твоему, — покорно согласился Джо.

— Надвинь шляпу поглубже на глаза, — решительным тоном давал инструкции Кид, — и очки надень, а главное подвяжи зубы и остерегайся света фонарей.

— Это все я и сам знаю. Я сделаю так, что вы сами меня не узнаете.

На этом друзья расстались. В назначенный час Кид и Броун долго ждали Джо, но он не появлялся. Кид с беспокойством стал думать чем это могло быть вызвано.

— Он видимо пошел домой один, — высказал свое предположение Броун. — Пойдем, посмотрим.

Чуть не бегом добрались друзья до жилища миссис Джипс и нашли дверь запертой. На их громкий стук ответа не было.

— Вам нужно видеть миссис Джипс? — спросила появившаяся на верхней площадке женская голова. — Она уехала.

— Уехала! — воскликнули друзья. — Куда?

— В Канаду. Сегодня утром. — Послышался ответ.

Кид в изнеможении прислонился к стене, а Броун стоял с раскрытым ртом не в силах выговорить ни слова.

— Я так удивилась, когда она мне сказала что едет. Она была так весела, все время смеялась.

— Смеялась? — угрожающе спросил Кид.

— Да, а когда я сказала ей, что странно видеть такой веселой женщину, недавно потерявшую мужа, она села на ступеньки и хохотала так, что слезы потекли у нее по лицу. С ней был еще какой-то человек в очках с подвязанной щекой. Они отсюда вместе и уехали.

Побледневший Броун обернулся к Киду.

— Над кем же она так смеялась? — тихо спросил он.

— Над двумя идиотами, — еле слышно вымолвил Кид.

Friends in Need (1911)

Слабая половина

I.

Мистер Гриббл сидел в своей маленькой гостиной и не знал — сердиться ему или удивляться. Было уже половина седьмого, а миссис Гриббл все еще не было… Что еще хуже, не было и чая.

Его размышления были прерваны звуком поворачиваемого в замочной скважине ключа. Через секунду входная дверь отворилась и в комнате показалась маленькая, беспокойная фигурка миссис Гриббл. Войдя в комнату, она облокотилась на стол и старалась передохнуть, причем этому процессу нисколько не помогало угрожающее положение фигуры ее мужа.

— Я бежала домой как только могла скорее, Генри! — умоляющим голосом заверила миссис Гриббл.

— Где мой чай? — спрашивал супруг. — Что это за безобразие… Огонь в кухне погас и везде беспорядок.

— Я… Я была у адвоката, Генри, и там мне пришлось ждать.

— У адвоката?

— Да, я получила от него сегодня письмо. Он мне сообщил, что бедный дядя Джорж, который уехал в Америку, — умер…

— И оттого ты меня оставила без чаю!.. Это вовсе не извинение… Когда люди становятся стары, они всегда умирают… Это тот самый, который разбогател?..

— Он оставил мне двести фунтов стерлингов в год пожизненно. Генри! — жалобным голосом начала она. — Они, будут платить мне каждый месяц по шестнадцати фунтов тринадцать шиллингов и четыре пенса.

— Двести фун… — начал было мистер Гриббл, забывшись. — Двести фунтов… Иди и приготовь мне сейчас чай! — закричал он. — Если ты воображаешь, что можешь важничать только оттого, что твой дядя оставил тебе деньги, то ты очень ошибаешься… В моем доме я не допущу ничего подобного!..

Он сел на стул у окна и, пока его жена суетилась на кухне, он смотрел в неописуемом восторге на улицу. Двести фунтов ежегодно!.. Но когда жена вошла в комнату с посудой, на его лице было такое выражение, что она выронила из своих дрожащих рук чашку и блюдце.

— Как это приятно, что эти деньги пришли теперь, когда мы оба состарились, — застенчиво начала миссис Гриббл, когда они уселись за чай.

— Состарились?.. — нелюбезно возразил супруг. — Это еще что? Мне пятьдесят два, и я вовсе не чувствую себя старым.

— Ты выглядишь совершенно так же, как и прежде, — послушно согласилась миссис Гриббл, — ты совсем не переменился, а если и переменился, то на такой пустяк, что и говорить не стоит…

— Пожалуйста не болтай лишнего, — сказал супруг, — я вовсе тебя не спрашиваю, как я выгляжу… Когда ты начнешь получать эти деньги?

— Во вторник, первого мая… Адвокат пошлет мне их по почте.

Мистер Гриббл что-то проворчал.

— Как жалко будет уехать из этого дома, — сказала жена, обводя взглядом комнату. — Мы столько здесь прожили хороших лет, Генри.

— Уехать из дома? — проговорил мистер Гриббл, ставя чашку на стол и уставясь на жену. — Это с чего ты взяла?..

— Но мы не можем здесь оставаться, Генри, со всеми этими деньгами, — голос миссис Гриббл начал дрожать. — Сейчас, на Чарлтон Гров строят несколько красивых домов с ванными комнатами, выложенными изразцами каминами и входными дверями, украшенными великолепными витражами. Всего за двадцать восемь фунтов в год.

— Замечательно! — сказал ее муж, с насмешливым блеском в глазах.

— И с садиком перед домом, окруженном металлической решеткой выкрашенной в шоколадный цвет с синими остриями, — продолжала она, с тоской глядя на мужа.

Мистер Гриббл ударил по столу кулаком.

— Этот дом достаточно хорош для меня, а что хорошо для меня, то должно быть хорошо и для тебя. Ты деньги хочешь транжирить, вот чего ты хочешь!.. Хочешь витражи и широкие окна, чтобы праздно сидеть перед таким окном!? Интересно, а ты не хочешь служанку, которая делала бы за тебя всю работу?

Миссис Гриббл виновато вспыхнула и перевела дыхание.

— Мы будем жить, как жили до сих пор, — продолжал супруг. — Деньги меня не испортят. Я вовсе не желаю их разбрасывать по сторонам только оттого, что у меня их есть немного. Если бы жить по-твоему, то мы дожили бы до работного дома.

Он взял свою трубку и принялся задумчиво курить, пока жена уносила чайную посуду и мыла ее. Перед ним в табачном дыму проносились заманчивые видения…

II.

1-го мая он медленно ел свой завтрак, а потом сел с трубкой у окна караулить почтальона. Завидев его, он вскочил и встретил почтальона у дверей.

— Пришло? — смиренно спросила миссис Гриббл, протягивая руку.

Но в ответ ее супруг только разорвал конверт и, передав ей письмо, принялся пересчитывать бумажки и монеты, которые он постепенно медленно складывал в карманы. Потом, видя, что жена смотрит на него, он взглянул на часы и, надев на голову шляпу, вышел на улицу.

Вечером он пришел домой очень поздно и вид его не вызывал желания разговаривать. Миссис Гриббл принялась только вздыхать и прикладывать платок к глазам.

— Это все равно не поможет! — заметил ее супруг, — и этим ты его не вернешь!..

— Кого? — спросила удивленно жена.

— Дядю Джоржа, конечно!

— Я не о нем думала! — храбро возразила миссис Гриббл, — я думала о…

— А должна бы, кажется! — перебил ее муж. — Он вовсе не мой был дядя, но я все-таки о нем думаю сегодня целый день… Вот и этот пирог, что я тебе принес, все это ты по его милости имеешь.

— Я думаю о моем платье, — сказала миссис Гриббл, крепко сжимая под столом руки. — Как только я узнала что надо идти говорить об этих деньгах, я сразу же подумала, что у меня нет для этого подходящего платья… Мои старые все износились, а что касается шляпы и жакета, то…

— Продолжай! — с ожесточением воскликнул ее супруг. — Продолжай… Вот, я только что это сказал… Отдай только тебе эти деньги, и ты сделаешься еще беднее, чем прежде.

— Мне стыдно на улицу показаться! — проговорила снова миссис Гриббл.

— Место женщины не на улице, а дома, — заметил муж. — И если я доволен твоим видом, то остальным до этого дела нет…

— Но что же мы тогда будем делать с деньгами? — дрожащим голосом спросила миссис Гриббл.

— Довольно!.. — решительно заявил супруг. — Кажется, все эти годы я знал, что я делаю, буду знать и теперь. Что ты сказала!.. Что?.. Повтори.

Миссис Гриббл повернула к нему свое побледневшее лицо.

— Я… Я сказала, что эти деньги мои… — наконец смогла она проговорить, замирая от ужаса.

Мистер Гриббл встал и с минуту смотрел на нее. Затем отшвырнул ногой стул и, сняв с гвоздя шапку, он хлопнул, что было мочи, входной дверью и зашагал по направлению к Графтон-бару.

Вернулся он после одиннадцати, и даже зрелище его супруги, усердно штопавшей свое старое платье, не могло привести его в менее веселое настроение. Повернувшись на одной ноге, он вынул перо из шляпки миссис Гриббл и, легкомысленно воткнув его себе в волосы, произнес, слегка покачивая головой:

— Дядя Джорж умер!.. Жалко, что я не был с ним знаком… А хороший был человек.

Он снова качнул головой и уставился на свою жену.

— Он был член общества трезвости, — с умыслом заметила та.

— Он был член общества трезвости! — повторил супруг, не спуская с нее бессмысленного взгляда. — Хороший человек… Дядя Джорж член трезвости…

Миссис Гриббл принялась складывать свою работу.

— Спать пора! — заявил мистер Гриббл и, напевая, направился вперед по лестнице.

III.

Его прекрасное расположение духа испарилось на следующее утро, когда после легкого завтрака, состоявшего из пяти чашек чая, он тяжелыми шагами отправился на работу. Было прелестное весеннее утро, и его положение, — положение человека, обладающего двумястами фунтами годового дохода и с головной болью отправлявшегося на работу, казалось ему просто абсурдом… К чему деньги без свободы!..

Работа в этот день казалась ему более легкой, так как у него было сознание, что он каждую минуту может ее бросить и отправиться на прогулку, навстречу солнцу. К концу недели он принял решение. С каждым днем ему казалось все неудобнее вставать так рано и торопливо завтракать… В понедельник утром, с руками в карманах и с загадочной улыбкой сфинкса, на беспокойный вопрос супруги: "не опоздает ли он?", лениво заявил: "сегодня слишком хороший день, чтобы идти работать".

— Да и вообще все дни слишком хороши чтобы в них еще работать, — спокойно продолжал он, — и поэтому я предупредил хозяев, что через неделю я от них уйду, а пока я высказал им, что я о них думаю. Они мне сказали, что я могу уйти теперь же, а не через неделю.

— Но ведь ты не бросил все-таки работы? — спросила жена.

— Ну, чего ты смотришь!.. Я работал для тебя тридцать лет и теперь нахожу, что этого довольно. Теперь твоя очередь!..

— Но в твои годы трудно найти другое место, — кротко возразила жена, — особенно если они не дадут тебе хорошего аттестата.

— Место?.. — воскликнул супруг. — Какое еще место, когда я говорю, что навсегда бросил работу… Человеку с моими способностями смешно работать за тридцать пять шиллингов в неделю.

— Но подумай, если что-нибудь случится со мной! — возразила дрожащим голосом жена.

— Не очень-то похоже… Ты достаточно-таки крепка… А если случится… Так что же, — тогда твои деньги достанутся мне!..

Миссис Гриббл покачала головой.

— Мне это завещано только пожизненно, Генри, разве я тебе не говорила? Я думала, что ты знаешь, что, когда я умру, деньги перестанут выдавать.

— А что же тогда будет со мной, если ты умрешь? — спрашивал огорошенный неожиданной новостью мистер Гриббл. — Я-то что буду делать?..

Миссис Гриббл приложила платок к глазам.

— Помни, что ты и твой драгоценный дядюшка погубили меня… — наконец смог он проговорить. — Сперва дали мне деньги, а теперь оказывается, что стоит тебе захотеть отправиться на тот свет, и я на улице!..

Миссис Гриббл вздохнула, а ее муж после еще нескольких замечаний по поводу прошедшего и будущего дяди Джоржа объявил, что он отправляется к адвокату узнать, нельзя ли что-нибудь будет сделать. Он вернулся назад в безмолвной печали и остальной день провел дома, куря трубку, которая потеряла теперь для него свой аромат, и озабоченным взглядом следя за маленькой, тощей фигуркой хлопочущей по хозяйству жены.

IV.

Плата за второй месяц беспрекословно перешла в его карман, и на этот раз миссис Гриббл даже не заикнулась насчет нового платья и шляпки. Она только нервно закашляла.

— Простудилась? — спросил беспокойно супруг.

— Не думала! — ответила жена, удивленная и тронутая такой необычной для нее внимательностью супруга, и она опять кашлянула.

— Это в горле у тебя или в груди? — спросил снова муж.

Миссис Гриббл кашлянула опять, чтобы удостовериться, откуда это. После пяти покашливаний она заявила, что думает, что это у нее от груди.

— Лучше, если ты не выйдешь сегодня, — угрюмо посоветовал мистер Гриббл, — и не стой на сквозняке. Я принесу потом микстуру от кашля. Может быть хочешь лучше лечь на диван?

Жена поблагодарила его и легла. С дивана она следила полузакрытыми глазами за тем, как супруг убирал остатки завтрака. Это случилось с ним в первый раз в жизни, и миссис Гриббл не могла отрицать важности ее кашля. Внезапно перед ней открылось целое поле действий в связи с пользой, приносимой ее болезнью.

Она принимала микстуру от кашля целую педелю, а затем у нее появились другие симптомы, очень беспокоившие нежного супруга. Она не могла взойти наверх без того, чтобы не начать задыхаться…

— Лучше бы ты пошла к доктору! — решил, наконец, супруг.

Миссис Гриббл пошла. Несколько лет тому назад доктор сказал ей, чтобы она много не работала; теперь она могла ему сказать, что собирается последовать его совету.

— Видите ли, теперь, чтобы не волновать мужа, я могу начать меньше работать, — объяснила она доктору, предварительно рассказав ему обо всем.

— Если случится что-нибудь со мной… — начала было снова пациентка.

— Ничего не случится! — перебил ее доктор. — Оставайтесь завтра утром в постели, я приду вас навестить.

Он пришел на другое утро и в сопровождении растерянного супруга прошел наверх. Там он произвел тщательный осмотр.

— Скажите девяносто девять! — приказал он, приставив трубку к ее груди.

Миссис Гриббл говорила девяносто девять, пока у ее мужа не заболели от этих слов уши. Доктор, наконец, кончил осмотр и, закрыв свой мешок, стоял несколько минут, задумавшись.

— Лучше, если вы полежите недельку, — сказал он наконец, — покой много вам принесет хорошего для здоровья.

— Ничего серьезного, надеюсь? — спросил доктора внизу мистер Гриббл.

— Если о ней хорошо позаботиться, то она выздоровеет, — ответил доктор.

— Заботиться? — пренебрежительно повторил супруг. — Что же с ней такое?

— Она никогда не была очень крепка, а с летами болезни сердца усиливаются, как вам может быть известно. При благоприятных условиях она может прожить еще довольно долго. Главное, не надо волновать ее. Надо стараться все делать, как она хочет…

— Как она хочет? — повторил, не веря своим ушам, мистер Гриббл.

— Пусть она как можно меньше работает, — продолжал доктор, беря свою шляпу, — балуйте ее как можно больше. И главное, чтобы она не волновалась.

Он пожал руку напуганному до ужаса мистеру Грибблу и ушел, усмехаясь. Мистер Гриббл никогда не был в числе его любимцев.

Два дня любящий супруг делал всю домашнюю работу и ухаживал за больной. Потом это ему надоело, и он согласился взять служанку.

Мистер Гриббл почувствовал великое облегчение, когда, наконец, миссис Гриббл сошла вниз, и он нашел, что у нее вид гораздо лучше.

— Я думаю, что это дом виноват, — сказала она со слабой улыбкой. — Я никогда не чувствовала себя в нем хорошо.

— Однако, прожили мы в нем достаточно, — возразил, едва сдерживаясь, супруг.

— Тут так тесно и темно, и я уверена, что я в нем проживу недолго.

— Глупости! — проворчал муж. — Выходи больше на воздух, вот и все…

И миссис Гриббл начала делать прогулки, результатом которых был счет, принесенный мистеру Гриббл из магазина мод.

Мистер Гриббл, весь дрожа от злости и удивления, стоял перед женою со счетом в руках.

— Один фунт два шиллинга три пенса и три фартинга, — прочитал он. — Это, вероятно, ошибка, это не ко мне!..

— Мне пришлось купить материал для нового платья, — объяснила жена, поднося руку к сердцу, и ложась с полузакрытыми глазами на диван. — Ты хотел, чтобы я выходила, — продолжала она, — а выходить мне было не в чем.

В горле мистера Гриббл что-то заклокотало. Не доверяя себе, он вышел на задворок и, усевшись на бочку и зажав голову в руках, принялся раздумывать о дальнейшем. За первым счетом последовали другие. Полагаясь на благоприятное действие на человеческую натуру новых платьев, мистер Гриббл благоразумно промолчал, тем более, что совсем недавно, когда он, было попробовал высказать свое неудовольствие, миссис Гриббл слегла в постель на два дня, и он имел с доктором крупное объяснение.

V.

Миссис Гриббл все еще продолжала настаивать на том, что их старый дом вреден для ее здоровья, и сам мистер Гриббл мог видеть, что она в нем кашляет и задыхается… Новая служанка пошла еще дальше и объявила, что ее госпожа тает на глазах.

В сентябре они переселились в новый квартал, и миссис Гриббл сразу же почувствовала себя лучше. Ее щеки краснели и глаза блестели, когда она с довольным видом осматривала новые занавески и линолеум. Камины с изразцами, большие окна и витражи входной двери наполняли ее сердце благодарностью небу. Единственно, что ее теперь волновало, это то обстоятельство, что мистер Гриббл, во избежание излишних, по его мнению, расходов по хозяйству, принялся все деньги тратить на себя.

— Надо купить новую посуду для кухни, — сказала раз миссис Гриббл.

— Нет денег, — лаконически ответил супруг.

— И коврик для ванной комнаты…

Мистер Гриббл, вместо ответа, взял шапку и вышел из дому.

Она должна была обращаться к нему из-за всякого пустяка. Двести фунтов годового дохода, и ни фартинга, принадлежащего лично ей!.. Она посоветовалась со своим сердцем, и этот верный орган ответил ей судорогой, в конец расстроившей ей нервы. Бледная и дрожащая сидела за завтраком миссис Гриббл 1 ноября. Ничего не ведающий супруг продолжал спокойно завтракать.

Вдруг шум шагов привлек его внимание. Он слышался все ближе и ближе, и мистер Гриббл теперь выпрямился и сидел бодрый и довольный.

— Всегда пунктуален, — заметил он, вытирая рот и протягивая руку за конвертом.

Его жена ничего не сказала, но, взяв из рук служанки письмо, дрожащими пальцами искала на столе нож.

Встретив взгляд и протянутую руку мужа она быстро разрезала конверт, заглянула на него и, не спуская испуганных глаз с окна, старалась впихнуть конверт в карман.

Она была так бледна и так дрожала, что слова замерли на губах мужа.

— Лучше, если я это возьму, — наконец, с трудом проговорил он.

— Нет, все равно — пусть у меня, — прошептала жена.

Она поднесла руку к горлу и, не смея верить своей победе, старалась перевести дыхание. Перед ней, угрюмый и растерянный, сидел муж и не знал, что ему делать от душившей его злости.

— Ты потеряешь, — угрюмо заявил он.

— Нет, не потеряю, — ответила жена.

Чтобы избежать дальнейших возражений, она встала и отправилась наверх. Через дверь супруг мог видеть, как она с трудом поднимается по лестнице, не отнимая руки от горла. Затем он мог слышать, как она медленно движется наверху в спальне, над его головой.

Он вынул свою трубку и машинально принялся ее раскуривать. Поднося к трубке спичку, он остановился и удивленно поднял глаза к потолку.

— Повесьте меня, если там кто-то не танцует!.. — проворчал он.

The Weaker Vessel (1913)

Об авторе

Вильям Джекобс

Джейкобс Вильям Ваймарк (1863–1943) — английский писатель, автор полдюжины романов и огромного количества рассказов, родился 8 сентября 1863 года в семье управляющего девонской верфи. Сам он никогда не ходил в море, но все его детство прошло среди портовых грузчиков и моряков речного и каботажного флота. Слушая их рассказы и байки, будущий писатель на всю жизнь проникся уважением к этим людям, полюбил суровую романтику корабельной жизни.

Окончив школу, Вильям поступил в колледж Биркбек, а в 1879 году устроился на работу клерком в банк. В 1885 году он опубликовал свой первый рассказ и с тех пор стал писать и публиковать их с завидной регулярностью. В это время он сотрудничает с журналом "Idler", которым руководил Джером К. Джером, и только спустя 11 лет, у него выходит первый сборник "Разные грузы" (Many Cargoes), а в следующем году роман "Сватовство шкипера" (The Skipper's Wooing). Начиная с 1898 года практически все рассказы Джекобса печатались в "Стрэнде".

Женившись в 1900 году, Джекобс переехал в Эссекс, а к началу Первой мировой войны, почти перестал писать прозу: до конца своей жизни, он занимался адаптациями своих произведений для театральной сцены.

Любимыми персонажами произведений Джекобса были были моряки — шкиперы, боцманы, простые матросы, юнги — и неважно, происходили ли их приключения на воде или на суше — они всегда оставались моряками. Почти все истории, рассказанные Джекобсом, пропитаны юмором, иногда слегка грубоватым — "морским", чаще — тонким — истинно английским. Хотя есть среди его рассказов и очень серьезные, даже драматические, например "Обезьянья лапа", или "Трое за столом".

Странно сложилась судьба книг Джекобса в нашей стране. В начале 20 века, писателя активно переводили и издавали. Его новые рассказы регулярно появлялись в периодике; роман "Искатели клада", опубликованный на английском языке в 1905 году, в том же году был напечатан и в России. Издатели, буквально "поставили на конвейер", выпуск небольших и очень дешевых книжек, включающих 2–3 рассказа Джекобса. Эти брошюрки, цена которых редко превышала 10 копеек, и несомненный талант писателя, сделали его популярным среди самых широких слоев населения страны.

После 1917 года о писателе словно забыли, да, должно быть, стране, умирающей от голода и разрухи было тогда и не до Джекобса, но уже в 1925, его снова начали активно печатать. Был переведен один их его лучших романов "Сватовство шкипера". Ленинградский журнал "Вокруг света", издательство "Сеятель" в "Общедоступной библиотеке" и издательство "Земля и фабрика" в "Библиотеке сатиры и юмора", напечатали более полусотни переводов совсем свежих рассказов. Однако, к концу НЭПа публикации Джекобса снова прекратились — страна вошла в эпоху, когда все, что не совпадало с генеральной линией партии ВКПб, находилось под запретом, и юмор писателя явно пришелся не ко двору.

Новый всплеск издательского интереса к творчеству писателя пришелся на конец сороковых годов. Очевидно, это было связано с интересом к Англии, как к союзнику по антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне. А далее, на долгие 60 лет, Джекобс практически выпал из поля зрения читателей. В 1973 году в альманахе "Мир приключений" появились пять морских рассказов писателя, заново переведенных Аркадием Стругацким; да, время от времени, в сборниках печатался великолепный мистический рассказ "Обезьянья лапа". Граждане "самой читающей станы", практически не знали кто такой Вильям Джекобс. Ситуацию не изменила даже перестройка — в 90-х, было напечатано огромное количество книг, ранее недоступных советскому читателю, но о Джекобсе так никто и не вспомнил.

Надеемся, что наше Собрание сочинений, по возможности, заполнит этот пробел. Большая часть произведений, включенных в него, печатается по изданиям начала 20 века, без существенных изменений. В отдельных случаях, при подготовке текстов, особенно изданных до Октябрьской революции (или, если Вам угодно — переворота), вносились незначительные стилистические правки, отдельные моменты уточнялись по английским изданиям.

На этом, третьем (дополнительном) томе Собрания сочинений Вильяма Джекобса, мы не прощаемся с Вами, уважаемые Читатели, а говорим — до свидания…

Комментарий ко второму дополненному и исправленному изданию

Во втором издании исправлены некоторые замеченные ошибки и опечатки, добавлено 11 рассказов, дополнена библиография автора.

Библиография произведений В. Джекобса изданных на русском языке

Авторские сборники и антологии (1903–1973)

1903

* Рассказы. СПб.: Типо-Литография "Энергия", 1903 г. Из содерж.: В.В. Жакобс. Как можно завязать знакомство, Подвиг Бленделя (Blundell's Improvement), Обезьянья лапка (The Monkey's Paw).

1909

* В. Джакобс и др. Веселые рассказы. СПб: тип. А.С. Суворина, 1909. Из содерж.: Двойник (The Changeling), Его сиятельство, Хитрость за хитрость (Double Dealing), В семье (In the Family), Испытание (The Test), Четыре голубя (The Four Pigeons).

1910

* В.В. Джекобс. Юмористические рассказы. СПб: Логос, 1910. Перевод Д.А. Магула. Содерж.: Привидение, Совместное предложение (A Mixed Proposal), Тигровая шкура (A Tiger's Skin), Помощник боцмана, Другой метод лечения (A Change of Treatment), Адмирал Питерс (Admiral Peters), Безопасный жених, Напрасное обвинение, Третий, Поправка Блонделля (Blundell's Improvement).

1911

* Дешевая юмористическая библиотека Сатирикона, выпуск 4. СПб.: Издание М.Г. Корнфельда, 1911 г. Содерж.: Счастливый конец (Homeward Bound); Горе-механик (A Case of Desertion), Неудавшийся арест (Sentence Deferred), Женился (Mated).

* Дешевая юмористическая библиотека Сатирикона, выпуск 24. СПб.: Издание М.Г. Корнфельда, 1911 г. Перевод Зин. Львовского. Содерж.: Испытание (The Test), Черное дело (A Black Affair), Провожатый м-рс Банкер (M-rs Bunker's Chaperon).

* В.В. Джекобс. Бенефис и др. юмористические рассказы (Универсальная библиотека № 365). М.: "Польза", В.Антик и К°, 1911 г. Перевод М. Полторацкой. Переиздания 1911, 1914, 1916 и 1923 гг. Содерж.: Бенефис (A Benefit Performance), Дальний родственник (A Distant Relative), Все дело в платье (A Question of Habit), Адмирал Петерс (Admiral Peters), Пассажир (The Cabin Passenger), Нашла коса на камень (Two Of A Trade).

* В. Джэкобс. Возвращение супруга (Новая юмористическая библиотека журн. "Сатир", выпуск 4). М.: Сатир, 1911. Перевод А.К. Кукель. Содерж.: Возвращение супруга (Homeward Bound), Гадальщица («Matrimonial Openings»), Повинность смерти (The Toll House).

1912

* Дешевая юмористическая библиотека Сатирикона, выпуск 48. СПб.: Издание М.Г. Корнфельда, 1912 г. Содерж.: Старый моряк (The Old Man of the Sea), Хороший тон, Весельчак.

* Дешевая юмористическая библиотека Сатирикона, выпуск 76. СПб.: Издание М.Г. Корнфельда, 1912 г. Содерж.: Победа Блунделля (Blundell's Improvement), Выигрыш, Серый попугай (The Grey Parrot).

* У. Джекобс. Сбежавший жених и др. рассказы (Популярная библиотека № 10). М.: Книгоиздательство "Звезда". Н. Орфенов, 1912 г. Первод М. Травиной. Содерж.: Сбежавший жених (Odd Man Out), Глава семьи (Head of the Family), Отмененный приговор (Sentence Deferred).

* В. В. Джекобс. Обезьянья лапа (Всеобщая библиотека № 52). СПб.: АО Типографского Дела в С.Петербурге, 1912 г. Перевод М. Полторацкой. Содерж: Обезьянья лапа (The Monkey's Paw), Трое за столом (Three at Table), Сынок (Sam's Boy), Белые арапы (False Colors), Любитель дисциплины (A Disciplinarian), Знаменитый фокусник (Odd Charges).

1914

* Пестрые рассказы. Избранные произведения русских и иностранных писателей. Бесплатное приложение к газете «Трудовая копейка», 1914 г. Из содерж.: Все три — капитаны (Captains All), стр. 53–72.

1915

* W.W. Jacobs. Tales. Английские писатели в обработке для русских, № 7 (Библиотека языкознания). Петроград: Благо, 1915 г. Содерж.: Смешанное предложение (A Mixed Proposal), Колодец (The Well), Золотой риск (A Golden Venture).

1925

* В. Джекобс. Сон Альфа (Общедоступная библиотека № 154). Л.: Сеятель, 1925 г. Перевод Н. Вольпин. Содерж.: Сон Альфа (Alf's Dream), Сновидец (The Dreamer), Испытание (The Test).

* В. Джекобс. Заколдованное золото (Общедоступная библиотека № 88). Л.: Сеятель, 1925 г. Перевод Марианны Кузнец, под редакцией М. Л. Лозинского. Содерж.: Заколдованное золото, Святой братец, Друзья познаются в несчастье.

* В. Джекобс. Чернокожие (Общедоступная библиотека № 119). Л.: Сеятель, 1925 г. Перевод Г. Федотова под редакцией М. Лозинского. Содерж.: Чернокожие (False Colors), Татуировался (A Marked Man), Чужое платье (Private Clothes).

* В. Джекобс. Выселение полицейского (Библиотека журнала "Огонек", № 62). М.: Огонек, 1925. Перевод А. Меньшого. Содерж.: Выселение полицейского (The Constable's Move), О хитрости.

* В. Джекобс. Приключения влюбленного капитана (Общедоступная библиотека № 132/134). Л.: Сеятель, 1925 г. Перевод Р. Райт. Содерж.: Приключения влюбленного капитана (The Skipper's Wooing).

1926

* В. Джекобс. Среди океана (Общедоступная библиотека № 241–242). Л.: Сеятель, 1926 г. Перевод Марианны Кузнец. Содерж.: Среди океана (In Mid-Atlantic), Помешательство м-ра Листера (The Madness of Mr. Lister), В павлиньих перьях, Хитрость.

* В.В. Джекобс. Белые арапы (Библиотека сатиры и юмора). М.-Л.: Земля и Фабрика, 1926 г. Перевод под ред. М. Зенкевича. Содерж.: Белые арапы (False Colors), Его сын (Sam's Boy).

* В.В. Джекобс. Спасайся кто может (Библиотека сатиры и юмора). М.-Л.: Земля и Фабрика, 1926 г. Содерж.: Спасайся кто может (A Disciplinarian), Хорошее отношение к животным (Watch-Dogs), Знаменитый фокусник (Odd Charges).

1927

* В.В. Джекобс. Скверный случай (Библиотека сатиры и юмора). М.-Л.: Земля и Фабрика, 1927 г. Перевод Е. Толкачева, под редакцией М. Зенкевича. Содерж.: Филантроп (The Guardian Angel), Усыновление (A Marked Man), Скверный случай (Bed cases).

* В. Джекобс. В павлиньих перьях (Библиотека журнала Бегемот № 38). Л.: Красная газета, 1927 г. Содерж.: В павлиньих перьях (Fine Feathers), Часы (Watch-Dogs), Старый моряк (The Old Man of the Sea).

* В.В. Джекобс. Заморский дядюшка (Библиотека сатиры и юмора). М.-Л.: Земля и Фабрика, 1927 г. Перевод Е. Толкачева, под редакцией М. Зенкевича. Содерж.: Заморский дядюшка (The old man of the sea), Сон в руку (The Dreamer), Муж мисс Пирс (Alf's Dream).

* В.В. Джекобс. Сватовство шкипера (Библиотека всемирной литературы). Л.: Госуд. изд-во, 1927. Перевод Р. Райт и Н. Вольпин. Рассказы. Содерж.: Сватовство шкипера (The Skipper's Wooing), Найденыш, Сновидец (The Dreamer), Возвращение мистера Виггета (The Resurrection of Mr. Wiggett), Сон Альфа (Alf's Dream), Меченый, Испытание (The Test), Вопрос привычки.

1928

* В.В. Джекобс. Привередливые привидения (Библиотека сатиры и юмора). М.-Л.: Земля и Фабрика, 1928 г. Перевод В. и Л. Шполянских. Содерж.: Привередливые привидения («Choice Spirits»), Военная контрабанда (Contraband of War).

* В.В. Джекобс. Черный кот (Библиотека сатиры и юмора). М.-Л.: Земля и Фабрика, 1928 г. Содерж.: Черный кот (A Black Affair),???

1944

* В. Джекобс. Сватовство шкипера. М.-Л.: Военмориздат, 1944 г. Содерж.: Сватовство шкипера (роман)

1946

* В. Джекобс. Двойник (Библиотечка журнала "Красноармеец", № 19 (64), 1946. М.: Военное изд. Минист. ВС СССР, 1946 г. Перевод П. Охрименко. Содерж.: Двойник (The Changeling), Перемена лекарства (A Change of Treatment), В чужом оперении In Borrowed Plumes), Трое за столом (Three at Table).

1973

* Мир приключений (альманах), 1973. М.: Детская литература, 1973 г. Из содерж.: У. Джекобс. Просоленный капитан (Smoked Skipper), В погоне за наследством (Bill's Paper Chase), В павлиньих перьях (In Borrowed Plumes), Бедные души («Choice Spirits»), Романтическое плавание (A Love Passage). Перевод А.Н. Бережкова (А.Н. Стругацкого).

* После 1973 года, в СССР и России издавался, главным образом, рассказ "Обезьянья лапа", включенный составителями в ряд антологий.

Публикации в периодике

* Родник. Иллюстрированный журнал для детей. Родник. 1898 г. Из содерж.: Джакобс В.: Искусственное привидение.

* Новый журнал иностранной литературы, искусства и науки. Март 1903 г. Из содерж.: Принудительная работа (Hard Labour), Черное дело (A Black Affair). Перевод Е.М. Студенской.

* Вестник Европы, № 8, 9 за 1905 г. Из содерж.: Искатели клада (Dialstone Lane) роман. Перевод О.Ч.

* Иллюстрированное приложение к газ. Новое время, 3 января 1907 г., № 11067. Из содерж.: В.В. Джакобс. В семье (In the Family).

* Иллюстрированное приложение к газ. Новое время, 18 апреля 1907 г., № 11171. Из содерж.: В.В. Джакобс. Дом смерти (The Toll House).

* Иллюстрированное приложение к газ. Новое время, 9 мая 1907 г., № 11190. Из содерж.: В.В. Джакобс. Суеверие спасло! (Keeping Up Appearances).

* Иллюстрированное приложение к газ. Новое время, 27 октября 1907 г., № 11360. Из содерж.: В.В. Джакобс. Хитрость за хитрость (Double Dealing). Перевод Л.А.

* Мир приключений, № 2, 1910. Из содерж.: В. Джекобс. Обезьянья лапка (The Monkey's Paw).

* Двухнедельный журнал "Сборник русской и иностранной литературы", № 13 (июль) 1912. СПб, изд. А.А. Каспари. Из содерж.: Расправа (Captain Rogers), стр. 35–44.

* Огонек, № 23, 1926 г. Из содерж.: В. Джекобс. Пеншон-исцелитель (Taking Pains).

* Всемирный следопыт, № 12, 1926. Из содерж.: В. Джекобс. Тяжелый случай (Bed Cases).

* Всемирный следопыт, № 5, 1927. Из содерж.: В. Джекобс. Черный кот (A Black Affair), стр. 375–382. Иллюстрации В. Голицына.

* Вокруг света, № 40, октябрь 1928 г. Л.: Красная газета. Из содерж.: В. Джекобс. Под чужим флагом (False Colors), стр. 7-10. Иллюстрации Н. Кочергина.

* Вокруг света, № 44, ноябрь 1928 г. Л.: Красная газета. Из содерж.: В. Джекобс. Непобедимый боксер (The Bully of the «Cavendish»), стр. 8–1. Иллюстрации И. Королева.

* Вокруг света, № 46, ноябрь 1928 г. Л.: Красная газета. Из содерж.: В. Джекобс. Удачное совпадение (An Adulteration Act), стр. 10–13. Иллюстрации И. Колесникова.

* Вокруг света, № 48, ноябрь 1928 г. Л.: Красная газета. Из содерж.: В. Джекобс. Соперники по красоте (The Rival Beauties), стр. 2–4. Иллюстрации Г. Фитингофа.

* Вокруг света, № 50, декабрь 1928 г. Л.: Красная газета. Из содерж.: В. Джекобс. Спасительная гавань (A Harbour of Refuge), стр. 6–8. Иллюстрации Н. Радлова.

* Вокруг света, № 52, декабрь 1928 г. Л.: Красная газета. Из содерж.: В. Джекобс. Универсальное лекарство (A Change of Treatment), стр. 19–21. Иллюстрации С. Войтченко.

* Вокруг света, № 10, апрель 1929 г. Л.: Красная газета. Из содерж.: В. Джекобс. "Билль-копилка" (The Money box).

* Борьба миров, № 5, май 1930 г. Из содерж.: В. Джекобс. Приведения, стр. 50–62. Иллюстрации В. Голицына.

* Британский союзник, № 1, 1948. В. Джекобс. Женщина на барже (Lady of the Barge).

* Нева, № 10, октябрь 1982 г. Из содерж.: В. Джекобс. Кок с "Баклана" (The Cook of the «Gannet»). Перевод Д. Прияткина.

* Вокруг света, № 12, 1986 г. Из содерж.: В. Джекобс. В силу традиции (A Question of Habit). Перевод М. Привальской.

* Млечный Путь, № 2, 2014 г. Из содерж.: У. Джейкобс. Плата за постой (The Toll House).

Сем. Г.

Приложение

Сказки Джозефа Джекобса (1854–1916)[19]

Кошка и мышка

Кошка и мышка в амбар пришли, кошка и мышка игру завели.

Кошка откусила у мышки хвост.

— Пожалуйста, кошечка, отдай мне мой хвост! — попросила мышка.

— Нет, — ответила кошка, — не отдам тебе твой хвост, пока ты не пойдешь к корове и не принесешь мне молока.

Мышка вскочила и побежала, примчалась к корове и так ей сказала:

— Пожалуйста, корова, дай мне молока! Я дам молоко кошке, и она отдаст мне мой собственный хвост.

— Нет, — сказала корова, — не дам тебе молока, пока ты не пойдешь к фермеру и не принесешь мне сена.

Мышка вскочила и побежала, примчалась к фермеру и сказала:

— Пожалуйста, фермер, дай мне сена! Я дам сено корове, корова даст мне молока, я дам молоко кошке, и она отдаст мне мой собственный хвост.

— Не дам тебе сена, пока ты не пойдешь к мяснику и не принесешь мне мяса, — ответил фермер.

Мышка вскочила и побежала, к мяснику примчалась и сказала:

— Пожалуйста, мясник, дай мне мяса! Я дам мясо фермеру, фермер даст мне сена, я дам сено корове, корова даст мне молока, я дам молоко кошке, и кошка отдаст мне мой собственный хвост.

— Нет, — говорит мясник, — я не дам тебе мяса, пока ты не пойдешь к пекарю и не принесешь мне хлеба

Мышка вскочила и побежала, примчалась к пекарю и сказала:

— Пожалуйста, пекарь, дай мне хлеба! Я дам хлеб мяснику, мясник даст мне мяса, я дам мясо фермеру, фермер даст мне сена, я дам сено корове, корова даст мне молока, я дам молоко кошке, и кошка отдаст мне мой собственный хвост.

— Хорошо, — сказал пекарь, — я дам тебе хлеба, только ты не трогай моей муки.

И пекарь дал мышке хлеба, мышка дала хлеб мяснику, мясник дал мышке мяса, мышка дала мясо фермеру, фермер дал мышке сена, мышка дала сено корове, корова дала мышке молока, мышка дала молоко кошке, и кошка отдала мышке ее собственный хвост.

Курочка-хохлаточка

Курочка-хохлаточка клевала зернышки на гумне. Вдруг — трах! Что-то ударило ее по голове.

— Батюшки мои! Это небо валится! — сказала она. — Пойду доложу об этом королю!

И пошла она к королю. Она шла, шла, шла, и встретился ей петушок-кудрявый гребешок.

— Куда ты идешь, курочка-хохлаточка? — спрашивает петушок-кудрявый гребешок.

— О! Я иду доложить королю, что небо валится! — говорит курочка-хохлаточка.

— Можно мне идти с тобой? — спрашивает петушок-кудрявый гребешок.

— Конечно! — отвечает курочка-хохлаточка.

И вот курочка-хохлаточка и петушок-кудрявый гребешок отправились доложить королю, что небо валится.

Они шли, шли, шли, и повстречалась им утка-ковыляка.

— Куда вы идете, курочка-хохлаточка и петушок-кудрявый гребешок? — спрашивает утка-ковыляка.

— О! Мы идем доложить королю, что небо валится! — сказали курочка-хохлаточка и петушок-кудрявый гребешок.

— Можно мне идти с вами? — спрашивает утка-ковыляка.

— Конечно! — отвечают курочка-хохлаточка и петушок-кудрявый гребешок.

И вот курочка-хохлаточка, петушок-кудрявый гребешок и утка-ковыляка отправились все вместе доложить королю, что небо валится.

Они шли, шли, шли, и повстречался им гусак-простак.

— Куда вы идете, курочка-хохлаточка, петушок-кудрявый гребешок и утка-ковыляка? — спросил гусак-простак.

— О! Мы идем доложить королю, что небо валится! — сказали курочка-хохлаточка, петушок-кудрявый гребешок и утка-ковыляка.

— Можно мне идти с вами? — спросил гусак-простак.

— Конечно, можно! — ответили курочка-хохлаточка, петушок-кудрявый гребешок и утка-ковыляка.

И пошли они вчетвером доложить королю, что небо валится.

Они шли, шли, шли, и повстречался им индюк-болтун.

— Куда вы идете, курочка-хохлаточка, петушок-кудрявый гребешок, утка-ковыляка и гусак-простак? — спрашивает индюк-болтун.

— О! Мы идем доложить королю, что небо валится! — сказали курочка-хохлаточка, петушок-кудрявый гребешок, утка-ковыляка и гусак-простак.

— Можно мне идти с вами? — спросил индюк-болтун.

— Да, конечно! — сказали курочка-хохлаточка, петушок-кудрявый гребешок, утка-ковыляка и гусак-простак.

И пошли они все вместе доложить королю, что небо валится.

Они шли, шли, шли и повстречали лисичку-хитричку.

— Куда вы идете, курочка-хохлаточка, петушок-кудрявый гребешок, утка-ковыляка, гусак-простак и индюк-болтун? — спрашивает лисичка-хитричка.

— Мы идем доложить королю, что небо валится, — отвечают они.

— Но ведь вы не той дорогой идете к королю, — говорит им лисичка-хитричка. — Я знаю настоящую дорогу; если хотите, я вам ее покажу!

— Хорошо, лисичка-хитричка, покажи нам настоящую дорогу к королю! — попросили курочка-хохлаточка, петушок-кудрявый гребешок, утка-ковыляка, гусак-простак и индюк-болтун.

И все они отправились вместе с лисичкой-хитричкой к королю.

Они шли, шли, шли и пришли к маленькой темной дыре. Это был вход в Лисичкину нору. Лисичка-хитричка сказала:

— Вот мы и пришли к королевскому замку. Я войду первая, а вы, курочка-хохлаточка, петушок-кудрявый гребешок, утка-ковыляка, гусак-простак и индюк-болтун, идите за мной, только не отставайте!

Лисичка-хитричка вошла в свою нору, притаилась и стала ждать.

Первым за ней пошел индюк-болтун. Лиса схватила его, перегрызла ему горло и перекинула через свое левое плечо. За индюком-болтуном пошел гусак-простак. Лиса схватила и его. За гусаком-простаком пошла утка-ковыляка. Лиса схватила и утку-ковыляку. Потом пошел петушок-кудрявый гребешок. Лиса бросилась на него, а петушок громко-громко закричал. Услышала курочка-xoхлаточка крик петушка и что есть силы помчалась обратно домой. Так и не доложила она королю, что небо валится.

* * *

Тексты печатаются по изданиям:

* "Сватовство шкипера" — М.-Л.: Военмориздат, 1944. Под редакцией В. Соловьева. Отдельные фрагменты текста уточнены и восстановлены по английскому изданию.

Рассказы

* "Бенефис", "Пассажир", "Нашла коса на камень", "Адмирал Петерс" и "Дальний родственник" — В. Джекобс. Бенефис и др. юмористические рассказы (Универсальная библиотека № 365). М.: "Польза", В.Антик и К°, 1911 г. Перевод М. Полторацкой.

* "Расправа" — Двухнедельный журнал "Сборник русской и иностранной литературы", № 13 (июль) 1912. СПб, изд. А.А. Каспари.

* "Двойное предложение" — W.W. Jacobs, "Tales". Английские писатели в обработке для русских, № 7. Петроград: Благо, 1915 г. Редакция перевода Сем. Г.

* "В семье" — Иллюстрированное приложение к газ. Новое время, 3 января 1907 г., № 11067.

* "Муж миссис Пирс", "Сон в руку" — В. Джекобс. Заморский дядюшка (Библиотека сатиры и юмора). М.-Л.: Земля и Фабрика, 1927 г. Перевод Е. Толкачева, под редакцией М. Зенкевича.

* "Испытание" — "Библиотека Сатирикона", выпуск 24. СПб.: Издание М.Г. Корнфельда, 1911 г. Перевод Зин. Львовского.

* "Глава семьи" — У. Джекобс, "Сбежавший жених и др. рассказы". М.: Звезда, 1912 г. Перевод М. Травиной.

* "Гадальщица" — В. Джэкобс. Возвращение супруга (Новая юмористическая библиотека журн. "Сатир", выпуск 4). М.: Сатир, 1911. Перевод А.К. Кукель.

* "Слабая половина" — Иллюстрированное приложение к газ. Новое время, 1913 г.

Примечания

1

Джинджер — слабое имбирное пиво

2

В Англии все домики (коттеджи) имеют два этажа, причем спальни помещаются наверху.

3

Народные герои английского эпоса.

4

Распространенные ирландские фамилии.

5

Миссис Грэнди — олицетворение английской благопристойности.

6

Жители Лондона обычно не выговаривают буквы "h" в начале слова. Генри приставляет ее некстати к фамилии.

7

Скверный табак, вроде махорки.

8

Генри Ирвинг (1838–1905) — известный английский актер, трагик.

9

"Энок Арден" — поэма английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892).

10

Дата первой публикации в периодике, либо дата выхода сборника, в котором печатался рассказ.

11

Старинное шотландское предание, упоминаемое Вальтером Скоттом и некоторыми другими авторами. Оно относится к 1305 году, когда Роберт Брюс был вынужден бежать от захвативших Шотландию англичан и укрылся на маленьком острове Ратлин близ побережья Ирландии. Многие его сторонники на родине уже считали Брюса погибшим, а его дело безнадежно проигранным. И вот однажды, лежа на скамье в своем жилище, Брюс обратил внимание на паука, который раз за разом безуспешно пытался закрепить свою паутину на потолочной балке. Когда сорвалась его шестая попытка, Брюс сказал пауку: "Посмотрим, что ты будешь делать сейчас. Я тоже шесть раз пытался стать королем и все время терпел неудачу". Паук предпринял седьмую попытку, и она оказалась успешной. Вскоре после того Брюс покинул островок и высадился в Шотландии; восстание вспыхнуло с новой силой, и с той поры удача уже не изменяла Брюсу вплоть до окончательного восстановления независимости Шотландии.

12

Криббедж — карточная игра популярная в Англии и США.

13

Хотели бы вы мою руку… — "hand" — по английски — "рука", но и карточная раздача, находящаяся на руках у игрока, называется так же. Непереводимая игра слов.

14

Тамбурный крючок для вышивания — точнее, люневильский крючок для тамбурной вышивки — особый крючок со сменными иглами, применяется для ручной тамбурной вышивки нитью, бисером и т. д. Украшенные такой вышивкой ткани и предметы туалета великолепно выглядят и высоко ценятся.

15

Галлон — 4 1/2 литра.

16

Гинея — 21 шиллинг, около 10 рублей. (прим. из издания 1927 г.)

17

Стоун (stone, «камень»). Старинная английская мера веса. 1 стоун равен 14 фунтам, или 6,35 кг.

18

Полукрона — 2 1/2 шилинга — около рубля. Четыре пенса — около 13 копеек. (прим. из издания 1927 г.)

19

Эти сказки Джозефа Джекобса были включены в первое издание этого тома, как спорные произведения, авторство которых не совсем ясно. При подготовке второго издания стало окончательно ясно, что Вильям Джекобс не имеет к ним никакого отношения. Однако составители решили, что это вовсе не повод совсем исключать эти очень самобытные и оригинальные произведения из нашего Собрания сочинений.

Печатаются по изданию: Джекобс, "Сказки". М.-Л.: Издательство детской литературы, 1937 г. Пер. Е. Гуревич.

Content

Джейкобс Уильям Уаймарк Сватовство шкипера. Рассказы

В. В. Джекобс Сватовство шкипера. Рассказы Собрание сочинений в 2-х томах. Том 3 (дополнительный) Издание второе, исправленное и дополненное

Сватовство шкипера (роман)

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

Рассказы

Бенефис

Пассажир

Нашла коса на камень

Расправа

Двойное предложение

Адмирал Петерс

В семье

Дальний родственник

Муж миссис Пирс

Испытание

Сон в руку

Глава семьи

Гадальщица

Живой утопленник

Слабая половина

Об авторе

Вильям Джекобс

Библиография произведений В. Джекобса изданных на русском языке

Авторские сборники и антологии (1903–1973)

Публикации в периодике

Приложение Сказки Джозефа Джекобса (1854–1916)

Кошка и мышка

Курочка-хохлаточка

* * *

Примечания