Микаэль Катц Крефельд

Пропавший

Michael Katz Krefeld

SAVNET

© И. Стреблова, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016 Издательство АЗБУКА®

* * *

All along the watchtower

рrinces kept the view

while all the women came and went

barefoot servants, too.

Bob Dylan

На крепостной башне

в дозоре стояли князья,

пока женщины и босоногие слуги

из ворот входили и выходили.

Боб Дилан

Посвящается моей прекрасной жене и лучшему другу Лис, единственной и все в себе воплотившей

1

Хоэншёнхаузен[1], Берлин, 11 июля 1989 года

Под моросящим дождем безмолвно высилось на фоне ночного неба здание тюрьмы, похожее на подкову. За матовым стеклом ближайшей к воротам сторожевой вышки скользили силуэты часовых. Внизу возле проходной у ворот стояли четыре солдата 14-го отдела с карабинами через плечо. Ночь была спокойная, сегодня не ожидалось поступления новой партии арестантов. Солдаты курили и переговаривались, ладонью прикрывая от дождя зажженные сигареты, которые при каждой затяжке освещали их лица.

На втором этаже блока «Б» полковник Хауссер, взглянув на красную лампочку под потолком, остановился перед дверью, ведущей в коридор, где располагались камеры для допросов. Хауссеру было около тридцати пяти, но, глядя на изборожденное морщинами лицо, можно было дать ему значительно больше. Он пришел в гражданском, пальто на нем было насквозь мокрым от дождя. Хауссер нетерпеливо переступал с ноги на ногу, ломая пальцы в черных перчатках. Все передвижение по тюрьме регулировалось световыми сигналами, чтобы исключить возможность каких-либо контактов между заключенными по дороге из камеры в кабинет следователя. Система изолированного содержания была четко продумана, и хотя Хауссер одобрял этот порядок, он все равно чувствовал раздражение, когда ему приходилось простаивать, пережидая красный сигнал. Как только заключенный прошел, свет в ту же секунду сменился на зеленый. Почти двухметровый великан Хауссер завернул за угол, где начинался узкий длинный коридор, вдоль которого по обе стороны тянулись обитые звуконепроницаемым материалом герметичные двери камер для допросов.

Несмотря на поздний час, почти все сто двадцать помещений, расположенные на трех этажах, были заняты. Один из пунктов установленного в тюрьме Хоэншёнхаузен режима гласил: никогда не давать заключенным спокойно спать ночью.

Хауссер отпер дверь последнего кабинета в конце коридора и включил лампочку на потолке. Обстановка здесь была спартанская, в кабинете, точно так же как и в остальных ста девятнадцати, не было ничего, кроме письменного стола, двух стульев и канцелярского шкафа. Проработав на этом месте шесть лет, Хауссер ни разу не проводил здесь допросов. Кабинет служил лишь прикрытием тех особых методов, которыми он пользовался. Обогнув стол, занимавший большую часть комнаты, Хауссер подошел к канцелярскому шкафу в углу и отпер его маленьким блестящим ключиком. Достав с верхней полки связку ключей, он сунул их в карман.

Через несколько минут он уже снова был во дворе. Подняв воротник, он под моросящим дождем направился к зданию, в котором прежде располагалась тюремная администрация, теперь оно было переделано под складские помещения. У лестницы, ведущей в подвал, стоял на часах молодой солдат. Завидев Хауссера, он вытянулся перед ним и отдал честь. Хауссер спустился по крутым ступенькам в подвал. Из темноты навстречу ему вышло двое его подчиненных. Он им кивнул, и втроем они двинулись вглубь подвала по коридору, вдоль которого тянулся ряд камер. С тех пор как тюрьму расширили, пристроив к ней новые флигели, подвальные помещения использовались под склады, за исключением последней камеры. Она принадлежала отделению «Зет», которое возглавлял Хауссер. Об этом помещении и о том, что в нем находится, было известно лишь очень немногим. Даже глава службы безопасности товарищ Мильке[2] и сам товарищ Хонеккер[3] ничего не знали о его существовании. Временами им сообщали добытые в нем сведения, но и то лишь изредка.

Хауссер достал из кармана связку ключей и отпер замок. Тяжелая дверь, скрипнув, нехотя подалась.

В камере горела электрическая лампочка, заливавшая все желтоватым светом. Когда-то в этом тесном пространстве помещалось до двадцати заключенных, но сейчас посередине стоял только большой металлический ящик. Он был сделан из четырех стальных корабельных дверей. Дверные коробки были прочно сварены в одно целое, после чего с двух сторон усилены двумя железными пластинами. Корабельные двери Хауссер в свое время реквизировал на военно-морской верфи в Ростоке, а сварочные работы были тайно произведены здесь же, в подвале, под его наблюдением. В верхнюю дверь, служившую крышкой ящика, был вделан корабельный иллюминатор, и в скудно освещенном пространстве камеры могло показаться, что он уставил на Хауссера немигающий глаз. Из правой стенки ящика выходил шланг, протянутый к водопроводному крану у ближней стены. Через неплотное соединение между краном и шлангом на полу натекла лужа. Переступив через нее, Хауссер приблизился к ящику. Склонившись над заржавленной плитой, с которой местами облезла черная краска, он протер перчаткой иллюминатор, а затем постучал кулаком по стеклу. В ящике кто-то завозился, расплескав по стеклу воду. Хауссер постучал еще раз, и тут в темном окне показалось белесое и одутловатое лицо. Человек в ящике глядел на Хауссера воспаленными обезумевшими глазами.

– Спокойно спит только тот, у кого чиста совесть, – негромко произнес Хауссер.

2

Кристиансхавн, 12 сентября 2013 года

Могенс отвернул кухонный кран и смыл с тарелки недоеденную овсянку. Щеткой для мытья посуды он заталкивал непослушные комочки в сливное отверстие стальной мойки, пока они не размягчились и не исчезли в трубе. Часы показывали без десяти семь. За стеной слышно было, как в соседней квартире переругиваются соседи и хнычет ребенок. Могенс вытер руки посудным полотенцем, проверил, в порядке ли одежда и не забрызгал ли он белую рубашку, которая была на нем. Затем подошел к холодильнику, собрал в мусорный мешок все, что в нем хранилось, вышел на лестницу и выбросил мешок в мусоропровод. Вернувшись в квартиру, он зашел в ванную и сложил зубную щетку вместе с начатым тюбиком зубной пасты в сумку для туалетных принадлежностей, в которую еще с вечера собрал все самое необходимое. Он осмотрел себя в зеркале. Убрал со лба растрепавшуюся челку, снял очки с толстыми линзами и протер усталые глаза. Могенсу было сорок два года, но ему казалось, что большая часть жизни осталась позади. На обрюзглом лице отчетливо видны были следы нездорового образа жизни: пристрастие к фастфуду и отсутствие должного моциона. В нем было по меньшей мере двадцать килограммов лишнего веса. Надетый сегодня просторный костюм, который он нарочно выбрал слишком большого размера, отнюдь не делал его стройнее. Но скоро с этим будет покончено. Отныне он собирается заботиться о здоровье и больше двигаться. Нынешний день все изменит. Отвернувшись от зеркала, он вошел в спальню, где на кровати стоял раскрытый чемодан с вещами. Он уложил туда сумку с туалетными принадлежностями и прозрачный пластиковый мешочек с белокурым париком и черными очками, купленными для маскировки, которая скоро ему потребуется. Через пять минут он уже выходил за порог, одетый в пальто, с мягким кожаным портфелем в одной руке и чемоданом в другой. Бросив на квартиру прощальный взгляд, он захлопнул дверь, уверенный, что, как бы ни кончился этот день, он больше никогда сюда не вернется.

Могенс шел по Овергаден-овен-Вандет[4], над которой еще не рассеялся туман, нависший над каналом со стоящими на причале катерами. Тарахтящий звук пластиковых колесиков его чемодана разбудил английского бульдога, спокойно спавшего на палубе одного из причаленных к набережной судов. Пес залаял и недовольно посмотрел на Могенса, тот поспешил перейти на другую сторону. Возле «Федьекеллера»[5] уже собралась кучка бездомных, один из которых улыбнулся ему беззубой улыбкой и, кивая на чемодан, громко крикнул вслед: «Bon voyage!»[6]

Ничего не ответив, Могенс прибавил шагу.

Немного спустя он уже волочил свой чемодан по пешеходному переходу площади Кристиансхавн-торв и, перейдя на другую сторону, встал на автобусной остановке перед кондитерской «Лагкагехусет», из которой вкусно пахло горячей сдобой. Мало кому известно, что когда-то на этом месте стояла тюрьма, подумал Могенс и тут же отогнал от себя эти мысли. Он нетерпеливо взглянул на часы. До прихода автобуса 9А оставалось еще две минуты. Вокруг Могенса сгустилась толпа ожидающих пассажиров, и он почувствовал легкий приступ клаустрофобии, на лбу выступила испарина. Он сделал над собой усилие, чтобы совладать с расшалившимися нервами. Могенс страдал гипертрофией потовых желез, и от малейшего волнения его прошибал пот, но сегодня ему необходимо быть воплощенным хладнокровием. Тут подъехал автобус и раскрыл двери. Подталкиваемый нетерпеливыми пассажирами Могенс поднялся в переполненный салон.

Протиснувшись вперед, он встал поближе к средней двери, возле которой иногда можно глотнуть свежего воздуха. Но по мере продвижения по маршруту, пролегавшему через центральную часть города, в автобус на каждой остановке садились все новые пассажиры, и Могенса постепенно оттеснили от двери в сторону задней площадки, где воздух был такой тяжелый, что вообще невозможно было дышать. Он чувствовал на себе пристальные взгляды пассажиров, привлеченные его большим чемоданом. Ему казалось, что все уже догадались о его планах. Еще немного, и кто-нибудь начнет звать полицию. На него снова накатил панический страх, его так и подмывало броситься к выходу, продраться сквозь толпу и выскочить на улицу. Но он совладал с собой, закрыл глаза и постарался выровнять дыхание.

Доехав наконец до Главного вокзала, он с облегчением вышел из автобуса и, влившись в поток пассажиров, поднялся по широким ступеням в вестибюль. Тошнота, вызванная дорожной тряской, понемногу улеглась, выброс адреналина наполнил его бодростью. Пройдя через широкий вестибюль, Могенс устремился в сторону Ревентловсгаде, где находились камеры хранения. Миновав помещение охраны, в котором, как ему было известно, сейчас еще никого нет, он вошел в зал. Бледный неоновый свет, лившийся с потолка, освещал бесконечные ряды алюминиевых ячеек, придавая залу сходство с моргом. Могенс шел, уставя глаза в пол, старательно избегая смотреть на размещенные под потолком камеры наблюдения. Возможно, в полиции и сумеют установить его личность по видеозаписи, но к тому времени он будет уже далеко. Отыскав пустую ячейку, он поставил в нее чемодан и заплатил шестьдесят крон за двадцать четыре часа хранения. Если все пройдет успешно, то он вернется за чемоданом в течение ближайших пяти часов. То есть, конечно, если…

Пользуясь прежним проездным билетом, он сел в автобус и устроился на одном из передних сидений. Автобус номер 9А ехал сейчас полупустой. Зато машин на улице прибавилось, и на обратный путь ушло чуть больше времени, чем на поездку к вокзалу. Он снова взглянул на часы. Было без пяти восемь. Через шесть минут он снова окажется на площади Кристиансхавн-торв, и времени у него остается даже с запасом, чтобы пешком дойти до Бробергсгаде, до которой оттуда приблизительно восемьсот метров. В 7:59 он отметится на работе точно так же, как делал это на протяжении без малого двадцати лет. Никто из коллег не заподозрит ничего неладного. Все будет выглядеть совершенно нормально. При мысли об этом он улыбнулся… И тут на самой середине моста Книппельсбро автобус вдруг остановился. Могенс вскинул голову и увидел сквозь лобовое стекло, как впереди, загораживая автобусу дорогу, опускается красно-белая перекладина шлагбаума. Сигнальный звонок на мосту ударил ему по нервам, и он увидел, как разводное крыло со всей проезжей частью начало подниматься, как аппарель, словно для того, чтобы все взмыли по ней прямиком к обложенному тучами небу.

Как же так! Этого не может быть! Ошеломленный, он все еще не верил своим глазам. Он составил подробнейший план и не учел такую возможность! Он панически схватился проверять часы. Было уже без четверти восемь. Глядя в окно, он наблюдал, как через акваторию порта со скоростью улитки подплывает к мосту трехмачтовая шхуна. В душе он проклинал старую посудину, желая ей провалиться в тартарары, проклинал ее экипаж, который, собравшись у борта, махал прилипшим к парапету моста прохожим и велосипедистам, которые сгрудились там, чтобы полюбоваться редкостным зрелищем красивого парусника.

В восемь часов четыре минуты Могенс выскочил из автобуса на остановке «Кристиансхавн-торв». С портфелем под мышкой он перебежал на другую сторону и со всех ног пустился по Дроннингенсгаде. Он уже не помнил, когда ему приходилось так бегать, а судя по неуклюжим движениям, тело тоже давно забыло, как это делается. Добежав наконец до Бробергсгаде, он вынужден был остановиться и перевести дыхание. Торопливо приведя в порядок одежду и вытерев вспотевший лоб, он направился к открытым воротам здания, в котором располагалась фирма «Лауритценс Энтерпрайз». Рабочие фирмы давно уже разъехались по стройкам, и маленький дворик был пуст, там не было ни одного автомобиля. Проходя мимо мастерской, Могенс увидел, что там осталось двое или трое кузнецов. Не задерживаясь, он кинулся по лестнице в бухгалтерию, которая находилась на втором этаже. Отворив дверь, он взял с полки, где стояли часы, перфокарту со своей фамилией. Фирма, где он работал, была старинная, с давними традициями и устарелым оборудованием. Механизм глухо звякнул «дзинь», часы отметили время – восемь часов девятнадцать минут. Никогда еще не бывало, чтобы Могенс так опаздывал на работу.

– Что, никак было не встать?

Обернувшись, Могенс увидел перед собой Карстена Хольта – начальника отдела продаж. Карстен был мужчина лет тридцати пяти, загорелый и довольно коротконогий, как будто ноги у него отстали в росте от туловища. У Карстена был автомобиль – старый «камаро», и Карстен любил о нем поговорить. За это он получил прозвище Карстен Камаро, или сокращенно К. К. Карстен не возражал.

Карстен указал на Могенса пальцем:

– Что это ты так вспотел, коллега? Уж не заболел ли?

– Вспотел?

Могенс торопливо отер лоб и положил на место перфокарту.

– Да ничуть! – сказал он в ответ. – О чем ты, К. К.?

– Не вода же с тебя градом льет.

Могенс помотал головой и, чувствуя спиною взгляд, которым проводил его Карстен, поспешно удалился в свой кабинет.

В кабинете Могенс увидел пачками брошенные на стол бумаги. На самом деле счетоводческой работой должны были заниматься девицы из бухгалтерии, а не он. Его работа была более ответственной – следить за тем, чтобы все сходилось без сучка и задоринки или, по крайней мере, выглядело бы так в глазах налоговой службы. Работа у него была, можно сказать, творческая. Могенс плюхнулся в потертое кресло, которое заскрипело под его тяжестью.

Подумать только! Все планы, которые он так тщательно составлял, рухнули из-за разведенного моста! Кажется, Карстен Камаро как-то подозрительно на него посматривал. Или ему это только померещилось? Могенс задумался, вспомнив, какой злобный взгляд бросил на него бульдог с палубы причаленной яхты. Это было дурное предзнаменование, посланное из преисподней. Но как бы то ни было, а надо продолжать начатое. Если он не осуществит задуманный план, то никогда отсюда не вырвется.

3

Берлин, Хоэншёнхаузен, 11 июля 1989 года

Хауссер повернул круглую ручку корабельной двери, открывая крышку. Заржавевшие петли отозвались громким скрежетом. Взявшись за ручку обеими руками, он поднял крышку, отвалил ее, и она со стуком упала, повиснув рядом со стенкой ящика. Из ящика пахнуло острым запахом мочи. Бледное, толстое существо, сидевшее по горло в нечистой воде, так и вскинулось ему навстречу. Но цепь, пристегнутая к ошейнику и кожаным манжетам, надежно удерживала его на дне. Хауссер окинул взглядом плотную фигуру заключенного. Перед ним был тридцатилетний мужчина. Его кожа стала прозрачной. Размякнув от многодневного вымачивания, она, казалось, вот-вот начнет слезать клочьями. Черные волосы, покрывавшие спину и ноги, прилипли к телу.

– Выпустите меня, – пролепетал он посинелыми губами.

– Заключенный, назови себя!

Мужчина умоляюще посмотрел на Хауссера:

– Номер сто шестьдесят… Отпустите меня! Вы же меня отпустите?

– С превеликим удовольствием, – ответил Хауссер. – Неужели ты думаешь, мне приятно проводить время в этом подвале?

Мужчина отрицательно замотал головой.

Хауссер извлек из кармана связку ключей. Мужчина как загипнотизированный проследил за ними глазами, затем, насколько это позволяла прикованная к днищу манжета, протянул руку к Хауссеру.

– Но сначала ты должен сказать мне правду.

– Я же… Я же уже все сказал.

Хауссер покачал головой:

– Три месяца ты на допросах врал и врал следователям. Раз за разом они ловили тебя на лжи. Они угощали тебя сигаретами, поили кофе, были с тобой любезны, и тем не менее – а может быть, как раз поэтому – ты предпочитал врать. Потому они и передали тебя мне.

– Но я ни в чем не виновен. Я даже не знаю, в чем меня обвиняют. Они мне ничего не объяснили.

– Ты сам лучше всех знаешь, в чем виноват. Мы не обязаны это тебе объяснять. Но вместо раскаяния и признания ты решил лгать. Посмотри на себя и подумай, чего ты этим добился.

Мужчина в воде попытался переменить позу, но тесное пространство и цепи не позволили этого сделать.

– Я рассказывал им правду.

– То есть ты хочешь сказать, что я лгу? – Хауссер перевел взгляд со связки ключей на человека в ящике.

– Нет! Нет! Я же не знаю, что они вам сказали. Но я честно отвечал на вопросы. Я рассказал все. Честное слово! Мне нечего скрывать. Прошу вас! Я больше не могу!

Он зарыдал, и его почти женские груди задергались в такт рыданиям.

– Лео! – прикрикнул Хауссер.

Лео прекратил всхлипывать, пораженный тем, что впервые со времени ареста кто-то вместо номера назвал его по имени.

– Ведь только ты сам виноват, что все сложилось так, как сейчас. Если бы ты сразу рассказал правду, то не довел бы себя до такого положения. Ты был бы уже дома со своей женой Гердой, со своими мальчиками Клаусом, Йоганом и маленьким Штефаном. Тогда мы знали бы, что можем доверять тебе и что ты готов нам помочь – помочь в борьбе с предателями дела пролетариата и фашистскими шпионами. Со всеми, кто представляет угрозу для партии и отечества. Вот видишь, как все просто. И только ты довел дело до таких сложностей.

– Но я же готов помога…

– Не перебивай меня!

Лео стал кусать губы и понурился, уставясь на вонючую воду.

– Единственная причина, почему я еще с тобой разговариваю и не ухожу, оставив тебя тонуть в собственных испражнениях, заключается в том, что мне ты еще не лгал. Я готов простить тебе всю ложь, которую ты наговорил моим коллегам. Простить понапрасну потраченное на тебя время. Простить обманутое доверие. Поэтому сейчас, Лео, советую тебе хорошенько подумать. Тщательно взвесить свои слова. – Тут Хауссер нахмурил брови, мрачно сдвинув их над переносицей. – Я просто не выношу лжи. Я ее ненавижу. Слыша ложь, я каждый раз ощущаю себя замаранным.

Хауссер нагнулся, опершись руками на край ящика. Качающаяся в его руке связка ключей звякала, касаясь стенки, отчего Лео каждый раз украдкой бросал на нее взгляд. Хауссер понизил голос:

– Ты понял, Лео? Вот как на меня действует ложь. Ты понимаешь мое отвращение.

Лео закивал так усердно, что цепь на нем загремела.

– Что вы хотите знать? – промолвил он, запинаясь.

– Сколько они тебе платят? Все те, кому ты помогаешь бежать через границу?

Взгляд Лео растерянно заметался.

– Я… я… не зн…

– Смотри, а не то это будут последние сказанные тобою слова! Если будешь лгать, я закрою ящик и утоплю тебя в твоей собственной моче.

– Тысячу долларов! – закричал Лео. – Иногда и больше. Тут решают затраты.

– А где твои люди роют сейчас следующий тоннель?

Лео шумно перевел дыхание, но помедлил с ответом.

– Где, Лео?

Хауссер взялся рукой за крышку, словно собираясь ее захлопнуть.

– Руппинерштрассе, дом восемь. Там авторемонтная мастерская.

Хауссер кивнул, задумчиво глядя в пространство:

– По-моему, я ее знаю. Они ведь, кажется, обслуживают автомобильный парк министерства внутренних дел? Верно?

Лео быстро закивал:

– Когда мы начинали, это показалось нам хорошим прикрытием. Нам помогали многие высокопоставленные партийные деятели. Все сейчас хотят смыться.

– И как далеко продвинулась ваша работа?

Лео пожал плечами:

– Не знаю. Но это самый длинный тоннель из всех, какие мы проектировали. Сто сорок шесть метров. – В его интонации проскользнула гордость. – Доделать оставалось уже не так много – метров сорок, когда вы меня забрали. Если ребята не бросили это дело и продолжали трудиться, то сейчас, я думаю, они заканчивают.

Хауссер выпрямился, отпустив ящик:

– И сколько этих предателей ты рассчитывал провести через границу?

– Около пятисот человек, а может быть, и побольше того. В наше время это же все равно что открыть филиал «Интерфлуга». Простите, но такова реальность.

– Можешь не извиняться. Я всегда, несмотря ни на что, уважаю человека, который серьезно относится к своей работе. Даже если он занимается человеческой контрабандой. Контрабандист, переводящий через границу людей, а в твоем случае еще и педофил.

У Лео отвисла челюсть.

– Да-да, Лео. Нам все известно. У службы везде есть уши. Они повсюду – в спальнях и на задних дворах, в темных парках, на пустых спортивных площадках при школах. Во всех местах, где ты развлекался с юными пионерами – ребятишками, которых ты приманивал западными сластями.

Хауссер спрятал в карман связку ключей и взялся за крышку ящика.

– Что вы делаете? – закричал Лео. – Я же сказал правду!

– Сейчас мы это проверим, а пока побудь там, где сидишь.

Хауссер захлопнул крышку. Когда он стал заворачивать ручку, громкий скрип петель заглушил доносившиеся из ящика отчаянные рыдания Лео.

* * *

Спустя три часа, когда наступил рассвет и дождь прекратился, Хауссер снова вернулся в тюрьму. В камеру он вошел, зевая после бессонной ночи. Видно было, что его одолела усталость. С подразделением полицейских 7-го отдела, который занимался оперативной работой, он прочесал местность в районе авторемонтной мастерской. Очень скоро выяснилось, что, несмотря на внезапное исчезновение Лео, его люди продолжали копать тоннель, работа шла полным ходом. В течение ночи в здание авторемонтной мастерской то и дело входили и выходили какие-то люди, а на рассвете с его территории выехал большой грузовик, кузов был накрыт брезентом, но Хауссер уверенно предположил, что на нем вывозят землю из подкопа. Поэтому больше не было причин и дальше томить Лео в неведении. Присев на крышку ящика, Хауссер заглянул в иллюминатор. Поймав умоляющий взгляд Лео, Хауссер обратился к нему громким голосом:

– Ты действительно сказал правду, Лео. Наверное, для тебя, прожившего всю жизнь во лжи, было счастьем облегчить наконец душу. Я обещал, что не утоплю тебя, и собирался сдержать слово. Если бы не Мюллер, – продолжил Хауссер, кивнув на стриженного под ноль человека, стоявшего возле водопроводного крана. – Мюллер не любит, чтобы кто-то выходил из этого ящика живым.

В ту же секунду Мюллер отвернул кран, и по шлангу в ящик толстой струей потекла вода. Ощутив приток холодной воды, Лео принялся орать и вырываться, но цепь крепко держала его на дне.

Хауссер приложил палец к губам и покачал головой:

– Ничего не поделаешь, иначе нельзя. Этот ящик наш секрет. Самая большая тайна в стране.

Хауссер наблюдал в иллюминатор, как вода, постепенно прибывая, наконец накрыла Лео с головой. Он чувствовал, как Лео спиной бьется о крышку, которая вздрагивала от каждого толчка. Однако это была неравная борьба. Лео бился о стальную крышку, пока его силы не иссякли, и в камере наступила гробовая тишина. Когда ящик наполнился до краев, сбоку сквозь неплотный шов стала сочиться вода, и Мюллер завернул кран. Склонив голову к плечу, Хауссер следил, как последние пузыри воздуха, выходя из полуоткрытого рта Лео, поднимаются к иллюминатору. Пузырьки в желтоватой воде напомнили Хауссеру свеженалитую кружку пльзеньского пива, и ему страшно захотелось пить. Хорошая выдалась ночка! С одним предателем покончено, и есть еще другие, которые скоро займут его место.

4

Кристиансхавн, 12 сентября 2013 года

Часы показывали девять минут первого, Могенс в своем кабинете нетерпеливо барабанил пальцами по столу. Сквозь открытую дверь ему видны были часы в приемной с римскими цифрами на циферблате, он следил, как на них движутся стрелки. Когда длинная стрелка в режиме замедленной съемки переползла на цифру два, Могенс поднялся с кресла. Он взял со стола лежавшую перед ним прозрачную пластиковую папку и, достав из стаканчика с шариковыми ручками средней величины скрепку, положил ее в нагрудный карман. Пути к отступлению были отрезаны. Задуманному ограблению фирмы «Лауритценс Энтерпрайз» был дан старт. Мечту об этом он лелеял годами и потратил бесконечно много времени на то, чтобы во всех деталях до мелочей разработать план предстоящих действий. Наконец-то настанет отмщение за годы безропотно проглатываемых унижений, когда он, как собака своему господину, служил хозяину фирмы Акселю Пондусу Лауритцену. Теперь он уже не идиот, балбес и тупица, не умеющий сложить два и два! Воплощенная решимость, устремленная на выполнение задуманного плана, – вот что он сейчас собой представляет.

Могенс вышел из кабинета и направился в коридор через большую комнату с шестью рабочими столами, за которыми сейчас, как тому и следовало быть, никто не сидел. Три девушки из тех, что занимали эти столы, каждую среду ходили завтракать в кафе «Овен Вандет», и до их возвращения оставалось не менее двадцати пяти минут. Четвертая отпросилась сегодня по болезни, а последние две – Карен и Эллен Тюрегод, его персональная секретарша, всегда завтракали в столовой на третьем этаже. Эллен, самая пунктуальная из всех, неизменно возвращается ровно в половине первого, поэтому сейчас нельзя было терять ни минуты. Могенс вышел на лестничную площадку и спустился на первый этаж, где находилась мастерская. В открытую дверь он увидел мастера, поляка Стефаняка, тот работал на токарном станке, стоя спиной к двери. Вдруг со двора донесся шум – это в грузовой лифт, имевший вход со стороны двора, втаскивали контейнер. Обе двери лифта были раскрыты снаружи и изнутри, так что сквозь них было видно, что делается во дворе. Шофер выгрузил с тележки контейнер с канцелярскими принадлежностями и закрыл за собой наружную дверь. Канцелярские принадлежности фирма получала регулярно каждые шесть недель, отвозить их в лифте на третий этаж было обязанностью курьера Руне. Однако Могенс знал, что Руне, как всегда, сначала закончит свой завтрак, прежде чем удосужится спуститься вниз и закрыть лифт. Теперь Могенсу оставалось только выждать, когда слабый мочевой пузырь Стефаняка, не переносящий сквозняков, в очередной раз погонит своего обладателя в туалет, куда тот бегал несколько раз в час. По тому, как Стефаняк топтался, переминаясь с ноги на ногу, было видно, что долго ждать этого момента не придется. И после нескольких минут ожидания Стефаняк действительно отошел от токарного станка, и Могенс мог незамеченным пройти через мастерскую к лифту. Тихонько закрыв дверь, он нажал на кнопку. Старенький грузовой лифт со скрипом дотащился до третьего этажа, и Могенс оказался в нише, выходящей в длинный узкий коридор. Из столовой тянуло запахами съестного, через открытую дверь до Могенса долетали голоса коллег и обрывки разговоров. Вытянув шею, Могенс осторожно заглянул в секретарскую, где сидела Паулина в наушниках и что-то говорила в микрофон. Второй секретарши, Лизетты, в приемной не было видно. Разрабатывая свой план, Могенс отчасти основывал его на ее отсутствии. Он знал, что как раз в это время она должна отлучиться по особому делу в другое помещение.

Могенс продолжил свой путь по коридору и очутился напротив чертежной, где не было никого, кроме лаборанта Лассе. Тот, как всегда, ничего не видел вокруг, с головой уйдя в компьютерную игру «Контрстрайк», и, конечно, не заметил, как мимо широкого окна крадучись прошмыгнул Могенс, направляясь в конец коридора к последнему кабинету на этом этаже. Остановился он перед дверью красного дерева с латунной табличкой, из надписи на которой явствовало, что за нею расположен кабинет директора Акселя Пондуса Лауритцена. Могенс приложился ухом к двери и прислушался, прежде чем взяться за ручку. Осторожно нажав на нее, он понял, что дверь заперта на ключ. Могенс вынул пластиковую папку и, нагнувшись, осторожно подсунул ее под дверь так, чтобы половина оставалась снаружи. Затем он выпрямился и достал из кармана канцелярскую скрепку. Распрямив скрепку, он осторожно засунул полученную проволочку в замочную скважину. Повернув ее несколько раз в замке, он услышал, как за дверью что-то негромко шлепнулось на пол. Могенс снова нагнулся и осторожно извлек из-под двери папку вместе с упавшим ключом. Он отпер дверь и вошел.

В кабинете Пондуса Лауритцена стоял легкий сигарный дух. Могенс бывал тут столько раз, что и сосчитать невозможно. Как правило, его вызывали для того, чтобы устроить разнос. Однако совсем другое дело очутиться вот так, одному, в этом сумрачном кабинете с огромным письменным столом и честерфилдовскими креслами, с портретной галереей нескольких поколений Лауритценов, которые все смотрят один другого мрачнее и сердитее. Бесшумно ступая по толстому ковру, Могенс подошел к сейфу, который стоял возле письменного стола. Напротив была приоткрытая дверь комнаты заседаний. Из кабинета Могенс увидел стоящего у торцового конца длинного стола для совещаний Пондуса Лауритцена. Могенс задержал дыхание и с бешено заколотившимся сердцем смотрел на хозяина. Пондус Лауритцен стоял спиной к нему в спущенных, свалившихся на пол брюках и голубой рубашке, которая едва прикрывала его бледную задницу. По обе стороны у него из-под мышек торчали две стройные ножки. Ноготки на пальчиках, лежавших на краю стола, были покрыты розовым лаком, но определить, кто же их обладательница, было невозможно. Однако Могенсу и без того было известно про эротическую связь шефа с Лизеттой и про то, что встречались они регулярно по средам во время перерыва на завтрак. Эта связь длилась уже полгода, и, согласно проведенным Могенсом тщательным замерам времени, продолжительность их соитий составляла от восьми до девяти минут. Уповая на то, что Лауритцен, несмотря на свой шестидесятишестилетний возраст, и на этот раз не сойдет с дистанции раньше времени, Могенс поспешил набрать нужный номер на диске кодового замка. 19 влево, 47 вправо, 12 влево, 05 вправо. Запомнить код было совсем не сложно, так как он совпадал с датой рождения Пондуса Лауритцена. В замке что-то тихонько щелкнуло, и дверца сейфа плавно открылась. Могенс нервно обернулся на конференц-зал и увидел, что Пондус Лауритцен начал спурт. Действовать надо быстро! На верхней полке сейфа лежали скоросшиватели с годовыми отчетами – как фиктивными для налоговой службы, так и настоящими, включающими статьи неподотчетных доходов. Рядом с папками лежала стопка ценных бумаг и три коробочки с ювелирными изделиями. На других полках лежали запечатанные стопки денежных купюр тысячекроновыми и пятисоткроновыми бумажками. Вид такого богатства потряс Могенса до глубины души. Тут оказалось больше, чем он рассчитывал. Прикинув, он подумал, что здесь наберется, пожалуй, целый миллион. Расстегнув пиджак, он начал распихивать пачки под заранее надпоротую подкладку. Для этого он и припас пиджак слишком большого для себя размера.

– Да-а! – раздался возглас у него за спиной.

Выронив от неожиданности пачку тысячекроновых купюр, Могенс оглянулся.

– Да! Да! Да! – со стоном восклицал Пондус Лауритцен. По-видимому, это был его боевой клич, издаваемый в решающий момент битвы.

Видя, что подкладка пиджака уже набита до отказа, Могенс начал запихивать деньги в носки, используя их вместо кошельков. Вынув из сейфа последнюю пачку, он выпрямился и оглядел себя сверху донизу. Вид был точно у набитого соломой пугала. В первый момент он пожалел о своей алчности и одновременно ощутил приятную щекотку от трущихся об икры ног денежных купюр.

– Да-а-а-а! – выдохнул Пондус Лауритцен последний истомленный вопль.

На короткий миг он застыл, выпрямившись, и постоял, пошатываясь с раскрасневшимися щеками и вспотевшим лицом, глядя на обнаженные груди Лизетты.

– Черт побери, Лизетта! Ты меня угробишь.

Затем он нагнулся, натянул брюки и надел на плечи подтяжки. Не дожидаясь ответа Лизетты, он повернулся и пошел в кабинет. Войдя, он быстро обвел взглядом обстановку, словно почувствовав что-то неладное, но в темном кабинете никого не было.

В грузовом лифте Могенс спускался на первый этаж. Он стоял, опершись на контейнер с канцелярскими принадлежностями, чувствуя, что его прошибает пот. Причиной были не только нервы, но и прибавившийся в костюме утеплительный слой. Выходя из кабинета Пондуса Лауритцена, он не забыл вернуть ключ в замочную скважину. Однако запереть дверь снаружи было невозможно, и он оставил ее просто закрытой. Могенс надеялся, что, обнаружив незапертую дверь, Пондус Лауритцен припишет это собственной забывчивости, но знал, что на это нельзя полагаться с уверенностью. С таким же успехом Лауритцен мог что-то заподозрить и тотчас же проверить содержимое сейфа.

Открыв дверь лифта, Могенс вышел в мастерскую. Стефаняк стоял к нему спиной и был, по-видимому, так занят своей работой, что не поинтересовался, кто там выходит из лифта. Могенс поспешил к лестнице, чтобы подняться в свой кабинет. Больше всего ему сейчас хотелось поскорее уйти, но сперва нужно было зайти в кабинет, чтобы забрать портфель, в котором лежали билеты и паспорт. С пачками денег в штанинах ему трудно было передвигать ноги. Он чувствовал, что походка у него стала, как у Чарли Чаплина, и все видят, что он набит деньгами. Ему повезло, что никто еще не вернулся после перерыва. Мигом схватив со стола портфель, он снова вышел на лестницу и направился к двери, навстречу свободе.

– Могенс! – окликнул его вдруг кто-то с верхней площадки. – Погоди бежать!

Могенс замер на месте и обернулся.

Сверху спускался Карстен Камаро. Бросив на Могенса недружелюбный взгляд, он спросил:

– Куда это ты собрался?

Могенс почувствовал, как на лбу у него выступила испарина.

– Я… Ну, ты же сам знаешь. Сегодня среда… Пошел относить заполненные купоны тотализатора.

Могенс похлопал по своему портфелю, и тут из одного рукава у него высунулся краешек тысячекроновой купюры. Должно быть, на подкладке там разошелся шов. Еще немного, и на глазах у К. К. из Могенса посыплются деньги!

– Понятно, – ухмыльнулся Карстен. – Но только если заодно захватишь мои.

– Ну конечно! Извини, что я забыл про тебя.

– Надеюсь, ты не собираешься разом поставить все свое состояние? – сказал Карстен, доставая из кармана несколько купонов.

– Нет, нет, еще осталось.

– Ты тоже поставил на победу «Эвертона»?

– Двойной шанс.

Могенс взял у Карстена купоны и расстегнул портфель. Когда он прятал купоны, из рукава в портфель соскользнуло две или три купюры. Но это произошло вне поля зрения Карстена.

– После сочтемся!

Могенс застегнул портфель и уже шагнул со ступеньки, как вдруг Карстен схватил его за локоть:

– Думаешь, глупо было ставить на их победу?

– По-моему, нормально, К. К., – сказал Могенс, осторожно отнимая у него руку. – Как говорится, кто не рискует…

И вот Могенс уже идет по Овергаден-овен-Вандет. По каналу проплывал экскурсионный катер, гид давал пояснения на трех языках. Могенс ощутил пронизывающий ветер, дувший со стороны портовой акватории. Ветер охладил его жар, и это было приятно. До сих пор все шло удачно, по плану, теперь оставалось выполнить только еще один пункт, и тогда можно смываться.

5

Берлин, 12–13 сентября 2013 года

В 22:30 копенгагенский экспресс прибыл в Берлин на Главный вокзал и остановился у перрона номер два. Поезд пришел с двухчасовым опозданием, и едва только он остановился, как пассажиры нетерпеливо высыпали из вагонов и ринулись к эскалаторам. Вслед за другими из последнего вагона на перрон вышел Могенс. На нем была розовая рубашка поло с коротким рукавом, а на голове белокурый парик, глаза скрывались за стеклами темных очков. Лицо и руки у него были покрыты неровно наложенным слоем крема, имитирующего загар.

Могенс двинулся вперед по перрону, поглядывая на многоярусные этажи вокзального здания. Впереди возле эскалатора стояли полицейские, они разглядывали приезжающих, беседуя между собой. Могенсу было неизвестно, объявили ли его уже в розыск, а свою маскировку он считал самым слабым пунктом плана. Обдумывая побег, он как-то сразу решил переодеться туристом. На эту мысль его навели толпы пестро одетых туристов, которые наводняли летом улицы Кристиансхавна. Но здесь, на Главном вокзале Берлина, он очень выделялся своим видом на фоне безликой серой массы остальных пассажиров, и Могенс пожалел о своем выборе. Однако полицейские даже не оглянулись, когда он ступил на эскалатор, и, хотя его так и подмывало обернуться на них, он удержался. Могенс поднялся на третий этаж к аркадам торговых киосков, нашел среди них тот, где продавались телефонные карты, и купил пять штук. Поменяв сим-карту в своем телефоне, он направился к стоянке такси у выхода из вокзала.

– Зон…тагсштрассе, пятнадцать, – сказал он водителю и на всякий случай показал адрес, заранее записанный в блокнот айфона.

Шофер буркнул что-то и включил таксофон.

Они поехали по ночному темному городу. Несмотря на поздний час, движение было довольно оживленным. При мысли о том, что он в Берлине, Могенс почувствовал прилив душевного подъема, хотя в машине его и начало укачивать. Ему давно хотелось побывать в этом городе, который завораживал его своей потрясающей историей. Берлин был для него притягателен не только памятью о Второй мировой войне, но и последующим временем холодной войны, когда его, как и всю страну, разделила Берлинская стена.

Могенс вынул айфон и проверил свою почту на Yahoo. В почтовом ящике не появилось новых сообщений. Он пролистал свои контакты и, остановившись на сообщении «Все удалось. Я уже здесь. Когда встретимся?», еще раз повторил его по-английски и по-немецки, ощущая себя гидом, старающимся объясниться с туристической группой.

Через пятнадцать минут такси высадило его в районе Фридрихсхайн на Зонтагсштрассе у подъезда дома пятнадцать. Из многочисленных баров по обе стороны улицы неслись голоса посетителей, расположившихся за выносными столиками на тротуарах. Разудалое настроение этой улицы удивило его. Он ожидал попасть в более тихий квартал. В тот же момент до его ушей донеслась датская речь. Обернувшись, он увидел проходившую мимо него компанию пожилых туристов. Могенс пригнул голову и поспешно подошел к двери с домофоном. Он нажал кнопку, рядом с которой была обозначена фамилия Шмидт. В следующую секунду дверь подъезда открылась, и, подхватив чемодан, он направился к лестнице, чтобы подняться на второй этаж.

– Тяжелый чемодан, – сказал человек, встретивший его на пороге. Он был в шортах и майке без рукавов, демонстрировавшей густую поросль, которой, в отличие от лысой головы, было покрыто его тело.

В знак приветствия Могенс молча кивнул. Его так одолела одышка, что он не мог выговорить ни слова.

– Но вам не сюда – выше, – сказал мужчина, вынимая из кармана ключ.

Половины немецких слов Могенс не понял.

– Оплата?

– Закинете мне завтра утречком, – ответил немец, кивнув на почтовую щель в двери. – На вашего брата-скандинава можно положиться, – добавил он, вручая Могенсу ключ.

Войдя в темную прихожую, Могенс опустил чемодан на пол, зашел в комнату и включил свет. Двухкомнатная квартирка напоминала его собственную на Лангеброгаде. Из мебели в ней было лишь самое необходимое. Без прикрас и без всяких там штучек-дрючек. Он нашел ее на одной из страниц Интернета, на которых размещаются частные объявления о квартирах, сдающихся на время отпуска. В большинстве случаев хозяева сдавали квартиры, не сообщая об этом в налоговую инспекцию, плату брали наличными, не спрашивая у постояльцев ни паспорта, ни удостоверения личности. Эту квартиру Могенс выбрал потому, что ее соглашались сдать на длительное время. Он написал хозяину, что живет в Осло, приедет, чтобы повидаться с друзьями, и еще не знает, на какой срок задержится в Берлине. Хозяин согласился при условии, что Могенс заплатит за две недели вперед. И хотя Могенс сам не знал, сколько ему придется здесь прожить, эта квартира, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, показалась ему самым надежным укрытием.

Наутро Могенс был на балкончике и разглядывал улицу. Ночью он почти не спал. Густые деревья скрывали от его глаз кафетерии внизу, но голоса посетителей доносились наверх. С безоблачного неба светило солнце, и было уже довольно жарко. Даже слишком жарко. В который уже раз он достал из кармана айфон и проверил, нет ли новых сообщений. Однако их все еще не было. Тогда он переключился на информацию и стал просматривать газетные новости. Ни на одном портале, ни в «Политикен», ни в «Берлингске тиденде», ни в «Экстра бладет» не упоминалось о происшествии. Возможно, оно было слишком мелким, а возможно, полиция, ведя расследование, нарочно не хотела поднимать шум. Могенс вздрогнул при мысли, что в этот самый момент, они, может быть, проводят обыск в его квартире. Может быть, они опрашивают соседей или сослуживцев. Наверняка они свяжутся и с его родственниками. Это не потребует много времени: у него не осталось никого, кроме младшей сестры, да и с той они уже год как не виделись. Интересно, что подумает Луиза, когда к ней вдруг явится полиция и начнет про него расспрашивать! Думать об этом не хотелось, потому что это сразу испортило ему настроение.

И тут вдруг заработал телефон, и на экране возникло сообщение от Schumann48: «Glad that you are finally here»[7].

На какую-то долю секунды он забыл про чувство раскаяния, которое поднялось в душе при мысли о сестре. Все равно это уже не имеет значения! Ведь сейчас для него начинается новая жизнь. Он открыл почту и прочитал содержание послания.

6

Берлин, 14 сентября 2013 года

В лучах заходящего солнца электричка линии S7 Потсдамского направления неторопливо совершала извилистый маршрут по району Шарлоттенбург. Могенс в переднем вагоне глядел в окно, высматривая название следующей станции. Несмотря на четкие инструкции, присланные по электронной почте, он боялся сойти не на той остановке. Когда поезд въехал на станцию Шарлоттенбург, он, посмотрев на план, с облегчением убедился, что до станции Берлин-Грюневаль, где ему следовало выйти, осталось еще две остановки. Он был доволен, что место условленной встречи находится за городской чертой, потому что рад был как можно дальше оказаться от Фридрихсхайна, где окопались датчане, хотя название места, в котором была назначена встреча, – Тойфельсберг[8] – несколько его смущало.

Парик Могенс не стал надевать, оставив его в съемной квартире, и удовольствовался тем, что спрятался за солнцезащитными очками. В Сети до сих пор не было никаких газетных материалов по поводу совершенной им кражи, даже районная газета «Кристиансхавнер» не удосужилась упомянуть о таком происшествии. Это заставило Могенса усомниться в том, что его преступление когда-либо станет достоянием гласности. Это казалось очком в его пользу при устройстве дальнейшей жизни. Несмотря на крупный размер похищенной суммы, он понимал, что такие деньги не обеспечат его навечно, однако это был хороший стартовый капитал, и у него уже имелись планы, как построить чудесную, восхитительную жизнь. Достаточно избегать контактов с официальной властью – как датской, так и немецкой, и можно жить спокойно, ничего не опасаясь.

Двенадцать минут спустя он сошел с электрички на станции Берлин-Грюневальд и направился к вокзальчику с небольшой колокольней, а оттуда дальше, в сторону леса, за которым прятался Тойфельсберг.

«Фестиваль-чертопляс», – гласила надпись на ярком плакате с изображением огненного трезубца. Плакат был выставлен на подступах к обширному лесному массиву перед небольшим кафе, которое одновременно служило пунктом велопроката. Плакат оповещал публику о том, какие артисты и музыканты примут участие в трехдневном фестивале танцев и музыки, который проводился на территории заброшенной радарной станции на вершине Тойфельсберга. Перспектива оказаться среди музыкального столпотворения Могенсу не понравилась, но он покорно побрел вдоль опушки, следуя указательным стрелкам, укрепленным на деревьях на расстоянии нескольких сот метров одна от другой.

Через полчаса непрерывной ходьбы стрелки вывели его к озеру Тойфельсзее[9], раскинувшемуся у подножия горы. На темной поверхности виднелась кучка купальщиков. Их бледные тела и лица выглядывали из темной воды, как белые кувшинки. Вокруг озера расстилался сочный, зеленый луг. Могенс удивился нежданному зрелищу разлегшихся на траве обнаженных человеческих тел, загоравших в последних лучах заходящего солнца. В дальнем конце луга, у опушки, паслось семейство кабанов. Матерая свиноматка и четверо поросят безмятежно рылись в рыхлой земле. Могенс невольно загляделся на полногрудых обнаженных женщин с черным треугольником внизу живота. Проходя мимо, он чуть не споткнулся на обнимающуюся в траве пару лесбиянок. Кроме нескольких не слишком впечатляющих походов к проституткам, его собственная сексуальная жизнь была небогата приключениями. Зато фантазировал он предостаточно.

Миновав нудистов, Могенс ощутил, что дорога снова пошла в гору, начался крутой подъем к радарной станции на Тойфельсберге. Вскоре послышались звуки музыки, а по мере приближения к вершине ему все чаще попадались на вьющейся серпантином дорожке люди, как и он, державшие путь к вершине. Большинство было гораздо моложе его, лица их были украшены пирсингом, а тела покрыты многоцветными татуировками.

Дойдя до решетчатой калитки, загораживающей бывшую территорию воинской части, он вынужден был выложить могучему сторожу тридцать евро, и тот трезубцем поставил ему на запястье печать. Знай Могенс заранее, что тут проходит фестиваль и что за вход придется заплатить столько денег, он никогда не согласился бы здесь встречаться. Но сожалеть было поздно, так что он побрел дальше и, миновав старый бункер, стал взбираться к громадному зданию с тремя большими радарными установками на крыше. Перед зданием располагалась фестивальная площадка с большой эстрадой и бесчисленными киосками, в которых продавалась всякая всячина, начиная от сосисок и кончая майками и кальянами. Над всем пространством площади витали запахи травки, чадящего гриля и мочи.

Могенс остановился у подножия главной лестницы, где они должны были встретиться. От грохота рок-музыки, гомона толпы он невольно оробел. На площадке перед эстрадой люди плясали как ошалелые, и Могенс подумал, что даже Христиания[10] должна показаться невинным местечком по сравнению с этим свистоплясом. На него стали косо поглядывать. Ему показалось, что подозрительные взгляды сопровождались словами не то «штази»[11], не то «наци». Может быть, они принимают его за переодетого полицейского? Он достал телефон и увидел, что мобильная связь здесь не работает. Он быстренько просмотрел сообщения, чтобы проверить, не напутал ли он чего-нибудь. Но указания были очень ясными. Он огляделся вокруг. За то время, что он здесь стоял, подошло еще больше народу. Он заметил, что солнце почти зашло и быстро темнеет. Перспектива тут остаться после наступления темноты радовала так же мало, как и возвращение через густой лес. Музыканты на эстраде сделали паузу, и публика захлопала и засвистела. Могенс потихоньку начал выбираться подальше от площадки. Ему надо было в туалет, и он стал искать указатель, но устроители фестиваля, по-видимому, забыли про такую деталь. Удаляясь от сцены, он обогнул здание. За ним, на открытом пространстве, так и гулял ветер. Драные полотнища радаров хлопали, словно паруса корабля-призрака. В метровых отверстиях, ведущих в подземелье замурованных шахт, зловеще завывал ветер. В этот миг Чертова гора показала Могенсу свою истинную физиономию, и он поспешил поскорее найти кустик, чтобы справить за ним нужду. За этим неотложным занятием его вдруг ослепила быстрая вспышка света. Должно быть, это мигнул мощный фонарь. Могенс посмотрел в сторону ближайшей шахты. Из нее снова мигнул фонарь. Он подумал, что кто-то над ним подшучивает, и поторопился привести себя в порядок. Выйдя из-за куста, он услышал, как из шахты кто-то его позвал. Зов, похожий на протяжный мелодический шепот, смешивался с шумом ветра. Могенс медленно двинулся к шахте. Зов повторился.

– Кто там? – спросил он, чувствуя всю глупость своего положения.

– Сю-ю-ю-да-а-а! – позвал его голос ветра.

Чуть помедлив, Могенс пошел на зов к шахте, и там его поглотила тьма.

Над горой в небе играли последние отблески солнца, и старая крепость грозно высилась черной твердыней. Три радарные башни, устремленные к облакам, в сумеречном свете сделались похожи на дьявольский трезубец, нацеленный в небо.

7

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Уровень воды в Кристиансхавнском канале поднялся на полтора метра выше нормы, отчего мосты висели так низко, словно их пригнули и поставили на колени. По причине высокого уровня воды проход судов был приостановлен, и только байдарочники едва-едва проходили под низкими сводами. Два зимних шторма нагнали воду в акваторию порта, а последовавшие затем дожди переполнили городской резервуар и только ухудшили обстановку в прилегающих каналах.

На корме «Бьянки» Томас и Эдуардо завтракали яичницей с ветчиной. Томас удобно расположился с чашкой кофе, вытянув ноги на поручни яхты. Утро было красивое, хотя и промозглое, дыхание вырывалось изо рта с паром, пар поднимался от чашек и от горячей яичницы.

– Глобальное потепление, – сказал Эдуардо, кивая на водную гладь. – И конца ему не видать.

– Хотя бы уши отдохнут от гидов, пока мосты закрывают экскурсиям вход в гавань.

– Больно дорого, amigo, обходится эта временная передышка!

Пожав плечами, Томас взял со своей тарелки кусок ветчины и вытянул руку над головой Мёффе. Тот не заставил себя долго ждать, а сразу выхватил зубами подачку из хозяйской руки и со смачным чавканьем захлопнул челюсти.

– Ты что, Ворон![12] Кормить собаку деликатесной ветчиной! Ты знаешь, сколько я за нее заплатил?

– Не знаю, но, должно быть, она стоит недешево, раз он не воротит морду.

Пес довольно чавкнул, и Томас погладил его по голове.

Вскоре Томас поднялся из-за стола, застегнул молнию на кожаной куртке до горла и натянул на голову капюшон свитера.

Эдуардо взглянул на него и спросил:

– Куда ты собрался?

– Через десять минут у меня назначена встреча.

– Ты нашел работу? – ироническим тоном поинтересовался Эдуардо.

– Надо сходить на квартиру. Маклер приведет покупателя.

Эдуардо удивленно вскинул брови:

– Еще одного?

Томас кивнул:

– Восьмого за три месяца. Они за ней выстраиваются в очередь.

– Так отчего же она все еще не продана?

Томас промолчал.

– Слушай, Ворон, пора поставить на прошлом крест и двигаться дальше. Почему ты не предоставишь маклеру самому оформить сделку?

– Я так и делаю. Я только ему помогаю, и он ничего не имеет против…

Томас взял со стола чашку и выплеснул опивки за борт.

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Какого черта тебе туда идти?

– Все, все, успокойся! Я просто подумал…

– А вот это лишнее!

Томас повернулся лицом к набережной. Он никак не мог привыкнуть к поднявшемуся уровню воды, при котором край набережной оказывался у него на уровне глаз.

– Твоя знакомая?

Эдуардо повернулся вместе со стулом и увидел стоящий на другой стороне улицы серый «Фиат-500» с бордовой крышей:

– Да нет! Но я бы не прочь познакомиться.

За рулем сидела стройная, элегантно одетая женщина лет тридцати пяти. Заметив, что на нее смотрят, она завела мотор.

– И давно она тут? – спросил Эдуардо.

– Не имею представления, – пожал плечами Томас. – На днях как-то она тоже тут стояла.

Женщина нажала на газ, и Эдуардо с Томасом проводили глазами машину, пока она не свернула с Овергаден-неден-Вандет.

– А у тебя по-прежнему срабатывает инстинкт полицейской ищейки.

– Некоторые вещи не забываются. Пошли, Мёффе, – позвал Томас собаку, хлопнув себя по ляжке.

Запыхтев как паровоз, собака поднялась с пола и нехотя поплелась на зов.

– Уверен, что мне не надо пойти с тобой?

– А кто же тогда вымоет посуду?

Под возмущенные крики Эдуардо Томас, подхватив на руки Мёффе, выскочил на набережную. Он был почти уверен, что Эдуардо тотчас отправится на свой кеч, причаленный перед «Бьянкой», оставив ему гору немытой посуды.

8

Выйдя на Дроннингенсгаде, Томас не спеша направился к своему дому и перед подъездом достал из кармана ключи. От карточки возле домофона, на которой были написаны их с Евой имена, еще оставался крошечный кусочек бумаги. Если у нового хозяина будут достаточно острые ногти, он легко его сковырнет.

Он взял Мёффе на поводок, зная заранее, что его всю дорогу по лестнице придется тащить волоком. Когда они подходили к площадке третьего этажа, открылась дверь нижней соседки. Толстые стекла увеличивали глаза Кетти, придавая ей в сочетании с голубыми волосами сходство с каким-то насекомым. Томас вежливо поздоровался.

Старушка сдержанно кивнула в ответ:

– Какая тут беготня сегодня!

– Наверное, это мой маклер привел покупателей.

– Опять покупатели? Они там наверху такой топот подняли, что у меня того и гляди свалится с потолка люстра.

– А я и не знал, что у вас висит люстра.

Кетти поморгала и закрыла дверь. Томас поднялся на четвертый этаж, дверь в его квартиру была приоткрыта. Подойдя к двери, он набрал в грудь воздуха и переступил порог. В прихожей на полу громоздилась целая куча рекламных буклетов. Он уже давно переадресовал свою почту на «Бьянку», где ее, как правило, бросали ему на корму, но поток рекламных буклетов был, по-видимому, так же необорим, как волны цунами.

С кухни послышалась какая-та возня, и в следующий миг из нее высунулась голова маклера. При виде Томаса профессиональная улыбка на его лице померкла.

– То… Томас Раунсхольт, – сказал он, так и не докончив приветствия.

Томас кивнул и, переступив через кучу буклетов, вошел в прихожую. Маклер по имени Кьель-не-помню-как-там-его, поправил свой серебристый галстук, спускавшийся на живот в виде змеи, свесившейся головой вниз. Понизив голос, он сказал:

– Мне казалось, мы же договорились, что я сам буду показывать квартиру.

– Да-да, конечно. Я просто решил заглянуть и посмотреть, как идут дела.

– До этого момента все шло отлично, – сказал маклер, бросая неодобрительный взгляд на Мёффе. – Его присутствие вряд ли нам поможет.

Томас помотал головой:

– Почему же? По-моему, всем нравится Мёффе.

Кьель сделал знак рукой, чтобы Томас говорил потише.

– Конечно, он по-своему очень… мил. Но ведь с квартирами примерно то же, что с автомобилями: наличие домашних животных сказывается на продажной стоимости не лучшим образом.

– Вот как? Неужели? – спросил Томас и шагнул в сторону кухни.

Кьель преградил ему дорогу и придержал, приложив ладонь к его груди:

– Послушайте, Томас! Вы бы уж как-то решили для себя, готовы ли вы продать эту квартиру. Я могу вас понять: иногда трудно расстаться с любимым жильем, однако…

Томас пожал плечами:

– Мне, в общем-то, все равно, так что…

– А между тем опять повторяется знакомая ситуация. Ведь у нас уже было так: нашелся покупатель, готовый заплатить за квартиру запрошенную цену, а вы взяли и отказали ему.

– Надо же подыскать правильного…

– Правильного покупателя, это я понял. Но только вопрос, существует ли такой для вас?

Томас задумчиво посмотрел на собеседника:

– Я понимаю, о чем вы, Кьель, и даже очень желаю продать квартиру.

В эту минуту из кухни вышел белокурый молодой человек в темно-синем костюме:

– Так вот, тут столько всего еще нужно сделать, – начал он деланым тоном. – Я имею в виду затраты на ремонт. При всем уважении к вам, я должен сказать, что считаю эту цену неоправданно завышенной.

Томас окинул молодого человека пристальным взглядом. С виду это был адвокат, либо ревизор, либо банковский служащий, а возможно, и маклер по продаже недвижимости, только, судя по костюму, более удачливый, чем Кьель. В общем, денег много, а воспитания ни на грош.

– Слушайте, никто же к вам не пристает с ножом к горлу, – сказал Томас.

Их взгляды встретились, и в прихожей повеяло холодом.

Кьель снова нацепил на лицо профессиональную улыбку.

– Ну что вы! Мы, слава богу, в свободной стране, – вмешался он с нервным смешком. – Может быть, лучше посмотрим остальные комнаты? Вон там превосходная спальня и небольшая комната, которая годится под детскую.

С этими словами он увлек за собой молодого человека вглубь квартиры.

Томас проводил их глазами. Он ничего не имел против человеческого разнообразия, но что-то уж больно много развелось по соседству деловых костюмов при галстуке. Если и дальше дело пойдет таким темпом, то скоро потребуется пылесос, чтобы очистить Северную Зеландию от этих яппи. Мысленно он уже решил про себя, что, когда Кьель закончит экскурсию по квартире, он пошлет его обратно в контору искать в своей картотеке нового клиента.

Томас повернулся к двери, ведущей в гостиную, вошел в комнату, да так и замер от неожиданности, увидев там молодую женщину, стоявшую спиной к нему и глядевшую в окно, и маленького мальчика, который нетерпеливо дергал ее за руку. При виде Томаса и Мёффе мальчик испуганно прижался к ногам матери. Женщина обернулась и улыбнулась Томасу, по ее животу ясно было видно, что она ждет второго ребенка.

Томас вежливо поклонился.

– Не хотите ли присесть? – предложил он, указывая рукой на светлый диван.

– Нет, спасибо, мне так удобно. Я думала, что только мы одни пришли посмотреть квартиру. А вы тоже интересуетесь ею как покупатель?

– Напротив. Я хочу ее сбыть. Прожил здесь чуть ли не целую жизнь. Хотя и не слишком долгую, – добавил он с улыбкой.

Она кивнула и еще раз обвела взглядом комнату:

– Хорошая квартирка, если…

– Если привести в порядок. Сам знаю, не все тут как надо, но зато какой район! – Томас улыбнулся и развел руками. – Я не хочу нахваливать свой товар. Но мы всегда с удовольствием любовались видом на вал.

Мальчик, набравшись храбрости, потянулся рукой к Мёффе.

– Магнус, нельзя трогать незнакомых собак.

– Он не кусается, разве что обслюнявит, – улыбнулся Томас мальчику. – Его зовут Мёффе.

– Мёф-фе, – повторил мальчик.

Женщина отпустила сына, дав ему погладить собачку. Мёффе с наслаждением принял нежданные знаки внимания.

– Так почему же вы решили избавиться от этой квартиры?

Такая непосредственность застала Томаса врасплох. Он пожал плечами:

– Потому что нашего «мы» больше нет.

– Извините, что я спросила, – сказала она, покраснев.

– Не надо извиняться. Нам хорошо тут жилось. Это замечательный квартал. Точно оазис в центре города.

В этот момент, будто по заказу, заиграл карильон на церкви Спасителя.

Женщина снова повернулась к окну и окинула взглядом вал с голыми деревьями и наполненный водой ров за ними:

– Мне кажется, отсюда хорошо любоваться сменой времен года, можно погулять на валу.

– Еще бы!

Она вдруг напомнила ему Еву, как та стояла на этом месте, такая нежная и стройная, освещенная льющимся в окно солнцем. Ему вдруг захотелось подойти, обнять ее за талию, прижать к себе и приникнуть к ее душистым волосам.

В эту минуту к ним присоединились Кьель и молодой человек. По выражению лица последнего нельзя было сказать, чтобы экскурсия по квартире повлияла на него в положительную сторону.

– Ну как, дорогая? Пойдем, пожалуй?

Женщина обернулась к нему с улыбкой:

– Мне понравилась эта квартира, Хенрик. Лучше не бывает.

– Но дорогая! Не кажется ли тебе, что нам бы…

Она приподняла головку и, поглядев на него свысока, сказала:

– Здесь нам будет очень хорошо.

– All right, раз лучше не бывает, – ответил он, кусая губы. – Но ведь все-таки, если…

– Хорошая новость. Не так ли, Томас? – нервно заулыбался Кьель.

Тот посмотрел на молодого человека, который по-прежнему не вызывал у него симпатий, и перспектива уступить ему свою квартиру тоже не радовала.

– Возможно, – холодно отозвался Томас и, обращаясь к женщине с мальчиком, закончил: – Я уверен, что вам будет здесь хорошо. Желаю удачи с будущей покупкой.

Через десять минут Томас остался в квартире один в обществе Мёффе, еще не вполне осознав, что она продана. Можно было не сомневаться, что Кьель в срочном порядке оформит сделку, не только ради заслуженного заработка, но в неменьшей степени ради того, чтобы избавиться от необходимости встречаться с таким хозяином, как Томас Раунсхольт. Он обвел глазами светлую комнату с покрытыми толстым слоем пыли скудными остатками мебели. Дыхание вырывалось у него изо рта туманным облачком. Он чувствовал себя здесь точно в мавзолее – мавзолее, в котором похоронена Ева. Он был совершенно уверен, что для молодой супружеской пары эта квартира станет уютным гнездышком, – это ему сказали улыбающиеся глаза молодой женщины. Невидящий взгляд Томаса устремился на дубовые половицы перед диваном. Когда-то тут стоял стеклянный столик, пока не рухнул под тяжестью тела Евы. Здесь он обнаружил ее убитой, с головой, проломленной забравшимся в квартиру домушником. Темное пятно, оставшееся от ее крови, снова проступило перед глазами. Сколько он ни тер половицы, эта картина так и не изгладилась из памяти, хотя после смерти Евы прошло уже два с лишним года.

– Идем, Мёффе! – сказал он, потянув пса за поводок, и пошел к выходу.

9

Берлин, Лихтенберг, 24 июля 1989 года

Полковник Хауссер опустил боковое стекло «Лады», просунул в щель свое удостоверение. Дежурный принял у него документ и стал проверять, поглядывая на Хауссера, тот ждал, устремив неподвижный взгляд в лобовое стекло. Дежурный вернул ему удостоверение, и тяжелая перекладина поднялась, пропуская машину во двор. Хауссер въехал на территорию, на которой стояли массивные мрачные здания, принадлежащие министерству госбезопасности. Двадцать два корпуса вмещали большую часть агентов службы безопасности, насчитывавшей двадцать различных отделов, каждый из которых отвечал за определенную область задач. Хауссер остановил машину у дома под номером семь, в котором располагался его подотдел. Выйдя из машины, он направился к входной двери, где тоже стоял дежурный, который снова проверил его служебное удостоверение.

Всякий раз во время редких посещений отдела его мутило от запаха, исходившего от горчичного цвета линолеума, которым были покрыты полы. В последний раз он приходил сюда пять с лишним месяцев тому назад. Хауссер поднялся на второй этаж, где размещалось отделение «Зет». Это было совершенно секретное отделение при 8-м отделе, который занимался слежкой и прослушиванием. О существовании «Зет» знал только очень узкий круг посвященных, все остальные служащие госбезопасности полагали, что эти кабинеты принадлежат 3-му отделу, который занимался обеспечением материальной части. В действительности же Хауссер и остальные служащие отделения занимались внутренней безопасностью и политическими делами, в которых были замешаны представители самой службы безопасности или члены СЕПГ. За девять лет, что Хауссер служил в отделении «Зет», он участвовал в расследовании более ста подобных дел. Больше половины из них завершались для виновников смертельным исходом.

– Погано выглядишь, Хауссер, – сказал Вальтер Штраус вечно сиплым, одышливым голосом астматика. Шеф посмотрел на него заплывшими глазками, едва заметными на круглом, как блин, лице. Вальтер Штраус, сидящий за письменным столом в еле сходящемся на его теле генеральском мундире и жирными пальцами выбирающий из вазочки последнюю горошину коньячного драже, был похож на гигантского младенца. – Садись! – сказал он, кивая на стоящий напротив себя стул.

Хауссер тотчас же понял, что вызван не для дружеской беседы. Иначе шеф предложил бы ему водки и усадил бы на диван.

Хауссер расстегнул пальто, приставил портфель к ножке стула и сел.

– Где ты там прятался? Тебя невозможно было отыскать.

– Работал над срочным делом.

– Спасибо. Это я и так знаю. Ратальцик недоволен процентом смертности в Хоэншёнхаузене.

Хауссер пожал плечами:

– Если бы его следователи более эффективно вели допросы, мы могли бы избежать такого рода эпизодов. Лео Данцига они допрашивали три месяца, и какой результат? Только тот, что его люди за это время дорылись до Шарлоттенбурга, – возразил он иронически.

– Они там нервничают. Ратальцик не хочет привлекать внимание.

– Внимание? Он начальник тайной тюрьмы, о существовании которой не знает общественность. По-моему, ему не о чем беспокоиться.

– В нынешние времена нам непозволительно совершать ошибки и давать малейший повод для подозрений.

Штраус распустил форменный галстук. Несмотря на жару в кабинете, он и не думал отворять окно, которое находилось у него за спиной.

– Лео скончался от воспаления легких, – сказал Хауссер.

Наклонившись, он поднял с пола портфель и вынул свидетельство о смерти Данцига.

– Подписано тюремным врачом в Померании, – сказал он, выкладывая документ перед Штраусом. – Родственникам Лео вручена копия с сообщением, что похороны уже состоялись.

– Еще одно воспаление легких? – Штраус забарабанил пальцами по столу. – У тебя там прямо эпидемия какая-то. А что его люди? Вы их арестовали?

– Дело оказалось не из простых. Наше наблюдение показало, что среди людей, собирающихся бежать через границу, есть несколько видных работников министерства внутренних дел и несколько здешних членов СЕПГ.

Штраус был так поражен, что у него чуть не отвисла челюсть. С совершенно растерянным видом он снова потянулся к вазочке за следующей конфетой:

– Черт знает что!

– Да, мало хорошего.

– Черт! – повторил Штраус снова. – Даже не знаешь, что тут хуже: еще один тоннель в центре Берлина или то, что партийцы готовят побег. Да у нас всех полетят головы, если это выплывет наружу! Это же масло в огонь оппозиции! Ты это понимаешь, Хауссер? Ты хоть понимаешь, что с тысяча девятьсот сорок третьего года это первый случай, когда у нас в стране опять объявилась какая-то паршивая оппозиция? – Выдвинув ящик письменного стола, он вытащил из него новый пакетик коньячного драже и лихорадочно разорвал целлофановую упаковку. – Притом что творится вокруг: в Польше, в Венгрии, в Советском Союзе, вся эта гласность и перестройка, – мы тут и без того сидим как на пороховой бочке. – Засунув в рот несколько горошин драже, он высыпал остальное содержимое в вазочку. – Весь мир на это смотрит, а отвечать за все нам – службе безопасности. Ты отдаешь себе в этом отчет?

– Вполне. – Хауссер тяжело вздохнул. – Но это не выплывет наружу.

– Это как так – не выплывет? Такое всегда выплывает.

– Нет.

– Неужели ты… Вы что же, казнили членов партии, а? – сказал он, проглотив очередную горошину.

Глядя на паникующего Штрауса, Хауссер едва сдерживал раздражение:

– Разумеется, нет. Я же не самоубийца.

– А как же тогда?

– В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое первая группа перебежчиков попыталась уйти через тоннель на улице Руппинерштрассе. Всего там оказалось четырнадцать человек. Ровно через три минуты после того, как первые несколько человек скрылись в здании авторемонтной мастерской, прибыл отряд пограничной охраны из двадцатого отдела, занявший позиции перед зданием, в результате чего члены группы Лео Данцига вынуждены были присоединиться к перебежчикам, которые уже были в тоннеле.

– Так ты позволил им бежать?

– Да, пока они, по моим расчетам, не оказались приблизительно на середине тоннеля, длина которого составляла сто сорок метров. Тогда мы дали команду, и три грузовика пограничного патруля выехали на первую линию пограничного заграждения.

– А что же перебежчики?

– Погребены под завалом. От сотрясения, вызванного многотонными грузовиками, тоннель обрушился.

В первый раз за все время разговора на лице Штрауса появилась улыбка.

– Понятно. Хорошая работа, Хауссер!

– Спасибо.

– Рапорт о происшествии есть? – Он покосился на портфель Хауссера.

– Откуда может быть рапорт о деле, которого не было?

Штраус кивнул:

– А дальше что?

– Дальше? – Хауссер пожал плечами. – Найдется какое-нибудь новое дело. Сейчас у меня на примете несколько человек, за которыми мы ведем слежку.

Штраус тяжело откинулся в кресле:

– Может быть, еще не время открывать новое дело? Может быть, пока тебе лучше подождать?

– Чего ждать? – возразил Хауссер, отрицательно мотнув головой. – Предатели пролетариата не дремлют.

– Сейчас подули новые ветры. Не только за пределами нашей страны, но и в самой партии. Да-да, даже в ней, на самой верхушке.

– И что ты предлагаешь?

– Ты не думаешь перейти в советники?

Хауссер переменил позу и поправил складки на брюках.

– В каком-нибудь другом нашем отделе?

– Я, скорее, имел в виду наших зарубежных друзей.

Хауссер изумленно воззрился на Штрауса:

– Я даже не знал, что мы еще отправляем людей.

– А как же! В Центральную Америку, некоторые новые африканские государства, на Кубу, конечно. Много где находится спрос на наших специалистов.

– Спасибо, но я в этом не заинтересован. Моя работа – это подотдел «Зет».

Откинувшись в кресле, Штраус сложил руки на животе:

– Я сам был одно время на Кубе. За много лет до того, как образовалось отделение «Зет». Очень рекомендую эту страну. Потрясающий ром, сигары толщиной с мужскую руку, и потом, конечно же, женщины. Все очень дружелюбные. Ты когда-нибудь был с чернокожей?

– С чего это вдруг такое желание отослать меня за океан?

Штраус сделал вид, что не услышал вопроса, его взгляд принял мечтательное выражение.

– У этих женщин все не так, как у наших. Кожа у них грубее. Волос снизу черный и мохнатый и пахнет табаком. А клитор здоровенный, как сливовая косточка. Сногсшибательно. Просто сногсшибательно.

– А что, отделение «Зет» закрывается?

Штраус печально посмотрел на Хауссера:

– Не знаю. Но весьма вероятно. Когда потребуются козлы отпущения, то вполне может случиться, что полетят головы.

– Козлы отпущения? За что? Мы же герои!

– Ну да, мы герои, – произнес Штраус без всякой убежденности в голосе.

– Это ошибка.

– Это политика.

– Повторяю, это ошибка. – Хауссеру очень хотелось высказать свое мнение об отечественных политиках, но он удержался. Шумно вздохнув, он продолжил: – Если ты только не отправишь меня приказом, я остаюсь. Займусь новым делом. Найду что-то крупное.

– Отлично, – слегка улыбнулся Штраус. – Но будь осторожен.

Хауссер кивнул и поднялся.

Отдав честь Штраусу, он вышел из темного кабинетика. Хауссер не разнервничался. Он уже много лет привык жить с оглядкой. Всегда остерегался врагов, как сторонних, так и среди своих, в узком кругу сотрудников службы безопасности. Свою отчетность он свел до минимума и никогда не ставил подписи под такими документами, которые могли свидетельствовать против него. Чем меньше писанины, тем лучше. Маниакальная страсть службы безопасности сохранять все важное в архивах представлялась ему слабостью. Гораздо важнее действовать в тени. Это было их главное оружие. Он вернулся к своей машине и сел за руль. Ему казалась недопустимой самая мысль о том, чтобы закрыть отделение «Зет». Запуская мотор, он покачал головой: как только кому-то могла прийти в голову такая нелепость! С таким же успехом можно вообще закрыть всю целиком Штази, а этому уж никогда не бывать! Он нажал на газ и поехал мимо дома номер один, в котором располагалось высшее руководство. Чем раньше он найдет новое крупное дело, тем лучше!

10

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Под моросящим дождем Томас шел вдоль канала по набережной. Мёффе старался не отставать, но из-за коротких лапок не поспевал и тащился сзади. Дойдя до «Морской выдры» они поспешили укрыться от непогоды. Дверь стояла открытая, и, несмотря на утренний час, зал был полон посетителей, которые под предлогом ненастья пришли сюда в поисках пристанища и получили возможность опрокинуть первую кружку пивка. Томас отбросил с головы капюшон свитера, направился к барной стойке, на ходу вытирая мокрое лицо. Словно иронический комментарий к дождливой погоде и потемкам, которые вечно царили в «Морской выдре», из старенького «Вурлитцера» в углу бодро лилась жизнерадостная песня Кима Ларсена «Susan Himmelblå»[13].

В дверях, ведущих в служебное помещение, черной тенью возник Йонсон. В огромной ручище он держал хрупкую кофейную чашечку.

– Ворон, – пробурчал он басом и вперевалку приблизился к стойке.

– «Хофф», пожалуйста.

Томас уселся на высокий табурет и расстегнул на кожаной куртке молнию. Он вынул из кармана пачку купюр:

– Заплачу-ка я по счету. Сколько я задолжал?

При виде толстой пачки Йонсон удивленно приподнял брови, но ничего не сказал. Он молча достал сигарету из лежавшей на стойке пачки «Сесиля». Пламя зажигалки на секунду осветило его лицо, мгновенно скрывшееся в клубах дыма.

– Полагаю, полицейские по-прежнему не платят тебе зарплату. Ты что? Банк ограбил?

– Продал квартиру. Правда, денег я еще не получил, зато банк сразу поднял мне кредит.

Йонсон откупорил бутылку и поставил ее перед Томасом:

– Тебя можно поздравить?

Томас сделал глоток:

– Не знаю. Но деньги, как бы то ни было, пришлись кстати.

– Ты нашел себе новое жилье?

– Зачем! У меня же есть «Бьянка».

Йонсон отставил чашечку:

– Не собираешься же ты так и жить на яхте?

– А чем это плохо? Я прекрасно прожил на ней всю зиму. А теперь вот еще и деньжат получил, чтобы привести ее в порядок.

– Если хочешь знать мое мнение, это как-то несерьезно.

– А я тебя и не спрашиваю. Между прочим, чтобы купить «Бьянку», я брал кредит под залог квартиры, а теперь, когда квартира продана, кредит надо возвращать.

Йонсон стряхнул пепел с сигареты в пепельницу:

– Так выходит, что ты променял свою замечательную квартиру с шикарным видом на старую посудину?

– Тоже верно, если так посмотреть.

– Кому что нравится! – Йонсон покачал головой.

Томас допил бутылку и с размаху поставил на стойку:

– Сколько я должен?

– Быстро же ты с этим расправился!

– Я обещал маклеру вывезти оставшиеся вещи из квартиры и сегодня же сдать ему ключи.

– И ты думаешь, что все это поместится у тебя на борту?

Томас опустил глаза:

– Оттуда почти все вынесено. Если подумать, то остались только… Ну да! Личные вещи Евы. Одежда там, знаешь, и все такое… А так квартира уже пустая.

Он развел руками и слез с высокого стула. Снизу, из-под табуретки, послышался усталый вздох Мёффе, ему, казалось, совсем не хотелось подниматься и куда-то идти.

– Так сколько я тебе должен?

– Эта была за счет заведения, – ответил Йонсон, убирая пустую бутылку. – А что до твоего счета, так ты пока вроде бы никуда не собираешься уезжать. Скажем так: здесь тебе тоже повысили кредит. Договорились?

Вооружившись рулоном черных мешков для мусора, Томас воротился в квартиру. При виде опустелых комнат он испытал чуть ли не облегчение, как будто оголенные помещения освободились от последних следов, еще напоминавших о совершенном здесь ужасном преступлении. Он продал всю обстановку за четыре с половиной тысячи крон Флютте Финну – торговцу подержанными вещами из Хаслева, с условием, чтобы тот забрал все, включая ненужное. Флютте Финн. Флютте Финн даже не торговался, так что Томас догадался, что его мебель представляет собой некоторую ценность и ее можно сбыть где-то подальше от Копенгагена. Он нарочно выбрал торговца из другого города, далекого от Кристиансхавна, чтобы не встретить потом вещи Евы в каком-нибудь комиссионном магазине. Единственное, о чем он попросил Флютте Финна, – это не трогать платяной шкаф, который стоял в спальне.

Томас распахнул дверцы и оглядел полки и отделение, где висели платья и верхняя одежда Евы. В первый миг у него мелькнуло сожаление, что он не расстался и с этим. Но с другой стороны, ему была невыносима мысль, что какая-то женщина будет носить ее вещи. Томасу бросилось в глаза висевшее между двумя жакетками голубое платье. Он достал его из шкафа. Держа платье на вытянутой руке, он провел по нему тыльной стороной ладони, поглаживая нежную ткань. Оно было на ней в их первую встречу. Когда она в первый раз проходила мимо «Бьянки». Ему показалось, что это было где-то в другой жизни. Он аккуратно сложил платье. Вот уже два года, как ее нет, а он словно застыл в том времени и не может из него выйти. Он оторвал от рулона мешок и осторожно положил на дно голубое платье. Затем начал вынимать сложенные на полках майки, блузки и белье. Заполнив первый мешок, он оторвал второй и продолжил разборку шкафа. Дальше дело пошло быстрее. Стащив с плечиков ворох пиджаков, курток и платьев, он распихал всё по мешкам. Тут надо было действовать быстро и не задумываясь, как делают, когда срывают с себя пластырь.

Наполнив три мешка, он выставил их в переднюю у входной двери и вернулся к последнему шкафу. Хотя проще всего было бы вынести мешки во двор и выкинуть их в мусорный контейнер, он в последнюю минуту передумал, решив отнести их в магазин секонд-хенда на Амалиеброгаде. Отдать вещи в церковную благотворительную организацию показалось ему самым правильным, это будет как раз в духе Евы. При жизни она помогала всем без разбору, заходя, как ему казалось, даже слишком далеко в своем милосердии. Он понимал, что ему будет нестерпимо больно, если он вдруг однажды увидит на ком-то Евино платье. Что ж, значит, это будет его жертва во имя доброго дела.

Когда он засовывал в мешок последнее пальто, из кармана к его ногам упал мобильный телефон. Томас подобрал мобильник. Это была «Нокия» устарелого образца с антенной. Он попробовал включить телефон, но аккумулятор давно разрядился. Томасу показалось, что раньше он не видел этого аппарата, и даже засомневался, принадлежал ли тот Еве. У нее в свое время был айфон одного из первых выпусков, и ему то и дело приходилось помогать Еве: она не очень разбиралась, как с ним обращаться. Невозможно и сосчитать, сколько раз она, нечаянно нажав на дисплей, неожиданно попадала на его номер или на чей-нибудь еще. Эта мысль заставила его улыбнуться, но тут же ему вспомнилось и то, что грабитель, который залез в квартиру и убил Еву, украл ее айфон вместе с часиками, кошельком и портативным компьютером. Ни один из этих предметов нигде не всплыл, несмотря на интенсивные поиски, в которых, кроме него, участвовала и полиция. Личность грабителя так и не была установлена. Они знали только, что он был членом одной из бандитских шаек, которые орудовали в то время в их районе, и что он давно уже сбежал за границу.

Томас сунул телефон в карман. Он не хотел больше вспоминать об этом проклятом деле. Он уже убедился на горьком опыте, что если не гнать от себя эти мысли, они снова ввергнут его в бездну мрака, и чувствовал, что устал уже напиваться до беспамятства, чтобы забыть пережитый ужас.

Подхватив мешок, он отнес его к остальным. Возможно, это был ее рабочий телефон или тот, которым она пользовалась до айфона, а потом забросила как ненужный. Он решил посмотреть, не найдется ли подходящее к нему зарядное устройство, и узнать, что это за телефон. Если он принадлежал адвокатской конторе, в которой она работала до последнего дня, Томас вернет его по принадлежности. И тогда он будет свободен.

11

Берлин, 3 августа 1989 года

В Польше парламент учредил комиссию для расследования вопроса о том, совершали ли органы госбезопасности политические убийства. В западных средствах массовой информации это, судя по всему, было воспринято как сенсационное событие, и Хауссер узнал эту новость в 5-м отделе, ведавшем мониторингом западных новостных программ и пропаганды. Поляки после своего так называемого процесса демократизации не теряют зря времени, подумал Хауссер. Однако его это известие не особенно встревожило, он давно считал поляков никудышным народишком, и ему казалось немыслимым, чтобы нечто подобное случилось в Германии. Здесь у нас – царство света. Разумеется, это справедливо для части страны. Но он понимал также, что когда новость дойдет до ушей Штрауса, тот перепугается до потери сознания и будет всячески препятствовать ему открыть новое дело. Поэтому он был вынужден начать новое расследование безотлагательно, не дожидаясь утра.

Было около полуночи, и, кроме гудения вентилятора, круглосуточно обеспечивавшего в помещении, где хранился архив, допустимый уровень влажности воздуха, в подвале не было слышно ни звука. Архивные шкафы тянулись длинными рядами, как блестящие косточки домино, километры полок хранили документацию на всех, за кем велась слежка. Хауссер расположился в одном из пустующих кабинетов архива, перед ним высилась стопка дел, которые ему принес Мюллер. В ней насчитывалось более пятидесяти дел, приблизительно отсортированных им самим и его сотрудниками. Хауссер устало потер виски. Среди населения так много предателей и так мало времени на то, чтобы их отлавливать! Поимка Лео Данцига была большой удачей, тем более что вместе с ним удалось остановить еще целую цепочку предателей, однако на это ушло несколько месяцев и было затрачено несколько тысяч человеко-часов. Самому Хауссеру пришлось работать под прикрытием, поселившись для непосредственной слежки рядом с домом, где проживал Лео, разыгрывать роль дружелюбного соседа и даже распивать с ним в садике пиво. Вся весна ушла на круглосуточное наблюдение, в результате которого Лео перекочевал в ящик. Чтобы благополучно завершить дело, убедившись, что Лео испустил дух, потребовались месяцы напряженной работы. Его кончина стала избавлением как для государства, так и для самого Хауссера.

Хауссер достал из портфеля полбутылки абсента. Любимый напиток декадентов был его единственным пороком – единственное, что он покупал в шикарных интербутиках, ломящихся от западных товаров, единственное, в чем дала трещину непробиваемая броня его социалистического мировоззрения. Но абсент был для него подспорьем. Налив зеленоватую жидкость в стакан, он положил на него серебряную абсентную ложечку и, аккуратно поместив на нее кусочек сахара, налил на него воду из стоявшего на столе кувшина. Слушая стук капель, он следил, как жидкость в стакане постепенно меняет цвет на молочно-белый. Когда вся подслащенная вода стекла в стакан, он жадно опорожнил его в несколько глотков и налил вторую порцию. Только после трех порций он принялся за просмотр бумаг. В голове стоял шум, вызванный не то алкоголем, не то туйоном, который содержится в абсенте. Капель, звучавшая в голове, напоминала звук дождя на Карл-Маркс-алле или ледяную воду в железном ящике. Ему требовалось впечатляющее дело, которое заткнет рот Штраусу и поднимет моральный дух службы безопасности, которое всем докажет, что существует справедливость и что предатели не избегнут возмездия, какие бы высокие посты они ни занимали.

Он начал вгрызаться в папки двух первых стопок. Содержание всех этих дел касалось мелких преступлений, и его раздражало, что Мюллер вообще положил их ему на стол. В некоторых из них действительно фигурировал ряд партийных чиновников, но это были дела, начатые по доносу завистливых сослуживцев, под влиянием внутренних дрязг и борьбы за власть между отдельными функционерами. Звон капель в голове усилился, и он массировал виски, безуспешно пытаясь от него избавиться. Хауссер догадывался, что эти информаторы понапрасну разбазаривают рабочие часы на бюрократические игры, снижая эффективность работы, на деле же наводят тень на плетень, скрывая истинных виновников, которых агентам потом приходится выявлять, тратя на это драгоценное время.

Он устало взглянул на третью стопку. Сверху лежала пожелтевшая папка, заключавшая в себе множество документов. Судя по объему накопившихся отчетов, это было давно тянувшееся дело, а подозреваемый уже долгое время находился в поле зрения службы безопасности. Среди прочих документов к делу прилагалась видеозапись. Хауссер снял резинку, которой была перетянута папка. На первой странице значилось «Мидас». Это была кодовая кличка, присвоенная подозреваемому. Хауссер быстро пролистал первые страницы. Подозреваемым оказался тридцативосьмилетний руководитель одного из отделов государственного банка, причем международного отдела. Он был женат, и у него была восьмилетняя дочь. Жена, бывшая фотомодель, работала в эксклюзивном интербутике на Унтер-ден-Линден. Хауссер прочел отчеты о первых наблюдениях, представленных несколько лет назад. В них прослеживалась связь Мидаса с незаконной черной торговлей чеками, которая осуществлялась через интербутики. В последующие годы в банке было произведено несколько внутренних расследований, и тогда Мидас попал под подозрение в проведении широкомасштабных манипуляций валютными курсами и в мошенничестве, связанном с драгоценными металлами. Кроме того, имелись дела, где речь шла об основанных западными корпорациями дочерних компаниях, которыми через подставных лиц управлял Мидас. Обвинения составляли длиннейший перечень, и Хауссер насторожился, почему Мидас давно не арестован, а, напротив, получал повышения, занимая в банке все более ответственные должности. Это могло значить только одно.

Хауссер налил себе еще один стакан абсента, на этот раз не разбавляя его водой. Просматривая видеозаписи, он хотел насладиться крепким алкоголем. Он вставил кассету в видеомагнитофон, и на экране появились первые нечеткие записи. Пригубливая стакан, Хауссер одну за другой просматривал кассеты. На них были зафиксированы встречи Мидаса с разными лицами. Они подтверждали догадку Хауссера: разветвленная сеть, созданная Мидасом, охватывала финансовый сектор, тяжелую промышленность и, разумеется, политическую систему на самом высоком уровне. Можно было предположить только две причины, почему Мидас до сих пор разгуливал на свободе. Во-первых, его услугами, очевидно, пользовались весьма влиятельные лица, во-вторых, вероятно, он находился под покровительством другой, не менее влиятельной группы, которой нужен был свой человек среди ее противников в партийной верхушке. Такой парадокс чрезвычайно осложнял задуманное Хауссером расследование, но в то же время делал его крайне заманчивым. Вот она – крупная рыба, которую он искал и которую мог использовать для начала большой чистки. Такое дело, пожалуй, могло послужить рычагом, который в корне изменит существующий баланс между партией и службой безопасности.

Он внимательно присмотрелся к смутным кадрам записи, сделанной скрытой камерой в роскошном отеле. На них Мидас забавлялся с двумя проститутками. Хауссер не мог не признать, что Мидас, несмотря на некоторую полноту, был в хорошей форме. Хауссер пригубил обжигающего абсента. Он перечитал краткую сопроводительную сводку. Настоящее имя Мидаса было Кристоф Шуман. Хауссер решил лично позаботиться о том, чтобы господин Шуман сменил свое имя на тюремный номер заключенного Хоэншёнхаузена: номер, который затем будет утоплен в ящике вместе со своим носителем.

– До скорой встречи, Шуман, – тихо произнес опьяневший Хауссер, поглядывая на мерцающий экран.

12

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Захватив зажим разводными клещами, Томас попытался повернуть заржавевший винт, но клещи были слишком малы. В следующую секунду они выскользнули у него из рук и громко шлепнулись в грязь на дне моторного отсека.

– Черт!

– Что там у тебя? – спросил Эдуардо, который, присев на корточки, заглянул в открытый люк. – Ворон, с тобой все в порядке?

– Да, черт побери! – откликнулся Томас из тесной камеры.

Из отверстия люка снаружи торчали только ноги. Кое-как ворочаясь на кожухе громадного джон-дировского мотора, он заполз глубже внутрь, чтобы дотянуться до клещей. Пошарив рукой в ледяной жиже из просочившейся внутрь морской воды и натекшего дизельного топлива, он наконец кончиками пальцев нащупал инструмент. Затем продолжил привинчивать зажим к топливному шлангу, соединяющему один из топливных баков с отопительным устройством.

– Попробуй включить его, мерзавца! – крикнул он ожидавшему наверху Эдуардо.

Эдуардо поднялся с пола и подошел к пульту управления, на котором находился выключатель устройства «Вебасто», и включил отопление; оно негромко загудело. Через некоторое время он ощутил поток теплого воздуха от вентиляционного канала возле своей правой ноги.

– Заработало!

Эдуардо помог Томасу выбраться из моторного отсека, и в четыре руки они закрыли тяжелую крышку люка. Томас взял тряпку и отер руки от грязи. В каюте становилось теплее.

– Там внутри дело выглядит неважно. Оба бака уже на износе и еле дышат.

– Разве это проблема! – сказал Эдуардо со снисходительной улыбкой. – Это легко решается.

– Да что ты?

– Я видел фильм на «Ютьюбе». Вытаскиваешь яхту на сушу, снаружи разрезаешь борт и через эту дыру достаешь оба бака, один за другим.

– Еще чего не хватало – резать «Бьянку»! Этому не бывать!

– Ворон! Я сам видел, это же так просто!

Томас ничего не ответил. Он смотрел на набережную. Через плечо Эдуардо он увидел женщину, которая переходила на палубу «Бьянки» и уже спустила одну ногу в черном сапожке. Протиснувшись мимо Эдуардо, он вышел из каюты. Томас сразу узнал гостью, которая, откинув от лица светлые волосы, встречала его нерешительной улыбкой. Это была та самая женщина, которая недавно наблюдала за ними из припаркованного на противоположной стороне улицы «Фиата-500».

– Луиза Слотсхольм Нильсен, – представилась незнакомка и, сняв длинную перчатку, протянула ему руку.

Прежде чем ответить на приветственное рукопожатие, Томас еще раз вытер тряпкой ладонь.

– Томас, – представился он в ответ. – Мы с вами знакомы?

Она отрицательно покачала головой:

– Пока еще нет, не знакомы.

– О’кей! Чем могу быть полезен?

Луиза отвела глаза в сторону:

– Это… это довольно сложно…

Томас ободряюще улыбнулся:

– Об этом я и сам догадался. Ведь вам потребовалась неделя, прежде чем вы решились выбраться из автомобиля и ступить ко мне на борт.

Она метнула на него быстрый взгляд:

– Так вы обратили на меня внимание?

– Вас трудно не заметить, – ответил Томас.

В этот момент из каюты вышел Эдуардо и рассыпался в радостных приветствиях. Луиза отвечала немногословно. Заметно было, что она чувствует себя неловко.

– Не хотите ли присесть? – спросил Томас, указывая на один из пластиковых стульев, стоявших на палубе.

– Я даже не знаю, правильно ли я сделала, что пришла.

– Но раз уж вы пришли, то расскажите, по какому поводу.

Луиза помедлила в нерешительности.

– Я предпочла бы поговорить с вами с глазу на глаз.

Томас кивнул:

– Отлично. Эдуардо как раз собирался…

– …заварить кофе, – поспешно вмешался Эдуардо, явно решив ничего не упускать. – Не очень крепкого, такого, как любят датчане.

Не дожидаясь, когда Томас что-нибудь возразит, он убежал в каюту, но дверь оставил распахнутой.

Томас снова предложил посетительнице присесть, и они сели друг против друга. Сюда же приплелся Мёффе и улегся у хозяина под стулом. Томас почесал пса, дожидаясь, когда Луиза соберется с духом.

– Я… я прочитала о вас в газетах.

– О’кей…

– Я очень сочувствую вашему горю, мне правда думать об этом бо…

– Спасибо, Луиза, но я не хотел бы об этом говорить.

Она помотала головой:

– Конечно же нет. Извините, пожалуйста! Я вовсе не об этом собиралась говорить. Я о другом деле.

– О каком же?

– В газетах описывалось, как вы разыскали молоденькую проститутку, которую держали в рабстве. Благодаря вам она живая вернулась к матери.

– Вы о Маше? Так что с нею?

– По-моему, вы действительно добились тогда выдающегося успеха. – Она опустила глаза. – Вы показали себя замечательным детективом, – сказала она смущенно. – Я искренне так считаю…

Томасу вдруг сделалось как-то неловко. Он уже пожалел, что пригласил ее присесть.

– Спасибо, Луиза. Но если дело только в этом, то я… Я как раз был занят ремонтом и только на минуточку оторвался.

Он показал свои перемазанные руки, собираясь встать и уйти.

– Шесть месяцев тому назад исчез мой брат, – выпалила она торопливо.

Томас снова сел, привалившись к спинке стула:

– О’кей. Я его знаю?

– Нет, не думаю, хотя он и жил неподалеку от вас. – Обернувшись, она указала на многоэтажный дом, выходивший на Апплебю-Пладс. – Брат жил очень замкнуто. Я подумала, что, может быть, вы мне поможете.

– В чем?

– Найдете брата. Вернете его живым. Как тогда эту Машу.

– Машу я нашел чисто случайно. И не намерен больше ввязываться ни во что подобное.

Луиза кивнула и стала натягивать снятую перчатку:

– Простите! Я очень наивно поступила, явившись к вам. Сейчас я и сама это вижу.

– Пожалуйста, не извиняйтесь. Просто я не могу вам помочь. А как насчет того, чтобы обратиться в полицию? Вы уже пробовали?

– Полиция и так этим занимается. Мой брат не только исчез. Он объявлен в розыск.

– Madre mia! Что же он такое натворил?

Луиза и Томас одновременно обернулись на Эдуардо, который вышел на палубу с двумя чашками дымящегося кофе в руках и протянул их Томасу и Луизе.

– Вы еще не расхотели кофе? – натянуто спросил Томас.

Вместо ответа Луиза приняла из рук Эдуардо предложенную чашку:

– Мой брат виновен в растрате. Мне до сих пор не верится, что он на такое способен, но так говорят в полиции.

– И сбежал с деньгами? – спросил пристроившийся возле поручней Эдуардо.

– Не пора ли тебе возвращаться к себе на яхту? – сквозь зубы буркнул Томас.

Пригубив чашку, Луиза перевела взгляд на Эдуардо. Казалось, она была рада его вопросу.

– Что-то в этом роде. Во всяком случае, так они утверждают. Впрочем, пропала не такая уж большая сумма. Всего что-то около сорока тысяч.

– Но если он отсутствует уже шесть месяцев, то деньги у него давно должны были кончиться.

Луиза утвердительно кивнула.

– А что говорит об этом полиция? – как ни в чем не бывало продолжал расспрашивать Эдуардо.

– Я не встречалась с ними после того, как они приходили меня допрашивать, а с тех пор прошло уже несколько месяцев. Они задавали всевозможные неудобные вопросы, как будто подозревали меня в соучастии.

– Чего еще ждать от этих ублюдков! Верно я говорю, Ворон?

Томас молчал, надеясь в душе, что Эдуардо наконец заткнется, а эта женщина, Луиза, уберется восвояси с его яхты и на борту вновь воцарится тишина и спокойствие.

– Могу только сказать, что это было очень неприятно, – сказала Луиза. – Отчасти поэтому я и надеялась…

Не докончив фразы, она опустила взгляд.

– Надеялись на что? – спросил Томас.

– Читая газеты, я поняла, что вы работаете в полиции.

– Работал. Эта глава моей жизни давно закрыта.

– Но я подумала, что у вас, наверное, по-прежнему сохранились там связи и вы могли бы разузнать, нет ли у них каких-то вестей о Могенсе, о моем брате?

– Сожалею, но у меня нет никакого желания заходить в участок. – Томас поднялся со стула. – По-моему, вы сами должны к ним обратиться. Я уверен, что кто-нибудь непременно пойдет вам навстречу.

Луиза кивнула и встала. Поблагодарив Эдуардо за кофе, она отдала ему недопитую чашку:

– Извините, что отняла у вас время.

Улыбнувшись на прощание Томасу, она повернулась, чтобы идти.

Томас и Эдуардо проводили ее глазами, глядя, как она поднялась на набережную и направилась к своей машине.

– Ты что – сдурел, что ли? – Эдуардо сунул в руку Томасу чашку, которую вернула Луиза.

– О чем ты?

– Преаппетитнейшая сеньорита добровольно является на борт твоей ржавой посудины, чтобы просить тебя о помощи, а ты ведешь себя так неприветливо! Хоть бы немножко притворился, что почувствовал интерес к ее проблеме!

– С какой стати мне было это делать? – спросил Томас, пожимая плечами.

Эдуардо помотал головой:

– Да чтобы завоевать ее расположение! Пригласить куда-нибудь! Comprende?[14] О чем ты думал!

– Очевидно, не о том, о чем ты.

Томас пошел в каюту и поставил чашки в мойку. На кухонном столе зазвонил мобильный телефон.

– Не найдется ли у тебя старого зарядника?

Эдуардо зашел в каюту и посмотрел на телефон:

– От этого, что ли? Вряд ли. Откуда ты его взял?

– Не важно.

– Это же прямо антиквариат!

Томас помыл чашки. Возможно, Эдуардо прав. Он повел себя слишком холодно, но у него не было никакого желания копаться в прошлом – ни в своем, ни в чьем-то еще. Прошлое могло оказаться убийственным.

13

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 16 августа 1989 года

Первые лучи солнца озарили листву деревьев на Грейфенхагенерштрассе. Было еще только семь часов утра, а на улице уже становилось душно. Из открытых окон многоэтажного дома неслась музыка, жильцы проснулись и слушали радио. Трое мужчин, которые курили, сидя в фургончике «Баркас», вспотели от жары. Впереди рядом с Мюллером сидел Хауссер. Сквозь темные стекла солнцезащитных очков он следил за воротами дома номер девять. Они стояли тут вот уже три часа, но за все это время из парадного никто не выходил. Никто из спутников Хауссера не произносил ни слова. Все трое умели терпеливо ждать, когда проводили слежку.

Через полчаса улица начала оживать. Мимо торопливо засновали прохожие, отправляющиеся на работу, в конце улицы показался мусоровоз. Хауссер поглядывал на громоздкую машину, которая понемногу приближалась к дому девять и скоро должна была загородить ворота.

– Надо было припарковаться поближе, – сказал Мюллер. – Может, мне пойти и сказать им, чтобы проезжали?

– Незачем светиться, – сказал Хауссер, отрицательно покачав головой.

В эту минуту из ворот дома девять на улицу вышел Кристоф Шуман. На нем был полотняный костюм, в руках портфель. Он придержал дверь, пропуская вперед жену. Рядом с ним она выглядела худенькой и стройной как тростинка. Обернувшись, фрау Шуман позвала дочь, которая только что показалась из ворот. Девочка была в пионерской форме – белой блузке с темной юбкой и с ярко-красным галстуком на шее. Агент, сидевший за спиной Хауссера, наставил камеру с телеобъективом и начал фотографировать. Кристоф Шуман открыл дверь машины, жена и дочь сели на заднее сиденье. Перед тем как захлопнуть дверь, Шуман, словно почуяв слежку, быстро обвел взглядом улицу. Но тут подъехавший мусоровоз заслонил фургон, в котором сидел Хауссер. Сквозь клубы чадных выхлопов из-за мусоровоза выехала, удаляясь, машина цвета шампанского, в которую сели Шуманы.

– Фу ты ну ты! На «БМВ» раскатывает! – сказал Мюллер. – Интересно, сколько такая стоит?

– Пять-шесть годовых зарплат, не меньше, – ответил агент, сидевший сзади. – Импорт! Небось прямиком с Запада!

Хауссер открыл боковую дверь и вышел из машины. Следом за ним через дорогу к дому номер девять проследовали пять агентов, ожидавших на другой стороне улицы. Войдя в ворота, они направились к дворовому флигелю и в лифте поднялись на последний, шестой этаж, где находилась квартира Шуманов. Мюллер меньше чем за пятнадцать секунд отмычкой открыл замок, и вот уже они оказались в прихожей; там еще стоял сладковатый запах духов, которыми перед выходом надушилась фрау Шуман. Молча, несколькими взмахами руки, Хауссер быстро разослал агентов по квартире, и все пятеро приступили к обыску.

Хауссер вошел в гостиную, где из панорамных окон открывался вид на монастырский садик на соседнем участке. Семейство Шуман жило в красивом квартале, и мало кто мог похвастаться такой квартирой, как эта. В гостиной висели картины, стоял большой телевизор и музыкальный центр, на полочках под ним – солидная коллекция долгоиграющих пластинок. Тут имелся новенький с виду, шикарный диванный уголок с кожаной мебелью и – что было уже верхом шика – бамбуковый домашний бар с четырьмя высокими табуретами и выставленной за стеклом вереницей бутылок сплошь импортных марок. Даже у Лео Данцига, занимавшегося контрабандной перевозкой людей, жилище было обставлено не так богато и изысканно.

Из гостиной Хауссер перешел в личный кабинет Шумана. Кроме письменного стола, тут стояли честерфилдовские кресла и столик красного дерева с коробкой для сигар и графинчиком коньяка. Заднюю стену занимал книжный стеллаж от пола до потолка. Хауссер пробежался по заглавиям. На полках рядом с русскими и немецкими философами, такими как Ницше и Кант, стояли Бодлер, Шекспир и Хемингуэй. Одна полка была целиком заполнена детективами, а в углу, подальше от глаз, Хауссер обнаружил некоторых старых критиков системы. Среди прочих был здесь и Вернер Бройниг[15], которого Хауссер и сам почитывал с удовольствием. Несмотря на солидную библиотеку, Хауссер сомневался в том, что Шуман много читает. Библиотека, точно так же как и кубинские сигары в специальной коробке, как импортные коньяки и домашний бар в гостиной, нужна была ему для престижа.

Предоставив агентам проводить обыск в кабинете, Хауссер отправился в спальню. Обогнув двуспальную кровать, он подошел к платяному шкафу, занимавшему целую стену. Раскрыв дверцы, он осмотрел шикарный гардероб. Были тут драгоценные меха, вечерние платья, брючные костюмы, юбки и блузки. Все импортное, судя по качеству и фирменным лейблам. Простому рабочему пришлось бы потрудиться не один десяток лет, чтобы собрать этакий гардероб! Но Шуманы не были простой семьей. Хауссер выдвинул верхний ящик с бельем госпожи Шуман. И снова на него пахнуло ее сладкими духами. Не удержавшись, он взял и понюхал лежавшие сверху кружевные трусики. В их запахе было что-то вульгарное и одновременно изысканное. Фрау Шуман надушила трусики. Это подействовало на него так возбуждающе, что он чуть не сунул в карман те, что держал в руке, но вовремя одумался.

Закрыв дверцы платяного шкафа, он зашел в последнюю комнату. Это была комната дочери. На стенах висели плакаты с Надей Команечи и Карин Янц – олимпийскими чемпионками по гимнастике. На шкатулке стояла вставленная в рамку фотография самой девочки в гимнастическом трико, сделанная где-то на соревнованиях. Рядом с фотографией лежали две позолоченные пластиковые медали на цветных лентах.

– Комнату дочери нам тоже обыскивать? – спросил подошедший сзади Мюллер.

– Разумеется, – ответил Хауссер. – Но смотрите, чтобы поаккуратнее с ее вещами!

Хауссер ушел в кухню, агенты же тем временем фотографировали остальную квартиру. Открыв холодильник, он изучил набитые продуктами полки с разными сырами и мясными деликатесами. Хауссер достал оттуда коробку с концентрированным молоком и, отпив несколько глотков, поставил обратно. Он не любил молоко, но еще больше не любил Шумана с его гнилым буржуазным бытом.

– Мы закончили с квартирой, – сказал Мюллер, входя в кухню.

Хауссер закрыл холодильник.

– И что обнаружили? Нашли какие-нибудь заметки? Бухгалтерские записи?

– Нет, ничего. Но похоже, что Шуман тратит больше, чем зарабатывает в государственном банке.

– Какое проницательное наблюдение! – иронически заметил Хауссер.

Мюллер опустил глаза:

– Вместе с тем, что уже на него собрано, это подкрепит обвинение в коррупции и злоупотреблении служебным положением.

– Я хочу выявить всю его сеть, хочу найти счета, установить покровителей. Я хочу схватить его за руку на месте преступления. Провести полную чистку. Ясно?

– К сожалению, в квартире нет ничего, что вывело бы нас на его сообщников, да и против самого Шумана тут только косвенные улики.

– Поэтому мы продолжим работу. Свяжитесь с техническим отделом. Я хочу, чтобы во всех помещениях было установлено аудио- и видеонаблюдение, включая лестничную площадку.

Мюллер посмотрел на Хауссера здоровым левым глазом и почесал в затылке:

– Что скажет генерал Штраус? Ведь для операции такого масштаба вроде бы требуется его санкция?

Остальные агенты, собравшиеся в прихожей, выжидательно смотрели из-за его плеча на Хауссера.

– Если ты начнешь ставить под сомнение мои приказы, то в следующий раз я позабочусь о том, чтобы тебя отправили отпаривать письма в подвале пятого корпуса.

Обернувшись к окну, Хауссер выглянул из кухни на двор. Во дворе пожилой человек в синей форменной куртке подметал мостовую.

– Ага, управдом! Кажется, он живет на первом этаже?

– Да, в квартире справа, – ответил Мюллер.

– Что нам о нем известно?

– Вольфганг Фоллер. Вдовец. Шестьдесят восемь лет, бывший водитель автобуса. Член партии, вступил в возрасте двадцати трех лет.

– Пусть ночью кого-нибудь за ним направят.

– За что будем брать?

Хауссер пожал плечами:

– Напряги фантазию, Мюллер. Позаботься только, чтобы в результате он был доставлен в Хоэншёнхаузен.

Направляясь к двери, Хауссер на ходу бросил Мюллеру:

– Распорядись, чтобы техники оборудовали наблюдательный пункт в его квартире. Операцию организуем по тому же плану, как с Лео Данцигом. Круглосуточное тайное наблюдение под прикрытием.

– Есть! Кто въезжает в квартиру?

14

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 16 августа 1989 года

Через несколько дней после проведенного службой безопасности обыска в доме девять по улице Грейфенхагенерштрассе Кристоф Шуман вошел в подъезд своего дома. Со двора доносилось равномерное шарканье: кто-то подметал мостовую. Рабочий день Кристофа закончился, и он возвращался из банка. Пиджак он нес под мышкой, и расплывшиеся на белой рубашке темные пятна со всей очевидностью демонстрировали, как ему было жарко. По пути к лифту он встретился с управдомом. Тот стоял к нему спиной, подметая площадку возле мусорных баков. Кристоф достал ключ и открыл дверь подъезда.

– Простите, пожалуйста, – послышался за спиной голос.

Кристоф обернулся и увидел перед собой незнакомого человека в синей управдомовской куртке.

Хауссер, улыбаясь, отер руку о синюю куртку, прежде чем протянуть ее Кристофу:

– Моя фамилия Хауссер, я новый управдом.

Кристоф взглянул на протянутую руку и нехотя пожал:

– А где же прежний управдом? Кёлер, кажется, или Фоллер, не могу вспомнить.

– Не имею понятия. Перевели, наверное, куда-нибудь еще.

– Впрочем, это не важно. Все равно его было никогда не поймать. – Кристоф толкнул дверь плечом, и под напором его мощного тела она распахнулась. – Надеюсь, вы лучший работник.

– Смею надеяться, что это так.

– У нас что-то неладно со сливом в ванне. Вы не могли бы на днях заглянуть и привести его в порядок? Квартира Шумана.

– …шестой этаж. Обязательно приду посмотреть, что там такое, – ответил Хауссер и усмехнулся вслед скрывшемуся в подъезде Кристофу. Затем он вернулся дометать последний участок двора, который еще оставалось убрать.

Десять минут спустя Хауссер уже входил в квартиру управдома. В запертом помещении было жарко как в печке, и Хауссер, скинув куртку и майку, бросил их на полу в прихожей. Из комнаты слышалось тихое гудение, и сквозь дверную щель в переднюю проникал зеленоватый свет. Хауссер зашел на кухню и достал из холодильника бутылку с абсентом и лоток с кубиками льда. Выйдя в прихожую, он настежь раскрыл дверь в комнату. Все пространство вокруг затопило зеленоватым светом. Он взглянул на стену, вдоль которой техники во всю ширину установили восемь мониторов. Непрерывно гудела видеоаппаратура, велась запись. Все аппараты были подключены к скрытым камерам, установленным в квартире Шумана. Хауссер мог следить за всеми помещениями квартиры, включая лестничную площадку. Кроме камер, в разных местах квартиры находилось с полтора десятка работающих микрофонов. Технический отдел постарался и сам себя превзошел. Хауссер уселся за мониторы. Сейчас было не то что в прежние времена, когда Хауссер только начинал работу в службе. Тогда пользовались узкой пленкой, которую потом нужно было еще проявлять. С появлением видеокамер наблюдение стало возможно вести непосредственно в момент события. С годами они к тому же все больше уменьшались в размерах, и теперь достаточно было установить в комнате, за которой велась слежка, микроскопический объектив, протянув через стену электрический кабель, подведенный к видеоаппаратуре в помещении, где сидел наблюдатель.

Хауссер глядел на монитор, находившийся в середине ряда. На нем виден был стоящий у домашнего бара Кристоф. Он наливал себе бокал.

– Лена? Хочешь мартини? – раздался из динамика голос Кристофа.

– С удовольствием, дорогой, – отвечала Лена из кухни.

Хауссер взглянул на соседний монитор, на котором видна была Лена. Она готовила ужин.

– С удовольствием, дорогой, – передразнил Хауссер и налил себе в бокал абсента.

15

Кристиансхавн, апрель 2014 года

От старых книг, расставленных на стеллажах в лавке Виктории, исходил запах кофе, табака «Петтерё» и книжной пыли. Из портативного граммофона на широком магазинном прилавке неслась мелодия «Лунный свет в Вермонте» в исполнении Чета Бейкера. Около граммофона Томас рылся в картонке с деталями старой электронной техники. Там было все, что угодно, начиная от удлинителей, зарядников, старых телефонных автоответчиков, мобильников вплоть до счетной машинки, которая, казалось, явилась из какого-то музея старинной техники.

– Ты точно знаешь, что тут есть что-то подходящее? – громко спросил Томас хозяйку, которая вышла в подсобное помещение.

В следующий миг на пороге появилась Виктория с охапкой книг, изо рта у нее торчала недожеванная коричная булочка. Булочку ей принес Томас.

– Мм… – промычала Виктория, кладя книги на прилавок.

Откусив кусочек, она, не переставая жевать, сказала:

– Если есть, то именно тут, в этой коробке.

И, смахнув крошки с твидового пиджака, добавила:

– Выбросил бы ты лучше эту штуку. Пора бы уже распроститься с прошлым!

Он обернулся к ней, оторвавшись от коробки:

– Между прочим, я распростился. Но должен же я проверить – вдруг это рабочий телефон Евы?

– Так и отослал бы его туда, где она работала, пускай они там сами разбираются.

Томас выудил из коробки довольно большой зарядник.

– А если он не их? Что же им тогда – отсылать его обратно мне? – Томас покачал головой. – А вдруг то, что записано в телефоне, их вообще не касается?

– Так и есть. И тебя тоже.

Виктория сунула в рот последний кусочек булочки и достала из нагрудного кармана пачку табака.

– Тебе-то что волноваться?

– Мне-то ничего. Только вот подглядывание и подслушивание почему-то приводит мне на память Большого Брата. Брось это, оставь мертвых в покое.

– Неужели тебе самой никогда не приходилось разбирать старые вещи? – Достав из кармана мобильный телефон, он попытался подключить его к зарядному устройству. – Впрочем, не имеет значения. Эта штуковина все равно не подходит.

Томас в сердцах бросил провод от зарядника.

Одной рукой Виктория ловко скрутила себе сигарету, в то время как другой уже доставала старый «Ронсон». Чиркнув зажигалкой, она поднесла к лицу остроконечный язычок пламени, грозивший подпалить ее роскошную серебристо-седую шевелюру. Виктория с жадностью затянулась и выпустила в пространство облако голубоватого дыма:

– Ну, если ты действительно хочешь, чтобы эта штуковина заработала…

– Хочу, конечно. Мне бы покончить с этим сейчас, чтобы больше не думать. Вот все, что мне нужно.

– Да-да, – сказала она и, не вынимая сигареты изо рта, щелкнула пальцами, чтобы он передал ей мобильник. – Вся эта канитель с зарядниками, будто бы для каждого мобильника должен быть свой, подходящий, – это чистой воды обман. На самом деле все зарядники выполняют одну и ту же функцию – преобразуют двести вольт в двенадцать. Единственная разница между ними в том, что разные производители выпускают их с разными штекерами, вынуждая покупателей брать именно тот, который выпускают они. – Взяв со стола нож для разрезания конвертов, она перерезала провод. – Так что на самом деле можно взять любой зарядник от этих старых телефонов. – Очистив от изоляции два проводочка, она сунула их под нос Томасу. – Видишь: плюс и минус, вот и вся премудрость.

– Но как ты их приладишь к мобильнику?

– Это делается гораздо проще, чем ты думаешь.

Взяв мобильник, она просунула лезвие ножа между двумя половинками корпуса и нажала на ручку. Тонкий пластик не выдержал, и винтики, на которых держался корпус, посыпались на пол.

– Что ты делаешь? Ты же его сломаешь!

– Чепуха! – отмахнулась она, кладя на прилавок раскуроченный телефон, и аккуратно присоединила зачищенные концы провода непосредственно к печатной схеме. – А теперь включай его.

Он наклонился и вставил вилку зарядника в розетку.

– Ну что? Работает?

Виктория кивнула:

– Дисплей загорелся. Пускай подзарядится. Есть у тебя пин-код?

– Пин-код? Да откуда?

– Ну а как тогда насчет пак-кода?

– Даже не знаю, что это такое.

– Инженер из тебя, похоже, никакой, и частный детектив тоже.

– А я на это и не претендую. Как быть-то? Неужели нельзя как-то без кода?

Она стряхнула пепел с сигареты в пепельницу. Тут к кассе подошел пожилой господин с охапкой книг в руках.

– В любом случае можно и без кода позвонить на сто двенадцать, – ответила Виктория.

– Ну и что нам с того?

– На некоторых старых мобильных телефонах после такого звонка открывался доступ к памяти. То есть позвонить с него никуда невозможно, но открывается доступ к контактам и эсэмэскам. Разве ты не их хотел просмотреть?

Томас потер свой колючий подбородок:

– Ты, оказывается, прямо-таки мобильный хакер!

– Ну, это же просто общеизвестные вещи.

– Общеизвестные где? В тюрьме Вестре?

Виктория холодно улыбнулась и, отвернувшись, занялась обслуживанием клиента.

Томас как загипнотизированный впился глазами в дисплей. Вскоре мобильник пискнул, и на дисплее появился текст: «Введите пин-код». Взглянув на Викторию, которая все еще была занята покупателем, он набрал 112, и через небольшой промежуток в трубке раздался голос диспетчера службы спасения. Томас отключился и нажал кнопку «меню». Как и говорила Виктория, он получил доступ к телефонной памяти. Он вызвал список адресов и просмотрел его, однако ни одна из фамилий не была ему знакома. По правде говоря, он не знал ни клиентов Евы, ни тех, с кем она общалась по работе. Он помнил только, что ее начальника звали Рихард и что в разговоре она иногда упоминала какую-то Пию, а может быть, Лену из адвокатской конторы. Но в списке он не встретил этих имен. Внезапно он понял, как мало знал о профессиональной деятельности Евы. Дома они никогда не говорили о работе, и оба дорожили этой молчаливой договоренностью. Дом был для них островком безопасности, где они отдыхали от ужасов, с которыми обоим приходилось сталкиваться на службе: ему – на улицах города, ей – в судебных делах. Квартира, в которой они жили, была их убежищем, пока в дом не залез вор и там же, в их гостиной, не проломил ей голову. Томас нажал кнопку с изображением письма, и открылось множество коротеньких СМС-сообщений. Из первых нескольких записок сразу же стало ясно, что телефон действительно принадлежал Еве: в них упоминались номера дел, которые она вела, ее имя и звание, содержались напоминания, когда состоится слушание в городском суде. Томас торопливо прокручивал сообщения одно за другим, быстро приближаясь к дате ее смерти. Вдруг что-то в них остановило его взгляд, и он отпустил кнопку. Он быстро вернулся к пропущенному месту и внимательно прочитал слова, мелькнувшие между номерами двух ссылок на деловые бумаги: «Тоскую по нашим утренним свиданиям по средам», под которыми красовался смайлик. Томас открыл сообщение: «Тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую… любовь моя».

Он вернулся к списку СМС-сообщений и начал их просматривать. Одно за другим он находил их среди прочей рабочей переписки. Маленькие записки с такими текстами: «Радость увидеть тебя сегодня», «Спасибо за прошлое свидание и за вино», «Нельзя продолжать встречаться вот так:-)», «Считаю часы, оставшиеся до следующего свидания», «Кажется, это любовь. Нет, знаю, что люблю», «Черт возьми, Ева, как ты прекрасна!».

Томас почувствовал, что все в нем перевернулось. Он нагнулся, рывком вытащил шнур зарядного устройства из розетки, намотал вокруг телефона, кое-как соединив обе крышки корпуса.

– Куда же ты? – крикнула ему вслед Виктория.

Но он уже выскочил на улицу и помчался прочь как безумный. Этого не может быть! Голова у него готова была разорваться, а Евин телефон в кармане обжигал его, как горящий напалм.

16

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 7 сентября 1989 года

Стоя спиной к мониторам, Хауссер застегивал рубашку. За последние пару недель он отпустил густые черные усы. Зачем он это сделал, он и сам не мог объяснить. Очевидно, потому, что это соответствовало в его представлении образу управдома, которого он сейчас изображал.

Он обернулся и уставился отсутствующим взглядом в экран, находившийся посередине в ряду мониторов. На этом экране видно было, что происходит в данный момент в супружеской спальне Шуманов, которые только что легли в постель. Кристоф придвинулся к Лене и начал ласкать ее тело под светлой ночной рубашкой. Хауссер и раньше уже наблюдал его попытки, но Лена меньше жаждала секса, чем ее муж. Однако сегодня Кристофу, как видно, повезло больше. Лена поддалась его ласкам, а вскоре приподняла рубашку и допустила его до себя.

Заправляя рубашку в брюки, Хауссер наблюдал за половым актом, происходившим на экране. Движения Кристофа становились быстрей и быстрей. Лена шикнула на него, чтобы он не шумел, и он уткнулся головой в подушку. Снимая со стула висевшую на спинке ветровку, Хауссер увидел, что Кристоф кончил, а Лена встала с кровати и пошла в ванную подмываться. Вернувшись из ванной, она застала Кристофа спящим. В 23:37 она выключила свет и улеглась спать, повернувшись к мужу спиной.

В прихожей Хауссер на ходу снял с вешалки фуражку, вышел в подъезд и запер за собой дверь квартиры. Бесшумно пройдя через двор, он оказался на улице, где ждал на замке его велосипед. Сев на него, он поехал по Грейфенхагенерштрассе. Давненько не приходилось ему ездить на велосипеде. Наверное, с тех пор, как проходил воинскую службу, или еще раньше, когда был студентом. Велосипед заметно вихлял по дороге, и, вероятно, не только из-за того, что Хауссер утратил навык, но и из-за выпитого им в тот вечер абсента и пива.

Через двадцать минут он уже был на Бойенштрассе и поехал вдоль высокого ограждения из колючей проволоки. Мертвая зона между колючей проволокой и разрезавшей улицу стеной была ярко освещена прожекторами. Он знал, что пограничники, дежурившие на вышке, давно заметили его приближение и сейчас за ним наблюдали. Вокруг стояла гнетущая тишина. Подъезжая к единственному припаркованному здесь автомобилю, Хауссер даже слышал легкое поскрипывание велосипедной цепи под ногами. За темными стеклами одиноко стоявшей на улице черной «Лады» Хауссер различил очертания сидевшего за рулем водителя. Хауссер догадывался, что Мюллер давно ждет его на этом месте. Отставив в сторону велосипед, Хауссер открыл дверь машины. В первый момент он несколько растерялся, увидев за рулем не Мюллера, а Штрауса. Стараясь не показывать, что Штраус застал его врасплох, он поздоровался и сел на переднее сиденье.

Штраус не ответил на приветствие, а продолжал глядеть перед собой в пространство. Потом внезапно взорвался:

– Какого черта меня не поставили в известность? – Брызжа слюной, он накинулся на Хауссера. – Ты уже две недели ведешь наблюдение, а я узнаю о проводимых мероприятиях только сегодня!

– Поскольку под наблюдение взяты очень видные лица, необходимо было ограничить круг посвященных в это сотрудников.

– Я тебе не какой-то сотрудник, а твой непосредственный начальник! Я требую, чтобы мне о таких делах докладывали. Это не обсуждается!

– Сожалею, если неправильно оценил ситуацию. Но я решил, что лучше будет ввести тебя в курс дела позже, как было во всех предшествующих случаях, завершившихся летальным исходом.

Штраус поморщился:

– То есть предвидится очередное воспаление легких, как тогда в Хоэншёнхаузене?

Хауссер погладил усы:

– Не исключено. Мидасу определенно есть что рассказать. От него зависит – расскажет он это тамошним следователям или мне.

– Я читал отчеты о слежке. Почему мы его не берем прямо сейчас?

– Потому что там, судя по всему, кроме него, замешаны еще многие лица, которых желательно схватить на месте преступления. Партийные деятели. – Тут Хауссер доверительно кивнул Штраусу. – Возможно, даже из наших рядов. Речь идет об очень большой чистке, – сказал он с улыбкой.

– Черт! Что ты говоришь, Хауссер! – Штраус вытаращил глаза и только тут заметил его усы. – Это что – настоящие?

Хауссер кивнул и снова улыбнулся.

Штраус помотал головой и зажег сигарету:

– Ты что, совсем не следишь за тем, что происходит в мире? Не слышал всю эту муть, которая каждый день несется из-за стены? Цет-де-эф[16] вещает на регулярной основе.

– Сейчас мне не до того, надо смотреть другого рода каналы. Я что-нибудь упустил?

– Похоже, скоро все рухнет. В Польше коммунистической партии пришел конец. В Прибалтике средь бела дня демонстрации. Свыше миллиона человек, взявшись за руки, выстроили живую цепь длиной шестьсот километров.

– Пусть себе сколько угодно выстраивают цепи. Что нам до них, пока у нас стоит стена, которая отделяет нас от фашистов!

– Ты что, не видишь, что она треснула?

Хауссер поглядел на стену:

– Нет. Где треснула?

Штраус опустил стекло и выбросил окурок:

– Ну, так что показало наблюдение?

Хауссер отвел взгляд. Он не собирался отчитываться ни о результатах наблюдения, ни о своих методах.

– Мы еще на предварительной стадии.

– Ты занимаешься этим уже больше двух недель. Какие есть конкретные улики?

– В основном всякие мелочи – мелочи, из которых сложится большая картина. Для того чтобы это понять, надо быть детективом, – сказал он, избегая вдаваться в подробности.

– Скажи мне, что ты узнал, Хауссер. Немедленно.

Хауссер скрестил руки на груди:

– Детали, выпадающие из общей картины… небольшие отклонения. Как я и говорил, мелочи, которые указывают на то, что затевается что-то крупное.

– Не темни, говори яснее.

Хауссер пожал плечами:

– Несколько дней назад Мидас изменил некоторые привычки. Обычно он пил сухое мартини, а тут вдруг перешел на виски с содовой. Сегодня вечером жена уступила ему, когда он добивался от нее секса, а позавчера поскандалил с дочерью. Она хотела ехать с гимнастками в Дрезден на сборы, а он ее не пустил. В семье стали больше есть мяса и больше курить. Мидас реже принимает ванну и душ, но это может быть и случайным совпадением.

Штраус выпучил глаза:

– Ты что, за дурака меня держишь?

– Это почему же?

– Никак ты пьян?

– Разве что слегка. Как я сказал вначале, нужно быть детективом, чтобы оценить всю важность такого рода незначительных отклонений от обычного поведения.

– Не знаю, что и думать и в чем больше безумия – в том, что творится вокруг или в твоих детективных изысканиях!

Хауссер закусил губу:

– И тем не менее что-то затевается. Мидас задумал провернуть что-то по-крупному.

– Даю тебе еще неделю. Если за это время не появится ничего нового, я закрою слежку за Кристофом Шуманом и его семьей.

– Это было бы ошибкой. Прежде чем что-то произойдет, может пройти больше времени.

– Одну неделю, Хауссер.

Хауссер проводил взглядом удаляющуюся «Ладу». Луна стояла низко и, казалось, подглядывала за ним из-за стены. Поганая складывалась ситуация из-за того, что Штраус слаб и впал в панику! В прежние времена шефа бы убрали. Вычистили бы, подумал Хауссер. Надо ускорить работу, а то так и не дождешься начала великого потопа.

17

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Томас устроился на диване, в одной руке он держал телефон Евы, в другой – полрюмки «Джим Бима». Телефон был заряжен, Томас надел на него резинку, чтобы он не разваливался на две половинки. Попивая виски, он глядел на дисплей. За окном проплывали экскурсионные катера, гиды надрывались, не жалея глотки, так что, по-видимому, уровень воды в гавани нормализовался. «Беда не приходит одна», – подумал Томас.

За последние дни он несколько раз просмотрел все сообщения, и теперь ему достаточно было взглянуть на перечень, чтобы вспомнить содержание каждого. Если взять сообщения в их совокупности, из них вырисовывалась история предательства. Начиная с завуалированных ухаживаний, затем все более и более интимных свиданий и кончая откровенными любовными объяснениями. СМС-сообщения следовали одно за другим все чаще и продолжались вплоть до последней недели, предшествовавшей гибели Евы. Ее ответов он не смог найти, так как отправленные сообщения были удалены. Однако их читать и не требовалось, чтобы понять, что тут происходило, слишком ясен был смысл сообщений, которые она получала. Он отставил рюмку и взял со стола другой телефон. Он уже пробовал по номеру найти владельца телефона, искал его в «Краке»[17] и звонил в телефонное справочное бюро, стараясь узнать имя и адрес, чтобы затем нанести визит этому субъекту, но все было напрасно. Поэтому Томасу не оставалось ничего другого, как позвонить ему и излить всю накопившуюся обиду. Пообещать, что не оставит его безнаказанным, а если тот когда-нибудь встретится на его пути, то он изобьет его до полусмерти. Томас набрал номер и стал ждать, чувствуя, как в нем поднимается волна адреналина, оставляя во рту горький привкус. Ему удалось соединиться с вызванным номером, и в следующую секунду в трубке раздался голос. Говорил автоответчик какой-то телефонной компании, который сообщил, что абонент больше не обслуживается. Томас выключил телефон и отшвырнул его на диван. Надо было послушаться Виктории и не включать найденный телефон, но сейчас, после того как беда случилась, он не мог оставить все так, будто ничего не произошло. Его мозг работал на полные обороты, силясь придумать план, как обнаружить ублюдка, с которым Ева крутила роман. Должны же были остаться еще какие-то следы, кроме телефонного номера. Но он давно вынес из квартиры все вещи и во время разборки не заметил ничего подозрительного.

Он так резко поднялся с дивана, что разбудил Мёффе; пес гавкнул. Томас вспомнил о вещах Евы, которые он отнес в магазин секонд-хенда. Он так спешил тогда поскорее от них избавиться, что даже не подумал о том, чтобы проверить карманы. Может быть, их содержимое могло бы навести его на след: какое-нибудь письмо, фотография или квитанция из того места, где происходили их свидания.

Он опорожнил рюмку с «Джим Бимом» и не почувствовал вкуса. Давно уже ему не приходилось глотать спиртное как воду. Он воспринял это как добрый знак, промелькнувший среди свалившихся неприятностей, и надел на Мёффе поводок.

Когда Томас вошел в магазин секонд-хенда на Амалиеброгаде, колокольчик на двери звякнул только один раз. От множества висящих на вешалках вещей в тесном помещении стоял затхлый запах. Томас подошел к прилавку, за которым средних лет женщина в красном свитере складывала одежду. С сожалением он увидел, что сегодня работает не та продавщица, с которой он разговаривал позавчера, – с той ему было бы проще договориться. Поздоровавшись, он сразу же отметил, что черные мешки с Евиными вещами лежат на том же месте, куда он их положил.

– Позавчера я принес вам эти мешки, – сказал он, указывая на них рукой.

Женщина надела висевшие на цепочке очки и сдвинула их на кончик носа. Она смерила Томаса быстрым взглядом и только после этого посмотрела на мешки:

– Вон те?

– Правильно. Мне хотелось бы их просмотреть.

Женщина снова обернулась к Томасу и снова спустила очки на цепочку:

– Извините, но сейчас нельзя. Сперва мы должны их рассортировать и назначить цену.

– Вы меня не так поняли. Я просто хотел проверить, не осталось ли чего-нибудь в карманах. Я забыл это сделать раньше.

– Вот как? – С губ продавщицы сбежала улыбка. – Если это и правда, что вы их оставили…

– Да правда же, клянусь вам, что правда!

– …то сейчас они принадлежат Обществу народной церкви по оказанию помощи людям, попавшим в трудное положение. Так что я не могу позволить вам в них копаться.

Продавщица встала перед ним, скрестив на груди руки.

Стараясь по возможности сохранять спокойствие, Томас набрал в грудь воздуха:

– По зрелом размышлении я пришел к заключению, что моя возлюбленная, чьи вещи лежат в этих мешках, была мне неверна. И по зрелом размышлении я вынужден посмотреть, не осталось ли в карманах чего-то такого, что указывало бы на того, с кем у нее был роман. Так что по зрелом размышлении становится понятно, что тут действительно нужно пойти мне навстречу. – Он посмотрел на продавщицу умоляющим взглядом.

Продавщица заморгала:

– Ну что поделаешь! Похоже, это действительно были ваши мешки. В таком случае так и быть…

– Спасибо!

Томас зашел за прилавок и начал просматривать содержимое мешков, а продавщица внимательно наблюдала у него из-за плеча.

Через четверть часа он уже шел по улице, возвращаясь с Амалиеброгаде в Кристиансхавн. Мёффе трусил за ним на поводке. Поход в магазин секонд-хенда оказался напрасным. Просмотрев все четыре мешка, он не нашел в карманах ничего, кроме заколки для волос. Он снова взялся за Евин телефон и в сто какой-то раз просмотрел все сообщения. Там не нашлось ничего, что хоть как-то указывало на личность того, с кем у Евы был роман. Однако что-то подсказывало Томасу, что этот человек не относился к числу ее сослуживцев по адвокатской конторе. Содержание сообщений наводило на мысль, что их свидания происходили спорадически, а значит его, вероятно, следовало искать среди ее клиентов. Томас чертыхался при мысли о Еве. Если она была недовольна их отношениями, то почему ни словом на это не намекнула? Она могла бы ругаться, швырнуть в него чем-то, но ведь на самом деле ни разу не дала ему повода подумать, что между ними что-то не ладится. Так чего же ей, черт возьми, не хватало? Во всяком случае, не секса… Внезапно у него перед глазами начали вставать картины, на которых Ева была с другим, и он поспешил с Мёффе на борт «Бьянки» к скучающему на столе «Джим Биму».

Дойдя до канала, Томас увидел серый «Фиат-500» с бордовой крышей, ждавший прямо напротив того места, где была причалена «Бьянка». Он без труда догадался, кому принадлежит машина, но сейчас ему вообще ни с кем не хотелось встречаться, и тем более с ее хозяйкой. Поэтому он решил укрыться в «Морской выдре», где можно в одиночестве посидеть в темноте. Он повернул назад и чуть не столкнулся с Луизой.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Здравствуйте, – ответил пойманный врасплох Томас. – Вы шли следом за мной? – спросил он с вымученной улыбкой.

– Можно сказать, что так. Я зашла узнать, дома ли вы, – кивнула она в сторону «Бьянки». – Но, не застав вас, решила прогуляться по набережной. Прекрасная погода, правда? – Она с наслаждением сделала глубокий вдох и посмотрела на небо, где тучи уже опять начинали заволакивать солнце.

– Может, и так, – сказал Томас. – Вы ко мне по делу? – спросил он и тотчас же пожалел, что задал вопрос.

– Просто хотела пригласить вас на бокал вина.

– Вина? Спасибо, конечно, но вина я не пью. Дубильная кислота, знаете ли… мой желудок ее не принимает. – Он хлопнул себя рукой по животу, чтобы у нее уже не осталось сомнений.

Она улыбнулась:

– Ну, тогда, может быть, пива?

– Луиза! – начал он, надеясь, что не перепутал ее имя. – Что-то мне подсказывает, что вы пришли ко мне не только поговорить о погоде… да и не для того, чтобы угостить вином. Так в чем же дело? Только честно.

– Вы правы, – сказала она, засовывая руки в карманы облегающих дизайнерских джинсов. – Я последовала вашему совету и обратилась опять в полицию.

– О’кей. Ну и что там сказали?

Она снова улыбнулась, на этот раз во весь рот, как Камерон Диас, и стала необыкновенно хороша.

– Так можно мне пригласить вас на кружку пива?

18

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 16 сентября 1989 года

Хауссер наклонился, направив в унитаз темно-желтую струю. От мочи шел кислый запах, и по ней видно было, что он потреблял слишком мало жидкости. Нельзя вечно держаться только на сигаретах и спиртном. Надо будет запастись нормальной едой. Невзирая на то, что голод особенным образом влиял на мышление, благодаря чему Хауссер умел находить след там, где другие ничего не замечали. Операция «Мидас» близится к завершению. Он это чуял. Единственная проблема была в том, что неделя, которую дал ему Штраус, давно прошла, и теперь можно было ожидать, что с минуты на минуту либо Мюллер, либо кто-то из агентов отделения «Зет» явится и позво…

И тут в дверь позвонили. Хауссер спустил воду и вышел в прихожую. Из динамиков в комнате громко звучал голос дочери Шумана, распевавшей пионерскую песню про «Маленького трубача»[18]. Звонок повторился. Хауссер притворил комнатную дверь и пошел открывать.

– Доброе утро, господин Шуман!

Кристоф смерил Хауссера взглядом:

– Доброе утро! Я бы очень хотел, чтобы сегодня слив был налажен.

– Слив? Что-то не соображу, – ответил Хауссер, засовывая рубашку в брюки.

– Слив в ванне. Он забился. Я уже который раз напоминаю.

Хауссер кивнул, словно припомнил:

– Зайду попозже.

– Лучше с утра, пока жена дома. И пожалуйста, поскорее.

Не дожидаясь ответа, Кристоф направился к выходу. Застегивая молнию на брюках, Хауссер проводил его взглядом, наблюдая в окно, как тот удаляется через двор. Спустя полчаса Хауссер постучался в квартиру Шуманов. Он бы пришел и раньше, но не сразу отыскал рабочий пояс управдома, который сейчас был при нем. Лена вышла открывать в черном кимоно с красными японскими иероглифами. От нее шел сладкий запах, но выражение лица было недовольное. Оставив дверь открытой, она ушла куда-то к себе.

– Ванная слева по коридору, – бросила она на ходу.

Хауссер вошел в прихожую и закрыл за собой дверь.

– Попрошу не разводить грязь, там только что прибрались, – громко сказала она, уходя в спальню, которая находилась в другом конце коридора.

Хауссер повернулся и прошел в ванную. Конечно же, здесь было кому прибирать за хозяевами. Он даже знал, кого она эксплуатирует. Это была Клара, жившая в той половине дома, которая выходила на улицу. Он сам видел, как она приходила убирать наверху, когда хозяева были на работе, а дочка в школе. Она регулярно воровала у них спиртное, отпивала из бутылки и доливала потом водой. Видел он и то, как она кружилась в танце, надев на себя меховое манто Лены, и как курила ее сигареты. Было даже интересно наблюдать за ней. Она словно играла роль коверного, который заполняет паузы.

В ванной стоял гнилой запах от забитой раковины. Хотя Хауссер и не был управдомом, но решил, что эта проблема ему по плечу. Он отстегнул от пояса вантуз и прокачал трубу, в мутной воде закружились волосы, которыми был забит слив. Найдя на поясе отвертку, он стал выковыривать волосы из сливного отверстия. Сбившиеся в большие клубки и слипшиеся от мыла длинные черные Ленины волосы он выбросил на пол. Стоявшая в раковине вода постепенно начала уходить. Хауссер вытер грязные руки висевшим на крючке возле зеркала розовым полотенцем. Затем вышел в коридор и бросил взгляд в открытую дверь спальни:

– Мне нужен чайник горячей воды!

Лена крикнула ему из спальни, что на кухне стоит электрический чайник, которым он может воспользоваться.

Он пошел в кухню и нашел возле мойки чайник. Налив воды и ожидая, когда чайник закипит, он бегло осмотрелся. На столе лежала записка. Он подошел и прочел ее. Это оказалась такая буржуазная вещь, как памятка о том, что нужно купить в магазине. Его взгляд привлекли отмеченные в списке шесть бутылок вина с отдельной заметкой: не забыть взять что-нибудь на десерт. Хотя в ближайшее время ни у кого из членов семьи не предвиделось дня рождения, создавалось впечатление, что Шуманы отмечают какое-то радостное событие. Хауссер подумал, что вряд ли они собирались отметить наступающий праздник сорокалетия со дня основания республики. Чайник пронзительно засвистел и выпустил тонкую струйку пара. Хауссер выдернул вилку из розетки, отнес чайник в ванную и вылил кипяток в сливную трубу раковины.

– Все в порядке! – сказал он, выходя в коридор.

В открытую дверь спальни он увидел Лену, которая, стоя у шкафа в черном лифчике и кружевных трусиках, натягивала нейлоновые чулки. Он удивился, что она, не смущаясь, стала на виду у него переодеваться. Надев чулки, она начала доставать из шкафа одежду. Передвигаемые вешалки поскрипывали о перекладину в такт ритмическому покачиванию грудей. Хауссер почувствовал поднимающееся возбуждение.

Неожиданно эту картину заслонила от него вышедшая в прихожую дочь Шуманов. На ней была пионерская форма с ярко-красным галстуком на белой блузке. Он улыбнулся девочке, но она только молча посмотрела на него.

– Здравствуй, дружочек! Как тебя зовут?

Девочка не ответила и продолжала смотреть.

– Какая у тебя нарядная форма! В какой ты дружине?

Девочка требовательно вытянула руку, и Хауссер даже не сразу понял, что она хочет, чтобы он отдал ей чайник. Он протянул его девочке, и она выхватила чайник у него из рук.

– До свидания, – сказала она.

Вечером этого дня Хауссер сидел перед своими восемью мониторами, ужиная бутербродом с колбасой и запивая его прохладным пльзеньским. Незаметно для себя он привык пить и есть тогда, когда Шуманы садились обедать. В этом было что-то по-семейному уютное.

Семья собралась за кухонным столиком, накрытым голубой клеенчатой скатертью. Лена рассказывала о мелком происшествии в интербутике, в котором ей сегодня пришлось поучаствовать. Американские туристы были удивлены тем, что здесь такой богатый ассортимент и что расплачиваться можно долларами. Она слышала, как они шептались о том, что при социализме, оказывается, живется не так уж и бедно. Кристоф с усмешкой сказал:

– Посмотрел бы я на них в уличной очереди перед каким-нибудь вечно пустым магазином на Шёнхаузер-алле!

Дочка первой встала из-за стола. На экране соседнего монитора Хауссер мог видеть, как она прошла в свою комнату и села за письменный стол учить уроки. Затем Кристоф отнес в мойку свою тарелку и заперся в кабинете. В спальне раздевалась Лена, собираясь принять ванну. Хауссер с трудом заставил себя оторвать от нее взгляд. Перед его глазами словно бы в обратном порядке разыгрывалась та сцена, которую он наблюдал утром. В кабинете Кристоф подошел к книжным полкам и взял со средней какую-то книгу. Сев за стол, он раскрыл ее. Среди страниц оказался листок, Кристоф положил его перед собой. Хауссер вплотную придвинулся к монитору и, хотя в спальне стояла голая Лена, все внимание сосредоточил на Кристофе. Хауссер пожалел, что камера наблюдения не снимает наездом, чтобы можно было прочесть то, что написано на листке. Кристоф взялся за телефонную трубку, и у Хауссера тотчас же включился магнитофон. Глядя на листок, Шуман набрал номер. На другом конце сняли трубку.

– Кёстер, – раздался густой бас.

Такая фамилия не встречалась в толстых папках с материалами, собранными на Кристофа.

Кристоф приглашал Кёстера на обед, завтра в девятнадцать часов, и Кёстер принял приглашение. Они сознательно держались в рамках лаконичного делового разговора. В течение следующих пятнадцати минут Кристоф, сверяясь со списком, обзвонил еще пять человек. Все приняли приглашение. Три фамилии были Хауссеру знакомы. Один из них, как было известно Хауссеру, занимал высокий пост в министерстве иностранных дел. Его терпение было вознаграждено.

В эту ночь Хауссер сходил на Розенталерплац к телефону-автомату. Сначала он хотел позвонить Штраусу и сообщить ему хорошую новость о намеченной встрече, но передумал и позвонил Мюллеру.

– Скоро у нас будут гости, – сообщил он Мюллеру и попросил того позаботиться, чтобы ящик в Хоэншёнхаузене был наготове.

Тратить время следователей на допросы не имело смысла. Это дело он решил довести до конца сам.

19

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Давно уже Томас не бывал в кафе «Вильдерс». Вообще-то, оно ему нравилось, но, отправляясь куда-нибудь посидеть, он каким-то непостижимым образом всегда в конце концов оказывался в «Морской выдре». Они сели в дальнем углу зала под большой картиной, изображавшей полулежащую на полу в окружении пустых бутылок обнаженную женщину. Луиза заказала для себя сансерского вина, а для Томаса пива «Якобсен» и мисочку воды для Мёффе.

– Как звать вашего пса?

– Мёффе.

– Кличка ему очень подходит. – Она нервно улыбнулась.

– Так что же сказали о вашем брате в полиции?

– Нового почти ничего… – Она помолчала и пригубила вина. – Не знаю, с чего и начать.

– Попробуйте начать с начала, – предложил Томас, ободряюще улыбнувшись.

Она кивнула и набрала в грудь воздуха:

– Итак, я собралась с духом и пошла в полицейский участок. Понимаю, что для вас это отнюдь не свидетельствует о храбрости, но если ты никогда не бывал в таком учреждении и тебе предстоит говорить с ними о вещах болезненных…

– Это очень даже смелый поступок. В какой участок? Центральный? На площади Хальмторв?

Она кивнула:

– Довольно неприветливое место.

– Я там раньше работал. Действительно, не самый уютный уголок. В какой отдел вас направили?

– Направили? Я разговаривала с двоими полицейскими у стойки дежурного. Сначала с одним полицейским в форме, потом он позвал другого, своего начальника, как я думаю. Какой-то Петерсен. Ассистент криминальной полиции Трольс Петерсен. Молоденький офицер, держался очень официально.

Томас помотал головой:

– Не знаю такого. И что он вам сказал?

– Из всего сказанного ясно только одно: Могенс виновен в мошенничестве.

– Какие-нибудь улики? Доказательства, на которых они основываются?

– У них есть свидетельские показания его сослуживцев, а кроме того, одновременно с исчезновением Могенса из сейфа в кабинете шефа пропали деньги. Сорок пять тысяч наличными, как он уточнил. – Она снова пригубила бокал. – Ну скажите, кто же станет ломать себе жизнь из-за каких-то сорока пяти тысяч?

Томас пожал плечами:

– Это случается чаще, чем нам кажется. Я встречал людей, совершавших ужасающие преступления ради гораздо меньших денег.

– Но мой брат не такой. Это на него совершенно не похоже.

Томас отпил из кружки:

– Ну и что? Бывает, нам кажется, что мы знаем человека, и тут вдруг что-нибудь такое… такое, что остается только удивляться.

Она осторожно улыбнулась:

– Это вы из собственного опыта?

Он не ответил.

Ломая руки, Луиза продолжала:

– Ассистент криминальной полиции сказал, что в таких делах это только вопрос времени. Когда деньги кончаются, человек сам является с повинной. Иными словами, мне не следует ждать, что полиция поставит всех на ноги, чтобы разыскать Могенса.

– Когда вы в последний раз видели брата?

– С тех пор прошло уже больше года. Мы виделись на похоронах матери.

– Поссорились?

– Вовсе нет. Мы с ним… Я и сама не знаю, почему мы виделись так редко… – сказала она, опустив глаза.

Томас понял, что она лжет, скрывая что-то такое, чем не хотела ни с кем делиться.

– И вы не имеете никакого представления, куда он мог направиться?

Она энергично помотала головой.

– Как насчет какого-нибудь приятеля или приятельницы, у которых он мог бы погостить? Может быть, любовница?

– Я таких не знаю. Никогда не видела его в женском обществе.

– Может быть, у него есть летний домик или катер, на котором он мог бы спрятаться?

– Он не из тех, кто любит бывать на природе.

– Где он обычно бывал?

– Полагаю, что здесь. – Луиза махнула на окно, показывая на окрестности.

– То есть вы вообще плохо его знаете?

– Прекрасно знаю, – ответила она упрямо. – Достаточно хорошо, чтобы быть уверенной, что денег он не брал.

– А не было ли у него долгов?

– Нет, это…

– Он играл? Была у него игровая зависимость?

– Нет, не думаю. Это…

– Он не пил?

– Нет.

– А как насчет наркотиков? Кокаин?

– Ну что вы! – Она посмотрела на него с испуганным выражением.

– Не знаете ли вы, мог кто-то его шантажировать? Вымогать деньги?

Луиза изумленно взглянула на него:

– Ничего такого я от него не слышала, это…

– Вы просто не знаете, Луиза. Вы ведь ничего не знаете наверняка?

Она смотрела на него так, точно он ударил ее по рукам.

Томас пожалел о том, что говорил с ней в таком жестком тоне. Пожалел, что вошел в роль полицейского и устроил ей, прости господи, форменный допрос. Должно быть, в нем взыграла старая привычка. Он виновато развел руками.

– Хотите еще вина? – спросил он, указывая на ее бокал, который был почти пуст.

Она тихонько покачала головой:

– Нет, спасибо, – и сказала тихим голосом: – Я знаю, что Могенс скромный и добропорядочный человек. Он всегда добросовестно выполнял свою работу и был очень замкнутым. Он любил читать исторические книги и всякое в этом роде. Еще он любил музыку, Вагнера. Вот что я о нем знаю. – На глазах у нее выступили слезы. – Я боюсь, что с ним случилось самое худшее, раз он пропал так давно.

Томас взял со стола бокал с пивом и разом осушил его. Он всегда побаивался женских слез, главным образом оттого, что не мог перед ними устоять. И хотя слезы еще не хлынули из глаз Луизы, он неожиданно для себя сказал:

– Ну, я могу заглянуть в участок и поговорить там с кем-нибудь из старых знакомых.

Она вскинула на него повлажневшие глаза:

– Вы серьезно?

– Не уверен, что из этого выйдет что-то толковое.

– Огромное спасибо! Я вам так благодарна!

Он пожал плечами:

– Оставьте номер телефона, чтобы я мог с вами связаться.

Спустя полчаса он уже стоял на палубе «Бьянки» и, облокотившись на поручни, изучал визитную карточку, которую ему дала Луиза: «Луиза Слотсхольм Нильсен. Архитектор. Преподаватель Архитектурного училища». Ниже, под адресом училища, которое находилось в Хольмене[19], значился номер ее мобильного телефона. Служебный телефон. По иронии судьбы или по Божьему промыслу он схлопотал удар в причинное место. И поделом! Ведь, в сущности, он взялся ей помогать не за красивые голубые глазки (кстати, зеленые), а потому, что для похода на старую работу у него были и свои личные причины. Однако, прежде чем туда направиться, ему нужно было сперва кое в чем до конца разобраться.

20

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 17 сентября 1989 года

В 18:45 Лена открыла дверь и вышла вместе с дочкой во двор. В дальнем конце двора подметал мостовую Хауссер. Лена несла небольшую кастрюльку, держа ее на вытянутой руке, словно остерегаясь, как бы нечаянно не запачкать свой светлый костюм. На ходу она поторапливала дочь, которая нарочно старалась плестись помедленнее.

– Почему это я должна уходить к Кларе из-за ваших гостей?

– Потому что детям иногда не место во взрослой компании.

– Но я же не маленькая!

– Вот и не веди себя как маленькая! У Клары тебе будет хорошо, и я приготовила для вас вкусное угощение. Так что иди скорей.

Хауссер видел, как они зашли в подъезд, в котором жила Клара. Он занял наблюдательный пост во дворе, чтобы своими глазами увидеть гостей, которые придут к Кристофу. Еще утром он встретился на Кольвицплац с Мюллером, и тот передал ему информацию на ту шестерку, которая должна была собраться у Шуманов. Все шестеро принадлежали к элите общества. Кроме троих, которые уже были ему известны по прежним расследованиям, новыми лицами являлись: Эрнст Кёстер – начальник одного из отделений министерства финансов; Вильям Браун, возглавлявший управление по делам строительства, и полковник Ганс Шрёдер из отдела «О» службы безопасности. Этот отдел занимался преимущественно изготовлением фальшивых документов для агентов службы безопасности, которые направлялись на Запад для нелегальной работы в качестве кротов. Хауссер не имел ни малейшего представления о том, что эти люди задумали, и только понимал, что это должно быть очень важное и очень срочное дело.

Скоро из подворотни вновь донесся звонкий стук каблучков, и мимо Хауссера, не замечая его, через двор поспешно пробежала возвращающаяся домой Лена.

В течение следующего получаса с небольшим запозданием стали собираться гости Кристофа. Никто из них не обратил внимания на Хауссера, который продолжал делать вид, что в сгущающихся сумерках подметает двор. Когда прошел последний гость, Хауссер убрал метлу в чулан возле мусорной площадки и вернулся в управдомовскую квартиру.

В квартире Мидаса гости уже расположились в гостиной и пили вино. Хауссер налил себе стакан абсента и, сидя за мониторами, составил им компанию. Подавала Лена, и гости без стеснения говорили о напряженной ситуации в стране, создававшей трудности для их консорциума. Затем они перешли к обсуждению возможностей заработать деньги, которые открылись в соседних странах, где уже начинался процесс демократизации. Браун поделился с другими мнением, что это в конце концов может привести к приватизации целых отраслей в области строительства и энергетики. Оказавшись в нужное время в нужном месте, можно заработать огромные суммы. После обеда мужчины закурили сигары и, попивая коньяк, продолжали подробно обсуждать напряженную ситуацию в стране. Хотя в Лейпциге и набирает силу оппозиция, пока еще нельзя с уверенностью сказать, окрепнет ли она настолько, чтобы вызвать смену режима, как это произошло в других странах. Тем более ввиду того, что коммунистическое правление Китая только что наглядно продемонстрировало всему миру, как нужно расправляться с несогласными: вон, мол, как они прошлись танками по площади Небесного Спокойствия! Все присутствующие согласились, что с Хонеккера станется провести такую же операцию. Если поток покидающих страну заставил режим выстроить в 1953 году стену, то трудно даже представить себе, к каким действиям прибегнет партия в случае, если оппозиция наберет слишком большую силу. Возможно, это уже вопрос нескольких недель, если не дней, когда начнется мощная реакция на происходящее.

В ходе этой беседы собравшиеся подошли к истинной причине своей встречи. Слово взял Кёстер.

– Чтобы наш консорциум и впредь продолжал работать так же успешно, – сказал он, – и ради собственной безопасности, нужно бежать.

При этом слове Хауссер чуть было не выронил бокал. Он тотчас же надел наушники, чтобы лучше слышать все, что будет сказано дальше.

Вся семерка согласилась с высказанным Кёстером мнением и приступила к обсуждению деталей такого плана. Осуществить побег предполагалось в Берлине.

– Надеюсь, не через тоннель: в него я точно не пролезу, – сказал Браун, похлопав по своему животу. – Кстати, я слышал, что последняя попытка окончилась для беглецов не очень удачно. Ходят слухи, что тоннель рухнул и заживо похоронил всех, кто там был.

– Мы не собираемся воспользоваться ни тоннелем, ни воздушным шаром, – весело успокоил его Кёстер. – Мы проследуем прямо через пограничный контрольный пункт.

– И как же это можно сделать без визы? – поинтересовался Кристоф.

Кёстер выдержал театральную паузу. Осушив рюмку с коньяком, он посмотрел на присутствующих с торжествующей улыбкой:

– При посредстве французского посольства. Стоить будет дорого, но мы уже предприняли необходимые действия.

– Хотелось бы услышать это более подробно, – сказал Кристоф.

– Очень хотелось бы! – пробормотал Хауссер, не спускавший глаз с монитора.

– Культурный атташе Франции, с которым я знаком очень хорошо… – тут Кёстер потер палец о палец таким жестом, как будто отсчитывал деньги, – обещал предоставить нам три машины с дипломатическими номерами.

– Я могу обеспечить необходимые нам для выезда документы, включая фальшивые дипломатические паспорта, менее чем за неделю, – сообщил Шрёдер.

– Ты сказал, это дорого? Сколько же? – спросил Браун.

– Вопрос, скорее, в том, какую цену придется заплатить, если мы сейчас не слиняем, – сказал Кристоф, откидываясь в кресле. – Я голосую за.

Все сидевшие вокруг стола согласно закивали.

Через полчаса Хауссер услышал, как гости спускаются по лестнице. Отодвинув уголок темной занавески, наглухо закрывавшей выходившее на двор окно гостиной, он наблюдал, как шестеро гостей появились из подъезда и прошли через двор к выходу. «Вредители, – подумал о них Хауссер, – насекомые-вредители, которых нужно уничтожить. Люди, которые обогащаются за чужой счет, от которых нет никакой пользы».

Вечер прошел лучше, чем он ожидал. Раскрытие такого преступления, как бегство из республики, было даже лучше, чем раскрытие коррупционного дела или мошенничества, которые затем проходят через бюрократическую правовую систему и в результате могут кончиться оправдательным приговором. А вот с бегством из страны тут уже полная определенность. А при наличии помощи с Запада – это вообще оказывалось делом международного уровня. Делом о раскрытии шпионского заговора. Осушив бокал с абсентом, он прикрыл глаза. Голова гудела, он чувствовал, что пьян в стельку. Может быть, раскрытие этого дела будет иметь национальное значение и спасет страну, размечтался Хауссер. Мысленно он услышал пионерский хор, исполняющий «Маленького трубача», а перед его внутренним взором развернулась картина парада на Карл-Маркс-алле, проводимого в его честь. Вот он стоит на балконе рядом со Штраусом, нет, рядом с Хонеккером, и Хонеккер похлопывает его по плечу, обнимает и целует на виду у ликующего народа. Это был миг триумфа!

Опьяненный абсентом и охмелевший от счастья, Хауссер свалился со стула и остался лежать на полу перед мерцающими мониторами.

21

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Томас проснулся от смеха, доносившегося с принадлежавшего Эдуардо кеча. О новой победе Эдуардо Томас услышал вчера вечером, вернувшись на яхту. Томасу были известны обычные методы Эдуардо. Сначала тот ставил музыку, под которую пили вино, а затем после парочки косяков слышно было, как они там на кече забавляются. Утром девушка получала чашку кофе и ласковый пинок под зад. Томас давно потерял счет победам Эдуардо.

Томас встал с постели на носу яхты и пошел в крошечный туалет. В иллюминатор он увидел, как Эдуардо, в одних шортах, машет рукой, провожая блондинку, которая снимала замок с оставленного на набережной велосипеда. Послав девушке воздушный поцелуй, Эдуардо скрылся в каюте. Томас спустил воду в туалете и собрался было вернуться в постель, как вдруг его взгляд упал на Мёффе, который смотрел на него с обиженным выражением. Томас понял, что если сейчас не выведет пса прогуляться, тот сам найдет место, где справить свои дела прямо на борту.

– Сейчас, погоди, вот только надену брюки, если ты не возражаешь.

Томас не спеша шел с Мёффе по Овергаден-овен-Вандет. Солнце высоко стояло в небе, и, несмотря на пронизывающий ветер, на набережной, попивая кофе, сидели люди, радующиеся наступлению весны. На углу улицы Миккеля Вибе, у дверей антикварной лавки, он увидел Викторию. Открыв заднюю дверь престарелого вишневого «вольво-универсала», она выгружала из багажника ящик. Направившись к ней, Томас предложил:

– Тебе помочь?

– Да, спасибо, поднеси, если можешь. Это последний.

Томас подошел, взял картонный ящик с книгами и отнес его внутрь. Они составили все ящики на прилавок.

– Съездила на блошиный рынок?

– На распродажу. Жестокая это штука! Но, как говорится, что одному смерть, то другому поэтическая библиотека.

Вынув из ящика «Воспоминания о будущем» Струнге[20], она стерла с книжки пыль.

– Некоторые вещи все-таки жаль продавать, – сказала она, откладывая его отдельно на стол, который стоял у нее за спиной. – Ты, кажется, унес мой зарядник, я не собиралась тебе его отдавать.

– Я взял его только на время и скоро верну.

Виктория принялась выгружать из ящика книги.

– Так и быть, но смотри не забудь мой адрес и коричных булочек принеси за пользование! – Томас полез в карман и достал оттуда пакет с булочками от «Лагкагехусет». Он бросил пакет перед Викторией на прилавок, и она тотчас же просияла: – Пожалуйста, можешь оставить себе зарядник. Хочешь, заварю кофе?

– Нет, спасибо.

– Не ожидала, что ты придешь. Скоро ты будешь у меня завсегдатаем, изменив «Выдре».

– Может быть, – сказал он, заглядывая в ящик с книгами.

– Если собираешься заняться чтением, то могу рекомендовать Витгенштейна и Канта, – сказала она, похлопав по стопке книг, выложенных на прилавок. – Но в детском отделе у меня есть и «Фантом», и «Счастливчик Люк»[21], – добавила Виктория, бросив взгляд в самый нижний угол.

– Пожалуй, я пас. Вообще-то, я пришел по поводу того мобильника, ну ты знаешь, того…

– …того, в который ты решил залезть. Ну так и что? Он действительно принадлежал Еве?

– Да. Это точно, – сказал Томас, засовывая руки в карманы.

Виктория перестала вынимать книги и бросила на него пристальный взгляд:

– Почему ты просто не отнес этот телефон туда, где она работала?

Он кивнул, отводя взгляд:

– В конце концов я, наверное, так и сделаю.

– Может, все-таки хочешь кофе?

Он покачал головой, разглядывая названия книг, которые она перебирала. Он вытащил из стопки две книжки. Одна была про йогу для продвинутых, вторая называлась «Когнитивные упражнения».

– Ева обожала такие книжки. Дома у нас их стояло без счету. Она ведь и у тебя часто покупала?

Виктория кивнула.

– Разговаривала она об этом с тобой?

– О чем?

Он пожал плечами:

– Ну там о развитии, о личном. И вообще о всяком таком.

– Раз уж ты спрашиваешь – мы много о чем разговаривали.

– Значит, она с тобой откровенничала?

– Нет, этого нельзя сказать.

– Никак нельзя?

Виктория широко открыла глаза:

– С каких пор ты опять в полиции?

– В каком смысле?

– С чего это ты меня допрашиваешь?

Он замахал руками:

– Перестань, пожалуйста! Я же только спросил.

– Нет, не только. Сперва ты приходишь ко мне с телефоном, теперь все эти вопросы! Что с тобой происходит, Ворон?

Тяжело вздохнув, он рассказал Виктории про СМС-сообщения. И про то, как он безуспешно пытался отыскать через телефонную справку, кто за ними стоит, и про свой напрасный поход в магазин секонд-хенда.

Виктория поставила на пол опустевший ящик:

– Предупреждала же я тебя: не суйся в чужие дела! Из этого никогда не получается ничего хорошего.

– Ты так говоришь, будто это я виноват. Ничего бы такого и не было, если бы Ева не связалась с каким-то негодяем.

Поправив стрелку на клетчатых брюках, Виктория уселась на край прилавка. Из кармана пиджака она достала пачку «Петерё».

– Черт побери, Ворон! Ева любила тебя, уж в этом ты никак не можешь сомневаться.

Он изумленно воззрился на нее:

– Да как же я могу не сомневаться?

– Только из-за каких-то сообщений в ее мобильнике?

– Еще бы! Ведь совершенно ясно, что у нее кто-то был.

Он почувствовал, что готов сорваться.

– Не можешь ты этого знать наверняка. Раз ты не видел ее ответов на его эсэмэски, ты не можешь знать, к чему это привело. Несмотря ни на что, Ева тебя искренне любила. А вот то, что ты сейчас делаешь, – это… – Виктория закурила самокрутку и выпустила струю дыма. – Это недостойно!

– Возможно, – сказал Томас, подвигая к себе конторское кресло. Тяжело опустившись в него, он взъерошил пальцами волосы. – Этот дурак имеет отношение к ее смерти.

Виктория с улыбкой покачала головой:

– Что-то подсказывает мне, что ты и сам в это не веришь.

– Все возможно! Я даже собирался обратиться с этим к детективам в центральном участке, а телефон отдать в качестве вещественного доказательства.

– Так ты установил номер и узнал, кому он принадлежит?

– Именно. Теперь этот мерзавец не скроется и получит за все так, что мало ему не покажется.

Виктория стиснула губы и с таким остервенением загасила сигарету, что от нее полетели искры.

– Здорово, Ворон! С размахом действуешь! Значит, ты хочешь из-за какого-то паршивого мачо запятнать доброе имя Евы?

– О чем ты говоришь!

– Поверь мне! Я знаю, как сплетня может все разрушить.

Хотя Томас почти ничего не знал о прошлом Виктории, он видел по ее лицу, что она исходила из собственного горького опыта. Для него она всегда была хорошим другом, но ему было известно, что обзывают ее по-всякому: и лесбиянкой, и психопаткой. Первое – из-за ее мужского костюма, второе – из-за прямолинейности и резкости в обращении.

– Виктория, поверь мне, я вовсе не к этому стремлюсь.

– Так к чему же? Неужели ты не видишь, что разрушаешь свою жизнь? Ева была самым удивительным человеком из всех, кого я встречала, и ты должен быть благодарен ей за то, что она выбрала тебя. Почему ты не можешь просто, думая о ней, вспоминать ее такой, какой она была?

Томас резко вскочил с конторского кресла, и оно со стуком откатилось к стене.

– Потому что не знал ее по-настоящему. Два года я горевал, что потерял человека, которого без памяти любил, которому целиком и полностью доверял. И что же оказалось? Оказалось, что она мне изменяла, что ей было плевать на меня!

– Пора, Ворон, оставить прошлое в покое. Тебе нужно научиться жить настоящим.

– Я бы и сам этого больше всего хотел. Но теперь все начинается по новому кругу.

Он застегнул молнию куртки. Виктория смотрела на него печальными глазами. Она тряхнула головой, и ее седые волосы сверкнули в солнечном свете, который падал в окно.

– Ты выбрал неправильный путь, Ворон.

Он пожал плечами:

– Это я узнаю тогда, когда поймаю его и разделаюсь. Он будет у меня лежать в нокдауне.

22

Берлин, Панков, 22 сентября 1989 года

На парковке перед устремленными к ночному небу высотками Хауссер в компании Мюллера, Штрауса и двух молодых женщин вывалился из черной «Лады» Штрауса. Вырвавшаяся из открытой машины, включенная на полную мощность поп-музыка, отдаваясь от стен, оглашала окрестность. Всю дорогу от центра до бетонных коробок Штраус вел машину, одновременно лапая пухленькую девицу по имени Хельга. Здесь, в одной из бетонных коробок, была квартира, которую он для нее выбил. Когда захлопывали двери, Хельга выронила бутылку водки, которую держала в руке, бутылка упала и со звоном разбилась.

– Ну и растяпа же ты, дорогуша, – сказал Штраус.

Раскрасневшаяся от выпитого Хельга ответила:

– У нас найдется что выпить, папик!

Тесной гурьбой, держась друг за друга, они с пьяными выкриками потянулись к высотному дому, перед которым остановилась машина.

Кое-как добравшись до подъезда, Хауссер остановился у крыльца, и в кустах его вырвало. Виновата была не столько выпивка, сколько жирная еда в ресторане. Его желудок вообще плохо принимал твердую пищу.

– Что, Хауссер, кишка тонка выпить как следует? – С этими словами Штраус своей ручищей так хлопнул его под зад, что Хауссер чуть было не бухнулся головой в кусты.

Восстановив равновесие, Хауссер отер губы:

– Кажется, мне лучше отправиться домой.

– Домой? Какой у тебя дом? Слава богу, ты не женат и ни перед кем не обязан отчитываться. Наслаждайся свободой. В твою честь ведь праздник!

– Я имел в виду, к себе, на рабочее место.

– Успеешь еще наиграться в управдома! Кристоф Шуман сейчас у Брауна, а за ним ведется наблюдение. Никуда они от нас не денутся.

Штраус взял Хауссера под локоть, и вместе они дошли до лифта.

Хельга жила на девятнадцатом этаже.

– Этаж точно под стать моему возрасту, – пошутила она в лифте, хотя на самом деле обеим подружкам было уже под тридцать.

Они вошли в пропахшую кислой капустой и сигаретным дымом квартиру, и девушки сразу кинулись доставать стаканы и зажигать свечи. Хауссер тяжело плюхнулся на низенький диван – единственный предмет обстановки в комнате, если не считать нескольких ящиков из-под молочных бутылок с наброшенными на них подушками. Когда Штраусу налили выпить, он составил Хауссеру компанию. Хельга поставила пластинку группы «Слейд» с песней «Run, Runaway». Девушки захотели танцевать, но в качестве партнера к ним присоединился только Мюллер.

Хауссер чокнулся со Штраусом и пригубил стакан; водка была дешевая.

– А как обстоит с наблюдением за остальными? – спросил Хауссер.

– Я над этим работаю, но из-за новых политических течений, которые возникают как грибы после дождя, служба и без того перегружена. Мы ограничены в ресурсах. – Он придвинулся к Хауссеру. – Вообще целесообразнее всего было бы прямо сейчас прихлопнуть группу Шумана.

– Как это – прихлопнуть?

– Да арестовать всю шайку. Достаточно уже того, что они строят планы побега. За это их можно поувольнять с ответственных должностей, которые они занимают, и отправить всех на несколько лет за решетку.

– Если бы речь шла только об увольнении, я бы давно это пресек. Но тут, черт побери, речь о бегстве из республики. С участием высокопоставленных представителей Запада. На этом деле мы можем крупно выиграть.

– Или так же крупно проиграть, если оно сорвется.

– Не сорвется.

Штраус пожал плечами, но видно было, что Хауссер его не убедил.

– Полковник из отдела «О» может уйти с ними и наделать нам проблем. Если руководство прослышит, что мы не сразу вмешались, чтобы устранить связанную с ним угрозу, это может повлечь за собой роковые последствия. В политическом плане.

– К черту политику! Служба безопасности вправе самостоятельно принимать решения.

Успокаивающим жестом Штраус положил ладонь ему на плечо и сказал, понизив голос:

– Я согласен с тобой. Не забывай: мы солдаты, а солдат беспрекословно выполняет приказы.

Хауссер сделал глоток из стакана:

– Я поймаю Мидаса на месте преступления.

– Смотри, Хауссер, не впутывай в это личные отношения.

– Не настолько же я глуп! Он точно такой же изменник, как другие, которых я ловил. Он всего лишь крыса, на которую расставлен капкан.

Штраус опорожнил стакан и с усмешкой покачал головой:

– Подумать только – они собрались бежать за границу на машине с дипломатическими номерами! Ничего не скажешь – лихие мужики!

– Скоро конец их лихачествам.

Запыхавшаяся Хельга поставила новую пластинку.

Раздались звуки расстроенного органа «Прокол Харум» «A whiter Shade of Pale». Едва зазвучали первые аккорды, Штраус поднялся с дивана. Он подошел к кокетливо заигрывающей Хельге, и они начали танцевать в обнимку. Мюллер, пристроившийся к ее подруге, уже запускал ей руку под юбку и целовался взасос. Третья девушка, почувствовав себя лишней, уселась верхом на колени к Хауссеру. Он удивленно посмотрел на эту рыженькую девицу с щербинкой между зубами.

– Ты похож на усатого тролля, – сказала она, поглаживая его усы. – Но очень симпатичного.

Хауссер раздраженно отшатнулся.

– Нет настроения, – сказал он и попытался спихнуть ее с колен.

Но девушка крепко сжала его ногами и не слезла.

– Что, тролль не в духе? – спросила она, складывая губки бантиком.

Хауссер холодно посмотрел на нее:

– Никогда не связывался со шлюхами и с тебя не собираюсь начинать.

Девушка сползла с его колен на диван:

– Я тебе не шлюха! – Скрестив руки на груди, она позвала, стараясь перекричать музыку: – Штраус! Скажи своему дружку, что я не шлюха.

Штраус, который танцевал, зарывшись лицом в волосы Хельги, отвел от глаз прядь ее волос.

– Чего? Ну конечно же нет! Вы самые талантливые танцовщицы, каких я когда-либо встречал. Лучшая труппа республики! Мы придем на вашу премьеру. Как только я найду площадку, где вы будете выступать.

Он снова обернулся к Хельге. Схватив ее за разгоряченные щеки, он начал жадно ее целовать.

Хауссер покосился на девушку рядом с собой и протянул ей пустой стакан. Она нащупала на полу бутылку с водкой и налила до краев сначала ему, потом себе.

– Извини, – сказал Хауссер. – Ты тут ни при чем – такой уж я невоспитанный урод.

Девушка пожала плечами, и они чокнулись.

– Все мы играем роль, каждый свою.

– И что же вы ставите?

– «Саломею». Ну знаешь, где Иоанн Креститель…

– …оказывается с отрубленной головой. Можешь не рассказывать, я знаю конец. – Хауссер перевел взгляд на Штрауса, танцующего с Хельгой.

– Скажи, а это вообще дозволено – ставить такие вещи? – спросил он, смеясь.

– Тут главное, на кого будет похож Иоанн Креститель. Я предложил, чтобы у головы на блюде было лицо Гельмута Коля.

Тут все захохотали.

Хауссер обернулся к девушке:

– Как тебя зовут?

– Называй меня как хочешь, – сказала она и снова села к нему на колени.

Хауссер погладил ее по бедрам и посмотрел на полные груди, видневшиеся из-под нейлоновой рубашки.

– Ты похожа на женщину, которую зовут Лена, – сказал он, сознавая, что это не так.

Но когда она стала его целовать и он закрыл глаза, то подумал, что это была правда. И еще он подумал, что победа близка. Народ победит.

23

Кристиансхавн, апрель 2014 года

После встречи с Викторией прошло несколько дней, и Томас сидел с Миккелем в кафе «Карлтон» на площади Хальмторв. Кафе находилось рядом с полицейским участком; безобразная бетонная коробка здания полиции угрюмо глядела на площадь за окном кафе. Молодой официант принес напитки: кофе латте для Миккеля и «фирменное от Карла» для Томаса.

– Твой звонок был для меня сюрпризом, – сказал Миккель с протяжным ютландским акцентом. Он сидел, засунув руки в карманы пуховика. – Давненько мы не встречались.

Хотя Миккель и старался этого не показывать, Томас почувствовал в его словах легкую обиду за то, что он его совсем забыл.

– Извини, что я не сразу откликнулся на твой звонок. Столько всего свалилось!

– Никак у тебя новая работа?

Томас покачал головой:

– Зато я наконец продал квартиру и должен был забрать из нее все вещи…

– Нам тебя очень не хватает, Ворон, – сказал Миккель, кивая в сторону здания полиции. – Ребята просили передать тебе привет.

– Неужто и Браск?

Миккель отпил из чашки.

– Инспектор Браск, судя по всему, рад-радешенек, что избавился от тебя. Заглянул бы как-нибудь! Неужели совсем не скучаешь?

– Ну да, – невнятно промычал Томас, не отрываясь от бокала с пивом.

Миккель посмотрел в окно на Хальмторв:

– Только подумать, сколько мы с тобой там поработали, «сгребая снежок».

«Сгребать снежок» было выражение, которым в специальном отделе называли уличную работу по отлову действовавших в этом квартале пушеров. Эта бесполезная и нудная работа не давала никакого результата и проводилась только для видимости, как правило, после того, как какой-нибудь политик местного масштаба выступит в средствах массовой информации по поводу растущей наркопреступности.

Миккель задумчиво почесал в затылке:

– Помнишь, как, только завидев нас, давали деру пушеры? Некоторые из них так бегали, что впору выступать на Олимпиаде!

– Помню, – сказал Томас.

Он помнил это так же, как и многое другое, что им приходилось делать в качестве напарников. Все эпизоды со стрельбой. Все задержания рокеров. Все погони, при которых они превращали центральные улицы города в трассу «Формулы-1». Он помнил все их совместные приключения. Но он не испытывал никакого желания устраивать вечер воспоминаний, и это было одной из причин, почему он решил назначить встречу в кафе, а не в отделе у Миккеля.

– Так удалось тебе что-нибудь найти о Могенсе Слотсхольме?

Миккель кивнул:

– Хотя потребовалось потратить немало времени и усилий, чтобы разыскать отчет. Его дело не из числа громких. Почему именно оно тебя заинтересовало?

– Не меня. Его сестра тревожится, что с ним случилось. Вот я и обещал ей разузнать, появилось ли что-то новое.

– Она хорошенькая.

– Кто – она?

– Ну, сестра, конечно.

– Она симпатичная, но это не имеет к делу никакого отношения.

Томас принялся за пиво. Хотел опорожнить бокал, но сдержался.

– Что ты можешь рассказать?

– Там все ясно как день. Классический тип преступления с беглым бухгалтером, который стащил деньги из кассы.

– И вы уверены, что это был он?

– Тут нет ни малейших сомнений. Мужик всю жизнь просидел в этой затхлой конторе, в один прекрасный день ему это надоело, и он удрал, забрав выручку.

– Как он это проделал?

– Совершенно в стиле банды Ольсена. – Тут Миккель усмехнулся. – Выбрал удачный момент, когда все ушли на завтрак, и забрался в кабинет шефа. Тот в это время проводил совещание в соседнем помещении.

– Ты же только что говорил, что все ушли на завтрак.

– По-видимому, все, кроме шефа и секретарши, – безразлично пожал плечами Миккель. – И вот, пока они совещались, бухгалтер в соседней комнате опустошал сейф. – Миккель рассмеялся.

– Так у него был ключ от сейфа?

– Никакого ключа. Он знал код. – Миккель потыкал пальцем в воздухе, как бы набирая номер. – Скрылся с сорока пятью тысячами наличных. Один из сослуживцев видел, как он покидал здание. С тех пор он исчез.

– Что показал обыск в его квартире?

– Ни-че-го. Ближайшие родственники и соседи тоже не могли сообщить ничего полезного. Мужик словно провалился сквозь землю. Его банковский счет остался нетронутым. Со времени исчезновения по его карте «Виза» и «Данкарте» не проходило ни одного платежа.

– Тогда для чего ему было затевать всю историю ради таких пустяков?

Миккель пожал плечами:

– Откуда мне знать? Может быть, он думал, что в сейфе будет больше денег. С поставщиками они часто расплачивались наличными. Насколько мне удалось узнать, это была старая строительная фирма, которая работала по подряду, нанимая гастарбайтеров с Востока, так что у них был длинный платежный список.

– Серые зарплаты?

Миккель пожал плечами:

– Спроси налоговую!

– Значит, дело отложено?

– Да, пока не объявится Могенс. А что о нем говорит сестра?

– Они мало общались. Говорит, что он был замкнутым человеком, любил Вагнера.

– Так, может, он махнул в Байрейт слушать «Кольцо Нибелунгов»? – пошутил Миккель.

– Там сезон начинается только в ноябре.

– Да, столько прождать в очереди за билетом – многовато, пожалуй, даже для заядлого любителя.

– Да, даже для заядлого. Ладно, спасибо за помощь!

– Не за что! – отмахнулся Миккель. – Знаешь, сестре этого лучше не говорить, но он так долго пропадает, что если когда-нибудь и обнаружится, то вряд ли живым.

– Да я и сам так подумал, – кивнул Томас.

Миккель допил свой кофе:

– Ну, мне пора возвращаться на рабочее место.

– Только еще одно…

– Да? – вопросительно произнес Миккель. По его взгляду было видно, что он с опаской ждет продолжения.

– Дело Евы.

– Я ждал, что ты об этом заговоришь, – осторожно улыбнулся Миккель. – По нему нет ничего нового. Сам знаешь, как оно бывает, если не всплывает никаких улик, которые могли бы навести на след: украденные вещи, например, или в тюрьме кто-то из заключенных нечаянно проговорится…

– Да знаю я.

Томас вынул и положил на стол мобильный телефон Евы:

– Вот. Нашел, когда освобождал квартиру.

– Чей это?

– Евин рабочий телефон.

Томас опустил голову. Он не ожидал, что ему будет так тяжело рассказывать об обнаруженных в телефоне эсэмэсках и о том, что Ева ему, по-видимому, изменяла. Пока он детально излагал Миккелю всю историю, испытывал чувство ужасного унижения. Когда Томас закончил рассказ, Миккель, глядя на телефон, крутанул его, и тот завертелся на столе как волчок.

– Я… Меня искренне огорчило то, что я услышал. Такого ты не заслужил.

– А кто вообще такого заслуживает! – Томас скривился. Только еще не хватало, чтобы Миккель его жалел! – Но я очень хотел бы, чтобы это осталось между нами.

– Разумеется. Я буду держать язык за зубами и…

– И даже если это войдет в материалы следствия.

– Что войдет? – с удивлением посмотрел на него Миккель. – Неужели ты собираешься предоставить его следователям?

– Я хочу просить тебя, чтобы ты выяснил, кому принадлежит тот номер, с которого отправлены эти эсэмэски.

Миккель тяжко вздохнул, стараясь подобрать нужные слова:

– Я очень хорошо понимаю, какой это был удар. Я бы и сам на твоем месте чувствовал то же самое, но… Мы же с тобой оба понимаем, что к убийству Евы это не имеет никакого отношения. Весь характер ограбления и непредумышленность самого убийства, ведь смерть наступила от удара по затылку…

– Мог бы и не повторять того, что я и так знаю, ведь я сам нашел ее.

– Прости, я не хотел бередить твою рану! Но тебе же прекрасно известно, что убийцу нужно искать в бандитской среде восточных шаек, которые тогда здесь орудовали, а сейчас давно уже скрылись за границей.

– Ну и что, все равно…

– Я хочу тебе объяснить только одно: не стоит направлять следствие по неверному пути ради того, чтобы выяснить, кто там у нее был. Ни к чему хорошему это не приведет.

– Какое следствие? Тут давно ничего не делается… Так что от этого ничего не изменится.

– Подумай хорошенько, Ворон! Разве ты правда хочешь, чтобы об этом стало известно?

– Не хочу. Поэтому и пришел к тебе, старому напарнику.

– Опять, как всегда, когда тебе нужна помощь?

Томас взглянул на Миккеля:

– Один-единственный звонок в телефонную компанию, и мы узнаем, кто это был. Если бы ты попросил, я бы для тебя это сделал. Верно? Ты же знаешь.

Миккель понизил голос:

– Какого черта, Ворон! Я же могу из-за этого вылететь со службы. Я не готов, как ты, поселиться на разбитом корыте на Копенгагенском канале. Можешь ты это понять?

Томас улыбнулся:

– «Бьянка» – не разбитое корыто, и живу я не на Копенгагенском, а на Кристиансхавнском канале.

– Ну извини, пожалуйста, – невольно улыбнулся Миккель. – Но ты хоть понимаешь, что Браск самолично вышибет меня пинком под зад, если это обнаружится?

– Если так, то это будет первый случай в его практике, когда он что-то обнаружит.

– Я ведь серьезно! И вообще, я не понимаю, зачем тебе понадобилось это узнавать. Не лучше ли было выкинуть этот телефон подальше и перестать жить прошлым?

– Потому что не от меня зависит забыть прошлое и потому что я хочу так набить рожу этой обезьяне, чтобы его родная мама не узнала.

Миккель встал и взял со стола телефон.

– Все тот же прежний кроткий и обходительный Ворон! – заметил он иронически.

Томас только пожал плечами.

24

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 1 октября 1989 года

Хауссер проснулся в спальне управдома. Первым, на чем остановился его взгляд, было бурое пятно протечки на потолке. Он хотел было потянуться, но ноги сразу уперлись в решетку слишком короткой для него кровати. Сегодня было воскресенье, шел уже одиннадцатый час. Голова у него трещала, а спину ломило от неудобного положения, в котором он проспал всю ночь, после того как рухнул в кровать. Из подъезда доносились тяжелые шаркающие шаги, направлявшиеся к лестнице, где-то наверху они смолкли, затем хлопнула дверь на последнем этаже. Хауссеру пришлось встать, чтобы узнать, кто это с утра пораньше заявился к Шуману. Найдя в пепельнице недокуренную сигарету, он, на ходу щелкнув зажигалкой, перешел в гостиную.

Голова с похмелья сильно болела, и ему трудно было сосредоточиться на мерцающих мониторах. Сев в кресло, Хауссер стал смотреть прямую трансляцию из квартиры Шумана. В гости заглянул Браун, что само по себе заслуживало внимания. Насколько было известно Хауссеру, между Кристофом и Брауном ни по домашнему, ни по служебному телефону не было разговоров о том, чтобы встретиться. А это означало, что либо слежка ведется халатно, либо это было спонтанное решение…

– Хорошо, что ты решил зайти, – раздался из динамика голос Кристофа.

Хауссер подумал, что надо будет потом сказать Мюллеру, чтобы тот подтянул дисциплину среди тех, кому поручена слежка. Сейчас настал критический момент, и нельзя допускать, чтобы они совершили какой-нибудь промах.

В то же время он следил за монитором, наблюдая, как в гостиную вошли Лена и дочка. Браун поочередно обнялся с обеими. Он вежливо поинтересовался спортивными успехами девочки, а та так же вежливо ответила, что все хорошо.

– Она поскромничала, – сказала Лена, погладив дочку по головке. – Она лучшая в группе своего возраста.

Девочка смутилась от похвалы и удалилась к себе.

– А не нальешь ли ты нам всем чего-нибудь выпить? – попросил Кристоф жену, которая уже направлялась к бару.

– Пожалуй, рановато, – сказал Браун.

– А мне кажется, тебе скоро потребуется взбодриться.

Хауссер прикурил от окурка новую сигарету и прибавил в динамике громкости.

– Довольно драматическое начало, – сказал Браун.

Гость и хозяин сели за стойку бара и смотрели, как Лена достает бутылки.

– Времена наступили серьезные, и нужно принимать трудные решения, – начал Кристоф.

– Мне казалось, что самое трудное мы уже приняли. Я имею в виду предстоящее бегство, – отозвался Браун, искоса наблюдая, как Лена наливает бокалы.

– Но ситуация с тех пор значительно осложнилась. С одной стороны, партия и Хонеккер стоят на том, что республика останется, и можно предположить, что в случае чего они способны применить силу.

Браун кивнул:

– И прошлый опыт это подтверждает.

– Именно. Но с другой стороны, посольства в Праге и Варшаве уже еле вмещают наших сограждан. И как ни старается у нас Штази подавить демократические движения, они день ото дня только нарастают.

– И к чему ты ведешь этот разговор?

– Сложившаяся ситуация напоминает обстановку на международных биржах. В конечном счете определить, в какую сторону повернут судьбы нации, невозможно – ответ на этот вопрос становится делом веры, все зависит от чутья, от того, купишь ты правильно или нет. Одно я знаю твердо: когда все продают, надо как можно больше покупать… – Кристоф сделал паузу и взял со стойки бокалы с виски. – Так что, когда все бегут… Тогда, конечно, лучше остаться.

– Неужели ты передумал бежать?

Кристоф покачал головой:

– Между нами говоря, я и раньше не собирался.

Он протянул бокал Брауну, тот понюхал и с жадностью опрокинул.

– Сказать по правде, ты меня ошарашил, но в то же время я вздохнул с облегчением. Лично мне трудно было представить себе, как я, с наклеенной бородой и в синих очках, буду переходить границу. Я и Веру даже не посвящал в этот план. Но… Но что мы будем делать, если останемся?

– Я всегда думал, что если и удастся выбраться на Запад, в одну из новых демократических стран, нам в любом случае придется начинать там с чистого листа. И несмотря на все связи, успех нашего консорциума все равно не гарантирован. Нам придется конкурировать с людьми, которые знают рынок лучше, чем мы. И все равно мы останемся чужими. Напротив, если мы останемся и переживем эту отчаянную ситуацию, то, когда произойдет коллапс, перед нами откроются небывалые возможности.

– Это если коллапс произойдет.

– Ну конечно. В этом и заключается риск. Но ты только представь себе, Браун: полная приватизация всей промышленности и финансового сектора! Мы могли бы создать собственный банк, и он будет финансировать все стройки одну за другой. И представь себе, если вдобавок произойдет еще и воссоединение!

– Нет, вот уж чего не будет, того не будет!

– А ты все-таки представь себе, что за этим последует. Где тогда будет столица? – При этих словах Кристоф ткнул пальцем себе под ноги. – Вот здесь, в Берлине, конечно. Представляешь себе, какое тогда развернется строительство, какой центр экономического могущества внезапно возникнет у нас под ногами! Какие средства окажутся в нашем распоряжении! Да иностранные инвесторы на коленях будут нас умолять, чтобы мы взяли в управление их капиталы. Речь идет о миллиардах, несметных миллиардах! Вот от каких возможностей мы собираемся бежать. Вот какие перспективы мы для себя закроем, оставив такие выгодные позиции.

– Похоже, ты все это давно обдумывал.

– Денно и нощно! Такие шансы, как этот, открываются только раз в жизни. Один мой коллега по банку пошутил как-то, что в Россию вернутся олигархи. Возможно, он был прав, сам того не сознавая. И почему то же самое не может произойти здесь? Мы стали бы королями воссозданной Великой Пруссии! Наши флаги будут развеваться на каждом строительном кране новой столицы, и это будет только началом! – закончил Кристоф с широкой улыбкой.

Браун осушил свой бокал и поставил его на стол.

– А как остальные члены консорциума?

– Если все это сбудется, они перестанут быть нашими союзниками, а сделаются злейшими конкурентами. Я думаю, что шансы шестьдесят на сорок в нашу пользу. Но одно можно сказать точно: если эта страна перейдет на рыночную экономику, то все мы разделимся на тех, кто вовремя угадал и взял в свои руки, и… – Он поднял на Брауна тяжелый взгляд. – Сначала народ будет ликовать, что добился свободы, а потом они поймут, что, кроме нее, им больше ничего не досталось. Те, кто ничего не имеет, станут рабами новой эры. Такого будущего я не желаю ни себе, ни своей семье. Налить еще?

Браун кивнул:

– Но что мы скажем нашим… нашим партнерам?

– А ничего! Мы будем содействовать осуществлению плана побега, а когда настанет решающий день, нас там не окажется. Я уверен, что остальные будут так заняты мыслями о том, сумеют они или не сумеют пересечь границу, что о нас и не вспомнят. Удастся ли им смыться за границу или нет – не имеет значения. В любом случае мы будем от них избавлены.

Кристоф поднял бокал, и все трое чокнулись. Браун рассыпался перед Леной в комплиментах, какой у нее талантливый муж, называя его гением и настоящим стратегом.

Хауссер был ошеломлен услышанным. Он с удовольствием взял бы сейчас оставленный в спальне служебный пистолет и пустил бы Кристофу пулю в лоб. Все это время он с нетерпением ожидал завершения дела, а тут этот негодяй взял и спутал ему все карты своим отказом от первоначального плана! У Хауссера было такое ощущение, словно Кристоф с самого начала водил его за нос так же, как дружков-заговорщиков, и его чувство к нему можно было выразить только одним словом – ненависть!

25

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Под звуки песни «Unbreak My Heart» Йонсон обходил с подносом столики в зале, разнося стаканы с бурбоном. Была среда. Неизвестно, кто из постоянных посетителей кинул в музыкальный автомат пятерку, чтобы послушать под дождичек классический плач по несчастной любви в исполнении Тони Брэкстон. Раздав последние стаканы, Йонсон вернулся за стойку, перед которой на высоких табуретах сидели Томас и Эдуардо. Эдуардо набирал на лэптопе статью для «Информации». Он давно пропустил все сроки для сдачи очерка о макроэкономических вызовах, встающих перед странами третьего мира.

– Что отмечаем? – громко спросил сидящий в дальнем конце зала Нильс Синезубый, у которого, вопреки прозвищу, во рту почти не осталось зубов.

– Ворон выплатил кредит за «Бьянку», и теперь наконец-то яхта принадлежит ему.

Нильс приветственно поднял стакан:

– Поздравляю, шкипер! Может, одолжишь мне пять сотен?

Томас подмигнул ему и опрокинул стакан в знак того, что никогда такого не будет.

– Ну так что? Значит, теперь все в порядке? – спросил Йонсон, пригубив из чашки кофе. – Получил деньги и все утряслось?

– Во всяком случае, квартира продана, а «Бьянка» – моя.

– На жизнь-то что-то осталось?

– Немного есть, кроме того – кредит по текущему счету, так что все о’кей.

Томас кивнул на пустую бутылку «Хоффа». Йонсон извлек из запасов и поставил перед ним новую. Из дальнего конца зала его позвал Нильс, и Йонсон не спеша направился выполнять его заказ.

Томас вынул из кармана и вертел в руке визитную карточку Луизы. В последние пару дней он все время собирался ей позвонить, но не решался, не зная, что сказать. В том, что говорил Миккель, для нее не было ничего нового. Томасу очень хотелось ей как-то помочь, но ничего толкового он не мог придумать. Что делать! Придется сообщить то, что есть.

Заметив у Томаса визитную карточку, Эдуардо перестал набирать текст:

– Что ты там мусолишь?

– Ничего, – сказал Томас и хотел спрятать карточку.

Но Эдуардо быстрым движением выхватил ее у него из руки. Поднеся карточку к маленькому светильнику над стойкой бара, он широко ухмыльнулся:

– Это же та самая, которая заходила к тебе на яхту. О-ля-ля! Луиза Слотсхольм, архитектор!

– Ну и что? – Томас потянулся, чтобы снова завладеть визитной карточкой, но Эдуардо отвел руку подальше, так что Томас бросил эти попытки. – Прямо как маленький!

– Встречаешься с ней?

– Не болтай ерунды! Я пытаюсь ей помочь. Вот и все.

Вернулся за стойку Йонсон.

– Что это там? – спросил он, кивая на карточку.

– Новая подружка Ворона. Архитекторша и обаяшка.

– Я едва с ней знаком, – возразил Томас, энергично мотая головой.

– О’кей, раз ты с ней не встречаешься, то можно я ей позвоню?

На этот раз быстрее оказался Томас. Он выхватил у Эдуардо визитную карточку и убрал ее обратно в карман:

– Тебе и так, по-моему, некогда скучать.

Эдуардо самодовольно усмехнулся и снова уткнулся в лэптоп.

– Это как будто сестра того исчезнувшего бухгалтера, если не ошибаюсь?

Томас понимал: тому, что Йонсон уже знает про эту историю, удивляться нечего, но все же покосился на Эдуардо, чтобы окончательно удостовериться, откуда исходят сведения.

– Об этом все и так давно слышали, – буркнул Эдуардо, не поднимая глаз от лэптопа.

– Ты знаешь его? – спросил Томас, переведя взгляд на Йонсона. – Он сюда когда-нибудь заходил?

– Если и да, то я об этом ничего не знал и не ведал. И слава богу! – Йонсон взял из мойки тряпку и начал вытирать стойку. – Надо быть совсем уж глупой скотиной, чтобы воровать там, где работаешь, да еще столько лет.

– Или Робин Гудом. Отбирать у капиталистов и отдавать бедным. Может быть, он поэтому так поступил? – сказал Эдуардо, продолжая стучать по клавиатуре.

Йонсон бросил на него неодобрительный взгляд:

– Речь в этом случае о почтенном фамильном предприятии.

– Значит, феодальные порядки, где во главе руководства стоят закоренелые капиталисты. Это еще хуже. Хорошо, что он успел сбежать.

– Ты их знаешь? – спросил Томас Йонсона.

Йонсон отрицательно покачал головой:

– Лично не знаком, но Лауритцены – это неотъемлемая часть жизни для тех, кто вырос тут, в Кристиансхавне. – Последнюю фразу он произнес, глядя на Эдуардо. – При их участии была отремонтирована половина домов этого района. А сколько они создали рабочих мест в Кристиансхавне, этого даже невозможно сосчитать.

Эдуардо презрительно фыркнул:

– В основном они берут на работу низкооплачиваемых восточных гастарбайтеров. Несколько лет назад я писал об этом предприятии. Куча громких скандалов с профсоюзами.

– То есть если человек не из вашей шайки коммунистов, то его можно обворовывать. Ты это хотел сказать? – Перегнувшись через стойку, Йонсон грозной тенью навис над Эдуардо.

Эдуардо посмотрел на него с глупой улыбкой:

– Да я же ничего такого не говорю, amigo![22]

Йонсон перевел взгляд с Эдуардо на Томаса:

– После этого случая Лауритцену пришлось провести увольнение. Я даже слышал, будто бы он задолжал по счетам многим из поставщиков. Не хочу сплетничать, но так говорят.

– Странно – принимая во внимание, что из сейфа пропало всего сорок пять тысяч, – сказал Томас. – Ведь такая фирма, как эта, должна, вероятно, ворочать миллионами?

Йонсон безнадежно махнул рукой:

– Я только пересказываю то, что слышал, сплетничать не хочу.

– Это мы поняли, и, однако же…

Томас снова взялся за пиво. В этой истории одно с другим не сходилось.

– А что ты думаешь?

Томас взял еще полную стопку, которая стояла перед Эдуардо, и осушил ее. Эдуардо только слабо протестовал.

– Какой мотив был у Могенса? Почему пошел на воровство? – задал Томас вопрос, ни к кому не обращаясь.

– Потому что он дрянной человечишка, – ответил Йонсон.

Томас покачал головой:

– Это объяснение касается только его характера, но ничего не говорит о мотиве. Почему он решил опустошить кассу и скрыться?

– Может быть, кто-то вымогал у него деньги? – вслух предположил Эдуардо.

– Угроза и ее следствие должны быть как-то соизмеримы по масштабу. А тут сумма мала, так что вымогательство не имело смысла.

– Может быть, он, как и все датское население, мечтал о другой жизни, – сказал Йонсон, кивнув на сидевших в зале посетителей.

– Если он мечтал о побеге, чтобы начать новую жизнь в другой стране, ему нужна была добыча посолидней. Могенс был не дурак, он знал, сколько денег лежит в сейфе. И если сложить это с тем, что ты сейчас рассказал насчет массовых увольнений и неоплаченных счетов, это может значить только одно.

– Я вовсе не хочу разводить сплетни.

– Это значит, что Могенс унес больше той суммы, о которой было заявлено в полицию.

Эдуардо поднял голову от компьютера:

– Серые деньги? Хорошая история для очерка.

– Которого ты не напишешь, – отрезал Томас.

– И учти, что здесь наложен пожизненный запрет публиковать что-то на эту тему, – добавил Йонсон.

– Само собой. И перестаньте вы оба на меня так смотреть!

В эту минуту на пороге появилась молоденькая блондинка. Не глядя по сторонам, она подошла к Эдуардо и обняла его. Эдуардо испуганно к ней обернулся.

– Так вот где ты прячешься! – сказала девушка.

Томасу она показалась похожей на ту, что он видел вчера у Эдуардо на кече, но Эдуардо не стал знакомить ее с приятелями, а торопливо сложил свой компьютер.

– Ну что? Поищем уютное местечко, где поужинать? Что-нибудь поромантичнее.

Не дожидаясь ответа, он кивком попрощался с Томасом и увел девушку, обняв за талию. Не прошло и минуты, как они уже скрылись за дверью.

– Тебе не кажется, что таких мартовских котов надо кастрировать? – сказал Йонсон.

Томас кивнул:

– Квота на девушек у него растет по мере приближения весны.

Спустя несколько минут Томас уже был в коридорчике между бильярдной и туалетами. В «Морской выдре» становилось все оживленнее, бильярдный стол заняла компания студентов. Томас едва держался на ногах и привалился к блестящему стальными боками сигаретному автомату. Достав из кармана сотовый телефон и визитную карточку Луизы, он набрал ее номер.

– Луиза Слотсхольм, – послышалось из трубки.

– Это Томас. Я не помешал?

На другом конце трубки все было тихо. Он сделал вторую попытку, на этот раз говорил более решительно и, кроме имени, назвал свою фамилию.

– Здравствуйте, Томас! – Голос прозвучал так, как будто она улыбалась. – У вас, кажется, весело?

– Я побеседовал с… кое с кем из старых сослуживцев, – сказал он, стараясь говорить нормальным голосом и следя за тем, чтобы язык не заплетался.

– О’кей, спасибо! Удалось узнать что-нибудь новое по делу?

– Всякое-разное. Я подумал, а не могли бы мы с вами встретиться?

– С удовольствием! Когда?

Томас взглянул на свои часы, сфокусировал взгляд на стрелках и увидел, что уже половина девятого.

– Вы уже поужинали?

26

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 1 октября 1989 года

Дождь лил как из ведра. Хауссер укрылся под железнодорожным мостом, проходившим над разделяющим улицу газоном. Дождь был такой сильный, что с обеих сторон заслонял его от улицы водяной стеной; над головой с адским грохотом проносились поезда. В нескольких сотнях метров впереди, на перекрестке Гнейстштрассе, виднелась очередь, выстроившаяся к телефону-автомату. Хауссер прибавил шагу и, очутившись рядом с автоматом, бесцеремонно протолкнулся к будке:

– Сожалею, но у меня неотложное дело.

Мускулистый парень в кожаной куртке схватил его за плечо:

– У всех неотложное дело в этой поганой стране. Становись в очередь, приятель!

Хауссер выхватил из кармана служебное удостоверение и показал его парню. Печать службы безопасности заставила того отодвинуться.

– Убирайся! – прикрикнул на него Хауссер.

Очередь под мостом рассыпалась, люди бегом кинулись под дождь.

Хауссер рванул дверь будки. Внутри стоял прыщавый парнишка. Он начал было ворчать, но, увидев удостоверение Хауссера, сразу же умолк.

– Ну, пошел отсюда!

Парнишка немедленно повесил трубку и бочком протиснулся мимо Хауссера на улицу.

Хауссер достал из кармана несколько монет и позвонил.

– Необходимо встретиться, – выговорил он, тяжело дыша.

– Хауссер? Что-нибудь случилось? – спросил Штраус.

– События начали развиваться.

– Надеюсь, ничего серьезного. А у меня есть для тебя хорошие новости…

– Интересно. Мы можем… встретиться… сегодня вечером… В обычном месте на Бойенштрассе?

– У меня не получится. Приходи на Лангештрассе, одиннадцать, возле Восточного вокзала.

– Почему так далеко?

– Придешь – узнаешь. Приходи в восемь.

Штраус повесил трубку, и Хауссер остался с телефоном в руке. Он вынужден был поставить Штрауса в известность о том, что Кристоф ведет двойную игру. Что он не собирается участвовать в задуманном побеге. Это же надо – такая подлость! Хауссер был так уверен в удачном завершении этого дела. Так уверен в том, что схватит Кристофа на месте преступления. А сейчас у него все время звучали в ушах слова Мидаса о том, что нужно использовать ситуацию. Мидас – он же Прусский король.

Вечером, когда Хауссер вышел из поезда на станции Остбанхоф-алле, все еще лил дождь.

Днем у него не хватило духу вернуться в квартиру управдома к светящимся мониторам, отображавшим картину той идеальной жизни, которой на верхнем этаже наслаждался Мидас. Поэтому Хауссер сел в городской поезд, который вез его неизвестно куда по серому городу. Хауссер не мог смотреть на то, как Мидас важно расхаживает по квартире, провожаемый восхищенными взглядами любящей жены и послушной, старательной дочери. Он больше не мог слышать гнусавый тенорок Мидаса и его похохатывание.

Пешком Хауссер продолжил путь по Лангештрассе. К дому номер одиннадцать он подошел, когда стрелка часов приблизилась к восьми. Перед подъездом приземистого фабричного здания толпилась молодежь. Хауссер высматривал в толпе Штрауса, но того нигде не было видно. Но тут двери раскрылись, и народ хлынул туда толпой. Взгляд Хауссера упал на доморощенную афишу, наклеенную на стене. На ней сообщалось, что балетная группа «Анемоны» дает первое представление «Саломеи».

Кто-то тронул Хауссера за плечо, и он быстро обернулся. Перед ним был улыбающийся Штраус:

– Добрый вечер! Ну что, пошли в зал?

– Ты смеешься надо мной?

– И не думаю! Как представители Государственной службы безопасности мы должны бывать всюду, – сказал Штраус со смехом. – Я сам дал себе такое задание.

Он втолкнул Хауссера в вестибюль, из которого они прошли в тесный зальчик, где люди уже усаживались на откидные стулья. В другом конце зала была устроена импровизированная сцена, освещенная сверху парой ярких прожекторов, в качестве задника за сценой висел розовый занавес.

На сцену тотчас же вышла обнаженная женщина, в руках она несла перед собой блюдо. Выйдя к рампе, она остановилась и сняла закрывавшую блюдо крышку. Весь зал взревел и зааплодировал. На блюде лежала свинячья голова в очках с толстыми стеклами, точно таких, какие носил Эрих Хонеккер. Даже Штраус не смог удержаться от усмешки. Он повернулся к Хауссеру и увидел, что его кресло опустело.

Хауссер брел под дождем, не замечая, что одежда на нем промокла насквозь. Все, что было раньше, что он знал, во что верил, рушилось у него на глазах. И тут, под дождем, ему вдруг стало ясно, почему слова Мидаса произвели на него такое сильное впечатление. Чувство, которое его охватило, не сводилось ни к ненависти, ни к зависти, хотя и они имели место. Но тут было нечто куда более глубокое: он впервые ощутил страх. Страх перед тем, что уже в скором времени предрекал Мидас, – наступление капиталистического кошмара, которым их стращали чуть ли не с пеленок. Вот какое будущее их ждет, по словам Мидаса! Если это случится, то Хауссер потеряет все свои привилегии. Служебное положение. И, не в последнюю очередь, чувство чести, свойственное военному человеку. Вместо почета ему тогда грозит тюрьма. Его же подчиненные из отделения «Зет», спасая себя, сдадут его с потрохами. А когда его наконец выпустят, он кончит жизнь в одном из тех образов, которыми пользовался для слежки: в образе управдома, продавца газет, мусорщика, возможно, даже безработным, похожим на западных ленивых бездельников.

Ведь без службы безопасности, без отделения «Зет» и своего полковничьего звания он никто. Это – дело, которое он знает, его ремесло. Хауссер остановился и, оглядевшись вокруг, понял, что находится на Александерплац. Телевизионная башня глядела на него сверху, словно недреманное око государства, и он ответил ей почтительным взглядом. Надо было взять себя в руки. Он – один из сыновей нации. Он не предаст свою страну. И вот, пока он шагал через площадь, в его голове начал складываться план действий. Безумный план, отчаянный и даже абсурдный. Но другого выхода он не видел. Куда бы ни устремилась сейчас вся остальная нация.

27

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Томас сидел на диванчике в ресторанном отделе кафе «Овен Вандет» в окружении влюбленных парочек, поглощенных лишь друг другом. Луиза опаздывала. В ожидании ее прихода Томас опустошил хлебную корзинку и выпил полграфина воды, чтобы заглушить последствия похмелья. Вчера вечером он так кутнул, отмечая покупку яхты, что выпил больше, чем собирался. Тут в дверях показалась Луиза. На шее у нее был повязан большой и, похоже, очень дорогой платок; он трепетал на сквозняке, от которого развевались ее волосы. Томас помахал ей рукой, она увидела его и поднялась к нему по ведущей в ресторан лесенке. Они поздоровались. От Луизы веяло легким ароматом духов и свежим воздухом. Томас пригласил ее на диванчик, но Луиза туда не села, а устроилась на стуле напротив.

– Вы быстро добрались, – сказал Томас.

– Извините, если заставила вас ждать, но мне надо было перед уходом все за собой запереть.

– Поздно же вы засиживаетесь на работе, – заметил Томас.

Она кивнула:

– У меня лекция в училище, и надо над ней еще поработать.

В это время подошел официант, чтобы принять у них заказ.

– Очень рекомендую баранину, – сказал Томас.

Луиза отрицательно покачала головой:

– Я недавно ела, так что удовольствуюсь газированной водой, но вы не обращайте на меня внимания.

Томас удивился:

– Может быть, лучше вина?

Она вежливо отказалась. Томас вернул официанту меню и заказал для Луизы «Рамлёс», а себе бочкового пива.

– Не терпится услышать, что вы узнали.

– Не очень много, – сказал Томас, поудобнее усаживаясь на диване. – Я поговорил с одним бывшим сослуживцем, которому довелось заглянуть в полицейский отчет. Все указывает на то, что это ваш брат спланировал и совершил кражу в предприятии, на котором работал.

Луиза посмотрела с недоумением:

– Но это я и так уже знаю. Неужели в деле не появилось ничего нового?

– Они стараются, но…

Тут подошел официант и поставил перед ними напитки. Томас налил Луизе воды, и она устремила рассеянный взгляд на поднимающиеся в бокале пузырьки.

– Значит, они по-прежнему ничего не узнали?

– Так уж бывает в подобных делах. Нужно запастись терпением.

– Спасибо, что вы попытались что-то выяснить. – Луиза с улыбкой встала и уже отодвинула стул.

– Не спешите, – попросил Томас, удерживая ее.

– А что?

– Я полагаю, ваш брат где-то в Европе, начинает новую жизнь.

– Но у него же нет денег. С тех пор как он скрылся, прошло уже несколько месяцев.

– Вероятно, он скрылся с большей суммой, чем та, о которой было заявлено в полицию. Возможно, даже во много раз большей.

Луиза пригубила воду:

– Пожалуйста, объясните мне подробнее!

Томас рассказал в общих чертах все, что он выяснил в «Морской выдре», не раскрывая при этом своих источников информации и не упоминая о том, сколько порций спиртного было выпито, прежде чем удалось разговорить собеседника. Он сказал, что получил из надежного источника сведения, которые подтверждают его предположения: судя по всему, на этом предприятии работают нелегалы и после исчезновения Могенса у них возникли серьезные финансовые затруднения.

– Все это указывает на то, что Могенс, вероятно, похитил весьма крупную сумму.

Луиза опустила глаза:

– Но как же узнать, так это или не так?

Томас взял бокал с пивом и отпил глоток.

– Единственный способ – это наведаться на предприятие и поговорить там с директором. Я бы так и сделал.

– И вы к ним пойдете? – Луиза вся расцвела в улыбке. – Для меня это был бы камень с души.

– Вы не поняли. Если бы я был на вашем месте, то постарался бы поговорить с ними.

– Ах вот вы о чем! – Она принялась нервно теребить салфетку. – Но мне кажется, будет очень неловко встретиться лицом к лицу с человеком, которого Могенс обокрал.

– Я и не говорил, что это будет приятный визит.

– Но с какой стати он мне что-то скажет? Ведь он же не хочет предавать огласке то, что у него украли серые деньги?

– Если только он не поймет, что есть шанс вернуть часть этих денег, – с улыбкой объяснил Томас. – Вы ведь заинтересованы только в одном – найти своего брата, а деньги пускай забирает себе… Вы же можете ему так сказать.

– Но разве я могу ему это обещать?

– И не надо! Не в этом соль. Соль в том, чтобы он поверил, что вы хотите сделать такую попытку, и тогда он признается, сколько у него на самом деле пропало денег. Таким образом, вы хотя бы узнаете, достаточно ли у Могенса средств на жизнь.

Глядя на Луизу, Томас понял, что она положительно отнеслась к такому неожиданному повороту.

– Вы неплохо справились с этой задачей, – сказала она с осторожной улыбкой. – Не знаю, решусь ли я. Но мне действительно следовало бы позвонить в эту фирму и договориться на завтра о встрече.

– Нет, лучше всего явиться туда без предупреждения. Нельзя недооценивать эффект внезапности.

Она отложила салфетку на стол:

– А вы бы не согласились пойти со мной?

– Я же не имею отношения к этому делу, Луиза.

– Для меня это бы значило очень много! – Она потянулась через стол и дотронулась до его руки.

Прикосновение заставило его вздрогнуть, но это было приятное ощущение.

– Вам трудно отказать, – сказал он.

– Вы и вправду согласны?

Ее улыбка была ему приятна, как и то обстоятельство, что она улыбалась оттого, что уже предчувствовала его согласие. Эта улыбка напомнила ему счастливые времена, после которых прошла, кажется, целая вечность, и улыбку, которую ему тогда дарила другая женщина.

– Что, простите? – спросил он, когда ее рукопожатие вернуло его к действительности.

– Я спросила, не угоститься ли нам десертом? У них тут подают просто замечательный крем-брюле.

– Так вы его уже пробовали? – улыбнулся Томас.

28

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 2 октября 1989 года

Хауссер загасил сигарету в кухонной раковине и с силой выдохнул дым. Набрав в рот водки из стоявшей на столе бутылки, он, прежде чем проглотить, сперва прополоскал горло. Обжигающая струя спирта дошла до желудка, пробуждая сонный организм. Из кухонного стола он достал средней величины нож и, поплевав на широкое лезвие, начал медленно точить его о край стальной мойки. Пронзительный визг стали о сталь нестерпимо резал слух, но Хауссер не обращал на это внимания, все его мысли были заняты предстоящей задачей.

Хауссер бесшумно поднялся по лестнице к квартире Шумана. Перед дверью он остановился, прислушался на миг к царившей на лестнице тишине, затем достал из кармана набор отмычек и открыл замок. В следующую секунду он уже был в прихожей, вдыхая запах духов Лены Шуман. Достав нож из кармана синей рабочей куртки, он спокойно вошел из прихожей в гостиную и огляделся вокруг. Вступив в гостиную, на которую он столько времени смотрел в мониторе, он испытал странное чувство, как будто вдруг очутился среди декораций какого-то фильма. Пройдя через гостиную, он подошел к двери, ведущей в спальню. Дверь была закрыта. Он толкнул ее, и дверь раскрылась с протяжным скрипом. Неубранная кровать была пуста. На полу валялась пижама и трусики Лены. На мгновение ему представился воображаемый шум воды из душа, под которым стояла обнаженная Лена. Хауссер повернулся к дверному косяку, где была электрическая розетка. Осторожно отделив ножом крышку, он двумя пальцами вытащил наружу проводок, на котором сидел маленький микрофон, и оставил его висеть.

Через пару минут он уже спустился в квартиру управдома и вернул нож в ящик. Первый пункт плана был выполнен. Он извлек из кармана прихваченные с собой из спальни трусики и зарылся лицом в нежную шелковую ткань.

Когда стрелки часов подошли к 15:45, Кристоф вошел в свою квартиру. Он всегда первым возвращался с работы. По средам Лена приходила из интербутика позже, а дочь, как всегда, была на тренировке по гимнастике. Из долгих часов наблюдений Хауссер уже знал, что Кристоф сначала зайдет в гостиную, нальет себе виски, затем, со стаканом в руке, уйдет в спальню и сядет на кровать. Там он в один присест осушит стакан, уляжется навзничь и будет спать, пока его не разбудит жена, которая вернется через полтора часа.

Хауссер видел на экране, как Кристоф тяжело уселся на кровать и опрокинул стакан виски. Он сидел, глядя в пространство, и вдруг его взгляд упал на открытую розетку с висящим из нее микрофончиком. Отставив стакан на матрас, Кристоф встал и подошел к розетке. Он осторожно подергал за провод, у Хауссера из динамиков послышался громкий треск. Кристоф с силой дернул проводок, и звук оборвался. Шуман с ужасом оглядел комнату и даже прижал ладони к губам. Хауссер откинулся в кресле, продолжая наслаждаться кадрами немых сцен. Это было похоже на Бастера Китона под кайфом.

Ровно через полтора часа Хауссер мог посмотреть по монитору, показывавшему прихожую, возвращение Лены. Лена выронила из рук сетку с продуктами и оцепенела перед зрелищем разрушений, которое она застала в квартире. В прихожей были взломаны косяки дверей, ведущих в спальню, гостиную и в кухню, обои рядом содраны и свисали со стен длинными лохмотьями, пол был усыпан обрывками. Все дверные косяки были отодраны от стен, рядом с ними зияли дыры раскуроченных электрических розеток. Среди этих разрушений стоял взмокший от пота Кристоф с монтировкой в руке.

– Ты… ты с ума сошел? – спросила Лена.

Кристоф приложил палец к губам и знаками стал показывать, чтобы она замолчала. Но Лену это не остановило:

– Ты… ты разорил наш дом? Зачем?

Кристоф отшвырнул монтировку, схватил ее за локоть и потащил из гостиной в спальню. Тут Хауссер не мог продолжить за ними слежку, так как Кристоф отыскал и отключил видеокамеры, установленные в спальне, в кухне и в кабинете. Хауссер оценил тщательную работу Кристофа и был уверен, что тот найдет и последние, еще оставшиеся в квартире видеокамеры и микрофоны. Вероятно, он обнаружит их все, кроме той, что стоит на лестничной площадке. По своему многолетнему опыту Хауссер знал, что лестничную площадку предатели считали надежным местом, этаким островком безопасности, расположенным на нейтральной полосе. В действительности же нет ничего более ошибочного. Он видел и слушал все через аппаратуру, вмонтированную в лампочку над головами Кристофа и Лены.

– За нами ведется наблюдение, – шепотом сообщил Лене Кристоф.

В доказательство он показал ей микрофоны, найденные под дверными косяками.

Лена посмотрела на них с гримасой отвращения:

– Что ты такое говоришь? Кто за нами наблюдает?

– Как – кто? Штази, конечно. Кто же еще!

Лицо у нее вытянулось.

– И что… что нам делать? – растерянно пролепетала она.

– Отыскать все микрофоны и видеокамеры, установленные в нашей квартире, и выкинуть их, к чертям собачьим!

– Видеокамеры? Неужели они нас еще и снимали?

Лена заплакала.

Кристоф обнял ее за плечи:

– Только не сейчас, Леночка. Ты нужна мне. Все очень серьезно и может для нас плохо кончиться.

– И что же теперь? Придут и арестуют нас? Они слышали про… про бегство?

Он шикнул на нее, перегнулся через перила и выглянул в лестничный проем, чтобы убедиться, что там никого не было.

– Хороший вопрос. Но мы не имеем ни малейшего понятия, когда они их поставили.

– Вдруг они слышали наш разговор с Брауном о том, что мы передумали бежать? Может быть, это нас спасет?

– Наоборот. Нас могут признать виновными в государственной измене за один только этот разговор.

– Но кто мог нас выдать? Ты же говорил, что Шрёдер – наша страховка.

– Я и сам так думал.

Лена осторожно вытерла слезы, стараясь не размазать тушь на ресницах.

– Может быть, он переметнулся. Как-никак он сам из Штази.

Кристоф покачал головой:

– Ему есть что терять. Мы с Брауном полностью его финансируем. Если бы не мы, у него бы ничего не было. Кроме того, у нас есть на него компромат. Шрёдер – скрытый гомик и в свободное время развлекается тем, что бьет плеткой малолетних мальчишек. Я сам видел снимки.

Лена снова ударилась в слезы:

– Как это все… противно! Только представить себе, что за нами подглядывали посторонние люди! Подглядывали, когда мы… мы… – Лена остановилась, не в силах произнести это вслух. – И зачем тебе только было приглашать его к нам домой? – Она с размаху так сильно ударила Кристофа в грудь, что он пошатнулся и отступил назад.

– Что ты хочешь сказать?

– Вы же могли собираться где угодно, так почему надо было у меня в доме?

– Но не мог же я знать…

– Вот и подумай хорошенько! Сделай что-нибудь!

– Я стараюсь, Лена, делать все, что могу.

Она отвела глаза и прислонилась к стене.

– Вот проклятье! Черт! Неужели это Клара на нас донесла? Мне кажется, она нас обкрадывает. Без нас она разгуливает по квартире в моей одежде. После ее уборки платья в шкафу всегда оказываются на других плечиках.

– Я совершенно уверен, что это не Клара. Но кто-то в доме за нами следит, это точно. Провода выведены на лестницу к электрической сети.

– Как ты думаешь, они скоро… за нами придут?

– Не знаю, Лена. Не думаю. Против меня уже бывали расследования, но мне удавалось их остановить. У меня везде знакомства среди влиятельных людей. Эти люди зависят от меня и от моих связей в государственном банке. Но предполагаю, что сейчас, когда то и дело возникают все новые политические движения, у службы безопасности и без нас дел по горло. Думаю, у нас есть шанс благополучно пережить бурю, либо выдав других, либо откупившись деньгами.

– А как насчет Брауна? Надо его предупредить?

Кристоф отрицательно покачал головой:

– Совершенно незачем!

* * *

Шаркающий звук метлы громко отдавался от стен – это Хауссер подметал в темноте двор. Он выбежал сюда, как только услышал через оставшийся в квартире Шуманов микрофон, установленный на кухне за радиатором, как Лена попросила Кристофа немедленно выкинуть найденную шпионскую аппаратуру в мусорное ведро. Перед этим Хауссер подслушал разговор, который семья вела за ужином, и узнал, что родители наврали дочери, объясняя, откуда в квартире такая разруха. Они сказали ей, будто бы отец услышал, как за стеной скреблась крыса, но, к счастью, он ее поймал и уничтожил. История про крысу, казалось, не взволновала дочку, которой не терпелось поскорей рассказать родителям, что было сегодня на занятиях по гимнастике, и поговорить о предстоящих соревнованиях.

– Не поздновато ли подметать? По-моему, сейчас ничего не разглядишь, – заметил Кристоф.

Он отнес мусорные мешки в самый дальний контейнер и засунул поглубже под уже лежавшие там пакеты.

– Можно, если постараться, – улыбнулся ему Хауссер. – Даже крыс можно заметить, не так ли?

Кристоф промолчал и только пристально на него посмотрел.

– Я думаю, их всех давно повывели, но разве можно это знать наверняка, не правда ли?

Через несколько минут Хауссер уже снова был в квартире управдома перед монитором, на котором видна была лестничная площадка перед квартирой Шуманов. Смакуя маленькими глотками абсент, он наблюдал за Мидасом и его красавицей-женой.

– Это управдом, – шепотом сообщил жене Кристоф. – По-моему, это он за нами следил.

– Этот противный человек? Хватит ли у него на это мозгов?

Кристоф пожал плечами.

29

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 4 октября 1989 года

По Грейфенхагенерштрассе мимо Хауссера спешили прохожие, люди шли на работу. Хауссер курил сигарету, спрятавшись в подворотне дома девять от пронизывающего ветра, и смотрел, как разлетаются от его порывов опавшие листья из кучи, в которую он только что сгреб весь мусор. Он ждал, когда выйдут из дома Шуманы. С тех пор как Кристоф обнаружил в квартире подслушивающую аппаратуру, Хауссер сторожил тут их выход каждое утро. Поравнявшись с Хауссером, Кристоф и Лена удивленно на него оглянулись, но не сказали ни слова, словно боялись получить подтверждение наихудших предположений. Хауссер слышал, как они обсуждали его на лестничной площадке, гадая, агент ли он или, как выразился Мидас, просто чертов доносчик, работающий на Штази. Дверь, перед которой стоял Хауссер, отворилась, и он обернулся. Вышел Кристоф и придержал створку, пропуская Лену и дочку.

– С добрым утром! – сказал Хауссер, затаптывая сигарету.

Лена прошествовала мимо, даже не обернувшись, а Кристоф небрежно кивнул.

– Господин Шуман! – окликнул его Хауссер, когда Кристоф направился к автомобилю, припаркованному через дорогу.

Шуман обернулся через плечо.

– Слив работает как следует?

Шуман в первый момент растерялся, затем кивнул:

– Да, как будто.

– Я мог бы зайти проверить.

– Благодарю, в этом нет необходимости.

– Я подумал, надо ведь, чтобы ваша дочка и очаровательная жена не остались без ванны.

Лена обернулась. Ее глаза сверкали. Она хотела что-то сказать, но Кристоф жестом остановил ее. Достав из кармана ключ, он протянул его жене:

– Садись в машину, Лена!

Глядя в глаза Хауссеру, она выхватила ключ из руки Кристофа и пошла с дочерью через дорогу к машине.

– Я что-то не так сказал? – удивился Хауссер и с улыбкой прислонился к стене.

Кристоф спокойно подошел к нему:

– Ты, по-моему, очень внимательно за всем следишь, Эрхард. Я могу называть тебя Эрхард?

– Можете называть меня, как вам угодно, господин Шуман.

– Спасибо. А ты можешь называть меня Кристоф. Нам не обязательно придерживаться официального обращения, ведь мы же соседи. Если я не ошибаюсь, ты приглядываешь за здешней молодежью, верно?

– Не понимаю, о чем вы, господин Шуман… Кристоф. Но я как-никак управдом, так что должен быть в курсе, что тут и как.

Кристоф сделал шаг в его сторону:

– Откуда ты вообще здесь появился?

– Я-то? Из Граупы. Это маленький городок в окрестностях Дрездена. Вы его, наверное, не знаете.

– И давно ты живешь в Берлине?

– Достаточно давно, так что знаю, например, что через три дня на Карл-Маркс-алле состоится парад. Вы пойдете посмотреть на юбилейные торжества? Нашей республике исполняется сорок лет – это же такой большой праздник, правда?

Кристоф проигнорировал вопрос:

– Где ты работал раньше?

Хауссер неопределенно повел глазами:

– Да много где. Где был нужен, там и работал.

– И с каких пор ты работаешь управдомом?

– Да уже довольно давно.

– Кто принял тебя на работу?

– Администрация, – сказал Хауссер и, погладив усы, добавил: – Я чувствую, что вы, господин Шуман, чем-то недовольны. Скажите, что я такого сказал или сделал, что вам не понравилось?

– Я знаю всех в жилищном управлении, кто именно принимал тебя на работу?

Хауссер хохотнул:

– Так вот откуда у вас такая замечательная квартира! Вы умный человек и с большими связями, не так ли, господин Шуман?

– Ты знаешь фамилию того, кто брал тебя на работу, или мне самому надо выяснить?

– Можете поступать, как считаете нужным, но должен сказать, что у вас действительно прекрасная квартира. Производит впечатление. – Хауссер достал пачку сигарет и протянул Кристофу; тот отрицательно покачал головой. – Не ваша марка? Вы ведь курите заграничные, я угадал? Такой человек, как вы, наверное, курит «Мальборо». Я прав? «Мальборо»… Человек «Мальборо»… Янки, поди? – подмигнул Кристофу Хауссер.

Кристоф только холодно улыбнулся.

Хауссер проводил взглядом Кристофа, удаляющегося от него через дорогу к блестящему автомобилю, за блистающими стеклами которого его дожидались блестящая жена и дочь, демонстративно глядя перед собой в пространство, словно самый вид управдома мог запачкать их и тот блистательный мир, который их окружал. Когда Кристоф завел мотор, Хауссер прикрыл глаза, наслаждаясь звучанием двигателя «БМВ». Этот приятный и мощный звук свидетельствовал о таком качестве, которое по сравнению с тарахтением двухтактного мотора «Трабанта» представляло собой настоящий квантовый скачок. Но как бы то ни было, а даже красавец «БМВ» цвета шампанского не мог спасти Мидаса, который находился на пути, ведущем прямехонько в ад. Его конец был так же неизбежен, как и то, что солдаты, несмотря на все демонстрации в Лейпциге, через три дня пройдут торжественным строем по Карл-Маркс-алле на параде в честь сороковой годовщины ГДР.

30

Кристиансхавн, апрель 2014 года

«Лауритцен» было написано ядовито-зелеными буквами на желтой кирпичной стене. Трехэтажное величественное здание фабрики, несмотря на башенку на крыше, никак нельзя было назвать нарядным. Томас и Луиза заглянули в ворота и увидели во дворе человек семь или восемь рабочих, занятых разгрузкой фургонов. Судя по оживленной деятельности на дворе и в расположенной за ним мастерской, слухи о пошатнувшихся делах предприятия казались сильно преувеличенными. Зайдя в ворота, они вошли в здание через главный вход и поднялись по лестнице к приемной.

– Как вы? Все о’кей? – спросил Томас.

Она быстро кивнула:

– Да… Но очень рада, что вы пошли со мной.

В приемной за барьером сидела грудастая рыжеволосая девица лет двадцати пяти, в наушниках, и разговаривала по телефону. Окончив разговор, она подняла на них равнодушный взгляд. Томас коротко представился и представил Луизу, объяснив, что они хотят встретиться с директором Акселем Пондусом Лауритценом.

– Вам сегодня назначено?

– Нет.

– В таком случае сожалею. У директора совещание. Советую созвониться по телефону и договориться о встрече.

– Нам необходимо поговорить с директором сегодня. Мы пришли по поводу бывшего служащего этого предприятия Могенса Слотсхольма. Так мы подождем? – Томас улыбнулся секретарше и кивнул в сторону кожаного дивана напротив секретарского стола.

– Одну минуту, – сказала она, повелительно указав рукой на диван, сняла наушники и положила их на стол.

Луиза и Томас, сев на диван, смотрели, как девушка, выйдя из-за барьера, исчезла в глубине коридора.

Директор Аксель Пондус Лауритцен восседал за письменным столом, удобно развалившись в кресле. Его громоздкая фигура целиком заслоняла находившееся у него за спиной окно. Луиза и Томас сидели по другую сторону стола в низких честерфилдовских креслах. Пондус Лауритцен взял толстыми пальцами ее визитную карточку, и та утонула в его ручище. Изучая карточку, он причмокивал губами. Томас подумал, что он напоминает Мёффе. Сходство было не только в этом причмокивании и грузном туловище, похож был и прикус, и мощные челюсти, и прижатые уши с торчащими из них волосами.

– Итак, кроме того, что вы сестра Могенса, вы вдобавок еще и архитектор? – забурчал Пондус Лауритцен.

– Да. Я преподаю в училище в Хольмене.

Он отложил карточку в сторону:

– Ваша братия – это же наши кормильцы! Благодаря вам мы зарабатываем на кусок хлеба с маслом.

– Рада это слышать.

– Если бы вы не разводили столько халтуры, нам нечего было бы ремонтировать. Но, глядя на вас, хотя бы можно сказать, что вы оказываете положительное влияние на учащихся. – Он так беззастенчиво глазел на Луизу, что она смутилась и потупилась. Затем Пондус Лауритцен посмотрел на Томаса. – Ну а вы? – Смерив Томаса взглядом, он, по-видимому, остался недоволен. – Вы не похожи на архитектора. Так в какой области вы работаете?

– Сейчас я, так сказать, на перепутье. – Томас пожал плечами. – Я пришел с Луизой только для моральной поддержки.

– Ага, безработный. Так-так… – Пондус смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого, словно стараясь по каким-то внешним признакам определить, какие между ними отношения. – Ну и почему же вы сюда пожаловали? Спустя столько месяцев после… мошенничества?

– Мы… Я пришла принести извинения за своего брата.

– Есть от него вести?

– Нет. К сожалению, он так и не дал о себе знать, – сказала она, помотав головой. – Я просто не понимаю, как он мог сделать такое…

– Можете поверить мне – сделал, – прервал ее Лауритцен на полуслове. – Ваш брат обчистил кассу, мне и фирме это стоило целого состояния, – сказал он, кивнув в сторону сейфа. – Он злоупотребил оказанным ему доверием и всех обманул. И в первую очередь меня, – добавил Лауритцен, хлопнув себя в грудь.

– Я очень сожалею об этом… Должно быть, у него ум зашел за разум.

– Могенс знал секретный код? – вмешался в разговор Томас.

Пондус Лауритцен обратил взгляд на него:

– Отнюдь нет. Код известен только мне и моей секретарше. Должно быть, он залез в сейф так же, как и в мой кабинет. Дверь в него была заперта, и тем не менее он сумел проникнуть внутрь. Одно это уже говорит о его невероятном цинизме. Он все заранее продумал.

– И однако же, украденная сумма так невелика?

Пондус Лауритцен мрачно насупился:

– Пятьдесят тысяч – немалые деньги!

– Сорок три тысячи триста, если быть точным, – такая сумма была обозначена в заявлении, верно? Кто подавал заявление? Я хочу сказать, кто обнаружил пропажу денег?

– Моя секретарша. К чему вы это спрашиваете?

Томас помедлил с ответом. Что-то подсказывало ему, что заявление Пондуса было подано не по доброй воле. Вероятно, секретарша сделала это сама в его отсутствие. Если дело было так, как подозревал Томас, и из сейфа были украдены серые деньги, Пондус, скорее, обошелся бы своими средствами, ловить Могенса он послал бы армию восточноевропейских рабочих.

Томас пожал плечами:

– Я пытаюсь составить общую картину, чтобы понять, куда мог отправиться Могенс.

– По мне, так пускай он отправляется к черту! – махнул руками Лауритцен.

– Я понимаю ваше возмущение, – сказал Томас, подаваясь вперед на стуле. – Меня только одно удивляет, господин Лауритцен, – сочувственно заулыбался он. – При той ловкости, с какой это было проделано, кажется странным, что Могенс не ушел с более богатой добычей. Хотя, конечно, и сорок-пятьдесят тысяч тоже хорошие деньги.

– Воровство – всегда воровство, независимо от суммы. Дело в самом поступке.

– Разумеется. Но Могенс, надо думать, понимал, что впоследствии ему придется скрываться всю жизнь, а для этого такой суммы явно мало.

– Может быть, он так далеко вперед не загадывал или думал, что в кассе будет лежать больше денег. – Лауритцен замотал головой, как старый боксер. – Что я теперь, должен отчитываться перед вами, почему вор решил меня ограбить?

– Так, значит, вы время от времени держите в сейфе крупные суммы наличными?

– А вам-то какое дело, скажите на милость?

Томас пропустил вопрос мимо ушей.

– Ведь если Могенс думал, что там больше денег, это многое объясняет. У него были основания полагать, что в сейфе лежит крупная сумма?

– Кто вы такой, в конце концов? Мне что-то кажется, что я вас где-то видел.

– Мы с вами, можно сказать, соседи. Я тоже живу на канале, не так далеко отсюда. – Томас улыбнулся собеседнику. – Как уже сказано, я здесь только для того, чтобы оказать моральную поддержку Луизе. Прошу извинить, если вас чем-то задел.

Пондус Лауритцен почмокал, но выдержал взгляд Томаса. И снова он напомнил Томасу Мёффе в часы, когда тому полагался обед. В ожидании еды обжора Мёффе смотрел на него так же жадно.

– Ну и что из того, если он думал, что в сейфе будет больше денег?

– Это дало бы представление, с какими трудностями он столкнулся. Хотя, с другой стороны, в этом случае нельзя объяснить, каким образом ему удалось так долго скрываться. Сорок тысяч давно закончились бы.

– На что вы намекаете? Что мы указали в заявлении меньшую сумму, чем была украдена? Это просто смешно!

– Всякие бывают деньги.

– Я считаю, что наша беседа закончена. – С этими словами Лауритцен указал на дверь у них за спиной.

Луиза встала и протянула для прощания руку:

– Еще раз приношу извинения за брата.

Пондус Лауритцен подался вперед и нежно ее пожал:

– Желаю вам, несмотря ни на что, найти его. Чтобы вы не ходили с печальным лицом, улыбка должна вас красить.

Луиза повернулась к двери. Томас встал с кресла и посмотрел на толстяка сверху:

– Чем раньше мы найдем Могенса, тем больше шансов на то, что мы обнаружим украденное в целости и сохранности и вернем деньги законному владельцу.

Он попрощался с Пондусом Лауритценом и вслед за Луизой направился к двери.

– Подождите! – остановил их Лауритцен и жестом позвал обратно. – Должен ли я понимать это так, что вы хотите получить вознаграждение за найденное имущество?

– Нет, единственное, чего мы хотим, – это выяснить, что случилось с Могенсом. Попробовать, если угодно, вернуть его на путь истинный. Деньги нас не интересуют.

Пондус Лауритцен сцепил толстые пальцы в замок:

– Могенс украл больше денег, чем указала в заявлении дурочка-секретарша. Это вообще не должно было всплывать на свет.

– Насколько больше?

– Восемьсот двадцать тысяч наличными.

– Восемьсот тысяч! – невольно ужаснулась Луиза.

– И не только это. Еще он забрал из сейфа бухгалтерский журнал. Тот, что не предназначен для налоговой инспекции. Я бы очень желал вернуть, сколько возможно, в особенности этот журнал. Если это удастся сделать, я готов забыть о случившемся и отозвать заявление. Объясню, что все было недоразумением.

Томас и Луиза молча шли вдоль канала к Военно-морскому музею, перед которым Луиза оставила свой «фиат». Когда до машины оставалось несколько шагов, Луиза остановилась и повернулась к Томасу. Увидев, что она вот-вот заплачет, он немного удивился.

– Как замечательно вы там сумели поговорить! – сказала Луиза.

– Пустяки. Но мы хотя бы узнали, сколько денег на самом деле унес ваш брат.

– Я серьезно. На меня действительно произвело впечатление, как умело вы все делаете.

Томаса не интересовали комплименты, и он только коротко кивнул.

– Повидав Лауритцена, начинаешь понимать, почему ваш брат сбежал, захватив его кассу, – сказал он с улыбкой.

По щекам Луизы покатились слезы.

– Простите, я вовсе не хотел…

– Вы не виноваты, я просто… Я думала, что мне станет спокойнее на душе, когда я уверюсь, что у него при себе достаточно денег на жизнь. Но… но, услышав про такую огромную сумму, я испугалась. Теперь я думаю, что случилось что-то очень плохое… Что кто-то нарочно толкнул его на это, и потом он… – Не докончив фразы, она отвернулась, села в машину и захлопнула дверь. – Простите!

– Луиза?

Томас хотел открыть дверь, но Луиза включила мотор и тут же уехала.

Томас тяжело вздохнул. До похода к Лауритцену он думал, что на этом все и закончится, но теперь больше не был так уверен. Он вынул мобильный телефон, чтобы проверить, не пришло ли сообщение от Миккеля, но там не было ничего нового. Томас почувствовал, что его мучит жажда, и отправился в «Морскую выдру».

31

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 7 октября 1989 года

Экран телевизора заполнило море красных флагов. За картинкой последовала колонна русских бронемашин в парадном строю, мобильные ракетные установки и шеренги солдат, марширующих под звуки военного оркестра. Руководители государства во главе с Эрихом Хонеккером и в окружении почетных гостей аплодировали параду на трибуне. На празднование сороковой годовщины ГДР съехались главы различных государств, на торжества прибыли представители Северной Кореи, Кубы, Румынии. Даже из западных стран приехали руководители коммунистических партий, они стояли на трибуне рядом с Ким Ир Сеном, Чаушеску, Арафатом и другими государственными деятелями. В задних рядах стояли руководители министерств и службы безопасности. Хауссер разглядел среди них Штрауса. Если бы Хауссер по-другому разыграл свою карту и пошел бы в политику, он тоже стоял бы сейчас на трибуне, вместо того чтобы смотреть на них по телевизору, сидя в такой дыре, как квартира управдома. Но он не был политиком, эти дела его не интересовали. Он уповал на сильные службы, работающие без политических ограничений. Из политиков он вообще уважал только одного человека – старика Хонеккера, причем не за его высокий статус отца нации, а только за то, что он был упрямый черт.

Раздался звонок в дверь. Хауссер никого не ждал и не имел ни малейшего представления, кто бы это мог быть. Он взглянул на монитор, на котором была видна гостиная Шуманов. На диване за журнальном столиком, ломая руки, сидела Лена. Звонок повторился, и Хауссер пошел открывать. На пороге стоял Кристоф. Несмотря на то что он улыбался и всем своим видом изображал уверенность, Хауссер чувствовал, что он долго собирался с духом, чтобы сюда наведаться.

– Господин Шуман! Какая неожиданность! Я думал, что вы сегодня на торжествах.

– Вы разрешите зайти?

– Я сам как раз собирался уходить. Так что если вам требуется моя помощь, то давайте поторопимся. Никак опять слив засорился?

– Можешь не ломать передо мной комедию. Я знаю, что ты никакой не управдом.

– Между прочим, на мне рабочая куртка, соответствующая должности.

– Я связался с жилищным управлением. Там никто не слыхал о том, что старый управдом больше не работает. Услышав это, они встревожились и собирались звонить в полицию.

– И что же их тогда остановило?

– Я сам. Так что с ним случилось? Куда он пропал?

– Хотя это никого не касается, но, кажется, у него возникли какие-то проблемы. – Хауссер пожал плечами. – Что-то связанное с безопасностью. Так чем я могу тебе быть полезен?

Кристоф тяжело перевел дух:

– Я нашел вот это сегодня утром на кухне за радиатором. – Он извлек из кармана и показал на ладони маленький микрофон с обрывком провода. – И он был в квартире не единственный.

Хауссер хотел взять у него микрофон, но Кристоф отвел руку:

– Не считая нескольких видеокамер.

– Мало приятного для тебя и твоей красавицы-жены, если за вами следят. Но почему ты все это мне рассказываешь?

– Потому что я почти уверен, что это ты ведешь за нами слежку, – сказал Кристоф, кивнув в сторону гостиной, – что ты работаешь на Штази.

Хауссер расхохотался:

– Это уже похоже на паранойю!

– Но ты же не отрицаешь этого.

– Зачем службе безопасности вести за тобой слежку? Разве ты сделал что-то нехорошее?

– Хватит хитрить! Не знаю, на какой отдел ты работаешь и в каком ты звании. Но скажу только, чтобы ты знал… – при этих словах Кристоф пристально посмотрел в глаза Хауссеру, – я вам не какой-то там господин имярек. Я обладаю влиянием и властью среди партийного руководства и в том ведомстве, в котором ты служишь. Причем на уровне выше твоего. А в нынешние времена никто не может с уверенностью сказать, чем все кончится. В такие времена важно тщательно выбирать союзников.

Хауссер намеренно отвел глаза и опустил взгляд:

– Ты хотел меня о чем-то спросить или это все?

– Как это все функционирует? Никого больше я тут в квартире не видел, поэтому полагаю, что только ты один знаешь содержание записей? – Кристоф прищурился. – Наверное, поначалу шпионить за кем-то даже увлекательно, мне бы и самому было интересно. Видеть самые интимные стороны жизни, наблюдать за ссорами, подглядывать за женщинами в ванной, смотреть, как люди занимаются сексом. Все это ужасно занимательно. Но потом это становится частью будней, рутиной. И ты вдруг понимаешь, что все это мелочи быта. Каждый день одна и та же будничная колготня. Под конец тебе даже неохота просматривать отснятые пленки, и ты только заряжаешь новые и сдаешь отснятые. Все равно составлять обвинительное заключение будут другие, те, кто занимает в системе более высокие посты. Полагаю, что с течением времени человек начинает задумываться о собственной жизни, о ее смысле, и спрашивает себя, неужели в ней нельзя найти что-нибудь более интересное, чем такое изолированное существование. Ты в буквальном смысле видишь, как жизнь проходит мимо. Разве я не прав?

Хауссер пожал плечами:

– При такой богатой фантазии тебе бы писать романы.

– Я вполне доволен, как идет моя работа в банке. Жена-то у тебя есть? Семья, которая где-то ждет тебя? Или служба в органах помешала обзавестись семьей? – Кристоф попытался изобразить сочувственную улыбку, но она ему не вполне удалась. – Разве я хотя бы отчасти не угадал, как обстоит дело?

– Ну а если угадал?

– Что будет, если ты не отнесешь свои записи куда следует? Что, если вдруг записи по той или иной причине пропадут из-за какого-нибудь сбоя? Например, аппарат заело и он зажевал пленку, и получилась ерунда.

– Боюсь, я тебя не понял, – сказал Хауссер с кривой усмешкой, как бы намекающей на то, что на самом деле они отлично друг друга поняли.

– Думаю, что мы могли бы договориться. Если у тебя есть пленки, которые, на твой взгляд, могли бы меня заинтересовать. Это не значит, что у нас происходило что-то противозаконное, но возможно, в разговоре проскользнули какие-то слова, которые можно превратно истолковать, или в доме бывали гости, встречи с которыми мы не хотели бы афишировать, эпизоды частной жизни, не предназначенные для чужих глаз, и тому подобные записи.

– Зажеванная пленка – это неплохо звучит.

– Я рад, что тебе понравилось. А я в свою очередь мог бы внести в твою жизнь приятное разнообразие в виде интербутиков. Оплаты твоих трудов в долларах. Я уверен, что мы можем прийти к соглашению.

Хауссер почесал в голове:

– Вроде бы похоже на взятку?

– Скорее на благодарность за услуги управдому, который хорошо выполнил сверхурочную работу. В чем бы она ни заключалась – в прочистке сливной трубы или в работе с заевшей техникой. – Кристоф с улыбкой протянул руку, чтобы скрепить сделку. – Я могу быть хорошим и щедрым другом. Ты очень скоро в этом убедишься.

Хауссер только взглянул, но не пожал протянутую руку. Улыбочка исчезла с его лица, сменившись холодным взглядом.

– Я всегда с интересом наблюдал за людьми, обладающими властью, и удивлялся их уверенности в ее безграничности. Ты говорил, что не знаешь наверняка, в каком отделе я работаю, и что у тебя есть связи в службе безопасности. – При этих словах Хауссер ехидно усмехнулся. – Позвони завтра своему дружку Брауну и узнай, как он поживает, вот и получишь ответ на все свои вопросы. Всего хорошего, господин Шуман, и кланяйтесь от меня жене-красавице и талантливой дочурке!

Хауссер закрыл дверь, вернулся в гостиную и плюхнулся в кресло. Протянув руку, он взял со стола бокал с пивом, которое успело выдохнуться. Это еще больше подогрело его ненависть к Мидасу. Посмотрев еще немного парад, он выключил телевизор и нашел в кармане нужные монетки, чтобы позвонить Мюллеру.

32

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 8 октября 1989 года

На черной лестнице зажегся свет, и голые электрические лампочки осветили тесную площадку, яркий свет подчеркивал черноту теней в пролете. Кухонная дверь открылась, и на площадку вышли Кристоф и Лена. Кристоф даже не снял верхнюю одежду. Хауссер с нетерпением ждал момента, когда Кристоф вернется домой, желая увидеть его реакцию. И он не был разочарован, так как весь вид Кристофа выражал отчаяние.

– То, что случилось, ужасно… просто ужасно, – сказал Кристоф.

– А что произошло? Расскажи скорей… Не пугай меня!

Кристоф набрал в грудь воздуха и задержал дыхание. Он несколько раз сглотнул. Очевидно, ему изменял голос.

– С Брауном…

– Что с Брауном?

– Несчастный случай…

– Что с ним?

– Я только что говорил с Верой, она не может опомниться. Браун вышел на улицу выгуливать их собаку Лайку… Вчера… Обыкновенно на это уходило двадцать минут, а тут прошло полтора часа, а он все не возвращался. Тогда Вера занервничала и пошла его искать. Когда она спустилась к Шпрее, там стояла молодая пара с Лайкой. Они рассказали, что собака бегала по берегу и скулила. Все вместе они отправились на поиски Брауна, а потом позвонили в полицию. Часа через два они бросили поиски, и Вера стала ждать дома.

Лена испуганно прижала ладонь к губам:

– Какой кошмар! Его все еще не нашли?

Кристоф покачал головой и продолжал:

– Полицейские вернулись, когда нашли тело Брауна дальше по течению, где его прибило к берегу. На днях будет проведено вскрытие, но они сказали, следов насильственной смерти не было. Он просто упал в воду и утонул.

– Какой ужас! – повторяла Лена. Обняв Кристофа, она крепко прижалась к нему. – Может быть, он сам бросился в воду? Совершил самоубийство?

– Я ничего не знаю, но не думаю, что это так.

Она подняла на него взгляд:

– Что же это было? Ты что-то скрываешь от меня, я по лицу вижу.

– Вчера, когда я говорил с Хауссером…

– Да? Что тогда…

– В заключение нашего разговора он сказал, чтобы я позвонил Брауну. Тогда, мол, я узнаю, насколько простирается его власть. Мне кажется, это был… его ответ.

Лена высвободилась из его объятий:

– Ты сказал, что вы договорились и что он, как все, стремился только заработать.

– Я не хотел тебя огорчать.

– И ты мне солгал?

– Да нет же, черт побери! Я хотел оградить тебя от напрасных переживаний. Может быть, это все-таки случайное совпадение.

– Ты и сам так не думаешь. Что нам делать?

– Только не впадать в панику. Хотя мне больше всего хотелось бы поскорее удрать от всего этого подальше.

– Но мы не можем. План побега уже раскрыт. Да ты и не хотел бежать.

– Нет, черт возьми! Сам знаю. Сам знаю. Я просто думаю вслух. Но есть другие способы скрыться. Даже если это обернется для нас катастрофой.

Хауссер слушал и улыбался. Несмотря на царивший в стране хаос, операция «Мидас» продолжала развиваться в правильном направлении. Он слушал, как они стараются ободрить друг друга, хотя по голосам было понятно, что ни тот ни другой не верят в то, в чем они друг друга убеждают. Мидас говорил жене, что надо надеяться на лучшее и что времена скоро изменятся. Если в этом и состоял его гениальный план – лучшее, что он мог придумать, – значит он оказался более легкой добычей, чем можно было подумать вначале. Пора было приступать к следующей фазе операции.

33

Кристиансхавн, апрель 2014 года

– Нет, не знаю, когда он вернется, – ответил в трубке высокий голос ассистента криминальной полиции. – Если нужно что-то ему передать на словах, пожалуйста, говорите. Как, вы сказали, ваша фамилия?

– Я позвоню попозже, – буркнул Томас и положил трубку.

Когда-то все его знали в участке, но эти времена давно миновали. Теперь же, можно подумать, весь кадровый состав следственного отдела сменился и вместо полицейских там работают скауты. Засунув телефон в карман, он вышел на палубу. Кажется, он уже раз двадцать пытался дозвониться до Миккеля, но тот словно сквозь землю провалился. Томас подозревал, что он струсил и не решился узнать имя владельца незнакомого номера, с которого Еве приходили эсэмэски. Миккель всегда был образцом добропорядочности, но в то же время он был хорошим напарником, на которого можно было положиться как в работе, так и в частной жизни. Хотя, как правило, они оба не распространялись о частной жизни, словно не желая мешать ее с той грязью, с которой им приходилось сталкиваться. Томас подумал, что, если бы начальником поставили не этого идиота Браска, а Миккеля, он, пожалуй, подумал бы, не вернуться ли ему снова на службу. Впрочем, пока что речь шла только о том, чтобы подумать.

– Чашкой кофе тут угощают?

Томас обернулся к набережной и увидел стоящую у самой воды Луизу. Она робко улыбалась ему.

– В любое время, – сказал он. – Если вы согласны на «Нескафе».

Луиза спустилась к нему на палубу. Он порадовался, что лицо у нее не такое печальное, как было в их последнюю встречу.

Томас убрал с дивана газеты и одежду, они сели рядом и, стараясь не обжечься, маленькими глотками принялись пить кофе. Ни он, ни она не произносили ни слова. Слышно было только, как за стеной каюты плещут о борт яхты волны и поскрипывает такелаж.

– Среди моих знакомых еще не было владельцев яхт, – сказала она, оглядывая тесное помещение. – У вас действительно прекрасный корабль.

– Ей еще требуется серьезный ремонт. Но когда-нибудь я все приведу в порядок.

– По крайней мере, тут изумительно спокойно. Вам невероятно повезло.

Он посмотрел на собеседницу, чтобы убедиться, говорит ли она это всерьез. Ведь хотя он еще очень мало знал Луизу, ему представлялось, что она привыкла к более комфортным условиям, чем каюта на старой посудине. Однако, казалось, Луизе и в самом деле понравилось у него на яхте.

– Мне очень стыдно, что я так тогда от вас уехала.

– Пусть вас это не смущает. Тем более что мы уже обо всем переговорили.

– Просто я очень разволновалась. Во-первых, из-за того, что это оказалась такая огромная сумма, и из-за того, что своими глазами увидела место, где Могенс провел все эти годы. У этого неприятного человека. Главное было не в том, что он говорил… а то, как это было сказано, да и вообще вся обстановка…

Томас улыбнулся:

– Да, Лауритцен тот еще субъект. Но мы, по крайней мере, узнали, что хотели, и больше вам не нужно с ним встречаться.

Она кивнула:

– Мне стало как-то грустно при мысли, что Могенс никогда не делился со мной, а я никогда его не спрашивала. Я почувствовала себя виноватой.

– По-моему, это вы напрасно. Это был его выбор, так же как и решение бросить все и сбежать.

Она погрела руки, взяв чашку в обе ладони.

– Хотя брат старше, чем я, но в детстве не он за мной, а я за ним смотрела. Я следила, чтобы с ним ничего не случилось и чтобы в школе его никто не обижал.

– Как я понимаю, он уже и тогда был нелюдим?

– Да уж! Могенс был, что называется, ботаник. Из тех, кто учится всегда на отлично и кого никогда не приглашают в гости на дни рождения и вечеринки.

– Ну а вы?

– У меня не было сложностей ни с отметками, ни с приглашениями.

– Так я и думал.

Томас улыбнулся, но Луиза не улыбнулась в ответ.

– Я заговаривала зубы драчунам, когда они лезли к Могенсу, и вообще защищала его, чего бы это ни стоило.

– Ему повезло, что у него такая сестра! Ну а что было потом, когда вы стали взрослыми?

– Мне кажется, Могенс так и не стал взрослым.

– А вы?

Она невесело улыбнулась:

– Я встретила своего будущего мужа, профессора архитектуры. Мы поженились, и у нас родился сын Тео, который как-то незаметно вдруг вырос и уже скоро окончит школу. – Она покачала головой. – Как-то так получилось, что Могенс не стал для нас членом семьи.

– Вы говорили, что не встречались с ним со дня похорон вашей матушки.

– Да, мы… то есть мой муж, бывший муж, и Могенс не очень ладили друг с другом. До громких ссор у них дело не доходило, ни тот ни другой не склонны были вести себя нецивилизованно. Когда мы наконец попытались возобновить общение, между нами пролегло молчание, целая пропасть молчания.

– На мой взгляд, все как в обычной среднестатистической семье.

Она засмеялась:

– Спасибо. От ваших слов мне стало легче.

Томас допил кофе и посмотрел на нее:

– Если хотите услышать мой совет, то лучше всего вам махнуть рукой на брата.

Она кивнула и опустила глаза:

– Я знаю. Все так говорят. А я не могу и все время беспокоюсь о нем. Огромная сумма, которую он унес, еще больше меня испугала. Мне кажется, что кто-то угрозами заставил его взять эти деньги.

– Но полиция опросила его сослуживцев, и о возможном соучастнике подозрений не возникло.

Луиза подняла взгляд и посмотрела ему в лицо:

– Могу я в последний раз попросить вас об услуге?

Томас откинулся на спинку дивана:

– В чем она заключается?

– Сходите со мной в квартиру Могенса. Она тут рядом. – Луиза кивнула на окно; за ним на другой стороне канала виден был Апплебю-Пладс. – На это уйдет всего полчаса.

Томас вздохнул:

– Для чего?

– Если в квартире остался какой-то след, указывающий на то, что случилось с братом, вы, я уверена, его обнаружите.

– Но там уже побывала полиция. Разве вы не были при этом?

Она кивнула:

– Но вы умеете то, чего никто другой не умеет.

Томас смущенно улыбнулся:

– Благодарю за комплимент, но вы, Луиза, меня совсем не знаете. А мне сейчас вмешиваться в это дело совершенно некстати.

– Двадцать минут, и мы снова вернемся сюда, и я больше никогда не буду обременять вас просьбами. Вы меня больше никогда не увидите.

– Ну, я совсем не это хотел сказать.

Она посмотрела на него тем беззащитным взглядом, с которым, наверное, не раз заступалась за своего брата. И Томас не мог не признаться себе, что на него этот взгляд тоже подействовал.

34

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 13 октября 1989 года

Над опустевшей Грейфенхагенерштрассе с вечера нависло облако слезоточивого газа. Возвращавшиеся с работы люди поспешили укрыться в домах за плотно закрытыми окнами и дверями. Один только Хауссер остался на улице. Со стороны Шёнхаузер-алле, тянувшейся параллельно Грейфенхагенерштрассе, доносились отдаленные выкрики демонстрантов. Металлически острый запах слезоточивого газа напоминал Хауссеру запах мокрой после дождя булыжной мостовой – так пахло на улице его детства в Граупе. Одетый в черную штормовку, он, прислонясь к дереву, поджидал Кристофа, которому пора было вернуться после работы из государственного банка. В последние дни Кристоф поменял свое привычное расписание, и уже несколько дней ему удавалось избегать встреч с Хауссером. Кристоф стал пользоваться черной лестницей, чтобы его уходы и приходы нельзя было услышать, и, таким образом, оставался незамеченным. Кристоф выходил из дому все раньше и исчезал, пока Хауссер еще не встал. Хорошо, конечно, что он был напуган внезапной смертью Брауна, но пора было с ним побеседовать. Время не ждало, и для того чтобы осуществились планы относительно Кристофа, нужно было, чтобы процесс неуклонно продолжал развиваться.

В эту минуту в конце улицы плавно выехал из-за угла «БМВ». Кристоф остановил машину рядом с воротами дома девять. Забрав лежавший на пассажирском сиденье портфель, он вышел из машины и запер за собой дверь. Хауссер двинулся к нему через дорогу. Крики демонстрантов, доносившиеся с Шёнхаузер-алле, заставили Кристофа обернуться, и он вздрогнул, увидев перед собой Хауссера, который стоял засунув руки в карманы.

– Как ты… меня испугал, – произнес Кристоф, стараясь взять себя в руки.

– Отчего же?

Кристоф пожал плечами и попытался бочком пройти мимо Хауссера.

– Ну что? Дозвонился до своего Брауна?

От этих слов Кристоф замер на месте:

– Что тебе надо?

– Что мне надо? – Хауссер пожал плечами. – Мало ли чего. Мира на земле. Пару новых ботинок. Прокатиться на твоем бээмвэшнике…

Кристоф попытался усмехнуться:

– Нет, я серьезно.

– И я серьезно. Садись в машину, и я тебя прокачу.

– Куда… прокатишь?

Хауссер ничего не ответил. Вместо ответа он вынул руку из кармана и щелкнул пальцами:

– Ключи!

Хауссер сел за руль, Кристоф на пассажирское сиденье, и длинный «БМВ» отъехал от дома. Хауссер плавно нажал на газ и включил передачу. Насладившись тем, как быстро и мягко автомобиль набирает скорость, он уважительно кивнул:

– Великолепная у тебя машина, Кристоф. Были бы у меня деньги, я бы тоже купил такую. И сколько же стоит такая машина – двадцать, тридцать, сорок тысяч?

– Я… пользуюсь ею с разрешения приятеля… Она служебная.

– Да ладно! Вот бы мне тоже такого приятеля! Он, поди, там живет – за стеной, да?

– Она совершенно законно зарегистрирована. Все бумаги в порядке, можешь не сомневаться.

– Да ну их, эти бумаги! Мне дела нет, откуда ты взял эту машину, Кристоф.

– Меня, наверное, ждет жена… Может быть, вернемся? О’кей?

– Ты не похож на мужчину, которым может командовать жена, какой бы она ни была хорошенькой. Расслабься и получи удовольствие от поездки. Включи радио. Дай мне послушать, что ты включаешь, возвращаясь с работы.

Кристоф помедлил. Хауссер сделал нетерпеливое движение рукой, и Кристоф нехотя включил радио. «Aruba, Jamaica o-o-o I wanna take ya», – вырвался из динамика хрипловатый голос Карла Уилсона, исполняющий в сопровождении остальных участников группы «Бич Бойз» песню «Kokomo».

– Полагаю, то, что мы сейчас слушаем, это не канал ГДР-один? – серьезно поинтересовался Хауссер.

– Извините… Не знаю… Должно быть, оно само нечаянно переключилось. – Кристоф протянул руку, чтобы переключиться на другую станцию.

Хауссер рассмеялся:

– Успокойся, я пошутил! Хорошая музыка. Должно быть, из хит-парада. Я и сам это слушаю. Дай-ка мне сигаретку из этой пачки. – Он указал на пачку «Мальборо», лежавшую на торпедо.

Кристоф достал пачку и протянул ее Хауссеру. Тот включил встроенную в приборной панели зажигалку и вынул из пачки сигарету:

– Я же знал, что ты человек «Мальборо».

– Мне кажется, это произносится «мальборо-мэн». Впрочем, не важно.

Хауссер сделал глубокую затяжку и с наслаждением выпустил струю дыма.

– Комфортно живешь, Кристоф, что и говорить!

Кристоф смущенно опустил глаза.

Хауссер свернул за угол и направил машину в сторону Шёнхаузер-алле. На следующем перекрестке он остановился. Впереди дорогу заволакивала пелена слезоточивого газа, окутавшая эстакаду железной дороги; из туманного облака как раз выскочила электричка. Под аккомпанемент группы «Бич Бойз» перед ними предстало зрелище разбегающейся демонстрации. Хауссер с сильным немецким акцентом негромко им подпевал: «Down to Kokomo».

Перед машиной мчались участники демонстрации. Среди них было много раненых и окровавленных. На плече они волокли флаги и лозунги, как будто это был крестный ход. На многих была надпись: «Wir sind das Volk»[23].

– Ты ощущаешь себя одним из них? – спросил Хауссер, указывая на такой плакат. – Ощущаешь себя частью этого «народа»?

– Я… я даже не знаю, что сказать.

– Потому что не знаешь, сочувствуешь ли им, или?..

– Потому что я чувствую – что бы я ни сказал, это будет не то, что ты хочешь услышать.

– Но это же очень просто. Я хочу услышать правду, и только правду. – Хауссер загасил сигарету в пепельнице. – Сейчас пришел самый подходящий момент для того, чтобы рассказать наконец правду о том, что происходило в вашей квартире.

– Я… Сколько ты узнал о планах, которые обсуждались? То есть, я хотел сказать, как долго ты за нами следил?

– Что-то ты, Кристоф, начинаешь не в том ключе.

– Извини… Просто я не хотел распространяться о том, что тебе уже известно.

– Меньше всего тебя должна сейчас беспокоить забота, как бы не наскучить мне своим рассказом.

Кристоф начал рассказывать, как консорциум, участником которого он был, глядя на крушение порядка в соседних странах и на ход событий в потаенной ГДР, начал присматриваться к открывающимся в связи с этим возможностям. На этом фоне они стали поговаривать о возможном бегстве. От разговоров дело скоро перешло к конкретным планам. Хауссер внимал с непроницаемым выражением. Большая часть того, что он сейчас слышал, была ему уже известна из материалов слежки. Из признаний Кристофа он не узнал ничего нового, однако ему было приятно слушать, как Кристоф, чуть не плача, исповедовался перед ним в своих грехах. Кристоф кончил тем, что никогда всерьез не собирался никуда бежать, а был втянут в чужие планы из ложного чувства товарищества по отношению к членам консорциума и уже не раз горько об этом пожалел. По этой, дескать, причине они с Брауном договорились не участвовать в побеге за границу. Хауссеру было интересно слушать, какие доводы Кристоф приводил в оправдание своих действий, прекрасно зная, что Хауссеру известны истинные причины его отказа от плана побега. Но Хауссер ничего не сказал, а только вынудил Кристофа к чистосердечному признанию. Это тоже было частью его плана.

По Шёнхаузер-алле в это время через перекресток проехали полицейские машины с водометами на крыше. Двое полицейских в штатском с дубинками в руках, заметив «БМВ», подбежали проверить. Хауссер расстегнул молнию на куртке и, опустив боковое стекло, предъявил им служебное удостоверение. Бросив короткий взгляд в удостоверение и на Хауссера, они откозыряли и ушли.

– Что теперь? – спросил Кристоф. – Я арестован?

Хауссер выудил из пачки новую сигарету. Кристоф торопливо вынул свою зажигалку марки «Данхилл» и услужливо зажег сигарету. Хауссер выпустил струю дыма.

– Когда назначен побег?

– Окончательно еще неизвестно. Но уже скоро. У Шрёдера возникли трудности с изготовлением необходимых документов. Остальное, наверное, уже готово.

– Значит, примерно в течение ближайших двух недель?

Кристоф кивнул.

– Тебе ведь не нужно объяснять, что твоя судьба зависит от того, удастся ли нам поймать предателей?

– Я, конечно, помогу. Даю тебе честное слово.

– С этого момента ты работаешь на меня. Твое кодовое имя будет Мидас.

Кристоф закивал:

– То есть как мифического царя, в руках которого все, к чему он прикасался, превращалось в золото?

– Нет, как человека, которого впереди неизбежно ждет тюремная камера, если он не сделает все так, как ему сказано.

– Прости! Я искренне сожалею, что так получилось. Конечно же, я должен был сразу пойти и обратиться в соответствующие органы, как только об этом услышал.

Хауссеру стало невмоготу слушать его дальше, и он вышел из машины. Встав у радиатора, он смотрел на идущих мимо полицейских с собаками. Собаки лаяли и рвались с поводка. Хауссер представил себе, какие в них заговорили кровожадные инстинкты, казалось бы давно уснувшие и пробудившиеся в такой день, как этот. Для собак это, наверное, было пьянящее чувство – ощутить то, что было заложено в них от природы и составляло смысл их существования. Даже собака должна была это чувствовать. Не оборачиваясь, он махнул Кристофу, давая знак, чтобы тот уезжал.

35

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 13 октября 1989 года

Кусочек льда на ложке для абсента таял и капля за каплей стекал, разбавляя крепкий напиток. Просматривая документы в деле Кристофа, Хауссер внимательно следил, чтобы нечаянно не опрокинуть стакан. Картинка на экране у него за спиной показывала Кристофа и Лену. Они сидели на площадке черной лестницы, в руке оба держали по бутылке пива. В том, как они пили пиво прямо из горлышка, куря по очереди одну и ту же сигарету, было что-то напоминавшее окопное братство.

Последние десять минут Кристоф рассказывал Лене о только что пережитой ужасной встрече с Хауссером. Кристоф подумал уже, что пробил его последний час, когда Хауссер потребовал у него ключи от машины.

– Но ты все же хорошо выкрутился из этого положения. Какая же он мерзкая скотина!

Кристоф кивнул:

– В Штази работают страшные и безжалостные люди, но зато они глупы и предсказуемы. Если ты изображаешь покорность и ведешь себя верноподданнически, ты можешь вертеть ими как хочешь. Я это сразу вычислил. Потому и сумел выжить.

Хауссер презрительно фыркнул, покосившись на экран. Судя по всему, Кристоф пришел в себя после пережитого испуга, причем надо признать, оправился он на редкость быстро, принимая во внимание, что всего два часа назад так перетрусил, что чуть не обделался.

– Ужасно только, что тебе пришлось стать их осведомителем. Подумай, если это вдруг всплывет! Что скажут люди?

– Всплывет? Не думаю, чтобы это могло случиться.

Он сделал глоток из бутылки.

– Вообще-то, наши дела не так уж и плохи.

– Что ты говоришь! По-моему, они хуже некуда.

– По крайней мере, мы теперь вроде как под защитой.

– А как же все остальные?

– Что бы ни было, для них мы ничего не можем сделать. Мы же не собирались их подставлять. Их бы все равно взяли. А если события будут развиваться в правильном направлении и в результате произойдет смена системы, то и сидеть им долго не придется.

– Но разве мы не обязаны их предупредить?

– Брось наивничать, Лена! Мы только себя погубим. Будет лучше рассматривать их бегство как благоприятное обстоятельство, которое мы можем записать в свой актив. Оно дает нам возможность заключить сделку со Штази и с этим Хауссером. Сейчас надо сосредоточиться на том, как нам, несмотря на безвременную кончину Брауна, повыгоднее использовать его связи. Думаю, что нужно привлечь Веру, возможно в качестве подставной фигуры.

Лена расцеловала его в губы:

– Ты самый умный человек из всех, кого я знаю! Всегда впереди остальных на десять ходов.

Встав с лестничной ступеньки, она направилась к раскрытой кухонной двери.

– Я рассказывал тебе, что в школе был чемпионом по шахматам?

– Да раз сто! – улыбнулась Лена и скрылась в квартире.

Кристоф еще посидел на лестнице и докурил сигарету. Свет погас, и в темноте виднелся только огонек на кончике сигареты.

– Великий гроссмейстер, – пробормотал себе под нос Кристоф.

В эту минуту Хауссер нашел то, что искал. Он осторожно вытащил из стопки толстый желтый конверт. Сняв опустевшую ложечку со стакана, он пригубил прохладного разбавленного абсента, затем открыл конверт и наскоро просмотрел полдюжины черно-белых фотографий, которые в нем лежали. Голый Кристоф в компании двух проституток на двуспальной кровати. Снимки были сделаны в одно время с видеозаписями, которые он видел, когда решил начать операцию. Фотографии были сделаны в Лейпциге во время конференции, еще до того, как Кристоф попал под наблюдение. Их сделали на всякий случай, чтобы, если понадобиться, оказать на него давление. В службе безопасности были припасены тысячи подобных «спящих» дел на представителей партии и администрации. Даже на Хонеккера было заведено секретное досье: ничего особенного, кроме небольших развлечений на стороне, которые ему вряд ли поставил бы в упрек кто-то из тех, кто знал его жену Маргот.

Хауссер спрятал снимки обратно в конверт. Завтра он позаботится о том, чтобы их прислали Лене на работу в интербутик. Там этот сюрприз произведет на нее гораздо более сильное впечатление, чем дома. Хауссер предполагал, что Лена со своим железным характером стойко выдержит эту встряску и при сослуживицах будет держать себя в руках, но все женщины в интербутике догадаются, что у нее что-то неладно. Что их товарка, бывшая топ-модель, у которой все так замечательно шло по службе и так удачно складывалась семейная жизнь, в чем-то потерпела ужасное поражение. Стыд, который она испытает, узнав о случившемся, и изменившееся отношение сослуживиц, которые теперь будут смотреть на нее другими глазами, станет для Лены более тяжелым ударом, чем сексуальные похождения мужа с проститутками. Больше всего Хауссеру хотелось, чтобы она того не простила. Тогда Мидас останется в таком одиночестве, как будто он уже сидит в ящике в Хоэншёнхаузене.

36

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Луиза отворила дверь в квартиру брата. Вся прихожая была завалена рекламными изданиями, накопившимися за несколько месяцев, которые прошли после исчезновения Могенса. Электричество в квартире давно отключили, там было темно, холодно и стоял затхлый запах, словно в мавзолее. Томасу это мучительно напомнило собственную старую квартиру.

– Откуда у вас ключ?

– Могенс дал мне его, как только сюда переехал. Мы всегда оставляли друг другу ключи. Это вошло у нас в привычку еще со студенческих времен, когда мы жили в общежитии.

– Значит, у него был ключ от вашей?

– Нет. – Она растерянно отвела глаза. – Я как-то не собралась отдать ему свой… Андреас, мой муж, не одобрял такого обмена ключами, а Могенс никогда не напоминал, ну вот…

– Ну что? Оглядимся в помещении?

Не дожидаясь ответа, Томас зашел в гостиную. На немногочисленных предметах обстановки лежал тонкий слой пыли. Он подошел к секретеру и заглянул в ящики:

– Вы тут разбирали?

Она кивнула:

– В верхних ящиках только чеки и квитанции, в остальных пусто.

Томас просмотрел содержимое верхнего ящика и увидел, что Луиза была права. Он подошел к дивану и проверил, не лежит ли что-нибудь под подушками.

– Что решено сделать с квартирой?

– Ее продадут с аукциона.

Томас наклонился и пощупал рукой под диваном, не засунуто ли что-нибудь за пружинами. Но там не было ничего.

Они прошли в спальню, там у Могенса стояла кровать-футон.

– Такая любовь к порядку, что можно подумать, он служил в армии, – сказал Томас, кивая на кровать.

– Ну что вы! Могенс был освобожден от военной обязанности. – Луиза осторожно присела на край кровати, словно боялась помять постель. – Мне очень жаль, что я зря притащила вас сюда.

– Мы же еще не закончили осмотра.

– Но мы уже обошли всю квартиру и ничего не нашли.

– Иногда бывает полезно поискать то, что отсутствует.

– Боюсь, я не понимаю, что это значит.

Подойдя к кровати, Томас достал из кармана маленький фонарик.

– Я говорю о вещах, которые он взял с собой. Возможно, они указывают на то, куда он бежал.

Томас встал ногами на кровать и посветил фонариком над шкафом.

– Что вы делаете? – спросила Луиза, взглянув на него снизу.

– Могенс такой же человек, как среднестатистический представитель населения, из которого восемьдесят девять процентов держат свои чемоданы либо под кроватью, либо на шкафу. У Могенса футон, под него чемодан не поместится, значит он клал чемодан на шкаф. Здесь слой пыли заметно отличается по толщине от того, что мы видим на остальных вещах. – Томас указал пальцем на поверхность шкафа; Луиза слушала его, задрав голову, но не встала с кровати. – Предположительно он взял с собой чемодан среднего размера, объемом литров шестьдесят-семьдесят.

Томас соскочил с кровати, подошел к шкафу и распахнул все четыре дверцы. Он провел рукой по ряду вешалок, на которых висели дешевые с виду костюмы и голубые рубашки из полиэстера. В шкафу обнаружилось несколько свободных плечиков.

– Думаю, что он не взял костюма на смену тому, в который был одет. Может быть, пару рубашек.

Осмотрев полки, Томас сказал:

– У мужчины средних лет бывает, как правило, шесть трусов и столько же пар носков, но вдобавок еще множество непарных носков. – Вынув из шкафа непарный носок, он с усмешкой помахал им в воздухе перед Луизой. – Судя по отсутствию нижнего белья, Могенс забрал с собой почти весь наличный запас.

Томас нагнулся, чтобы изучить нижние полки; там нашлась только вязаная кофта и несколько помятых фланелевых брюк.

– Похоже, Могенс собрал вещи очень практично и быстро.

– И что же это значит? – поинтересовалась Луиза.

– Что отъезд был так же тщательно спланирован, как и ограбление Лауритцена. Его пуховик по-прежнему висит на вешалке в прихожей, там же стоят зимние сапоги. Так что, возможно, он собирался в какие-то жаркие края.

– Могенс терпеть не мог жару.

Томас пожал плечами:

– О’кей. У него были водительские права?

Луиза отрицательно покачала головой.

Томас сел рядом с ней на кровать. Он задумчиво почесал щетинистый подбородок:

– Мы знаем, что он взял с собой паспорт, но не заказывал визу. Вероятно, это указывает на то, что он находится где-то в Европе. Во всяком случае, ему удалось ускользнуть незаметно, поскольку там очень слабый пограничный контроль.

Луиза кивнула:

– А с наличными, которые он нашел у Лауритцена, он мог обойтись без банковской карты, которая выдала бы его местопребывание.

– Может быть, он выехал из страны на автобусе или на поезде?

– В автобусе Могенса всегда сильно укачивало. Длительную поездку на автобусе он бы не перенес, его бы вырвало.

– Тогда предположим, что Могенс удрал прямо с работы с наличностью в размере около девятисот тысяч и отправился на поезде в страну с умеренным климатом. Раз он такой сообразительный, то, наверное, решил остановиться в каком-нибудь крупном городе, где легко затеряться.

– А это означает, что он мог отправиться прямо в Париж, Амстердам, Гамбург или в любой другой из сотни возможных городов.

Томас кивнул:

– Кроме датского, владел ли он свободно еще каким-нибудь языком?

– У него были способности к математике, а не к языкам.

– Вы ведь говорили, что он особенно любил Вагнера?

– Не настолько, чтобы ради этого бросить все и переехать в Германию. – Луиза встала, подошла к шкафу и закрыла дверцы, затем обернулась к Томасу. – Точнее мы вряд ли что-то узнаем?

Томас пожал плечами.

Луиза направилась к двери, и он тоже вышел за ней в прихожую.

– Вы проверяли карманы? – спросил он там, кивая на висевшее на вешалке пальто.

– В карманах пусто.

Он почувствовал, что ему требуется зайти в туалет. Не надо было пить проклятый «Нескафе».

– Можно я заскочу в туалет?

Луиза кивнула, и Томас пошел в другой конец коридора, где находился туалет. Поискав ощупью выключатель, он вспомнил, что электричество отключено. Тогда он достал фонарик и пристроил его на полочке над раковиной. Спустив воду, он стал мыть руки и случайно взглянул на свое отражение в зеркале, и тут его внимание привлекло что-то, что было у него за спиной. Он обернулся, чтобы рассмотреть небольшую заслонку высоко под потолком. На одном из шурупов, которыми она была привинчена, немного облупилась краска, свидетельствуя о том, что недавно ее открывали.

– С вами все в порядке? – послышался из прихожей голос Луизы.

– Одну секунду, – ответил Томас. – Сейчас выйду.

Просунув отвертку между стеной и заслонкой, он отодрал ее. Из пустоты в лицо пахнуло холодным ветром. Он достал из кармана фонарик и посветил в темный проем. В дальнем углу за дебрями оранжевых проводов он разглядел покрытую пятнами плесени коробку из-под обуви. Он просунул руку в проем и достал коробку. Осторожно приоткрыв крышку, он с удивлением вгляделся в содержимое.

– Луиза! Я, кажется, нашел что-то важное.

37

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 19 октября 1989 года

Кольвицплац была погружена во тьму, в ветвях высоких деревьев, окружавших небольшой парк посреди площади, монотонно гудел ветер. Лицом к ограде стоял, покачиваясь, пьяный Кристоф и справлял нужду. Закончив, он застегнул молнию на брюках и вытер о пальто пальцы. Неверными шагами он двинулся через площадь к Хуземансштрассе.

Хауссер следовал за ним на некотором расстоянии. Он знал, что Кристоф пошел в ту пивную, в которой стал проводить вечера с тех пор, как Лена получила его фотографии, на которых он был заснят с двумя проститутками. Дома у них после этого поднялась страшная буря, домашний бар был разгромлен, а Кристоф изгнан коротать время в соседних пивнушках. Хауссер следил за супружеским скандалом через видеокамеру, установленную у них в гостиной, а кроме того, как и все соседи, слышал брань и крики, разносившиеся на весь дом. Лена попеременно орала, рыдала и швырялась в мужа вещами. Кристоф же онемел от стыда. Всю неделю она ежедневно требовала от него развода, а Кристоф каждый раз как мог ее отговаривал. Хауссер видел в этом злую иронию судьбы. В эти дни, когда только и разговоров было что о возможном воссоединении Германии, Кристофа прогоняла жена, впрочем, так же, как Хонеккера погнали из СЕПГ. Последнее Хауссеру трудно было принять. Старик стойко держался, когда весь мир, казалось, зашатался в своих основах. Вместо благодарности его отправили в отставку и променяли на Эгона Кренца[24] – щенка, который раньше руководил движением юных пионеров. Стране сейчас нужен был не предводитель бойскаутов с педофильским прошлым, а решительный вояка. Ей нужна была железная рука.

Стоя на другой стороне улицы, Хауссер смотрел, как Кристоф, шатаясь, вваливается в «Будике-15». Хауссер закурил сигарету и прислонился к стене дома. Ему нравился этот квартал со старыми домами времен Веймарской республики, которые каким-то чудом остались целы после воздушных налетов союзнической авиации. Здесь было не так нарядно, как на Карл-Маркс-алле, однако у этого района были свои достоинства. Докурив сигарету, он перешел через дорогу и вошел в пивную.

Зал был заполнен только наполовину, и за одним из самых дальних столиков с кружкой пива «Урквель» сидел Кристоф, тупо вперив взгляд в столешницу. Хауссер заказал у бармена «Эхьт Берлинер» и, взяв бутылку, подошел к столику, за которым сидел Хауссер, и уселся напротив. Кристоф медленно поднял голову и посмотрел на него:

– Ты…

– Твое здоровье, Мидас, – сказал Хауссер, приподнимая бутылку.

Кристоф ничего не ответил.

– Зачем ты прислал эти снимки? Я же сказал, что буду сотрудничать.

– Ну что мне, спрашивать тебя – какие снимки?

Кристоф покрутил головой:

– Ты решил меня наказать?

– А ты, Мидас, чувствуешь потребность в наказании?

Кристоф словно не услышал ответа:

– Так поэтому? Скажи – почему? – Он с силой стукнул рукой по столу, так что из бокала выплеснулось пиво.

Хауссер вздохнул:

– Может быть, мне вообще нет до тебя дела. Может быть, я выбрал тебя так, как хищник выбирает жертву. Никто же не задает вопрос волку, зачем он загрыз ягненка, хотя был уже сыт. Для него это естественно. Может быть, он не любит слабость и ненавидит слабость ягненка как злейшего врага. – Хауссер развел руками и улыбнулся. – Но я все-таки не волк и не посылал никаких снимков, – соврал он. – Да и с какой стати я стал бы их посылать? Ты теперь работаешь на меня. Это разрушило бы наши добрые отношения. Правда?

Кристоф ничего не ответил, а только хлебнул из кружки.

– Я знаю, что тебя на самом деле гнетет. Ты напуган, потому что перестал видеть общую картину. Это твоя самая большая слабость наряду с высокомерием.

– Ты говоришь прямо как чертов пастор.

– Сожалею. Считай меня лучше жестоким орудием истины.

– А в чем тогда истина?

– В том, что государство будет существовать всегда. Что оно сильнее отдельного индивида. И что ты, дружок, теперь часть этой машины. Что ты впервые за свою никчемную жизнь служишь полезному делу. Ты работаешь исключительно на государство, а не ради собственного жалкого благополучия. Это должно вызывать приятное ощущение.

Кристоф опустил глаза и прочистил горло:

– Про побег у меня нет ничего нового. Честно говоря, я думаю, что все это отменяется.

– Почему? Вы же так много уже сделали.

– Слишком много всего случилось в Берлине. Меры по охране порядка усилились.

– Вот как! Вижу, тебе по вкусу пришлось чешское пиво, – сказал Хауссер, кивая на бутылку «Урквеля». – А каковы в этом смысле твои планы?

– Ты держал меня под круглосуточным наблюдением, так что лучше всех знаешь, что я не собираюсь в Чехию.

Хауссер погладил усы, внимательно глядя на Кристофа:

– Будь моя воля, я бы отпустил всю ораву, пускай все эти демонстранты, все недовольные бегут себе куда хотят. Нашему государству нужны не реформы, а преданные граждане. Государству нужны идеалисты. Нужно сильное население, которое возьмется за работу. Верно?

Кристоф буркнул что-то, не отрываясь от кружки.

Хауссер достал из кармана сложенный лист бумаги и положил на стол перед Кристофом.

– Что это?

– Номера банковских счетов, о которых тебе нужно все узнать. Какие производились операции? Когда это происходило? Какие на них суммы?

Кристоф взял листок и пробежал глазами колонку номеров:

– Кому они принадлежат?

– Это не важно. Мне нужны только данные.

Кристоф швырнул бумагу на стол:

– Но я не могу этого сделать, это не по моему отделу. Между прочим, если в них сунуться, не имея соответствующего доступа, это легко может быть обнаружено.

Хауссер негромко хохотнул:

– Милый мой Мидас! Ты уже обнаружен. Поэтому ты здесь и сидишь. Весь смысл наших отношений в том и состоит: я прошу раздобыть сведения – ты это делаешь.

– Но меня могут уволить.

– Раньше ты всегда охотно шел на такой риск, пока речь шла о твоем собственном обогащении? Теперь ты сделаешь это ради национальной безопасности. Считай это героическим поступком.

– К черту! Это, кажется, никогда не кончится, да? – пробормотал Кристоф, вставая из-за стола.

Хауссер сделал глоток пива.

* * *

Лежа на кровати в наушниках, Хауссер слушал, как Кристоф в очередной раз умолял Лену, чтобы она его не бросала. Мольбы, обращенные к алтарю и прекрасной святой деве. Но железная дева непреклонно настаивала на своем решении, и развод был неизбежен.

– Лена, это же было больше десяти лет тому назад! Лена, в ту ночь я был в помрачении и не помнил себя! – рыдал Кристоф. – Штази подсыпали мне какую-то отраву. Они накачали меня наркотиками и устроили эту инсценировку. Они всегда этим занимаются – травят нас. Сталкивают нас лбами.

Хауссер невольно улыбался, слушая, как он оправдывается. Но тут раздался голос Лены:

– Но чтобы этого больше никогда не повторялось, слышишь? Я не потерплю с твоей стороны таких слабостей. Это пошло и примитивно!

Хауссер сразу вскочил с кровати и пошел в гостиную. На мониторе он увидел, что они сидят, держась за руки. Только тут он сообразил, что Лена же не снимала обручального кольца, а он поверил, что она всерьез говорит о разводе.

– Поверь мне в последний раз, и я докажу тебе. Ты никогда не пожалеешь, что поверила мне, – сказал Кристоф.

– Обещай мне, что мы устроим свою жизнь так, как собирались! Подальше от всего этого. – Она обвела комнату неприязненным взглядом.

– Обещаю тебе! Я и сам уже думал, что нам все-таки надо уехать.

– То есть ты хочешь сказать, что мы присоединимся к Шрёдеру и сбежим отсюда вместе с остальными?

– Нет. Из этого все равно ничего не получится. Я думаю, что нам самим надо попытаться выбраться отсюда в Варшаву, а оттуда уже куда-нибудь дальше…

Глядя на экран, Хауссер торжествующе усмехался и потирал руки. Не зря он нажимал на Мидаса – последняя попытка принесла желаемые плоды.

– Я уверен, что у нас еще все будет хорошо, только бы уехать отсюда подальше.

Лена выпустила его руку:

– И кончим, как другие беглецы, без гроша в кармане?

– У меня на Западе есть связи. Мы можем начать там новую жизнь.

– То есть начать все сначала? Ты же сам говорил, какие тут открываются возможности. Разве не поэтому мы решили остаться? Дождаться смены системы. Дождаться восстановления. Потому что тут откроются возможности и мы разбогатеем?

– Ну да, Лена. Но положение несколько осложнилось.

– Ну так упрости его, Кристоф! Если хочешь, чтобы я поверила тебе, то забудь о планах побега и позаботься о том, чтобы обеспечить нам будущее здесь.

Она встала и вышла из комнаты, оставив Кристофа в одиночестве.

Хауссер с размаху стукнул рукой по столу. А ведь чуть было не удалось! Еще немножко, и все было бы в порядке!

38

Кристиансхавн, апрель 2014 года

В каюте «Бьянки» перед Луизой стояла на столе покрытая пятнами плесени обувная коробка, с которой была снята крышка. За окном начал накрапывать дождь, капли звонко стучали о крышу.

– Как видно, я очень многого не знала про своего брата.

– У всех есть свои тайны, – бросил сзади Томас, занятый тем, что обыскивал кухонные шкафы в поисках выпивки. Пока что ему удалось отыскать только остатки горькой настойки «Гаммель данск», от которой Луиза отказалась.

– Не могу только понять, зачем он все это тут спрятал, – сказала Луиза.

– Думаю, в этой коробке – его трофеи. Даже зная, что никогда не вернется назад, он не смог ее выкинуть. Слишком много для него значило ее содержимое. Он предпочел запрятать свое сокровище в надежном месте, где никому не придет в голову его искать.

– Никому, кроме вас, – сказала Луиза, садясь на диван.

Томас обернулся к ней:

– Кажется, я знаю, где найдется вино. Вам не расхотелось?

– Хочется, и даже больше прежнего.

Он вышел из каюты и направился на нос яхты. Через несколько минут он вернулся с мокрой бутылкой без этикетки. С бутылки стекала вода.

– Быстро вы! – сказала Луиза.

Томас кивнул, достал штопор и вытащил пробку. Он был уверен, что вино будет приличное. У Эдуардо был хороший вкус. Но Томас знал, что ему еще предстоит серьезное объяснение с Эдуардо, когда тот обнаружит, что припасенная им бутылка, которую он охлаждал в канале, опустив на веревочке в воду, исчезла. Томас взял из мойки два бокала и сел рядом с Луизой.

– Могенс был педантом, – сказал Томас, наполняя бокалы.

В коробке лежали накопившиеся за несколько лет десятки писем и распечатки электронных сообщений от женщин, желавших завязать знакомство через Интернет. Среди писем, подобранных в алфавитном порядке, лежали также ответы Могенса, распечатанные на принтере и прикрепленные скрепками к соответствующему письму. Так что в переписке, как и во всем, что касалось жизни Могенса, царил образцовый порядок.

– Что-то мне не хочется рыться в его бумагах, – сказала Луиза, пригубливая вино. – Мне кажется, это нехорошо – получается, как будто я шпионю за ним.

Томас невольно вспомнил, как он сам копался в прошлом Евы, но быстро отогнал от себя эту мысль.

– Но с другой стороны, по этим письмам можно будет, наверное, узнать, с кем он в последнее время общался.

Луиза пожала плечами и принялась перебирать стопку писем. Некоторые женщины прилагали к письму свою фотографию в более или менее раздетом виде. Случайно ей подвернулось письмо, судя по дате, годичной давности. Она прочла его:

– Виви из Бранде. Представилась как Козерог эротического склада и мама четырех кошек. – Найдя ответ Могенса, она только покачала головой.

– Он выдал себя за капитана воздушного лайнера, работающего на SAS. Он перечисляет множество направлений, по которым летал, и расписывает, как много зарабатывает. – Отложив в сторону электронные письма, относящиеся к Виви, она вынула новое, отправленное другой женщине. – Тут он явно повысил себя в чине и стал старшим врачом, работающим в отделении сосудистой хирургии. Выросли и его заработки.

– Очень солидно! – иронически прокомментировал Томас. – Ничего, если я тоже буду читать? – спросил он, кивнув на объемистую стопку, которая лежала в коробке.

– Читайте сколько угодно, я буду только рада, – согласилась Луиза, и они принялись вместе разбираться с письмами и электронными сообщениями.

Очень скоро они убедились, что у Могенса была богатая фантазия. Во всех заочных контактах, в которые он вступал, прослеживалась одна и та же схема. В каждом отдельном случае он сочинял о себе длинную и весьма интересную историю, в которой описывал свои занятия и достижения. Если сложить все письма, то оказывалось, что он был обладателем чуть ли не всех ученых степеней, военных и гражданских званий, какие только существуют на свете, и денег заработал в ходе предпринимательской деятельности миллионы. Он побывал и миллионером, специалистом в области информационных технологий, и биржевым игроком, зарабатывал инвестициями в недвижимость, его предпринимательская деятельность охватывала все возможные сферы.

– Удивительно, как много женщин, с которыми он переписывался, клевало на эти рассказы, – сказала Луиза. – Такое впечатление, что они с радостью готовы были поверить в эти иллюзии.

– До тех пор, пока он не обрывал контакт, – ответил Томас. – Мне не встретилось ни одного сообщения, которое указывало бы на то, что с кем-то из них дело доходило до личной встречи. А у вас?

Луиза помотала головой. У нее создалось впечатление, что Могенс каждый раз прерывал контакты при первых же намеках на возможность личной встречи, которая разоблачит его и покажет, что он представляет собой на самом деле. В пачке встречались письма от женщин, озлобленных на него за измену и ругавших его последними словами.

– Мне очень не нравится, как он их дурачил, – сказала Луиза. – Это не по-человечески.

– По крайней мере, он не пытался обманным путем выманивать у них деньги. В отличие от таких вот, как этот. – Томас достал из пачки письмо, которое только что прочел. – Это типичный образчик «нигерийского письма».

– А что такое «нигерийские письма»?

– Это такие письма, в которых мошенник старается вынудить жертву выслать ему денег, иногда выдавая себя за молодую незамужнюю женщину, которой требуются деньги на покупку авиабилета или для поддержания больного родственника. Иногда они выдают себя за делового человека с замечательной предпринимательской идеей или с замороженными миллионами на банковском счете, которые будто бы можно разморозить, сделав небольшой взнос. Письма прозвали «нигерийскими», потому что в большинстве случаев они приходят из африканского государства Нигерия.

– Вы думаете, что Могенс мог попасться на такую удочку?

Томас пожал плечами:

– Похоже, что на эти сообщения он не отвечал. Давайте попробуем отыскать женщин, с которыми он переписывался в последнее время.

Они бегло просмотрели вторую половину писем и сообщений. Большая часть из них была из-за границы, от женщин, с которыми Могенс связывался через международные бюро знакомств. Там были женщины со всего света, и бахвальство Могенса словно бы возрастало пропорционально расстоянию.

– По-моему, вот одна из последних, с кем он переписывался, – сказала Луиза, складывая верхний листок из числа распечатанных электронных сообщений. – Она подписывается ником Берлинка, как Марлен Дитрих.

Томас улыбнулся:

– А как подписался в этом случае Могенс? Фрэнк Синатра?

Луиза отрицательно покачала головой:

– На этот раз он, кажется, в основном пишет правдиво. Может быть, потому, что она так просила. Берлинка говорит, что устала от вранья. – Кинув взгляд на Томаса, Луиза начала переводить сообщение, написанное по-английски: – «Я не хочу общаться с людьми, которые зачем-то изображают себя моложе, богаче или лучше, чем они есть на самом деле. Все мы люди из плоти и крови, независимо от возраста, роста или объема талии. Все живут надеждой на лучшее будущее, на то, что завтрашний день будет более светлым, чем нынешний. Что где-то там, за углом, притаилось счастье и только ждет, когда мы его найдем. Ждет ли меня счастье с тобой? Ждет ли тебя счастье со мной?»

– И что отвечает Могенс?

Луиза улыбнулась:

– Правду. Что он живет здесь, в Кристиансхавне, работает на неинтересной работе, но что любит ежедневную дорогу вдоль канала туда и обратно.

Томас подался вперед:

– Есть там что-нибудь о том, что они собираются встретиться?

Луиза быстро пролистала страницы, их было много.

– Прямо – ничего. Переписка резко обрывается примерно за месяц до его исчезновения, – заметила Луиза и, указав на дату вверху страницы, сказала: – Она пишет, что Берлин очень хорош в это время года, и рассказывает о концерте, на котором побывала. Но Могенс не отвечает. По крайней мере, он не распечатал свой ответ.

– А она где-нибудь указывает свое имя или адрес?

Луиза пролистала несколько писем:

– Адреса как такового нет, но она дает ему электронный: Schumann48@yahoo.com.

Томас опорожнил свой бокал.

– А какой электронный адрес у Могенса? – спросил он, указывая на распечатку.

– Тоже yahoo. Должно быть, он открыл отдельный ящик специально для этой переписки. Во всяком случае, это не тот, который я знаю.

– Вы могли бы написать ему на этот. Вполне вероятно, что он продолжает его проверять.

– Я, конечно, могу… – Луиза отложила в сторону письма и пригубила вина. – Но я не знаю, что ему написать.

– Объясните ему, что тревожитесь, не зная, где он. Что хотели бы ему помочь. Напишите, что если он вернется обратно с деньгами и бухгалтерским журналом Лауритцена, то они заберут заявление. Даже если полиция не примет отказа, то речь пойдет о минимальном наказании. Расскажите ему, что перспективы не такие уж мрачные, как он, вероятно, опасается.

Луиза кивнула и сложила письма в коробку.

Томас проводил Луизу к машине, которая стояла через дорогу от канала, и положил ее вещи вместе с коробкой на переднее пассажирское сиденье.

– Огромное спасибо за помощь, Томас! Даже не знаю, что бы я без вас делала.

Томас засунул руки в карманы куртки и пожал плечами:

– Не за что! Надеюсь, что вам удастся с ним связаться и он образумится.

Луиза привстала на цыпочки и поцеловала Томаса в губы. Это застало его врасплох, и он, не вынимая рук из карманов, целовался с ней, ощущая языком ее язык. Она оторвалась от него и быстро улыбнулась. Затем обошла машину и села на водительское место.

Томас остался стоять, точно врос в булыжную мостовую, и провожал взглядом «Фиат-500», пока тот не исчез вдали.

– Кто стырил мое вино? – послышался сзади голос с кеча Эдуардо.

39

Семью месяцами ранее, Берлин, 19 сентября 2013 года

Могенса привел в сознание холод, он открыл глаза, но в кромешном мраке ничего нельзя было разглядеть. Он оказался в ледяной воде, тело сотрясала судорожная дрожь. Он попытался встать из глубокой ванны, но запястья и щиколотки были прикованы к ее дну тяжелыми цепями. Потянувшись, он обнаружил тяжелую цепь на шее, которая удерживала голову в таком положении, что рот оставался чуть выше поверхности воды. Его охватила паника, и он стал рваться из цепей; от резких движений цепи натянулись. Вода заплескалась, перетекая через край, Могенс закричал, в темноте его крики отдавались гулким эхом. Почувствовав, что цепь на шее вот-вот его удушит, он перестал вырываться. Ловя ртом воздух, он попытался совладать с приступом панического страха, но без особого успеха. Он так испугался, что утонет, что нервы его не выдержали и он жалобно заскулил. Он не имел ни малейшего представления о том, каким образом очутился в таком положении, ни тем более где он находится. От страха мысли не могли ни на чем сосредоточиться, в голове мелькали какие-то обрывки: Лауритцен… бегство… Берлин… Главный вокзал… Ожидание… Электронные письма… Schumann48, Берлинка… Тойфельсберг… Шепот ветра… Тьма… Тьма…

В темноте послышались шаги. Затем скрип, как будто кто-то двигает стул по цементному полу.

– Помогите! – закричал Могенс. – Спасите!

Мрак озарился светом. Он почувствовал, как в затхлом воздухе, пронизанном вонью стоялой, грязной воды, потянуло вдруг сладковатым запахом духов. Он снова крикнул, призывая на помощь.

Тьма откликнулась визгом поворачиваемой ручки. В следующий миг ледяная вода потоком хлынула ему на голову. Могенс в панике закричал, хватая ртом воздух сквозь потоки льющейся воды. Он попытался отклонить голову от бьющей струи, но цепь на шее неумолимо удерживала ее в прежнем положении. Уровень воды поднимался и закрыл нижнюю часть лица. Он уже не смел кричать, боясь захлебнуться, и с трудом дышал носом. Когда вода накрыла его с головой, он задержал дыхание до последней возможности. В груди бешено колотилось сердце, голова закружилась. Наконец он не мог удержаться, и у него сработал глотательный рефлекс, он почувствовал, что опускается на дно, в глазах потемнело, и все вокруг исчезло.

* * *

Вновь придя в себя, Могенс увидел вокруг непроницаемую тьму и понял, что по-прежнему лежит голый, прикованный цепью. Звук падающих из крана капель был похож на злорадное хихиканье. Оно словно говорило ему, что скоро опять польется вода и он утонет, как крыса в бочке. И снова вокруг него в воздухе повеяло сладким ароматом духов.

40

Берлин, 24 октября 1989 года

Жирные пальцы Штрауса залезли в вазочку с коньячным драже и, выудив целую горстку, сунули их в рот, уже полный недоеденных конфет. По темному кабинету с опущенными жалюзи разнеслось громкое чавканье. Напротив него у стола сидел Хауссер, нервно кусающий ногти. Темные круги у него под глазами и миллиметровая щетина на лице свидетельствовали о бессонных ночах и скверном состоянии нервов.

– Как думаешь, возможно ли мне реквизировать прожектор? – спросил Хауссер, глядя в пространство. – Из тех, которые используются в армии? Могут армейские уступить мне один на время?

– Зачем тебе прожектор?

– Чтобы лишить Мидаса сна. Мы могли бы установить его на участке соседнего дома в монастырском садике. Можно выставить рядом строительные леса и бочонки с краской, как будто там идет ремонт и малярные работы.

– Тебе самому не мешало бы выспаться. Я совершенно точно знаю, что армейские не станут разбазаривать оборудование.

– Понятно, – кивнул Хауссер и выплюнул отгрызенный ноготь. – А что, если подсыпать ему в еду яда? Имея доступ в квартиру, мы могли бы ежедневно подсыпать Мидасу некоторую дозу стрихнина, чтобы его ослабить.

– Ты что, совсем спятил? Хочешь перетравить целую семью? У них же, кажется, есть ребенок?

– Дочь, Рената, девяти лет. – Хауссер пожал плечами. – Ничего особенного, тем же самым занимаются в Хоэншёнхаузене. Там тоже экспериментируют с рентгеновским облучением. У ряда заключенных была зафиксирована лейкемия. Но я лично считаю, что это чересчур долгий процесс.

Штраус перестал курить и обеспокоенно взглянул на Хауссера:

– Тут не Хоэншёнхаузен. Это центр Берлина, где живет обычная семья. Граждане Германской Демократической Республики.

– Вот именно! В этом-то и состоит исключительный характер этого дела.

– Что в нем такого исключительного?

Хауссер распрямил плечи:

– Что составляет три основных момента в содержании и допросе государственных преступников? – Не дожидаясь ответа Штрауса, он продолжал: – Первое: арестованный деперсонифицируется, перестает быть личностью. Второе: он должен быть психологически дезориентирован до утраты связи с действительностью. Третье, и самое главное: полное подавление воли заключенного. Это знает каждый следователь. На примере Мидаса я скоро докажу, что для расследования в отношении государственных изменников нам больше не нужны тюрьмы. Тех же результатов можно достичь, содержа задержанного в домашних условиях.

Штраус сложил руки:

– Хауссер, ты внушаешь мне беспокойство. Ты совсем зациклился на этом деле.

– Мне осталось только его доломать, и он у нас в руках, Штраус.

– Мюллер сообщает, что ни Кристоф и никто из других членов группы не подает никаких признаков подготовки к бегству. Кроме того, связанный с этим делом атташе французского посольства отозван и уехал во Францию.

– Мюллер ничего не знает. Мидас по-прежнему строит планы побега. Также и остальные, – поспешил добавить Хауссер. – Это должно вот-вот произойти.

Штраус вытащил из ящика новую пачку драже и высыпал в вазочку.

– Я сообщаю тебе только то, что известно из донесений. Кстати, как там насчет банковских счетов, которые должен проверить Шуман? Восемнадцатый обрывает мне телефон. Они чуть было его уже не арестовали, не зная, что Шуман наш осведомитель.

– Счета эти не имеют значения. Я приказал ему заняться этим только для того, чтобы вызвать у Мидаса стресс и сделать его управляемым. Это входит в мою программу, которая должна сломить его волю. Третий основной момент. Понимаешь?

– Черт возьми, Хауссер! Это заходит слишком далеко. Я вынужден закрыть эту операцию. Продолжать ее нет никакого смысла.

– Что ты говоришь! Этот человек годами занимался враждебной государству деятельностью. Вдобавок он строит планы побега из республики.

– В нынешние времена все население строит планы побега из республики. По улицам ходят толпы людей, враждебно настроенных к государству. Только что образовался первый свободный профсоюз. У нас множество других дел, которыми надо заниматься.

– Профсоюз? У нас?

– Да, черт возьми! Это называют реформами. Ты мне нужен, Хауссер. Закрывай операцию «Мидас», отоспись, протрезвей, если необходимо, прими какие-нибудь таблетки, но вернись к реальности!

Хауссер устало потер лицо.

– Ты прав, – сказал он. – Может быть, все это было напрасно. Не знаю.

– Хочешь драже? – Штраус протянул ему вазочку с конфетами.

– Нет, спасибо.

Штраус засунул себе в рот еще несколько штук и покачал головой:

– Ходят слухи, что Кренц собирается амнистировать всех беглецов и участников демонстраций. Как думаешь?

– Поставили во главе государства бойскаута, вот и получили.

– Надо было посадить на это место Маргот как прямую наследницу своего мужа, – сказал Штраус.

– Ты бы поставил Маргот Хонеккер во главе государства?

– Почему бы и нет? В свое время она на посту министра образования ввела в средних школах военную подготовку как обязательный предмет. Вот такие сильные и прозорливые люди сейчас как раз и нужны.

– Ты прав, – сказал Хауссер и с прояснившимися глазами встал из-за стола. – Ну конечно же!

– Что еще ты надумал?

– Ошибка была не в процессе. Три основополагающих принципа остаются в силе. Субъект был выбран не тот.

– О чем ты, черт возьми?

Хауссер ничего не ответил. Он повернулся и пошел к двери.

– Куда? Мы же еще не закончили!

Хауссер быстрым шагом прошел через отдел. Проходя по коридору, Хауссер услышал впереди шипящий звук работающей машины для уничтожения бумаг. Два сотрудника закладывали в нее документы с такой же скоростью, с какой Штраус поедал конфеты. Зрелище было позорное, оно говорило об отступлении. Но каким бы критическим ни было положение республики, Хауссер не собирался бросать операцию «Мидас». Тем более сейчас, когда Штраус подсказал ему правильное решение.

Он допустил ошибку, сосредоточив свои усилия на Кристофе и забыв о Лене. Так же как в чете Хонеккер, Лена была сильнее своего супруга. Поэтому ее-то и нужно было ломать, чтобы подтолкнуть их к бегству. К бегству, которое, надо надеяться, приведет их в полосу смерти перед стеной. Хауссер верил, что ружья пограничников по-прежнему работают безотказно, несмотря на все шатания проклятых политиков.

Хауссер вышел на парковочную площадку, вокруг которой угрюмыми сторожевыми башнями высились здания службы безопасности. Это зрелище успокоило его душу, и он простил себе допущенную глупость. Он знал, что все желания Лены сосредоточены на обогащении, и полагал, что в этой же области лежат ее страхи. При мысли о том, что последует дальше, он ощутил прилив эйфории.

41

Копенгаген, апрель 2014 года

Томас стоял, прислонясь к стене, на углу Викториагаде и Хальмторв. В ногах у него лежал Мёффе, всем своим видом показывая, как ему надоело долгое ожидание. Вокруг на скамеечках, бок о бок с местными пьянчужками, расположились мамаши с колясками, наслаждаясь наконец-то, кажется, наступившей весной. Томас наблюдал за парковочными местами перед центральным отделением полиции, предназначенными для сотрудников в штатском. С утра он снова позвонил Миккелю, но, не застав того дома, попытался дозвониться до него на работу. Там ему сказали, что Миккель ушел и будет только к вечеру. И вот теперь Томас решил подловить его здесь, установив наблюдение за центральным участком, пока не объявится Миккель, то есть поступить так, как не раз действовал, выслеживая рокеров.

Пока он ждал, его мысли вернулись к Луизе. Она не давала о себе знать с тех пор, как несколько дней назад они расстались возле ее машины. Ему хотелось позвонить ей, но он не знал, с чего начать разговор. Главным образом потому, что ему не давал покоя поцелуй, которым они тогда обменялись. Он не знал, насколько можно придавать ему значение: поцеловала она его в знак благодарности или вкладывала в поцелуй нечто большее. Но как бы то ни было, он чувствовал себя виноватым перед Евой. Само по себе это было совершенно абсурдно, в особенности учитывая, что он ждет сейчас сведений о том, с кем она ему изменяла.

В эту минуту к зданию полицейского участка подъехал синий «гольф» и припарковался, заняв последнюю ячейку, которая была прямо напротив Томаса. За рулем сидел Миккель.

Томас с Мёффе пересек улицу, в то время как из машины выходили Миккель и Дэннис Мельбю.

– Миккель! – окликнул приятеля Томас.

Оба полицейских обернулись и остановились, дожидаясь, когда он подойдет.

– Жив еще твой страшный пес? – со смехом встретил Томаса Дэннис, глядя из-за машины.

Не замечая его, Томас обратился к Миккелю:

– Я пытался дозвониться до тебя миллион раз.

Миккель запер машину.

– Сам знаешь, как у нас. Куча работы свалилась из-за этой реформы и…

– Ты что-нибудь узнал?

Миккель обернулся к Дэннису:

– Ты иди, я только на пять минут.

– Бывай, Ворон! Вы с ним скоро станете на одно лицо, – сказал он, кивая на Мёффе, который сидел с высунутым языком.

Томас ничего не ответил, а только проводил Дэнниса глазами; тот повернулся и, как горилла, поплелся в участок. Томас и раньше терпеть не мог этого безмозглого дурака, который, по-видимому, все продолжал принимать анаболики.

– Так ты узнал имя абонента? – спросил Томас, переведя взгляд на Миккеля.

– Пока еще нет.

– О’кей. А что помешало, кроме свалившейся реформы?

Миккель оперся рукой на машину:

– Я думал, что оказываю тебе услугу.

– Каким образом?

– Дал тебе время подумать. Чтобы ты взвесил, стоит ли это узнавать.

– Спасибо за заботу, у меня было достаточно времени на размышления, потому и пришел к тебе, рассчитывая, что ты мне поможешь.

– Неужели ты не понимаешь, какую глупость делаешь? Стоит только поворошить, и заварится такая каша, что потом долго не расхлебать.

– Какая каша и что там расхлебывать?

– Не каша, говоришь? – Миккель посмотрел на него с сомнением. – Тогда скажи мне прямо сейчас, что ты сделаешь, когда я выясню имя? Через десять минут ты к кому-нибудь ворвешься и начнешь биться башкой. Тогда этот кто-то заявит на тебя в полицию, жалуясь на побои, и все это рикошетом вернется ко мне, как только прокуратура узнает, откуда ты получил сведения. И тут под угрозой окажется моя карьера.

– Да не пойду я никуда биться башкой. Не очень-то у меня это здорово получается, в основном достается мне.

Томас улыбнулся, но Миккель и не подумал улыбаться.

– Знаю я тебя, Ворон! Ты никогда не можешь махнуть на что-то рукой. Мельбю прав, ты и твой пес в этом похожи.

– С годами мы оба стали мягче. Кстати, я кое-кого встретил.

– Серьезно? – Миккель отодвинулся от машины. – Кого же?

– Ты все равно не знаешь, – сказал он, посмеиваясь и опустив глаза в землю. – Совершенно новое знакомство. Это еще одна причина, почему я хочу подвести черту под прошлым.

– Ты вечером дома?

– Либо там, либо в «Морской выдре».

– Я кое-что выясню, – сказал Миккель, постучав по крыше «гольфа».

Затем он скрылся в дверях полицейского участка.

Томасу не хотелось на него давить, и он мысленно пообещал себе не втягивать в это дело бывшего напарника.

– Давай, черт побери, пошли! – сказал он, дернув не желавшую вставать собаку за поводок.

Вообще-то, положа руку на сердце, ни он, ни Мёффе с годами мягче не стали. Пожалуй, даже напротив.

42

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 26 октября 1989 года

Хауссер резко постучал во входную дверь, так что эхо раскатилось по подъезду. С утра он аккуратно подстриг усы, а единственная стопка водки, которую он себе позволил, вернула ему здоровый цвет лица. Он ощутил себя вполне презентабельным господином.

За дверью послышался шорох, и в следующую секунду из нее высунулась Клара. Взглянув на Хауссера заспанными глазами, она спросила:

– Доброе утро, господин Хауссер. Чем могу быть вам полезна?

Он окинул ее холодным взглядом:

– Я знаю, что ты убираешься в квартире у Шуманов, стираешь им белье, а иногда даже присматриваешь за дочерью. Это так?

Она шире отворила приоткрытую дверь, и стало видно, что она вышла на стук в засаленном халате и стоптанных тапочках.

– Да. И что?

– Я попрошу тебя отказаться от этого места.

– Это почему же?

Оставив ее вопрос без внимания, он надвинулся на нее, сделав шаг навстречу:

– Сколько ты получаешь за работу?

– Это никого не касается, кроме меня и фрау Шуман, а управдома и подавно, – заявила Клара, гордо вскинув голову.

– Я знаю, что ты брала плату в иностранной валюте, которую семейство Шуман получает нечестным путем. И ты, в качестве получателя этих денег, становишься соучастницей преступления.

Клара разинула рот. Она хотела что-то сказать, но не успела. Хауссер уже сунул ей под нос свое удостоверение сотрудника службы безопасности:

– Мы следили за тобой, Клара. – Он смерил ее взглядом и зацепился за налитые груди, проступавшие под халатом. – Ты же раньше всегда активно помогала партии и сотрудничала со службой безопасности. Мы помним твои услуги, которые ты оказывала в то время, когда работала на фабрике в Лейпциге, сообщая нам о тех, кто заражен нездоровыми настроениями.

Клара поникла и опустила глаза долу.

– Поэтому я решил, что твои отношения с Шуманами – это лишь недоразумение, так ведь? – Одним пальцем он приподнял лицо Клары за подбородок и заставил ее взглянуть себе в глаза. – Ведь это так?

– Я… я очень сожалею.

– Так сколько они тебе платят?

– Это когда как. Как правило, одну марку в час. То есть в дойчмарках. Я могу сейчас принести то, что накопила. Не нужны мне эти деньги.

– Раз уж ты их взяла, Клара, то оставь себе.

Она чуть не плакала. Ее губы тряслись, а глаза блестели. Хауссер подумал, что она похожа на корову, которую ведут на убой.

– Я… я больше близко не подойду к этим людям… Обещаю…

– Прекрасно, Клара. Я это возьму на заметку. Любой другой ответ меня бы не устроил.

Хауссер похлопал ее по щеке. Начал осторожно, затем похлопывания перешли в мелкие, ритмические оплеухи, которые Клара безропотно терпела. Он смотрел ей в глаза, ожидая, когда потекут слезы. Лицо у нее от пощечин все больше и больше розовело. Когда слезы наконец покатились по щекам, он остановился:

– Ну, этого, пожалуй, хватит. Ступай домой, Клара, и утрись.

43

Берлин, Митте, 26 октября 1989 года

В начале первого Хауссер был на Унтер-ден-Линден, где народ плющил носы, глазея на товары, выставленные в витринах интербутиков. В бутиках вещи продавались только за западную валюту, и очень мало кто из граждан ГДР мог здесь что-то купить. Хауссер сомневался, чтобы у Клары, несмотря на то что она, работая на Шуманов, получала плату в дойчмарках, хватило бы денег на что-то дороже пары колготок.

Хауссер перешел наискосок через дорогу, по которой двигался плотный поток «трабантов» и более шикарных машин, и направился к бутику модной одежды на углу Фридрихштрассе. Перед входом стояла длинная очередь. Он показал дежурившему в дверях хлипкому юноше служебное удостоверение, и его тотчас же пропустили.

В торговом зале с приглушенным светом и пастельными стенами пахло духами, здесь царила атмосфера эксклюзивности. Клиентура состояла из дам среднего возраста и их взрослых дочерей. У всех на лицах было самодовольное и важное выражение, словно они сознавали свою принадлежность к особой, избранной касте, что, впрочем, было недалеко от истины. Хауссер подошел к кронштейну, на котором висели платья. Взглянув на ценники, он сначала подумал, что тут какая-то ошибка. Каждое платье стоило несколько сот марок, а одно даже больше тысячи.

– Могу я вам помочь? – услышал он за спиной знакомый голос.

Хауссер с улыбкой обернулся к Лене.

– Вы? – сказала она, пораженная его неожиданным появлением, и он с первого взгляда увидел, что его присутствие заставляет ее нервничать.

– Мне всегда хотелось посмотреть на эти бутики изнутри. Здесь все очень… мило, что ни говори.

– Вы хотели что-то купить?

– Давайте будем называть друг друга по имени, Лена. Зовите меня Эрхард. Как-никак мы ведь соседи. Где уж мне! Это выше моих возможностей.

– Так вы по официальному поводу?

– Ну что вы, Лена! Вы, кажется, нервничаете. – Он дотронулся до ее руки, и она вся напряглась. – Здесь нет причин для официальных посещений. Вы все тут в надежных руках. – Он со смешком обвел рукой зал. – Я уверен, что этот бутик лучше всякого западного на Курфюрстендамм.

– Этого я не знаю, но мы делаем все, что в наших силах, чтобы заработать для государства деньги. Если моя помощь вам не нужна, то я займусь нашими клиентами.

– Ну конечно же! Я не собираюсь задерживать вас больше, чем это необходимо. – С этими словами он расстегнул молнию на куртке и вынул из-за пазухи большой, плотный конверт. – Я пришел для того, чтобы вручить вам вот это.

Он протянул ей конверт, но она и не подумала его взять.

– Что… что это такое?

Он видел, что появление конверта ее встревожило. Несомненно, он напомнил Лене тот, другой, который он прислал ей в магазин с фотографиями ее мужа в обществе проституток. Он с трудом сдержал улыбку:

– Снимки, фотографии, которые я нашел.

– Что за фотографии?

– Ну как их назвать? Портреты, художественные фотографии, модные снимки. Я в этой области не специалист, – сказал он со смехом. – Откройте и посмотрите.

Она нехотя взяла конверт:

– Спасибо, но я, пожалуй, сделаю это попозже, в обеденный перерыв. Мне действительно надо идти.

– Я настаиваю.

Она тяжело перевела дух и быстро огляделась вокруг, только затем открыла конверт и осторожно наполовину извлекла снимки.

– Откуда вы их взяли?

Он развел руками:

– У меня нашлись кое-какие связи.

Лена перевернула конверт и вытряхнула фотографии. Невольно она улыбнулась:

– Давно это было.

– В тысяча девятьсот семьдесят восьмом. Ваши первые пробные фотографии. Есть несколько, где вы позируете на Александерплац. Вот видите, можно очень хорошо выглядеть и в одежде отечественной легкой промышленности. Главное – фигура! – Он улыбнулся.

– Этот снимок был для «Сибиллы»[25], – сказала она, глядя на фотографию, на которой она стояла с двумя другими фотомоделями.

– Из всех трех вы самая красивая. У вас было девятнадцать обложек. На всех побывали – от «Сибиллы» до «Модных петелек»[26].

– Больше, чем кто-либо из здешних моделей, – сказала Лена, продолжая перебирать пачку фотографий, в которых была отражена вся ее карьера фотомодели.

– Вы красивее всех актрис, каких я видал.

– Не знаю, что я должна на это сказать, – ответила Лена, складывая фотографии обратно в конверт, и, бросив на него сдержанный взгляд, спросила: – Не понимаю, зачем вы мне это показываете?

– Я нечаянно на них наткнулся и подумал, что вам будет интересно взглянуть. – Хауссер погладил усы. – Забавно, что все кончилось этим магазином.

– Я не жалуюсь.

– Правда? Может быть, это только мое впечатление, но кажется, вы были более амбициозны.

– Не понимаю, на что вы намекаете.

– Сам не знаю.

Он протянул Лене руку, она пожала ее и хотела поскорее убрать свою, но он ее удержал:

– Нет, все-таки понял. В вашей сфере красота и тем более молодость – эксклюзивный товар с очень коротким сроком годности. Тут важно продать себя как можно дороже и как можно скорей, если ты стремишься к материальному благополучию. А там уж остается только надеяться на удачу, на то, что связала свою жизнь с таким человеком, который оправдает надежды и обеспечит тебе счастливую жизнь. Вот что я имел в виду. До свидания, Лена!

Хауссер вышел на улицу и направился в сторону ратуши. Уже сгущались сумерки. Из первого же телефона-автомата он собирался позвонить в отдел кадров «Интера» и позаботиться о том, чтобы сегодняшний рабочий день в пахнущем духами бутике «Мадлен», работа в котором была пределом мечтаний, стал для Лены последним.

44

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Пронзительный смех рыжеволосой подружки Эдуардо звенел на всю «Морскую выдру». Услышав его, задремавшие за стойкой гости начали бросать неодобрительные взгляды в ту сторону, где, сплетя руки, сидела парочка. Эдуардо, подливая ей пива, шикал на нее, но не мог унять невольную улыбку. К стойке подошел Томас и заказал у Йонсона пива. Он только что отошел от бильярдного стола, где потерпел от Виктории позорное поражение в пуле, в то время как она уже приготовилась разделаться со следующим игроком, пожелавшим с ней схватиться. Томас пригубил пива, искоса поглядывая на Эдуардо и девушку; раньше он ее с ним не видел. Тут в «Морскую выдру» вошел Миккель. Оглядевшись, он отыскал в полумраке Томаса и присоединился к нему за стойкой.

– Извини за опоздание, – сказал он.

– Что будешь пить?

– То же, что и ты, – ответил Миккель, кивая на «Хофф».

Томас познакомил его с Йонсоном, и тот достал ему из ящика бутылку.

– Так это ты – Миккель? С тех пор как этот, – сказал он, кивая на Томаса, – ушел со службы, у нас нечасто бывают полицейские.

Миккель пожал плечами.

– Может, найдем местечко и сядем? – предложил он Томасу.

Они отошли от бара и сели за одним из столиков возле выходящего на канал окошка со свинцовыми переплетами.

– Ты, наверное, уже ждешь, когда получишь его обратно? – Миккель расстегнул молнию на кармане куртки, достал Евин телефон и положил на стол.

Томас взглянул на него, но даже не притронулся.

– Что ты узнал?

– Я мог бы сказать тебе, что мне не удалось ничего выяснить. Что в телефонной компании не сохранились данные. И что на этом следы теряются.

– Однако?

– Однако мне неохота тебя обманывать.

– Так ты нашел его или нет?

И тут вдруг снова раздался пронзительный смех девушки, которую привел Эдуардо. Она сама зажала себе рукой рот и жестом попросила извинения у присутствующих, а Эдуардо обнял ее и привлек к себе.

Миккель снова повернулся лицом к Томасу:

– Тебе не понравится, когда узнаешь результат.

– Значит, это кто-то, кого я знаю?

– Да.

– Кто?

Миккель опустил глаза на лежавший перед ним телефон:

– Эти эсэмэски выхвачены из контекста.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Все было совсем не так.

Томас помотал головой:

– Этого ты не можешь знать…

Он умолк, глядя во все глаза на Миккеля, который сидел перед ним, опустив взгляд. Только тут до него наконец дошло.

– Ты? – Голос его сорвался.

– Так вот, между нами ничего не было… Ничего серьезного…

– Ты… и Ева? – У Томаса перехватило дыхание.

– Я тысячу раз собирался тебе все сказать… Извиниться перед тобой.

– Ты… и Ева? – повторил Томас.

– Так вот, чтобы ты знал: физически между нами никогда ничего не было.

– Ты… ты… Так это ты охмурял ее этими эсэмэсками?

– Я ужасно сожалею, я совсем не хотел, чтобы так вышло, ей-богу, не хотел! Я все время мучился и чувствовал себя виноватым… в особенности когда она умерла.

– Как не посочувствовать тебе, – сказал Томас, стиснув кулаки. – До чего ты, наверное, настрадался.

– Поверь мне, я чувствую себя законченной скотиной.

Томас вроде бы отчетливо и ясно слышал, что ему говорил Миккель, но в голове у него словно стучало: этого не может быть. Вот сейчас он проснется за столом на «Бьянке», и кошмар развеется.

– Как это началось?

– Ты уверен, что действительно хочешь это услышать? – Миккель сглотнул слюну. – Лет пять-шесть тому назад серьезно заболела моя мать. Она начала впадать в старческий маразм, и болезнь развивалась быстро. Мы с братом поместили ее в больницу, но дело становилось все хуже, в конце концов она перестала нас узнавать…

– Давай прокрути вперед – как вы встретились с Евой.

– Мой брат Андерс и я не могли прийти к согласию по поводу опекунства. А так как мне не хотелось посвящать посторонних ни в подробности материной болезни, ни в семейные дрязги, то я позвонил единственному знакомому адвокату. Вот так это и началось.

– Черт возьми! Я даже не знал, что у тебя, оказывается, есть брат.

– Мы же никогда не разговаривали о личной жизни.

– Действительно, – яростно фыркнул Томас. – Для этого ты выбрал мою девушку! Ну а твоя-то жена? Она об этом знает?

– Нет. Никто ничего не знает. Да ничего такого и не было, кроме этих… дурацких эсэмэсок.

Томас чувствовал, как в нем поднимается злость:

– Хватит врать. Вы встречались, уж это я понял из переписки.

– Два раза… за бокалом вина. И Ева все время говорила о тебе… Это я повел себя непростительно. Это я в нее влюбился, а не она в меня.

– Мне кажется, тебе пора уходить.

– Я правда сожалею, Ворон. Не знаю даже, что и сказать, кроме как попросить прощения.

Миккель встал и аккуратно поставил на место стул. Секунду он постоял, как будто ожидая, что Томас ему что-то скажет. Но Томас молчал, стиснув кулаки, и не поднимал глаз.

– Позвони, если…

Не докончив фразы, Миккель повернулся к выходу.

Томас одним духом допил пиво и поставил бутылку на стол, повернув этикеткой к себе. Он боролся с накатывающей волной, но им овладело тоннельное зрение, и он уже ничего не видел вокруг. В теле бушевал адреналин. Сердце тяжело заколотилось в груди: он-он-он — твердило оно, к мышцам прилила кровь. В нем ничего не осталось, кроме древних инстинктов и бессознательных побуждений, вылившихся в раскаленную, бешеную ярость.

Он вскочил, с грохотом опрокинув стул. Миккель обернулся на звук и посмотрел через плечо. Томас кинулся на него, налетел, всей массой своего тела придавил Миккеля к столу, уложив его на лопатки. Стол не выдержал, и они оба так и грохнулись на пол. Томас ударил Миккеля в челюсть, а затем прямо в нос, так что у того из обеих ноздрей хлынула кровь. Томас нацелился в завершение расправы ударить его головой, но Миккель извернулся, и Томас со всего маху шарахнулся головой об пол. В глазах у него потемнело. Он почувствовал, как Миккель саданул ему кулаком в глаз и пытается выкарабкаться. Томас произвел несколько неудачных замахов кулаком в воздух. В следующую секунду он услышал над собой чей-то окрик, могучие руки схватили его за шиворот и оттащили от Миккеля.

– Порезвились – и шабаш! – рявкнул Йонсон, удерживая его в железных объятиях.

Тоннельное зрение сменилось нормальным. Томас снова увидел, что он в «Морской выдре». Рядом медленно поднимался на ноги Миккель. Окровавленный и избитый.

– Давай уходи, пока я его держу, – сказал ему Йонсон.

Миккель понял совет и устремился к дверям. Томас попытался вырваться, но у Йонсона была медвежья хватка.

– Madre mía! Ворон, что стряслось? – возник перед Томасом изумленный Эдуардо.

– Все в порядке. Можешь меня отпустить, – сказал Томас Йонсону, который держал его сзади.

Йонсон отпустил и ошарашенно посмотрел на Томаса:

– Что это на тебя нашло? Я думал, вы с ним друзья?

– Иногда люди ошибаются.

45

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 29 октября 1989 года

На площади перед старой краснокирпичной ратушей собралась толпа в несколько тысяч человек. На парадном крыльце рядом с бургомистром стоял начальник полиции и под жужжание съемочных камер держал речь перед демонстрантами. От имени сил полиции он извинялся перед собравшимися за жестокое подавление последних массовых выступлений. После него слово взяли бургомистр и ряд высокопоставленных представителей СЕПГ, они говорили о намеченных реформах и о правах человека. Митингующие встречали их овациями. В глазах Хауссера, наблюдавшего за происходящим по телевизору, они выглядели скопищем пингвинов. На его взгляд, те, кто выступал на трибуне, были еще худшими предателями, чем те, кто слушал их на площади. Единственное, что его удивляло в демонстрантах, – это то, как они могут не понимать, что перед ними бандиты, готовые пообещать все, что угодно, ради того, чтобы спасти свою шкуру. Он выключил телевизор и вышел из дому.

Было половина третьего. Прошел час с небольшим после того, как он видел Лену выходящей вместе с дочкой из квартиры с двумя тяжелыми корзинами мокрого белья. С тех пор как он запретил Кларе поддерживать какие-либо контакты с Шуманами, Лена вынуждена была сама заниматься уборкой и стиркой. Хауссеру казалось справедливым, что богачка Лена, долгое время даже не покупавшая стиральной машины, предпочитая платить Кларе, чтобы та возилась с грязным бельем Шуманов, теперь сама должна была тащиться в подвал, где находилась общая прачечная, которой пользовались все жильцы этого дома.

Хауссер спустился по узкой лестнице в подвал. В воздухе мешались запахи плесени и стирального порошка «Фева». Из открытой двери в самом конце коридора доносилось басовитое гудение крутящегося барабана. Хауссер остановился на пороге и прислонился к косяку. Позади четырех стиральных машин видно было помещение для сушки белья; под потолком, словно телеграфные провода, протянулись веревки. Лена развешивала отяжелевшие от влаги вещи. Ее майка под мышками потемнела от пота. Она попросила дочку, стоявшую над красной тележкой с бельем, подать ей еще несколько прищепок.

– Вот это работа! – сказал Хауссер, входя в помещение с низко нависшим потолком.

Лена испуганно обернулась.

– Извините, если напугал, – сказал он, заходя за машины. – Да вы продолжайте, не обращайте на меня внимания.

Лена вынула из корзинки рубашку и начала развешивать ее на веревке.

– Что-то раньше я вас тут не видел. Бельем ведь обычно занимается Клара, верно?

– Клара заболела, – сказала девочка.

– Рената! – резко бросила Лена и протянула руку за следующей прищепкой.

Хауссер погладил девочку по головке:

– Хорошо, что вы и сами можете постирать белье. Так даже гораздо лучше. Тебе же нравится помогать?

Девочка кивнула:

– Очень нравится.

– Молодец! Ты настоящая пионерка. Хорошо учишься?

Девочка кивнула.

– А как гимнастика? Я слышал, что ты выиграла целую кучу замечательных медалей, правда?

– Да, – ответила девочка, заметно удивленная, что ему это известно.

– Рената, будь добра, сходи в квартиру и принеси еще прищепок! – сказала Лена.

Девочка посмотрела на горсть прищепок у себя в руке, затем перевела взгляд на мать:

– Тут же их еще много.

– Слышишь, что я сказала?

Рената отложила прищепки на стиральную машину и выбежала из прачечной.

Лена вынула из корзины следующую вещь и повесила на веревку.

– Вы даже вспотели, Лена!

Лена отвела взгляд, явно стараясь не встречаться с ним глазами.

– Эта работа не очень похожа на работу в «Мадлен» и позирование на Александерплац?

– Я хорошо понимаю, на что вы намекаете, Хауссер, – покачала она головой. – Я прекрасно обхожусь и без работы в бутике.

Хауссер заглянул в корзину и потрогал рукой мокрое белье.

– У вас даже белье и то показное, буржуйское, – засмеялся он, качая головой. – Сплошь заграничные этикетки!

– Уже и наше белье будете проверять? Пожалуйста! – Она подтолкнула к нему корзинку.

– Нет, этого я не просил. Но помните – что бы вы ни предприняли, я обо всем буду знать. Ради вашего же блага, конечно. Потому что вы не умеете вести себя как порядочные люди. – Он протянул ей из корзины трусики, и она стремительно выхватила их из его рук. – Хауссер наблюдал, как она вешает белье. – Мне кажется, вы никогда не станете членом нашего общества. На Западе вам было бы куда лучше. Я даже готов позавидовать вам, если вы убежите. – Он протянул ей следующую вещь, и она тоже вырвала ее у него. – Надо было вам держаться первоначального плана и бежать, а не вести двойную игру. Посмотрите на других сбежавших изменников – их всех амнистировали. Представьте себе, как они, пока вы тут возитесь с кучей белья, до потери сознания наслаждаются шопингом на Курфюрстендамм. – Хауссер улыбнулся. – Я прямо чувствую, как вам от этого горько. Как несправедливо обошлась с вами судьба!

– Неужели вы и впрямь думаете, что мои мысли только этим и заняты? – покачала она головой.

– Похоже, Лена забыла, как много мне о ней известно. Вплоть до мельчайших деталей. – При этих словах он смерил ее взглядом.

– Чего вы, собственно, добиваетесь, Хауссер?

– Убедиться, что вы правильно понимаете свое положение.

– Мое положение? – Оторвавшись от работы, она посмотрела ему в лицо. За спиной у них все пронзительней завывала стиральная машина. – А ваше-то? Неужели вы настолько слепы, что не видите, к чему идет дело? Вы все твердите о Западе. Неужели вы не понимаете, что скоро не будет ни Запада, ни Востока? Вы же говорите о будущем.

– Я знаю, что таково ваше с мужем печальное заблуждение, будто вас ждет впереди капитализм, где для паразитов и жуликов накрыт шведский стол – бери что хочешь. Но вы будете разочарованы. Так же, как и те пустоголовые дурачки на улице.

– Вы о тех трехстах тысячах, которые вышли вчера на демонстрацию в Лейпциге?

– Никак вы вдруг ощутили солидарность с народными массами? – саркастически удивился Хауссер.

– Как бы то ни было, скоро мы будем ездить беспрепятственно. Все мы, кому не придется отвечать за ваши злодеяния. И как вам это, Хауссер?

Хауссер перестал улыбаться.

– В какой дыре вы тогда спрячетесь?

– По-моему, Лене пора остановиться.

– С какой стати? Я считаю, что ваше время скоро кончится. Такие, как вы, жалкие людишки, у которых нет своей жизни, без эгиды Штази превратятся в ничто. – Она стояла перед ним подбоченясь. – Попробую угадать, где вы живете. Где-нибудь на окраине в бетонной коробке, как и другие подобные вам жалкие и одинокие человечки из Штази. Мне даже жаль вас. Понимаете?

Он шагнул вперед и отодвинул стоявшую между ними корзинку.

– Я бы и рад уважать вашу смелость, но я знаю, что она у вас от незнания. Как у всех других классовых врагов и предателей, с которыми мне приходилось сталкиваться. Точно так же как вы, они считали, что мирок, в котором они живут со своими семьями, соседями, сослуживцами, представляет собой единственную реальность. Даже их утопические мечты о жизни на Западе опирались на такого рода привычные представления, почерпнутые из окружающей действительности. У них не хватало фантазии, чтобы представить себе, какая бездна лежит у них под ногами. Они никогда не понимали, что ходят по самому краю пропасти, пока не срывались в нее и не погружались во мрак. В мой мир, Лена. – Лена гордо вскинула голову, но он видел, что она испугалась, и продолжал: – Просто вы никогда нас не видите и до последнего момента, когда уже поздно что-то менять, не понимаете, что на вас может обрушиться. А мы по той же причине не слушаем ваших жалостных воплей и просьб о пощаде, которые вы заводите, когда все для вас кончено. Мы – люди, которые следят за тем, чтобы вовремя удалять камешки, застрявшие в шестеренках машины.

Хауссер с улыбкой указательным пальцем отвел прилипшую у нее ко лбу прядку волос.

Губы у нее дрожали нервной дрожью, но взгляд оставался твердым.

– Что бы вы ни думали, но победа не будет за вами… Ваше время кончилось. Кончилось время таких, как вы.

В этот миг центрифуга остановилась, и в подвале слышно стало только дыхание Лены. Хауссер придвинулся к ней так близко, что они стояли грудь в грудь. Запах ее пота смешивался с запахом мокрого белья. Неприятный запах, совсем не похожий на сладкий аромат, который окутывал ее раньше. «Воняет Кларой», – с неприязненным чувством подумал Хауссер, и ему еще больше захотелось задушить ее бельевой веревкой и повесить среди мокрых рубашек и нижнего белья.

– Мама…

Возле машины стояла Рената со связкой прищепок.

Лена боком протиснулась мимо Хауссера, быстро схватила девочку за руку и поспешно убежала из прачечной.

Хауссер попятился и почувствовал, как висящее на веревке мокрое белье коснулось его затылка. Он обернулся лицом к белью и в приступе безумной ярости начал срывать его и кидать на пол.

Несколько минут спустя он уже стоял, тяжело опираясь на стиральную машину, и никак не мог отдышаться. Самое скверное было в том, что она права. Даже такая глупая гусыня, как Лена, отчетливо понимала, как серьезно положение, в котором оказалась нация. Как все в любую минуту может рухнуть. Но пока этого не случилось, сила и власть остаются на его стороне. И он должен, пока не поздно, показать свою несокрушимую власть над нею и насладиться ее страхом. Упиться им.

46

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 1 ноября 1989 года

На детской площадке, окруженной голыми деревьями, играли дети, по Гельмгольплац разносились их громкие голоса. Одни качались на качелях, другие скатывались с горок. Рената и две ее подружки, не обращая внимания на моросящий дождик, состязались друг с дружкой, кто лучше сумеет показать какой-нибудь гимнастический фокус на маленьких бревнах, установленных по краям площадки. Рената сделала пируэт и с гордостью посмотрела на маму, та стояла спиной к ней и разговаривала с одной из других мамаш.

– Мама, погляди на меня! – крикнула Рената.

Обернувшись через плечо, Лена торопливо кивнула дочери.

– Рената! Я только схожу за спичками, – сказала она, помахав пачкой сигарет.

Рената, занятая игрой, ничего не ответила.

Лена попрощалась с мамашей, с которой останавливалась поговорить, женщина с детской коляской пошла дальше своей дорогой, а Лена направилась по песчаной дорожке, ведущей на Раумштрассе. Когда она подошла к тротуару, рядом открылась боковая дверь товарного фургончика. Из него вышли Хауссер и Мюллер. При виде обоих Лена от неожиданности остановилась. Они схватили ее с двух сторон под руки, повели к фургончику и затолкали в открытую дверь машины. Только тут Лена опомнилась и начала сопротивляться.

– На помощь! На помощь! – закричала она.

Женщина с детской коляской посмотрела в ее сторону и увидела, как захлопнулась дверь фургона. Мюллер обернулся и посмотрел на женщину. Под его взглядом она так и припустила прочь.

Внутри арестантской машины остро воняло мочой, а на полу видны были темные пятна крови. Хауссер защелкнул на запястьях Лены наручники и пристегнул их к свисавшей с потолка цепи, приделанной к металлической рейке, так что руки Лены вытянулись вверх. Она попыталась высвободиться, но все было напрасно.

– Это… Вы не имеете права!.. – Она в ужасе смотрела на Хауссера, который сидел на скамье напротив.

Он бросил взгляд на наручные часы и, вынув маленький диктофон, заговорил:

– Время – тринадцать часов тридцать четыре минуты, первого ноября тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Задержана Лена Шуман, дата рождения – второе июня тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, место рождения – Фюрстенвальде. Вы – Лена Шуман? – Он поднес диктофон к ее губам.

– Моя дочь… она там одна. – Лена кивнула на зарешеченное окошечко, за которым видна была детская площадка.

– Отвечайте! Вы – Лена Шуман?

– Вы это знаете. Выпустите меня! Умоляю!

– Задержанная подтвердила свою личность.

Хауссер постучал в стенку кабины, которая отозвалась металлическим звуком. В ту же секунду мотор заработал, и машина тронулась с места. На лице Лены отразилась паника.

– Моя дочь!.. Она… она… Я требую, чтобы вы остановились. Она там одна.

Он кинул на нее холодный взгляд:

– Не лучше ли было подумать об этом раньше?

– Я умоляю вас… Отпустите меня!

Хауссер снова постучал в стенку, машина тотчас остановилась. От резкого торможения Лену бросило вперед, и она ударилась головой о металлическую перегородку. Оглушенная, с кровавой ссадиной на лбу, она подползла к зарешеченному оконцу и в отчаянии смотрела на улицу:

– Пожалуйста, я напишу заявление, или что вы хотите… Но мне же надо убедиться, что дочка ушла домой.

– Почему же вы раньше об этом не побеспокоились? До того, как вы с мужем начали творить свои беззакония. Еще тогда, когда начали фальсифицировать документы и воровать интерчеки?

– Я признаюсь во всем, что делала. Но прошу вас, пожалуйста, выпустите меня к дочери!

Хауссер отрицательно мотнул головой:

– Поздно, Лена! Вам некого винить, кроме себя самой. Вы оказались здесь потому, что для вас всегда на первом месте была забота не о ребенке, а о том, как набить барахлом свой дом, виновата ваша непомерная жадность.

– Я умоляю, – сквозь рыдания повторила она.

– Умоляете меня? Разве вы не помните, что я сказал вам недавно в подвале? Что мы не будем слушать ваши вопли и мольбы о пощаде. А что вы на это ответили? Вы сказали, что не боитесь меня, что мое время прошло. Ну и как, Лена? Вы по-прежнему так считаете? Признайтесь честно!

Она затрясла головой.

– Выгляньте в окошко. – Он взялся за цепь, к которой были прикованы ее наручники, и подтянул ее вплотную к окну. – Что вы там видите? То, что лежит на поверхности, как я вам и говорил. Свою дочь на площадке, мамаш с детьми, людей, идущих на очередную демонстрацию. – Он указал на переходящую через дорогу группу молодых людей с самодельными плакатами. – Посмотрите на то, что видно на поверхности.

Он отпустил цепь, и она, рыдая, приникла лицом к окошку.

– Вы уже тут барахтаетесь, намочив штаны. – Он кивнул на ее шерстяные колготки, на которых с внутренней стороны протянулись темные потеки. – А вы еще не видели наших подвалов. Что, если я решу поместить вас в резиновую камеру, где вас оставят в темноте привязанную к кровати, чтобы вы не могли причинить себе вреда?

– Я молю вас… отпустите меня, ради Ренаты!

Он отрицательно покачал головой:

– К счастью для Ренаты, у нас существуют приюты для таких детей, которые по вине преступных родителей остались без присмотра. К счастью, наше государство милосердно и берет на себя заботу о беспризорных детях.

– Не наказывайте ее, она ни в чем не виновата!

– Это вы ее обрекли на такую участь.

Хауссер придвинулся к окну и выглянул на детскую площадку. В дальнем углу он увидел идущую по бревну Ренату.

– К счастью, она еще в том возрасте, когда вполне может забыть родителей. Предавшую ее мать.

Лену вырвало, и она запачкала себе подбородок и светлую куртку.

– Поглядите на себя, какая вы слабая! – Хауссер расстегнул на ней наручники, и она опустилась на пол в собственные нечистоты.

– Умоляю вас! Я сделаю все, что вы скажете! – Она подползла к нему и обняла его ноги.

Он взглянул на нее сверху, но не попытался высвободиться из ее объятий:

– Ты выступишь на суде свидетельницей обвинения против своего мужа Кристофа Шумана?

– Да.

– Будешь помогать следствию в раскрытии его преступной антигосударственной деятельности?

– Да.

– Как я могу быть уверенным, что ты говоришь правду, Лена? Посмотри на меня! Как я могу быть уверенным, что ты не обещаешь это только для того, чтобы я тебя выпустил, а потом не сбежишь вместе с дочерью?

– Я обещаю помогать, я клянусь, клянусь жизнью дочери и своей!

– Чем ты можешь окончательно убедить меня в своей… лояльности? – спросил он, мельком взглянув на ее руку, но этого было достаточно для того, чтобы она начала гладить и ласкать его ногу.

– Я… я… лояльна…

– Я помню, как ты называла меня жалким, одиноким человечком.

– Простите! Я так не думала. Это я от страха и злости.

– Ну а если я скажу, что насчет одиночества ты была права? Кто меня от него избавит? Кто вознаградит меня за великодушие, проявленное мной, когда ты оказалась в таком сложном положении?

Она отерла губы и подползла ближе:

– Это я – я тебя вознагражу.

– Дашь мне целовать свои сахарные губки? Будешь называть меня в постели миленьким муженьком?

– Да, да… миленький муженек! – Кивая, она расстегнула у него молнию.

Хауссер не сразу убрал ее руку. Он открыл дверь, и в машину вместе с хлынувшим потоком свежего воздуха ворвался шум улицы и детские голоса с площадки.

– До скорого, Лена! Очень скорого.

Лена как прибитая выползла наружу. Он смотрел, как она неуклюже побежала к площадке и скрылась за оголенными деревьями.

* * *

По крыше телефона-автомата барабанил дождь, сквозь запотевшие стекла внутренность кабинки то и дело освещали яркие огни автомобильных фар проезжающих по Шёнхаузер-алле машин. Прислонившись к стенке, Хауссер нашел несколько подходящих монет, опустил их в щелку автомата и набрал номер. Он был слегка под хмельком, но вполне в пределах допустимого. Весь день он до самого вечера наблюдал за Шуманами через камеру, которая находилась у них в гостиной. Он пил наравне с Леной, а та подливала себе вермута все время, пока не вернулся с работы Кристоф. Она держала себя в руках и ничего не рассказала о своем утреннем приключении, и Кристоф не заметил в ней ничего необычного, что говорило не столько о ее актерском таланте, сколько о его невнимательности.

– Шуман слушает, – раздался в телефонной трубке голос Кристофа.

Хауссер поднес свой маленький диктофон к трубке и нажал кнопку.

– Алло? – нетерпеливо спросил Кристоф.

И из темного телефонного аппарата в ухо Кристофу зазвучали слова Лены, в которых она соглашалась свидетельствовать против него… назовешь меня миленьким муженьком?.. Да, да, миленький муженек.

47

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Томас сидел на ходовом мостике «Бьянки», расположившись на капитанском месте и положив ноги на пассажирское сиденье. В руке он держал телефон Евы. Было далеко за полночь, и на Кристиансхавнском канале царила тишина. Томас глядел на зеленый дисплей. Телефон почти совсем разрядился, и иконка батарейки непрестанно мигала. После того как он узнал, что эсэмэски посылал Миккель, ему стало еще больней, чем прежде. Многие из них были, наверное, написаны, когда они вместе находились на дежурстве, что в глазах Томаса усугубляло предательство. Он взялся за глаз, который зверски саднило. Хотя Йонсон и дал ему сразу после драки мешочек со льдом, глаз все равно сильно распух. Томас утешался только тем, что Миккелю должно быть так же скверно.

Вдруг с кормы послышались чьи-то шаги. Видя, что лежащий у его ног Мёффе даже ухом не ведет, Томас подумал, что на палубу к нему поднимается кто-то свой.

– Вон где ты, оказывается, сидишь.

Томас поглядел через плечо и увидел Эдуардо.

– Чему обязан такой честью? Тебе что-нибудь понадобилось?

– Нет, – сказал Эдуардо, усаживаясь на двойное сиденье сзади. – Как ты? Ничего? – Только тут он заметил огромный синяк на лице Томаса. – Покажи-ка! Что, очень болит?

– Только когда моргаю.

– Ну, ты ему тоже здорово надавал. Никогда не видел, чтобы ты так отчаянно дрался, – сказал Эдуардо, доставая из кармана горсть фисташек.

Он протянул их Томасу, но тот жестом показал, что не хочет.

– Я и сам не помню, что когда-нибудь входил в такой раж.

– Что же это было – в тебе проснулся бывалый патрульный?

Томас отрицательно покачал головой:

– Какое там! В те дни, напротив, надо было сохранять холодную голову. Если бы я тогда проделал такое, то в два счета вылетел бы из полиции.

Эдуардо расколол зубами орешек:

– Я стопроцентно тебя понимаю. Хоть я и пацифист, но жалею, что Йонсон тебя остановил.

– Тогда бы я его убил.

Эдуардо пожал плечами:

– Конечно, всякое могло бы случиться. – Он подался вперед и, понизив голос, спросил: – Так ты знаешь, сколько времени у них с Евой это продолжалось?

– Можешь не шептать, все равно об этом уже известно всему Кристиансхавну. Насчет знаю ли – нет. Не имею ни малейшего представления. Но и пять минут для меня слишком.

– Даже одна секунда, amigo, и то было бы непростительно! – Он выплюнул шелуху и принялся разгрызать следующий орех. – Про Еву никогда бы такого не подумал.

Томас пожал плечами:

– Он говорит, что это он добивался. Ты бы мог так поступить?

– За кого ты меня принимаешь? – На лице Эдуардо была написана неподдельная обида.

– Но среди всех тех женщин, с которыми ты встречался за эти годы, наверное, были и замужние?

– Да сколько угодно! – воскликнул Эдуардо. – Но я же не знаю их мужей. Это их дело. Понимаешь, датские мужчины не любят… – Эдуардо остановился, подыскивая подходящее слово.

– Трахаться?

– No-no! – энергично замотал головой Эдуардо. – Слушать! А это очень, очень важно. Всегда слушай женщину! Если добьешься Луизы, то всегда слушай, что она говорит, даже если у тебя уже в ушах звенит от усталости.

Томас улыбнулся:

– Но я не собираюсь ничего добиваться, так что мои уши не пострадают.

Эдуардо кивнул и достал из кармана еще горсть орехов.

– Ну а что этот Миккель el porco?[27]

– В каком смысле – что?

– Сейчас я только высказываю свои предположения, – предупредил Эдуардо, заморгав. – Может статься, что он имеет отношение к смерти Евы?

– В каком это смысле?

– Что, если ее убил вовсе не случайный грабитель? Что, если это Миккель из ревности ее убил? Может быть, он думал, что Ева уйдет от тебя, они подрались и… она погибла? Ты рассматривал такую возможность?

Томас кивнул:

– Миккель не имеет отношения к смерти Евы.

– Уверен?

– На сто процентов. Миккель и я вдвоем были на задании, когда это случилось. – Перегнувшись через поручни, Томас посмотрел, горит ли внизу свет в каюте у Эдуардо, но там было совершенно темно. – Что твоя девушка? Поди, уже замерзла без тебя?

– Симоне пора было домой, – пожимая плечами, сказал Эдуардо. – Вернее, я сказал ей, чтобы она шла домой. Хотел поддержать лучшего друга, – добавил он, широко разведя руками.

– Очень трогательно. Но сейчас лучший друг говорит тебе, что устал, и перед тем как уйти, подбери, пожалуйста, за собой шелуху, которую ты набросал на палубе, – сказал Томас, указывая на россыпь ореховой шелухи у ног Эдуардо.

Эдуардо рассмеялся, подобрал шелуху и выбросил за борт.

– У моего друга все уже в порядке, это слышно по голосу.

Вскоре Эдуардо ушел на свой кеч, а Томас остался на ходовом мостике, глядя на канал, атласно поблескивавший в ночной темноте. Вынув из кармана телефон, он бросил на него прощальный взгляд и, размахнувшись, закинул в воду. Он даже не ожидал, что эта старая «Нокия» столько раз подпрыгнет, танцуя по воде, прежде чем опустится на дно.

48

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 2 ноября 1989 года

Утром в начале одиннадцатого Кристоф обнаружил в гостиной последнюю скрытую камеру. Он выдрал ее из штукатурки под потолком, связь оборвалась, и экран монитора у Хауссера сделался черным. Но переполненный яростью Кристоф не заметил микрофона, скрытого в люстре, и Хауссер услышал, как Кристоф клял его, посылая куда подальше. Казалось, что эпизод в арестантской оскорбил Кристофа больше, чем Лену. В последующие дни они почти не разговаривали. Кристоф сказался на службе больным и засел у себя в кабинете, а Лена целыми днями плакала, лежа на диване. Только когда домой возвращалась Рената, они старались как-то изображать нормальные отношения. В результате слова их звучали фальшиво, и Рената спешила как можно скорее спрятаться от них в своей комнате. Но на третий день после нападения, когда Рената легла спать, Кристоф и Лена снова вышли посидеть на черной лестнице под желтой лампочкой, в которой была вмонтирована последняя камера Хауссера. Они пили пиво из одной бутылки и курили одну сигарету на двоих. Сначала оба молчали, а когда заговорили, то делали это так тихо, что Хауссеру пришлось до предела усилить громкость, чтобы услышать их беседу.

– Все, что я наговорила ему, было сказано только для того, чтобы спасти Ренату.

– И ты готова была сделать все, что тогда обещала?

Она опустила глаза:

– Он грозился отнять Ренату, отправить ее в детский дом.

– И ты ему поверила. Как удобно! – Кристоф приложился к бутылке.

– Он приковал меня наручниками. Я была заперта в машине, а Рената оставалась на улице.

– Прости… Только… Ну и скотина же он! Чертова скотина! Я готов убить его после всего, что он с нами проделал.

Она покачала головой:

– Мы должны принять разумное решение. Нам надо бежать.

– Чтобы он остался победителем?

– Как ты не понимаешь – мы уже проиграли. Нам еще повезло, что мы пока на свободе, а не сидим давно в тюрьме.

Он взял ее за руку:

– Вчера я беседовал со Шрёдером. Он говорит, что все рушится, что в службе безопасности уничтожают документы. Они там прекрасно понимают, что у них земля горит под ногами. Многие из верхушки уже сами бежали. Новых дел никто не начинает, аресты не проводятся. Ходят слухи, что они уже начали выпускать заключенных.

– Но… тогда почему такое происходит с нами?

– Это все Хауссер. Его рук дело.

– Но тогда это еще страшнее. Что, если это отразится на Ренате?

– Я что-нибудь придумаю.

Он кинул сигарету на пол и раздавил башмаком.

– А что?

– Что-нибудь.

– Я боюсь тут оставаться.

– Знаю.

49

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 3 ноября 1989 года

Хауссер сидел в наушниках, пытаясь расслышать, что происходит в квартире Шуманов. Он включил микрофон в их квартире на полную мощность, но все равно слышал только обрывки. В квартире происходила какая-то энергичная деятельность, там передвигали мебель, выдвигали и задвигали ящики, и сквозь весь этот шум было слышно, как они шушукаются. Хауссеру было очень досадно, что Кристоф обнаружил последнюю камеру, лишив его тем самым возможности как следует прослушивать их разговоры.

В начале первого Кристоф, с портфелем под мышкой, покинул квартиру. Хауссер подумал, не воспользоваться ли его уходом, чтобы призвать к ответу Лену и узнать, что они задумали, но, с другой стороны, если они надумали бежать, ему не хотелось своим вмешательством воспрепятствовать осуществлению такого плана. Он решил следовать за Кристофом. Тот пешком дошел по Грейфенхагенерштрассе до Штаргардерштрассе, а там вошел в будку телефона-автомата. Уже одно то, что он не воспользовался домашним телефоном, говорило о том, что грядут какие-то важные события. Прошло почти четверть часа, прежде чем Кристоф снова показался из будки. Оттуда он направился в цветочный магазин и, купив букет оранжевых гербер, отправился домой.

Вечером, после того как Шуманы поужинали, а Рената легла спать, Хауссер неожиданно увидел по монитору, что Кристоф, одетый в пальто и с герберой в верхней петлице, вышел на черную лестницу. Поцеловав на прощание Лену, он стал спускаться вниз.

– Будь осторожен и береги себя, – напутствовала его Лена.

Хауссер торопливо схватил куртку и впопыхах кинулся на кухню, успев услышать, как Кристоф отворяет дверь черного хода. Переждав минуту, Хауссер вышел следом за ним. Во дворе он услышал, как хлопнула калитка, выходящая на Паппель-алле. Он бегом пересек темный двор и выскочил на улицу, по которой как раз протарахтел «траби». Хауссер посмотрел в конец улицы и успел заметить, как Кристоф перешел через дорогу на перекрестке и свернул за угол на Штаргардерштрассе. Хауссер побежал к перекрестку и увидел, как Кристоф переходит ее наискосок, направляясь к Гефсиманской церкви, перед которой толпилась кучка активистов. Пройдя мимо них, Кристоф скрылся внутри.

Хауссер вошел в переполненную церковь. Хотя он и знал, что в этой церкви собираются участники демократических движений, он все же удивился, увидев, как много там народу. Перед алтарем стоял человек с седой бородой и говорил о назначенной на завтра демонстрации, называя ее историческим событием, которое послужит поворотным пунктом в борьбе за свободу. Хауссер видел его раньше, но никак не мог вспомнить, кто он такой. Он решил, что это, должно быть, какой-то писатель, актер или, может быть, певец. Одним словом, представитель гнилой интеллигенции. В первом ряду, поблизости от купели, скрестив руки на груди, сидел, молча глядя перед собой, Кристоф. Так прошло минут двадцать, прежде чем он наконец поднялся, направился к заднему выходу и вышел за дверь. Хауссер поспешно последовал за ним по рядам. Выйдя в ту же дверь, он попал в расположенный за церковью садик и по песчаной дорожке направился к выходу на улицу. Впереди, на расстоянии пятидесяти метров, шел Кристоф, он как раз переходил через маленькую площадь перед самыми дальними домами.

Когда Хауссер до них дошел, Кристофа уже нигде не было видно. Перед ним был узкий проулок, куда выходил ряд подъездов, а в самом конце путь преграждали ворота. Хауссер пошел по проулку к воротам. Проклиная себя, что упустил Кристофа, он повернул назад к площади. В тот же момент он увидел двоих мужчин, которые шли ему навстречу. В руках они несли какие-то опущенные вниз предметы, похожие на дубинки. Хауссер хотел повернуть назад, но услышал за спиной быстро приближающиеся с другой стороны проулка шаги. В следующий миг из темноты вынырнули еще двое. Один помахивал тяжелой мотоциклетной цепью, а другой – обитой гвоздями дубинкой. Четверо незнакомцев окружили Хауссера. Не было никакого сомнения, что их нанял Кристоф. Судя по их вооружению – дешевые громилы, но это не делало их менее опасными.

– Вы сами не хотите продолжать в том же духе.

– Ты уверен? – раздался за спиной голос.

Говоривший замахнулся на Хауссера мотоциклетной цепью, но Хауссер успел уклониться.

Хауссер извлек свое удостоверение, стараясь главным образом выиграть время:

– Служба безопасности! Убирайтесь подобру-поздорову!

– Книжечка тебе больше не поможет.

– В последний раз предупреждаю. Убирайтесь или будете задержаны.

Хауссер услышал, как в воздухе что-то просвистело, и ощутил острую боль в ноге от впившейся в ляжку дубинки. Он чуть было не упал, но сумел сохранить равновесие. Над его головой взвилась цепь, он отразил удар. Цепь обвилась вокруг предплечья, нападавший ее натянул и обездвижил руку Хауссера. Третий в четверке принялся бить его по почкам резиновой дубинкой. Хауссер увидел, что четвертый бросился вперед с поднятой дубинкой. Он остановил его, ударив кулаком в кадык. Громила издал приглушенный звук и выронил дубинку. Почти не чувствуя сыпавшихся на него ударов, Хауссер подобрал дубинку. Он ударил человека с цепью. Тот ослабил хватку, и Хауссер вырвал у него цепь. Он побеждал. Хлынувший в кровь адреналин заглушал боль. Двоих он уложил, это уже полдела. Он замахнулся цепью на того, который был у него за спиной. Тот отбил удар, и Хауссер замахнулся для второго, но тут почувствовал удар по затылку, сопровождавшийся хрустом. Он зашатался, и на него напал другой, тот, что был впереди. Хауссер ощутил, как гвоздь впился ему в руку, и выронил цепь. От следующего удара в лицо у него все помутилось перед глазами. Секунда – и он упал на асфальт. Тогда они все вчетвером накинулись на него. С руганью они плевали на него и принялись методически избивать. По очереди все осыпали его ударами, работая, как дровосеки, колющие дрова.

* * *

Кристоф наблюдал за монотонной работой четверки. Он кусал себе руку, чтобы заглушить рвотные позывы.

Наконец они перевернули тело Хауссера. Лицо было изуродовано, куртка и рубашка алели от крови, руки и ноги раскинулись в разные стороны, так что он был похож на расплющенную ударом молота жабу. Громилы перекинулись взглядами, кивнули и направились к Кристофу.

Кристоф торопливо вынул пачку двадцатидолларовых купюр.

Окровавленными пальцами один из громил пересчитал деньги, не обращая внимания на то, что на деньгах останутся следы крови. Закончив считать, он засунул пачку в карман.

Кристоф сглотнул:

– Он… он мертв?

Громила мельком взглянул на безжизненное тело Хауссера:

– По виду мертвец. Значит, наверное, мертв.

– Я только хотел узнать наверняка.

– Кто мешает тебе проконтролировать.

С этими словами громила протянул ему дубинку.

Предводитель махнул остальным, и они скрылись в темноте.

Кристоф осторожно приблизился к Хауссеру и взглянул на лежавшее перед ним кровавое месиво. Нагнувшись, он ткнул Хауссера концом дубинки, тот не шевельнулся. Кристоф бросил дубинку и побежал прочь.

50

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 4 ноября 1989 года

Хауссер поморгал. Он проснулся. Услышал сирены и почувствовал, что его что-то душит. Он попытался высвободиться, но врач из «скорой помощи» велел лежать тихо. У Хауссера не было сил сопротивляться. Он смирился и позволил закрепить на шее шину. Дал уложить свою руку в лубок и продеть в перекинутую через плечо петлю. Ему сделали укол морфина, и он провалился в накатившую тьму. Боль погрузила его в тревожные сны, пока в приоткрытые веки не брызнул резкий свет, тут он проснулся. Во рту пересохло. Тело не слушалось. Не сразу он понял, что лежит на больничной кровати. У окна стоял врач, он закрывал жалюзи. Хауссер попытался встать, но боль не позволила ему подняться. Он ощутил воротник на шее, повязки на груди, на бедре, на правой руке и на голове. Он словно превратился в мумию.

– Где я?

Врач обернулся. Щетина на щеках и усталый взгляд говорили о том, что он кончает ночную смену.

– Вы проснулись. Неплохо, учитывая, сколько в вас влили морфина.

– Который час?

Врач посмотрел на часы:

– Половина первого.

– Помогите мне встать.

Врач подошел к кровати:

– Спокойно! У вас открытый перелом черепа с громадной гематомой. Мы все утро выкачивали из вашего черепа лишнюю жидкость. Я видел пациентов, которых переехал поезд, у них было меньше травм, чем у вас. Это чудо, что вы еще живы.

– Чудо будет, если вы не поможете мне встать и останетесь после этого на работе. Вы вообще знаете, кто я такой?

– Полковник Эрхард Хауссер из службы госбезопасности, я видел ваше удостоверение. – Врач наклонился над ним и тихим голосом добавил: – Если бы я не давал клятву Гиппократа, то оставил бы жидкость у вас в черепе давить на мозг, чтобы вы превратились в овощ. Желаю скорейшего выздоровления!

С этими словами врач скрылся за дверью.

Хауссер закрыл глаза. Надо разыскать Мюллера. Чтобы тот арестовал Мидаса. Отправить его сразу в ящик. Немедленно найти телефон. Главное – сосредоточиться. Делать все постепенно, шаг за шагом. Надо подняться с кровати. Когда встану, то смогу и одеться. А одевшись, можно дойти до поста, на котором дежурит сестра и воспользоваться ее телефоном.

На то, чтобы одеться, у Хауссера ушло полтора часа. Он не стал снимать больничную рубашку. Несмотря на большую дозу морфина, тело было еще в шоковом состоянии, Хауссера трясло как в лихорадке.

– Позвоните… по этому номеру… в службу безопасности.

Молодая сестричка за барьером испуганно подняла на него глаза. Он сунул ей через стол записку и служебное удостоверение; заглянув в него, она обомлела. Она торопливо сняла трубку и набрала номер:

– Там… там не отвечают.

– Это номер службы безопасности… Кто-нибудь обязательно снимет трубку… Попробуйте еще раз.

Сестра снова набрала номер, и опять безуспешно.

– Туда сейчас названивает полгорода, это из-за демонстрации. Наверное, поэтому. Помочь вам дойти до палаты?

– Вызовите мне такси!

Под возмущенные протесты врачей травматологического отделения Хауссер в конце концов добился, чтобы его выписали и переправили в заказанное такси, – старенькая «Волга-24» уже стояла у подъезда.

По пути в центр шофер то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, словно проверяя, жив ли там еще странный пассажир. По мере приближения к Александерплац движение все замедлялось и под конец совсем заглохло в пробке. Хауссер выглянул в боковое окно. Вся мостовая кишела народом, люди ходили среди машин.

– Что происходит? – спросил Хауссер.

– Демонстрация. Все идут на Александерплац. Прямо светопреставление! Говорят, вышло миллион человек, а народу все прибывает. Там собралось все партийное руководство. Наверное, пытаются как-то пережить бурю.

– Пускай их пытаются…

Голова болела все сильнее, а сквозь головную боль слышались звуки расстроенного рояля и голос Лу Рида, монотонно выводящий «Perfect Day»[28]. Хауссер не мог бы сказать, откуда доносится песня: звучит ли она из радио или рождается у него в голове.

Под вечер они наконец подъехали к главному подъезду управления. Чугунная решетка ворот была закрыта, а за ней стояло четверо караульных с автоматами наперевес. Таксист помог Хауссеру выбраться из машины, у ворот он предъявил дежурному свое удостоверение, его впустили. На машине его подвезли к корпусу семь и проводили на второй этаж. Переступив порог, Хауссер тотчас же услышал шипящий шорох работающей машины для уничтожения документов. Группа сотрудников еле успевала загружать в четыре машины пачки бумаг. Вокруг громоздились горы бумажного конфетти. Словно наступил Судный день. Дотащившись до кабинета Штрауса, Хауссер постучал в дверь, прежде чем войти.

В кабинете его встретил Мюллер. Он вытаскивал документы из архивного шкафа и грузил их на тележку. Штрауса не было видно на месте.

– Что с вами случилось? С вами все в порядке? – спросил Мюллер.

– Сам видишь, что нет. Что ты делаешь в кабинете Штрауса?

– Подчищаю. Нам велено скрыться и не высовываться – таков приказ из Дома номер один.

– Из-за каких-то там демонстрантов в центре города?

– Демонстранты дело десятое. Главное, что там все руководство. Включая самого Вольфа[29]. Я видел его по телевизору, он говорил об открытости и свободе собраний. – Мюллер не мог удержаться от усмешки.

Хауссер прислонился к стене:

– Маркус Вольф? Сам Маркус?

Мюллер кивнул.

Хауссер сел на диван:

– И Штраус там?

– Штраус ушел в отпуск. В бессрочный.

– Он арестован?

Мюллер засмеялся:

– Нет. Бежал в Венгрию, ну а оттуда, думаю, еще подальше. Кстати, вместе со Шрёдером и какими-то танцовщицами. Жену и детей этот старый козел бросил здесь. Коньячного драже? – Он взял со стола вазочку и протянул Хауссеру.

Хауссер мотнул головой и тут же его резанула боль.

– Надо арестовать Мидаса. Это его рук дело, – сказал он, указывая на себя.

– Мне казалось, вы хотите, чтобы он бежал из страны.

– Правильно, хотел. Но похоже, время упущено. Сейчас я уже больше не могу откладывать, пора поместить его в Хоэншёнхаузен.

– К сожалению, аресты приостановлены. Такая директива поступила из Дома номер один.

– Что это, черт возьми, значит? Я хочу, чтобы он сегодня же ночью был в ящике.

Мюллер молча опустил глаза.

– Мюллер! Ты понял, что я сказал?

– Да. Но это невозможно. Я съездил с кузнецом в Хоэншёнхаузен, и мы разобрали ящик.

– Что вы сделали?

– Затем он разрезал двери и вывез их на свалку.

– Ты велел кузнецу разломать мой ящик?

– Он мастер своего дела. Так что – да. Мы не можем оставлять после себя улики, Хауссер. Тем более такие. В ближайшие дни нас сметут. – Мюллер кивнул на окно, как будто ждал этого в буквальном смысле. – А к тому времени я не хочу, чтобы меня застали здесь. – Он осторожно улыбнулся Хауссеру, но тот был погружен в собственные мрачные мысли. – Я знаю, где вы держите абсент. Хотите, принесу?

– Да, Мюллер, спасибо.

В голове снова заиграл рояль и запел Лу Рид.

Спустя несколько минут Хауссер уже пригубил бокал с абсентом. Из уголка рта у него текла струйка крови; попав в прозрачную жидкость, она заклубилась там пурпурным облаком. Кто-то за все это поплатится!

51

Кристиансхавн, апрель 2014 года

– Ты проснулся? – послышался чей-то голосок.

Томас открыл глаза. Вверху смутно различил лицо. Он не был уверен, вправду ли он проснулся, или это сон. Под лицом показалась рука и постучала в грязное стекло иллюминатора над кроватью. Только тут до него дошло, что это Луиза смотрит на него с палубы, заглядывая в каюту.

– С добрым утром! – сказала она. – А я принесла тебе кофе.

В окошке показалось донышко кофейного стаканчика и мешочек с выпечкой.

Томас кивнул и поднялся с подушки:

– Дай мне две минуты, и я выйду к тебе.

Он встал с кровати и вошел в тесную ванную комнату, где за шестьдесят секунд совершил утренний туалет, включая чистку зубов. Плеснул водой в лицо и на голову, чтобы уложить растрепавшиеся волосы, и переменил майку. Брюки для джоггинга, в которых спал, переодевать не стал – придется ей потерпеть его в таком виде.

Томас вышел на палубу к Луизе. Сидя на пластиковом стуле, она скармливала Мёффе круассан. Пес явно признал ее своим лучшим другом.

– С добрым утром! – повторила она с улыбкой.

– А разве ночь уже кончилась? – спросил он, садясь на стул напротив.

– Половина девятого, – сообщила Луиза, протягивая ему пластиковый стаканчик с кофе.

– Что привело тебя сюда в такую рань?

– Я ехала в архитектурную школу и решила, почему бы не завезти тебе горячего кофе в знак благодарности за оказанную помощь.

– Мне кажется, за это ты меня уже отблагодарила.

Они обменялись улыбками.

Томас взял из мешочка круассан. Сняв крышку со стакана, он окунул круассан в горячий кофе латте.

– Что с твоим лицом? Подрался? – с озабоченным видом спросила Луиза.

– Наткнулся на шкаф.

– На шкаф? Каким образом?

– Это долго и скучно рассказывать, – сказал он, надкусив круассан. – Ты написала брату?

Она кивнула и опустила глаза:

– И не один раз, но не получила ответа.

– Может быть, он просто хочет, чтобы его оставили в покое – с этой Берлинкой.

– Поэтому я и ей тоже написала.

– Да ну? – Томас уважительно кивнул. – И она ответила?

Луиза покачала головой:

– Нет.

– Может быть, стоит повторить попытку.

– Я писала ей четыре раза. – Луиза тяжело вздохнула, затем продолжила: – В каждом письме я просила ее сообщить мне, когда она в последний раз обменивалась письмами с Могенсом. Не виделась ли она с ним с тех пор. В последнем электронном сообщении я просила ее передать Могенсу, если он там, у нее, чтобы он мне написал. Но это сообщение не было доставлено.

– Почему?

– Потому что аккаунт внезапно закрыли.

Томас пожал плечами:

– Мало ли почему это могло случиться.

– Знаю. Но складывается впечатление, что она намеренно хочет скрыть свое знакомство с Могенсом. Ведь если он уехал к ней, то она последняя, кто его видел.

Томас доел круассан.

– Почему ты не хочешь пойти в полицию и рассказать им все это? Они могли бы направить обращение в немецкую полицию или проверить, кому принадлежит этот электронный адрес.

Луиза смяла картонный стаканчик.

– Я не могу вмешивать в это полицию. Я только хочу убедиться, что у Могенса все хорошо. Поэтому я постаралась узнать имя этой женщины и выяснила, что во всем Берлине есть только три жительницы с этим именем.

– С каким именем? Берлинка? – улыбнулся Томас.

– Нет. В электронном адресе, которым она пользовалась, стояла фамилия Шуман, за которой следовал номер. В другом электронном сообщении, посланном Могенсу, она говорит, что ее зовут Ренатой. Прозвище Берлинка дал ей сам Могенс, и тогда она стала подписываться этим ником.

– Рената Шуман, – повторил Томас. – Так ты думаешь, что Могенс уехал к ней?

– Это только предположение. Во всяком случае, я беру на несколько дней отпуск и еду в Берлин, чтобы повидаться со всеми тремя женщинами.

От удивления Томас чуть не свалился со стула.

– Разумно ли это решение?

– Должна же я как-то выяснить, что с ним случилось!

– Так, может быть, лучше просто им написать или позвонить?

– Ты же сам сказал, что нужно использовать эффект внезапности.

– Ну да, конечно. Но ведь за исчезновением Могенса, может быть, кроется преступление. Ты не знаешь, на кого там наткнешься. За этим именем может скрываться кто угодно.

Луиза кивнула:

– Я это прекрасно понимаю, поэтому и хочу спросить тебя, не желаешь ли ты поехать со мной?

Он опустил глаза:

– Луиза, это…

– За билеты я заплачу, все…

– Сожалею, – искренне сказал Томас. – Но это совершенно невозможно.

– О’кей, – произнесла она почти беззвучно, посмотрев на него с печальной улыбкой. – У тебя остались еще шкафы, о которые тебе надо стукнуться?

Он поднял взгляд:

– Ну что-то в этом роде.

Луиза взяла у него пустой стаканчик, бросила вместе со своим в мешочек из-под круассанов и, погладив Мёффе по голове, встала со стула.

– Луиза, я действительно не советую тебе ехать туда одной. Лучше позвони или напиши письмо.

Она кивнула и направилась к пристани:

– Иногда приходится идти на риск вопреки доводам рассудка. Разве тебе такое не знакомо?

52

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 8 ноября 1989 года

Маленький гимнастический зал озаряли последние лучи вечернего солнца, через окна на потолке падавшие на тоненьких девочек-гимнасток. Девочки подбегали к подкидной доске и по команде тренера фрау Герц крутили сальто. В дальнем конце зала выполняла серию упражнений на бревне Рената. Стойку на голове и два сальто назад она исполнила идеально, но, делая заключительный флик-фляк, она неловко из него вышла и упала, ударившись о бревно. Она не сразу поднялась с пола, на глазах у нее выступили слезы, но она не сказала ни слова. Фрау Герц хлопнула в ладоши, и это означало, что нужно встать и повторить все сначала. Рената осторожно встала и взобралась на бревно.

Через круглое окошечко в двери за девочками наблюдал Хауссер. Это напомнило ему корабельную дверь его ящика, но зрелище, которое представилось его глазам, не имело ничего общего с тем, что он видел в Хоэншёнхаузене. Он восхищался точностью, с которой девочки выполняли упражнения, их упорство и воля вызывали у него уважение, он любовался грациозностью их движений. Только дьявол мог бы обидеть этих девочек. Однако жизнь безжалостна.

Через час девочки, покинув раздевалку, пошли к выходу. Позади всех, прихрамывая, плелась Рената.

– Рената, – раздался в зале чей-то голос.

Она остановилась и увидела рослого человека, стоявшего в другом конце зала среди опустевших гимнастических снарядов.

– Иди сюда, мне поручили кое-что тебе сказать.

Она помедлила в нерешительности, затем, отойдя от подружек, пошла к позвавшему ее человеку.

Хауссер ждал ее, опершись на бревно, чтобы дать отдых больной ноге. Повязки он уже снял, но лицо было покрыто свежими шрамами. У него был вид боксера, потерпевшего поражение в последнем раунде.

Рената смотрела на него испуганными глазами.

– Выглядит страшнее, чем это есть на самом деле, – сиплым голосом ответил он на немой вопрос девочки.

– От кого вы пришли?

– Да вообще-то, ни от кого, но мне нужно с тобой поговорить.

– На улице меня ждет мама.

Несмотря на миниатюрный рост, девочка казалась бесстрашной, и Хауссер невольно улыбнулся:

– Это всего лишь на минутку. Ты знаешь, кто я такой?

– Наш управдом. – Она отвела взгляд. – Что вы хотели мне сказать?

– Присядь! – сказал он, указывая рукой на сложенные горкой гимнастические маты.

Она замотала головой:

– Мне надо идти.

– Тебе нечего бояться, Рената. Сядь, пожалуйста!

Она неохотно села на самый краешек.

– Ты ведь, наверное, знаешь, что я не просто управдом? Уверен, что мама или папа тебе об этом говорили. Они же говорили обо мне.

Девочка сидела опустив голову.

– Можешь не беспокоиться. Просто скажи мне, что они говорили.

– Они ничего не говорили. И мне уже пора идти.

Она хотела встать, но Хауссер достал свое удостоверение и протянул ей. Рената удивилась, увидев, что там посередине красуется эмблема, изображающая щит.

Она оробела:

– Ты служишь в Штази.

– У меня звание полковника. – Он указал пальцем на строчку, где над его фамилией значилось звание.

– А папа, вообще-то, говорил, что ты шпион. Что ты шпионил за нами.

Хауссер замотал головой:

– Я присматривал за вами, это правда, но только для того, чтобы вас защитить, защитить тебя.

Девочка прищурилась и недоверчиво посмотрела на него:

– Папа говорил другое. Ты, наверное, лжешь.

– Жестко, но зато откровенно! – Он убрал удостоверение в карман. – А вот скажи мне, Рената: разве твой папа всегда прав?

Она кивнула очень поспешно.

– Ладно! А когда он говорит тебе, что твоя гимнастика – это только детские забавы и что нечего увлекаться такой ерундой, он и тогда прав?

Рената ничего не ответила.

– Или когда он грозится, что не пустит тебя на гимнастику, если ты не исправишь отметки в школе, он тоже прав? Так ли уж он справедлив?

– Откуда вы знаете, что он говорил?

– Я все знаю. Помнишь, что твой папа считает важным?

– Получить образование, чтобы иметь потом хорошую работу и много зарабатывать.

– Но ведь ты-то сама, Рената, мечтаешь совсем о другом? – Он попытался поймать ее взгляд. – А ну-ка, расскажи мне, какая у тебя мечта! Впрочем, я и так это знаю. Твои мечты ведь связаны с гимнастикой, верно?

Она кивнула.

– Расскажи мне о своей мечте!

– Выступить на Олимпиаде за команду ГДР и завоевать золотую медаль.

– Вот именно! И знаешь что? Что бы там ни говорил твой отец, это прекрасная мечта!

– Дурацкая мечта! Я даже не могу устоять на бревне, – сказала она, потирая ушибленную голень. – Фрау Герц говорит, что я неуклюжая балда.

Хауссер наклонился к девочке:

– Нет. Я впервые вижу такую храбрую девятилетнюю девочку. Поэтому я хочу показать тебе что-то особенное.

– Мне девять с половиной. А что вы мне покажете?

– Чтобы это увидеть, тебе надо пойти со мной.

– Меня ждет мама… мама не разрешает…

– …ходить куда-то с незнакомыми людьми. Твоя мама права, никогда не ходи никуда с незнакомцами. Но мы-то друг с другом знакомы. Мы же соседи. А кроме того, я полковник и, значит, старший по званию. – Он улыбнулся и осторожно потянул за кончик красного пионерского галстука, который был у нее на шее. – Мы на минутку, Рената! Ты не пожалеешь.

* * *

На улице у дверей школы стояла с сигаретой Лена, дожидавшаяся, когда выйдет Рената. От ветра Лена спряталась в подъезде. Прошли уже почти все девочки из Ренатиной группы, и Лена нетерпеливо поглядывала в вестибюль, не понимая, где застряла дочка. В этот миг из парадного вышла фрау Герц. Увидев, что она собирается запереть за собой дверь, Лена бросилась к ней на крыльцо:

– Фрау Герц!

Тренер обернулась на ее голос и коротко поздоровалась.

– Вы не видели Ренату?

– Она давно ушла с другими девочками.

– Но она еще не выходила.

– Не может быть. Все ушли, и там больше никого нет.

– Пожалуйста, я очень прошу, откройте дверь!

Учительница раздраженно посмотрела на Лену:

– Я сама проверяла, перед тем как уйти.

– Откройте! Моя дочь осталась там!

Фрау Герц снова вынула ключи и отперла дверь. Лена так и ворвалась, чуть не сбив ее с ног. Слышно было только, как торопливо стучат ее каблуки в пустом коридоре, ведущем к гимнастическому залу.

Подбежав к залу, она быстро отворила дверь.

– Рената! – крикнула она с порога.

Отыскав на стене выключатель, она зажгла свет. Неоновые лампы на потолке замерцали, и зал залил бледный мертвенный свет.

– Рената! – позвала Лена и бросилась в раздевалку. Но там тоже было пусто.

* * *

Хауссер помог Ренате одолеть последние ступеньки пожарной лестницы и выбраться на плоскую крышу школьного здания. Здесь, на высоте пятого этажа, ветер дул еще сильнее.

– Нелегкая задача для нас, раненых бойцов, взобраться на такую высоту, – со смехом сказал девочке Хауссер.

– Что вы хотели мне показать?

– Терпение, мой друг! Нам туда. – Он повел ее куда-то по крыше мимо световых колодцев и огромного вентилятора. – Ты уже слышала историю про Гамельнского крысолова?

– Нет, не слышала. А о чем она?

– В ней рассказывается про то, как один городок заполонили крысы. И вот однажды туда зашел странствующий крысолов, и жители стали его умолять, чтобы он избавил их от крысиного нашествия. Они обещали ему отдать за это все, что у них есть. Крысолов был честным социалистом и сказал, что с него будет довольно, если они заплатят столько, чтобы он мог поужинать и не ложиться спать голодным. И знаешь, что он сделал?

– Нет. Я же не слыхала эту историю.

– Он вынул дудочку и заиграл на ней. – Хауссер стал насвистывать мелодию и зашевелил пальцами, как будто перебирал отверстия дудочки. – И вот изо всех щелей повылезали крысы. Зачарованные дудочкой крысолова, они пошли за ним, и он увел их из города.

– И куда он их увел?

– К ручью. И перешел его вброд. Ручей был не очень глубокий, но достаточно глубокий, чтобы все крысы в нем потонули.

– Так он помог жителям города?

– Точно. Помог. Но когда вернулся назад, чтобы получить обещанную плату, они отказались платить. Они сказали, что ему просто повезло и что сами они могли бы проделать то же самое без его помощи.

– Как нехорошо они поступили!

– Конечно нехорошо. Но так уж водится у капиталистов. Они жадные и лживые. Поэтому крысолов сделал так, чтобы они никогда не забыли про свой обман. Он снова взял дудочку и заиграл.

– Так ведь крыс уже не осталось?

– Нет. На этот раз за ним пошли все дети этого города.

У Ренаты округлились глаза.

– Неужели он их тоже утопил?

– Нет-нет! – засмеялся Хауссер. – Надо же вообразить себе такой ужас! Он увел с собой детей в прекрасное социалистическое государство, где исполнятся все их мечты. Где никто никого не обманывает. – Хауссер погладил девочку по головке. – Видишь вон те башни? – Он показал рукой на громадные прожекторы, черневшие на фоне ночного неба.

– Это прожекторы спортивного парка имени Фридриха Людвига Яна.

– Правильно. – Хауссер взглянул на свои часы. – А теперь гляди внимательно, – сказал он.

И в тот же миг на башнях, постепенно разгораясь, занялись огни. Разгоревшись в полный накал, они образовали ослепительно светящийся круг. Глядя на это зрелище с крыши, можно было подумать, что над этой частью города засиял сверкающий ореол.

– Ну что? Разве это не красота?

Девочка кивнула.

– Сияющий символ величия нашего города, носящий имя отца-основателя немецкой гимнастики.

– «Frisch, fromm, fröhlich, frei!»[30] – сказала Рената. – Это наш девиз. Фрау Герц говорит, что это он завещал.

– Ты просто поражаешь меня своими познаниями, Рената! На этом стадионе мне довелось быть свидетелем замечательных подвигов героев, прославивших наше государство. Когда-то я присутствовал при том, как Уве Хон[31] установил мировой рекорд в метании копья. Он стал первым атлетом, преодолевшим в этом виде спорта стометровый рубеж.

Девочка улыбалась и смотрела на него сияющими глазами.

– Рената! Рената! – донесся до нее из темноты голос матери.

Хауссер и Рената подошли к самому краю крыши и выглянули на школьный двор, по которому растерянно метались Лена и фрау Герц.

– Ты бы откликнулась! – сказал Хауссер, подойдя сзади вплотную к Ренате.

– Мама, мама! Я тут, наверху! – отозвалась Рената так громко, как только могла.

Лена обернулась. Рената снова крикнула, что она здесь. Лена и фрау Герц посмотрели на крышу, и обе одновременно увидели Ренату. Фрау Герц испуганно зажала ладонью рот. Лена оцепенела. Она не сводила глаз с Ренаты и Хауссера, который черной тенью возвышался у нее за спиной.

Хауссер погладил Ренату по головке, глядя на стадион. Один легкий толчок в сторону сияющего ореола, и она окажется мертвая у ног предательницы-матери. Трагедия, которую не искупит для Лены никакое будущее богатство.

– Хауссер, умоляю вас!

Он посмотрел на нее с улыбкой:

– Я – человек, который поставлен удалять мусор, застрявший в колесиках машины. Ты наконец это поняла?

Она ничего не ответила, а только смотрела на него не мигая, потухшим взглядом, с открытым в бессильной гримасе ртом.

Он насладился выражением ее лица, затем перевел взгляд на Ренату:

– Тебе пора спуститься к маме, Рената.

Рената отвернулась от зияющей бездны и побежала назад по плоской крыше.

– Рената! – окликнул ее Хауссер.

Она обернулась к нему.

– Скажи мне еще раз, о чем ты мечтаешь.

– Представлять ГДР на Олимпийских играх и выиграть для нас золото! – крикнула девочка.

Он в ответ сделал жест, как бы отдавая ей честь.

53

Хауссер наблюдал по монитору за Кристофом и Леной. Они сидели на черной лестнице, Кристоф крепко обнимал жену, прижав ее к груди, но она продолжала рыдать:

– Мы должны бежать отсюда… сегодня же ночью.

– Этого мы не можем сделать, Лена. Это было бы самоубийством.

– Самоубийство – оставаться здесь. Почему ты, черт возьми, не сказал, чтобы его убили?

– Я так и договаривался. Мы все думали, что он мертв. Он выглядел мертвым.

– Надо было убедиться, Кристоф!

– Знаю. – Он погладил ее по голове и поцеловал в лоб. – Нам придется подождать, Лена. В новостях сообщали о начале реформ. Будет больше свободы. Я совершенно уверен, что настает наше время.

– Но когда еще это будет!

– Ждать осталось неделю-другую, не больше.

Она высвободилась из его объятий и встала со ступеньки:

– Какие там недели! А я знаю, что и нескольких часов не пройдет, как этот психопат опять что-то против нас предпримет. Если ты ничего не сделаешь, то я сама заберу Ренату и сбегу с ней за границу.

– Но, Лена, послушай…

Она направилась к кухонной двери:

– Я серьезно. И ты больше нас никогда не увидишь.

Кристоф тоже встал, шагнул к ней и заключил в объятия:

– Дорогая, мы убежим вместе. Я что-нибудь придумаю.

– Ты не шутишь?

– Что ты!

– Ты можешь задействовать свои… свои связи?

– Какие связи! Они все сами сбежали или попрятались…

– Но как же быть?

Он задумался, глядя в пространство.

– Браун как-то упоминал о другом плане. Он называл это «запасным выходом». Этот план не так детально разработан, как то, что предлагал Шрёдер – уехать на посольских машинах, но тоже вполне выполним.

Хауссер откинулся в кресле. После стольких месяцев и недель, после стольких неудач и страданий его план, кажется, близок к осуществлению!

54

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Томас положил перед Викторией взятое у нее взаймы зарядное устройство. Виктория, с сигаретой в зубах, сидела на прилавке. В помещении, кроме них, никого не было, и холодный взгляд, который она бросила на Томаса сквозь облако сизого дыма, ясно говорил, что она предпочла бы остаться одна.

– Я думал, ты обрадуешься, что я его тебе вернул, – сказал Томас, кивая на зарядник.

Она ничего не ответила и продолжала молча смотреть. Томас отвел глаза.

– Я наконец заставил себя оставить все это в прошлом. Теперь с этим раз и навсегда покончено, – поудобнее развалившись в кресле, улыбнулся он Виктории.

Она посмотрела на него без всякого выражения.

– Ну что? – спросил наконец Томас, не выдержав молчания. – Может, лучше сваришь кофе, чем демонстрировать свое недовольство?

– У меня нет желания пить кофе, – сказала она и загасила в пепельнице сигарету.

Томас пожал плечами:

– Кто тебе сегодня испортил настроение?

– Ты. Причем не только сегодня. Ты меня очень разочаровываешь, Ворон.

– Что я такого сделал? – спросил он, разводя руками.

– Когда ты напивался, как бездонная бочка, я думала, что дальше тебе уже некуда опускаться.

– Но теперь же я почти всегда трезвый.

– Да. Это я заметила, и, оказывается, это тебя не красит.

Виктория достала из кармана пачку табака.

– Никак не пойму, что я тебе такого сделал и почему ты такая неприветливая?

Она покачала головой:

– Разве можно чуть что пускать в ход кулаки?

– Так вот в чем дело! – Томас прищурился и посмотрел ей прямо в глаза. – Учитывая, как поступил со мной Миккель, он и не того заслужил! Он еще дешево отделался.

– Ты так считаешь? – Она высыпала на листок папиросной бумаги щепотку табака и свернула себе сигарету. – Значит, ты считаешь, что кулаками можно решить все мировые проблемы?

– Я никогда не говорил, что собираюсь решать мировые проблемы. Ни кулаками, ни без кулаков. Я и не суюсь в мировые проблемы, мне бы со своими разобраться! – Томас улыбнулся ей, чтобы разрядить обстановку.

Виктория закурила новую сигарету и выпустила ему в лицо густую струю дыма.

– Я советовала тебе оставить в покое этот мобильник. Но ты не смог удержаться. Вместо того чтобы послушать меня, ты начал рыть носом землю, чтобы узнать, кто стоит за этими эсэмэсками. Ну и до чего ты докопался?

– До истины, – ответил он, пожимая плечами.

– Вон оно что! А я вот вижу перед собой только разукрашенное ссадинами лицо человека, потерявшего друга.

– Ты этого из своих книжонок набралась из серии «Помоги себе сам», – кивнул он на битком набитые книгами полки. – Ты, кажется, забыла, что это не я изменил. Не я врал и обманывал.

– Но в драку-то полез ты! – Виктория слезла с прилавка. – Ты знаешь, что ты заработал на этом ужасно скверную карму? – сказала она, тыча в его сторону раскуренной сигаретой.

– Я могу назвать довольно много адресов, по которым Карма что-то не заглядывает. Давай я сам сварю для нас кофе?

– Нет уж. Не сегодня. – Она помотала головой. – Между прочим, Эдуардо сказал, что ты с кем-то встречаешься. Так с чего тогда сыр-бор разгорелся?

Томас скрестил на груди руки:

– Язык у Эдуардо длинный. Я ни с кем не встречаюсь.

– А он говорит…

– Просто я помогаю одной девушке разыскивать пропавшего брата. О’кей?

Виктория поправила сползшие на кончик носа очки. Впервые за весь разговор, она смягчилась:

– Значит, хоть чем-то полезным ты все-таки занимаешься.

– Это так, понемножку. Ничем особенным я не могу тут помочь.

– Так она нашла его?

– Брата? Нет. Похоже, он уехал в Берлин. – Тут Томас улыбнулся. – Она звала меня туда с собой, чтобы вместе его искать.

– Ну и?..

– Что «ну и»? Что ты хочешь этим сказать? Я никуда не собираюсь.

Виктория покачала головой.

– Разумеется, нет! – произнесла она с горькой иронией. – А ведь Берлин для тебя самый подходящий город! Нигде на свете не найдешь второго такого самодовольного города с такими самонадеянными жителями! Тебе там самое место.

– Благодарю. Мне казалось, что раньше ты питала стойкую неприязнь к Швеции и в особенности к стокгольмцам.

Ничего не сказав на эти слова, она вместо ответа, обойдя прилавок, подошла к переднему стеллажу, на котором стояли книги о путешествиях. Водя рукой по корешкам, она стала искать нужное название. Отыскав то, что хотела, она вынула книжку с полки и бросила ее Томасу.

Не ожидавший ничего подобного Томас поймал книгу.

– Что ты делаешь! – Перевернув книгу, он прочитал название. Это был потертый путеводитель по Берлину. – Ты что, не слышала, что я сказал? Я никуда не собираюсь ехать.

Виктория подошла и, подбоченясь, встала перед ним:

– А тогда нечего тут у меня рассиживаться.

Взяв книжку с прилавка, она бросила ее ему на колени.

Он взглянул на книгу, затем снова на Викторию:

– Ты серьезно считаешь, что я должен ехать?

Она кивнула.

– Но я ее почти не знаю. Не знаю даже, где она живет, и вообще ничего.

– Давай, Ворон, собирайся! Не хочешь в Берлин, так нечего и тут сидеть.

– Ты меня выгоняешь?

Она кивнула:

– Да, смотреть на тебя не могу.

Он удивленно взглянул на нее:

– Только из-за того, что я надавал тумаков Миккелю?

– Да, и из-за многого другого. Тебе на неделю запрещены посещения.

– Запрещены посещения? Что ты такое городишь? – Он растерянно смотрел на нее. – У тебя же тут не пивная!

– Во всяком случае, это мой магазин, и я тут хозяйка.

Томас брел вдоль канала, возвращаясь на «Бьянку», и переваривал обиду. Мёффе семенил сзади, еле поспевая за хозяином. Томас никак не мог взять в толк, отчего она так разозлилась. Запрещены посещения? Он только помотал головой. Уж очень многозначительным тоном она это произнесла. Можно было подумать, будто в ней снова проснулась учительница, член педагогического коллектива Кристиансхавнской гимназии, в которой она преподавала всю жизнь с молодых лет, пока не решила резко сменить наезженную колею. Если ее поступок был вызван заботой о его нравственности, то она проявила ее очень странным способом.

Он засунул руки в карманы и нащупал в одном из них «Путеводитель». Вероятно, он сам не заметил, как в смятении чувств прихватил книжонку с собой, когда его выгоняли из магазина. В первую минуту ему хотелось забросить ее в канал и посмотреть, напечет ли «Путеводитель» столько же блинов, сколько «Нокия», но потом передумал и уселся на краю набережной. Он пожалел, что бросил курить. Хотя бы была бутылка пива, чтобы разделить с ним одиночество! Мёффе лег рядом, и он стал гладить мягкую собачью шкурку. Ему вспоминалась Луиза, и он понял, что ее общество с каждым днем значит для него все больше и больше. В то же время дело о пропавшем брате растревожило его старый охотничий инстинкт. Ненавидя ведомство как организацию со всеми инструкциями и косным управлением, он в то же время скучал по конкретному делу. Он был хорошим детективом. Находил след там, где его не замечали даже криминалисты. Он умел выжать признание из самых закоснелых преступников. Он скучал по тем временам, когда первым приходил на место происшествия, чувствуя тяжесть бронежилета и холодной рукоятки глока в руке. Ему не хватало металлического привкуса адреналина во рту и того тоннельного зрения, которое появлялось, когда он, словно коршун, целиком сосредоточивался на добыче. Он был полицейским до мозга костей, и не важно, имелся ли у него при этом жетон. Он подумал о Берлинке. Хорошее прозвище! Оно сразу наталкивало на мысль о Марлен Дитрих, исполняющей песню «Лили Марлен». Возможно, встреча с Луизой была не случайной и помочь ей предначертано ему судьбой.

55

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 9 ноября 1989 года

На забитой автомобилями Данцигерштрассе машины тащились с черепашьей скоростью. Вдруг из общего потока вынырнула черная «Лада» и, подъехав к обочине мостовой, остановилась у поребрика перед Хауссером. Он открыл дверь и залез на сиденье. Сломанные ребра тут же дали о себе знать болью, пронизавшей все тело, но Хауссер улыбнулся, увидев за рулем Мюллера.

– Ты сбрил усы, – сказал Мюллер.

Хауссер кивнул и погладил гладкую губу:

– Сразу стало свободнее.

– Вижу, у тебя с утра хорошее настроение. Судя по этому, до вас еще не дошли последние новости.

– Плевать я хотел на их новости! Я сам создаю свои.

– Только что сменилось Политбюро.

– Мне-то что! Пусть себе сменяется сколько угодно.

Мюллер приподнял брови, пораженный таким безразличием:

– Но это означает, что времена полностью переменились. Между прочим, и для нас.

– Но это ничего не меняет в том факте, что операция «Мидас» подошла к завершению. Я нащупал их ахиллесову пяту. Это их дочь. Даже у изменников родины есть родительские чувства. И мы с тобой, Мюллер, должны помнить об этом: как бы мы ни презирали вредителей – они тоже питают чувства к своему потомству.

Мюллер молча кивнул.

– Мидас, черт возьми, бежит из страны! – Хауссер дружески хлопнул Мюллера по плечу. – Думаю, это случится завтра или сегодня ночью. Сейчас он занят последними приготовлениями, так что нам нельзя терять время. – Он кивнул Мюллеру, показывая, что можно ехать, но тот не тронулся с места. – Чего ты ждешь?

Мюллер достал сигарету и закурил.

– Если они и сбегут, сейчас это больше не имеет значения.

– Ты рехнулся? Очень даже имеет.

– После новой амнистии – уже нет. Наши шансы подвести дело под обвинение в противозаконной деятельности минимальны.

– Дорогой ты мой Мюллер! Я же, ей-ей, и не думал их арестовывать. Мне требуется только законное основание, чтобы застрелить их в момент пересечения границы.

Мюллер смотрел перед собой пустым взглядом:

– А что, если задавить его машиной или бросить в Шпрее, как тогда Брауна? Подстроим какой-нибудь несчастный случай – и никаких лишних проблем.

– Ну уж нет, черт возьми! Я хочу, чтобы он был застрелен при переходе границы, чтобы его смерть была официально оформлена, а затем позабочусь о том, чтобы его преступления против государства стали известны обществу. Справедливость должна восторжествовать.

– По-моему, Хауссер, ты единственный, кто стремится к такого рода справедливости. Наша служба закрывается, и мы заняты тем, что уничтожаем следы. Машины для уничтожения документов не выключаются круглые сутки, а ты говоришь о публичной казни! Это безумие!

– Мы – орудие на службе у государства, мы служим правде. – Глаза Хауссера горели огнем. – Пускай наши политики прогибаются, значит нам, Мюллер, нужно быть вдвое сильней. Одно не подлежит сомнению: стена никому не прощает! – Тут Хауссер улыбнулся, радуясь весомости собственных слов. – Вот что надо было написать и повесить рядом со стеной, чтобы это было последнее, что увидит каждый перебежчик перед тем, как распрощается со своей поганой жизнью!

– Как я и думал, до тебя еще не доходили последние слухи.

Хауссер пожал плечами:

– Слухи всегда ходят. С какой стати они должны меня интересовать?

– Потому что они исходят из штаб-квартиры СЕПГ, из кабинета самого Кренца.

– Какое мне дело до этого ублюдка. Пускай его хоть повесят, мне это безразлично.

– Его не повесят. Мой источник сообщает, что они, кажется, готовят обращение, которое будет оглашено сегодня вечером на пресс-конференции.

– Обращение? Какого рода обращение? Прощальное слово?

– Нет. Речь, в которой он сообщит, что отныне всем гражданам предоставляется право свободного выезда.

– Этого не может быть!

Мюллер пожал плечами:

– Если верить тому, что рассказывают, Шабовски[32] сегодня выступит с таким заявлением перед мировой прессой.

Хауссер онемел и смотрел перед собой остановившимися глазами.

– Ты представляешь себе, что после этого начнется? Все улицы, все пропускные пункты будут заполнены народом, который стремится пересечь границу. Это же будет нашествие. Они ее снесут.

– Снесут что?

– Стену, Хауссер.

Хауссер замотал головой. Слова Мюллера постепенно проникли в его сознание.

– Забудь Мидаса. Брось это. После того, что случится сегодня вечером, на нас самих, наверное, начнется облава. Пора трубить отбой, полковник!

– Ни за что! А ну, вон из машины, Мюллер!

– Чего?

Видя, что Мюллер не торопится исполнить приказ, Хауссер стал его выпихивать. Протянув руку, он схватился за ручку и открыл дверь:

– Пошел вон!

Мюллер вышел из машины, а Хауссер пересел на его место и завел «Ладу». Резко повернув на проезжую часть, где его встретили возмущенные гудки и скрип тормозов, он развернулся в противоположную сторону, в направлении Грейфенхагенерштрассе.

56

Кристиансхавн, апрель 2014 года

Томас вошел в аудиторию Архитектурного училища, находившегося в районе Хольмен в одном из зданий военно-морских складов. Народу в аудитории было битком, все места были заняты, некоторые учащиеся расположились по бокам зала. За кафедрой в наушниках стояла Луиза и читала лекцию. На доске у нее за спиной было написано название лекции – «Память городов», и хотя Томас не имел никакого представления, что это могло значить, на него произвело большое впечатление, как Луиза владела студенческой аудиторией. В том, как спокойно и уверенно звучал ее голос, как размеренны были жесты, чувствовалось что-то стоическое. Он невольно вспомнил, как однажды зашел за Евой в городской суд и увидел, как она выступает на процессе. Он уже забыл, о чем шла речь, потому что не старался тогда вникнуть в суть дела. Сидя в заднем ряду, он просто любовался ее силой и профессионализмом, чувствуя гордость оттого, что это его возлюбленная удерживает внимание всего зала. Он никогда не рассказывал Еве об этом случае и сейчас об этом жалел, несмотря на проклятые эсэмэски. Оставалось только надеяться, что она догадалась по выражению его лица, как он ею восхищается.

Через сорок минут лекция кончилась, и Луиза спустилась с кафедры. Когда она направилась к выходу, за ней толпой потянулись студенты, и Томас не мог к ней подойти, а только издалека смотрел, как она прошла к студенческой столовой, расположенной во дворе в одном из приземистых зданий.

Томас вошел в продолговатое помещение, в котором витали запахи бутербродов и фритюра. За длинными столами громко и оживленно разговаривали студенты. Он отыскал глазами Луизу, она стояла спиной к нему в нескольких шагах. Потянув Мёффе за поводок, он подошел:

– Луиза!

Она удивленно обернулась, но по ее выражению видно было, что она рада его видеть.

– Здравствуй! Откуда ты узнал, что я… – начала она, но тут же сама себе ответила: – Ну да. Я же оставила тебе визитную карточку.

Томас кивнул:

– Очень интересная лекция!

– Ты на ней присутствовал?

Она улыбнулась и увела его в сторону от группы учащихся, которые проводили их любопытными взглядами, по-видимому недоумевая, что общего у их элегантной преподавательницы с незнакомцем в кожаной куртке и с толстой собакой на поводке.

– Я и не знала, что ты интересуешься архитектурой.

– А как же! «Память городов» и все такое – мои самые любимые темы. – (Она невольно улыбнулась.) – Есть новости о твоем брате?

Она покачала головой:

– Он по-прежнему не отвечает. Я еще раз попыталась связаться с Ренатой Шуман, несмотря на то что ее аккаунт закрыт.

– Значит, ты по-прежнему намерена ехать в Берлин?

– Через три дня еду, как только закончится симпозиум. А что?

Томас дернул поводок, так как Мёффе заинтересовался содержимым мусорного ведра.

– Если ты все еще хочешь взять меня в сопровождающие, то…

Она схватила его за руку и крепко пожала:

– Ты не шутишь?

Он кивнул.

Она радостно улыбнулась ему в ответ, и Томас увидел, что она даже порозовела от волнения.

– Я постараюсь заказать второй билет на самолет и еще один номер в отеле. Мы остановимся в самом центре, на Александерплац. Я подумала, что оттуда удобнее всего будет начать.

– Луиза, – прервал он обрушившийся на него поток речи, – прежде чем ты дашь согласие на то, чтобы я с тобой ехал, нам сначала нужно кое о чем договориться.

– Ну конечно, – сказала она, отпуская его руку.

– Я плачу за себя сам. Это не обсуждается.

Она кивнула:

– О’кей. Что еще?

Томас вздохнул и понизил голос:

– Я, конечно, хорошо понимаю, что ты питаешь к брату родственные чувства, однако это не отменяет того, что он совершил преступление.

Она опустила глаза.

– Если мы отыщем Могенса и он сам не явится с повинной, то я буду вынужден информировать власти о его местонахождении.

– Я понимаю. – Луиза заморгала и кивнула с подавленным видом. – Еще что-нибудь?

– Да. Относительно денег, которые нужно вернуть. Эти деньги не принадлежат ни Могенсу, ни Лауритцену. Они будут прямиком возвращены в государственную казну. А это может стать отягчающим моментом при вынесении приговора Могенсу, а следовательно, Лауритцен будет привлечен к суду за неуплату налогов.

– Если иначе нельзя… – сказала она, пожимая плечами. – Я только хочу убедиться, что с Могенсом все благополучно, а в остальном – будь что будет.

– То есть это нужно понимать так, что ты по-прежнему хочешь взять меня в провожатые?

– Смотри не забудь упаковать зубную щетку! – с улыбкой ответила Луиза.

Она повернулась и направилась к группе поджидавших ее студентов, которые все это время не спускали глаз с Луизы и Томаса.

57

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 9 ноября 1989 года

Хауссер сидел в черной «Ладе» на Грейфенхагенерштрассе и, не спуская глаз, следил за новеньким «БМВ» Шумана. Он достал из бардачка спрятанный там пистолет. Это оказался макаров калибра девять миллиметров с магазином на девять патронов. Русская железяка, из которой надо было стрелять с очень близкого расстояния, чтобы попасть в цель. Он зарядил пистолет, и патрон со щелчком вошел в ствол. Хауссер досадовал, что не спросил Мюллера, в котором часу будет объявлено о введении нового выездного порядка. Если Кристоф успеет услышать речь, он, несомненно, откажется от своих планов. В этом случае Хауссер решил, несмотря на последствия, просто подняться в квартиру и всадить ему в лоб пулю. Порывшись во внутреннем кармане, Хауссер нашел стеклянную трубочку с болеутоляющими таблетками, разжевал две штуки и снова уселся ждать. Он включил канал ГДР-1, по которому должны были передать пресс-конференцию, а пока по нему крутили музыку Прокофьева. Любимого нашего Сергея.

Только когда уже стала сгущаться тьма, дверь дома номер девять наконец-то открылась. Хауссер подался вперед, чтобы лучше видеть. Из двери вышел Кристоф с двумя большими спортивными сумками, за ним появилась Рената с пионерским рюкзачком за плечами. Потом показались Лена и Клара, общими усилиями они поволокли через дорогу громоздкий Ленин чемодан. Кристоф явно был раздражен на Лену за то, что она набрала с собой так много вещей, супруги продолжали пререкаться, пока он запихивал чемодан в багажник.

В следующий момент «БМВ» покатил прочь от дома, и Клара махала вслед так, как будто семейство собралось не бежать из республики, а отправилось в отпуск. Хауссер тотчас же тронулся на своей «Ладе». На полной скорости он подъехал к Кларе и так резко нажал на тормоза, что взвизгнули покрышки. Клара испуганно обернулась в его сторону.

– Куда? – рявкнул Хауссер в боковое стекло.

Клара, разинув рот, выпучила глаза.

– Куда они поехали, черт возьми?

– К Ле… К Лениным родителям… В Дрезден. У нее мать заболела.

– Я ведь запретил тебе общаться с ними. Да, Клара? Мы с тобой еще поговорим!

Клара в ужасе смотрела на него. Хауссер нажал на газ и скрылся за углом. Для прикрытия они придумали неплохую историю, и Клара наверняка разнесет ее по соседям, когда те спросят, куда это вдруг уехали Шуманы. Хауссер еще не догадывался, как они собираются пересечь границу. Где находится «запасной выход» Брауна. У Кристофа могли быть просроченные документы на выезд, а может быть, и фальшивые, какими в свое время обзавелся Браун, но Хауссер все же не думал, что у них именно такой план. Оба способа не годятся: пограничный контроль сразу же откроет обман.

Хауссер нагнал «БМВ» на Шёнхаузер-алле и сел ему на хвост. В заднем окне ярко алел пионерский галстук Ренаты, без которого она никогда не выходила из дому. Верный солдатик партии! Хауссеру было неприятно подвергать ее таким испытаниям. Не ее вина, что родители оказались изменниками. Ему внушало уважение то, что чистая детская душа не поддалась их пагубному влиянию, а оставалась верна социалистической идеологии. Тем печальнее было знать, что уготовил ей неумолимый рок. Что ее мечта об участии в Олимпиаде рухнула, не успев расцвести. Что ее ждет одинаково жалкая участь и на Востоке, и на Западе. Все изгажено и испоганено.

В этот миг начались новости по каналу ГДР-1. Пресс-релиз Центрального комитета зачитал Гюнтер Шабовски, дрожащим голосом он объявил, что всем жителям дается право свободного выезда на Запад. Один журналист задал из зала вопрос, вступают ли в силу новые правила с настоящего момента, и Шабовски, поколебавшись, ответил:

– Да…

Хауссер стукнул кулаком по рулю. Ему оставалось только надеяться, что Шуманы слушают сейчас хит-парад или что радио в машине выключено. Но в любом случае теперь это уже только вопрос времени, так как очень скоро эту новость узнают на пограничном контрольном пункте. Если Шуман направляется к одному из контрольных пунктов в северной части города, где не скапливается столько народу, например к пограничному пункту на Борнхольмерштрассе, то его пропустят там не задерживая. Творилось настоящее безумие, и Хауссер не знал, как ему помешать.

Через десять минут они миновали Борнхольмерштрассе и продолжили путь в сторону Панкова к выезду из Берлина. Такой маршрут удивил Хауссера, который и без того был на грани паники. Шуманы поехали не в направлении одного из пограничных пропускных пунктов, но и не в сторону Дрездена, где жили родители Лены. Поток машин на дороге постепенно редел. Кроме тяжелых грузовиков с бурым углем, две их машины были чуть ли не единственными. «БМВ» прибавил скорость, и Хауссер с трудом сохранял дистанцию. Хауссер взглянул на указатель уровня топлива и увидел, что прибор сломан. Он не имел никакого представления, сколько бензина осталось в баке.

Через полчаса они свернули на Нойруппин и поехали в сторону Витштока. Хауссер начал понимать, куда они держат путь. Говоря о «запасном выходе», Браун имел в виду не Берлин. Хауссер вспомнил, что Браун был родом из Зальцведеля – городишки, расположенного на самой границе, разделившей два немецких государства; это было очень далеко от Берлина, но зато рукой подать до Запада. Очевидно, Браун досконально знал эту местность и поделился этой информацией с Кристофом. Вот где они собираются проскользнуть! Но им это не удастся.

58

Больше двух часов Хауссер ехал за ними на запад по темным проселочным дорогам. Около одиннадцати они проехали через городок Альтмарк, в котором царила мертвая тишина. Впереди был Зальцведель, сразу за ним проходила граница. Хауссер сомневался, что Кристоф поедет через центральный пограничный пункт. Скорее, он направлялся к какому-то пункту, где, по словам Брауна, стража менее бдительно относится к своим обязанностям.

Выехав из Альтмарка, Кристоф внезапно увеличил скорость. Хауссер до предела вдавил педаль газа, но красные огни впереди все равно быстро уменьшались, пока не пропали совсем. Через несколько километров он оказался на перекрестке и свернул на дорогу, которая вела прочь от Зальцведеля.

По ней он проехал еще четверть часа, не встретив по пути ни одной машины. Через равные промежутки дорогу пересекали узкие проселки, все они вели в сторону леса и пограничной полосы. Невозможно было узнать, какую из них выбрал Кристоф, и Хауссер ехал не сворачивая, пока дорога не привела его к шлагбауму у контрольного пункта с будкой, в которой сидели двое часовых. Здесь начиналась «запретная зона», особо охраняемая полоса в пять километров шириной, расположенная перед границей.

Один из караульных вышел из будки, небрежно оставив внутри свой карабин SKS. Хауссер опустил ветровое стекло и предъявил удостоверение. Караульный солдат, молодой человек лет двадцати, отдал честь.

– Кто-нибудь тут недавно проезжал?

– Только смена часовых в двадцать один час, товарищ полковник! – сказал парень, указав на дорогу, ведущую к границе.

– Больше никто?

– Нет, товарищ полковник.

Хауссер кивнул и хотел было поднять ветровое стекло.

– Вы уже слышали, товарищ полковник? Они открыли границу. Недавно передавали по радио. – Караульный улыбнулся.

Хауссер выругался вслед парню сквозь зубы, тот уже бежал открывать перед ним шлагбаум.

Хауссер продолжил путь по узкой грунтовой дорожке в сторону пограничной линии. Он был уверен, что Кристоф свернул на один из проселков и оставил машину в лесу. Вероятно, он выбрал один из последних, чтобы как можно ближе подъехать к границе и меньше идти пешком. Хауссер думал, что Лена вряд ли хороший ходок. Рената возможно, но только не Лена.

Он подъехал к воротам следующего поста, расположенным перед первым заграждением. Впереди простиралась мертвая зона – прорезающая лес полоса голой земли в сто метров шириной. Впереди виднелось трехметровое ограждение на границе между двумя государствами. Будка часовых была пуста, и Хауссер проехал дальше к Командному пункту, прежде чем остановил «Ладу». Командный пункт представлял собой железобетонное сооружение высотой в шесть метров. Стеклянный верх обеспечивал хороший обзор, а на крыше торчал целый лес антенн. Хауссер вышел из машины и направился к зданию, откуда доносился смех и музыка из включенного радио. Открыв дверь, он увидел сидящих за столом четырех молодых солдат, перед каждым стояла кружка чая. При его появлении ребята удивленно обернулись. Хауссер быстро представился. Солдаты, принадлежавшие к подразделению пограничной охраны второго округа, без всякого трепета отнеслись к его званию и к тому, что он представляет службу безопасности. Это были местные деревенские парни.

– Мною получены сведения, что в ваш округ направился перебежчик, – сказал Хауссер.

– Ну и пускай себе, раз ему так хочется, – высказался один из солдат.

– Что ты сказал?

Его товарищ, сидевший рядом, с улыбкой пояснил:

– Границу открыли, полковник. Несколько часов тому назад. Об этом говорят по радио. В Берлине народ точно очумел, первые уже прорвались сквозь контрольные пункты в городе. Говорят, что их осаждают тысячные толпы, желающие перейти на Запад. – Парень ухмыльнулся и покачал головой.

– И что в этом такого забавного?

Солдат пожал плечами, но не перестал улыбаться.

– Полковник прав. Тут будет не до смеха. Мы все потеряем работу, а это значит, что я отправлюсь домой пасти папаниных коров, – ответил один крепыш и тоже заулыбался.

– Наверху есть кто-нибудь из офицеров? – спросил Хауссер, кивая в сторону лестницы.

Они помотали головами и возобновили прерванный разговор. Хауссер обошел стол и похромал наверх. Он поднялся на верхнюю площадку, с которой можно было обозревать всю местность. Мертвая зона была безлюдна. На расстоянии пятисот метров стояла следующая наблюдательная башня, НБ-9, более узкая и высокая, чем та, на которой он находился. Он взял с полки бинокль и, наведя его на соседнюю башню, убедился, что охрана отсутствует. Он понял, что двое солдат из собравшейся внизу четверки пришли оттуда, самовольно покинув пост. Оставалось только уповать на то, что другие пограничники более добросовестно относятся к служебным обязанностям. В этот момент на приборной панели у него перед глазами замигала лампочка, это означало, что сработала сигнализация. Сверившись с планом, Хауссер увидел, что произошло это на расстоянии приблизительно двух-трех сотен метров от башни. Он направил в эту сторону бинокль: из темноты еще никто не показывался. Он подумал, не сообщить ли о происшествии собравшимся внизу часовым, но решил, что это внесет только лишние осложнения. И тут он увидел, как из темноты вынырнул Кристоф, он двигался бегом, держа за руку Ренату, обе сумки он тащил на себе, перекинув через плечо. За ним с пустыми руками следовала Лена. Чемодан ей, очевидно, пришлось бросить в машине. Тут Хауссер разглядел, что у Кристофа были с собой саперные ножницы и бежал он прямо к высокому заграждению. На глаз Хауссер определил, что от Кристофа его отделяет более двухсот метров, и понимал, что ни за что не достанет его из своего пистолета. «Мидас ускользает», – пронеслось в голове, и он почувствовал, как у него выступил холодный пот. Хауссер повернулся к низкому столику, на котором один из солдат оставил свой калашников. Это был видавший виды, местами покрытый пятнами ржавчины АК-47, словно оставшийся от Советской армии после Второй мировой войны. На свете, конечно, есть другие, более точные автоматы, чем такой «47», однако трудно найти более смертоносное оружие, чем это. Он схватил автомат и снял его с предохранителя. Кристофу в «мертвой зоне» оставалось до ограждения всего несколько метров, дыхание вылетало у него изо рта с паром и тянулось за ним шлейфом. Хауссер приложил калашников к щеке и спустил курок.

Адский грохот стреляющего калашникова наполнил башню. Солдаты внизу вздрогнули от неожиданности. Хауссер наверху продолжал нажимать на спусковой крючок. Его тело сотрясалось от беспрерывной отдачи, и золотой град гильз сыпался вокруг, в то время как в ночь летели пули. В этот миг он ощущал себя карающим богом, посланным на защиту республики.

Когда магазин наконец опустел, Хауссер опустил раскаленный автомат с дымящимся стволом. Из мертвой зоны неслись жалобные крики. Сквозь тучу пыли, поднятой автоматными очередями, проступили лежащие перед заграждением три человеческие фигуры. Из башни невозможно было понять, кто из них жив, а кто мертв.

– Боже мой! – послышался сдавленный возглас солдата, поднявшегося на башню и остановившегося за спиной Хауссера.

59

Берлин, 20 сентября 2013 года

Могенс высунул голову из воды. Цепи, которыми он был прикован ко дну, звякали о железные стены ванны. Уровень воды понижался, давая ему вздохнуть. Он кашлял и отплевывался, одновременно ловя ртом воздух. Когда последние остатки воды вытекли из ванны, он остался лежать в темноте, рыдая и трясясь от холода. Он потерял счет времени и даже не помнил, сколько раз его топили. Он молил о пощаде, но ледяная вода раз за разом заполняла ванну до краев. Все это было невозможно объяснить. Не было никого, кто объяснил бы, за что его так мучают. Он дошел до того состояния, когда хочется поскорее умереть.

И вдруг его слух уловил, кроме собственных рыданий и звона цепей, какой-то другой звук. Ему показалось, что это музыка. Не та, которую он, перед тем как исчезнуть, слышал на фестивале, нет, это скорее было похоже на марш, звучали барабаны и флейты. Затем вступил детский хор. Дети пели по-немецки, и он попытался уловить слова, но в хриплом реве динамиков трудно было что-то разобрать. «Wir tragen… Wir tragen… die blaue Fahne»[33]. Синий флаг![34] Кажется, это была старая скаутская песня. Он догадался, что поет ее пионерский хор. Но зачем кому-то понадобилось включать ему музыку? Он стал звать на помощь, стараясь перекричать пение, но громкость тотчас же увеличили, и музыка заглушила его крики. Музыка словно глумилась над ним, голым и прикованным цепями. Вскоре музыка стихла, и опять опустилась безмолвная тьма. Он ожидал, что сверху на него вот-вот хлынут из крана потоки воды, а скаутская песня была как бы предвестием новой попытки утопления. Но вместо воды тьму прорезал тонкий голос, который обращался к нему из того же хрипящего динамика, из которого только что доносилась музыка. Голос звучал странно и неестественно и гулко отдавался от стен:

– ГДЕ… У ТЕБЯ… ДЕНЬГИ… ПРО КОТОРЫЕ… ТЫ… МНЕ… ГОВОРИЛ? ДЕНЬГИ…

Он как мог вытянул шею.

– Рената? Рената? Это ты? Ты здесь? – ответил он на ломаном немецком.

Последовала долгая пауза. Затем снова раздался голос:

– ДА. Я ЗДЕСЬ… ЗДЕСЬ, РЯДОМ… ТЫ… МНЕ… ОБЕЩАЛ… ДЕНЬГИ?

– За что ты со мной так? – заплакал он. – За что?

– НА ТЕБЯ… НЕЛЬЗЯ… ПОЛОЖИТЬСЯ… ДЕНЬГИ… ГДЕ ДЕНЬГИ?

– Отпусти меня, Рената! Умоляю тебя, отпусти!

– ДЕНЬГИ… ГДЕ ДЕНЬГИ?

– Ты ничего не получишь! – крикнул он в бессильном отчаянии. – Ничего, пока не выпустишь меня! – Голос изменил ему. – Пожалуйста, Рената, отпусти меня!

– БАЛДА! СЛАБАК И БАЛДА!

В тот же миг на него сверху полилась ледяная вода. Он кричал, умоляя Ренату о пощаде, пока вода поднималась все выше. Снова запели юные пионеры, а вода все лилась; под конец их веселые звонкие голоса превратились в далекое бредовое завывание, доносившееся сквозь толщу воды.

60

Берлин, 4 мая 2014 года

Томас и Луиза сидели в первоклассном баре «Спаркос Лаундж» отеля «Парк Инн», в который они только что прибыли. В баре у них за спиной шло шумное веселье – там развлекалась компания немецких предпринимателей. Большинство поснимали пиджаки и, распустив галстук, во весь голос подпевали гремящей из динамиков поп-музыке.

Было начало двенадцатого, поэтому Луизе и Томасу пришлось довольствоваться ограниченным выбором блюд. Луиза еще не прикоснулась к своему salad niçoise[35] и только выпила немножко газированной воды. Она нервно листала бумаги из прозрачной папки, а Томас тем временем подкреплялся заказанным бургером. Он уже заметил, что в папке сложены распечатки всех электронных сообщений, которыми обменивались Могенс и Рената Шуман, а также адреса всех четырех женщин по имени Рената Шуман, к которым они завтра собирались наведаться. Кроме этих бумаг, там была карта города, где Луиза отметила адреса этих женщин. Остальные листки представляли собой документы и квитанции за номер в отеле и билеты на самолет.

– Как четко у тебя все организовано.

Луиза кивнула:

– Я договорилась с шофером, что он заберет нас завтра в восемь тридцать. Я решила, что это будет не слишком поздно для того, чтобы всех объехать. Как-никак завтра воскресенье.

Чуть не подавившись бургером, Томас поспешил запить его пивом.

– Ты заказала машину с шофером?

Она кивнула:

– Я подумала, что лучше всего будет взять машину на целый день.

– Детективное расследование, организованное по первому классу! – сказал он с улыбкой. – Приятная перспектива. Не придется пользоваться подземкой.

Луиза убрала бумаги в папку.

– Хоть бы оказалось, что кто-то из этих женщин знает, где Могенс.

– Уверен, что все именно так и будет. Наверняка Могенс сидит сейчас у Ренаты Шуман, попивая кофе и угощаясь домашним штруделем.

Луиза заломила руки и отвела взгляд:

– Могенс не пьет кофе… У нас есть три дня, чтобы его разыскать, а дальше я вообще не знаю, что делать.

Отложив столовый прибор, Томас посмотрел ей в глаза:

– Давай подождем до завтра и навестим этих милых дам. Если это ничего не даст, тогда будем думать дальше.

Она взяла папку и спрятала ее в сумку.

– Я готова позавидовать твоему спокойствию!

– Неужели ты так ничего и не поешь? – спросил он, кивая на ее нетронутую тарелку.

Луиза отрицательно покачала головой и встала из-за стола:

– Ничего не могу. Пойду к себе и напишу Могенсу по электронной почте, что мы приехали. Может быть, это подтолкнет его к тому, чтобы ответить.

Томас пожал плечами.

– Ты считаешь, что это неудачная мысль?

– Нет-нет. Я только подумал, что раз он до сих пор не откликнулся, то вряд ли сделает это теперь.

Она огорченно отвернулась:

– Ну пока, до завтра! Увидимся в восемь, чтобы успеть позавтракать?

Он кивнул:

– Спокойной ночи, Луиза.

Она прошла через темный зал ресторана к холлу, где находились лифты. Томас вытер губы и с досадой швырнул салфетку на стол. Он и сам не мог бы сказать, чего ожидал от этой поездки, и прекрасно понимал тревожное состояние Луизы, но все равно ему было странно, что всю дорогу они даже не разговаривали. Когда он пытался с ней заговаривать, она ограничивалась односложными ответами, как будто нарочно старалась подчеркнуть дистанцию между ними, а он никак не мог понять почему. Как бы случайно два номера, которые она для них заказала, располагались на расстоянии двенадцати этажей один от другого.

За спиной у него предприниматели затеяли петь хором. Томас допил оставшееся пиво. От жиденького пивка и нестройного пения он затосковал по родной «Морской выдре». Ему захотелось глотнуть свежего воздуха и выпить чего-нибудь повкуснее той бурды, которую тут подавали.

* * *

«Путеводитель», которым его снабдила Виктория, вывел Томаса через Александерплац из центра в район Хакершер-Маркт и оттуда дальше по Ораниенбургерштрассе. Стоял теплый вечер, и на улице было много народу, в большинстве своем туристов. Среди туристов было много студенческой молодежи, они пили пиво прямо из полулитровых бутылок, флиртовали друг с дружкой и вообще наслаждались тем, что вырвались из дому. Томас искал подходящий бар и в конце концов на углу Аугустенштрассе и Ораниенбургерштрассе наткнулся на один вполне приличный, что в его понимании означало приглушенное освещение, спокойных посетителей и большой выбор пива и бурбона. Он сел за стойку красного дерева и получил то, за чем пришел. Смакуя темное пиво, он мельком подумал, не заходил ли сюда Могенс, но по некотором размышлении заключил, что это место вряд ли пришлось бы ему по душе. Несмотря на свои скудные знания об этом человеке, Томас решил, что большой город должен был внушать Могенсу страх. Для него Берлин был слишком не похож на привычный ему тихий Кристиансхавн. Хорошо, что у него была такая знакомая, как Рената.

Сквозь большое панорамное окно в другом конце зала Томас увидел девушку, которая прогуливалась под уличным фонарем. Лаковые сапожки по колено и облегающее сверхмини-платье недвусмысленно говорили о ее профессии. Томас вспомнил о нигерийских письмах, обнаруженных среди электронной почты Могенса, которые он благоразумно оставил без ответа. Однако существовала большая вероятность того, что в Берлине Могенса обчистил какой-нибудь более ушлый мошенник. В таком случае можно было только надеяться, что Могенс не остался на мели без гроша. Потому что, пускаясь в подобные авантюры, человек мог выжить, только если он при деньгах, а потом… Томас опрокинул рюмку и не стал додумывать эту мысль до конца. Как говорится, не буди лихо…

После двух часов и удвоенного количества порций Томас отправился обратно в отель, но, заблудившись в районе площади Люксембургплац, неожиданно очутился перед «b-flat»[36]. Звуки рояля и расстроенного саксофона соблазнили его заглянуть в этот джаз-клуб. Отыскав в дальнем конце зала незанятый столик, он устроился посидеть. К нему тотчас же подошла курчавая темнокожая официантка с бокалом «Олд фэшн». Будучи уже под хмельком, Томас не мог вспомнить, заказывал ли он это, однако напиток пришелся ему как раз под настроение. Он принялся слушать, попивая, и, слушая, попивать. Он пожалел, что Луиза ушла к себе в номер вместо того, чтобы пойти с ним сюда. Она бы смогла оценить «b-flat» и магию этого момента.

Он заказал еще выпивку, подходящую к выступлению новых музыкантов, которые вышли на сцену. Он наслаждался спокойной атмосферой, и вдруг откуда-то из глубин рептильного мозга, откуда всегда исходят такие сигналы, раздался тревожный звонок. Пригубив рюмку с бурбоном, он незаметно просканировал зал. Вокруг были довольные и веселые люди, вполне благожелательно настроенные. Однако его полицейские мозги не давали покоя. Кто-то за ним следил. Кого-то он интересует. Этот кто-то был настроен к нему недоброжелательно. Однако кто бы ни был этот незнакомец, он уже скрылся – так подсказывал Томасу рептильный мозг, в то время как трубач на сцене играл изумительные вариации мелодии «Summertime».

61

Берлин, 5 мая 2014 года

Сквозь грохочущую тьму до Томаса доносились голоса Луизы и Евы. Он чувствовал, что рядом был и Миккель и что всех их облаивал Мёффе. Грохот усилился, и он подумал, что это «Бьянка» бьется бортом о причал. Ощущая полное бессилие, он понимал, что надо встать с койки и, пока не поздно, идти спасать яхту. Открыв глаза, он увидел, что на него таращится громадное металлическое око. Придя в себя, Томас понял, что око было куполом телевизионной башни, которая высилась за окном напротив гостиницы, а грохот во сне происходил оттого, что кто-то стучал в дверь.

– Moment… bitte[37], – отозвался он на стук.

Обернув вокруг пояса тонкое одеяло, Томас поплелся к двери. Голова страшно трещала с похмелья. Он отворил дверь.

За порогом в коридоре стояла Луиза. Взгляд, которым она его встретила, ясно сказал ему все, что она думает, застав его в таком виде.

– Доброе утро. Я звонила тебе несколько раз. Мы договаривались встретиться в ресторане в восемь часов.

– Знаю, – сказал он и прокашлялся. – Который час?

– Четверть десятого.

– Пять минут – и я готов! Хочешь зайти?

Она снова бросила на него выразительный взгляд, который был яснее всяких слов:

– Я подожду в холле.

Через десять минут он уже спускался в лифте с двадцать четвертого этажа. За десять минут он успел проглотить четыре таблетки ипрена и выпить пол-литра воды, а главное, нашел черные очки «Рэй-Бэн», чтобы укрыться за ними от дневного света и от укоризненных взглядов Луизы. Вот уже второй раз за время их недолгого знакомства она застает его спящим, и он вынужден ставить рекорды, приводя себя в порядок за считаные минуты. Оставалось надеяться, что это не войдет в привычку, ведь он любил начинать утро неторопливо.

Дверь лифта открылась, Томас вышел в холл, навстречу ему с диванчика поднялась Луиза. Она кивнула на парадный вход, и, выйдя из гостиницы, они направились к парковочной стоянке.

Луиза устремилась прямо к черному «Мерседесу-S», молодой шофер в темном пиджачном костюме открыл перед ней дверь.

– Это та машина, которую ты заказала? – сиплым голосом спросил Томас.

Ничего не ответив, Луиза села на заднее сиденье длинного лимузина.

«Ни дать ни взять броненосный крейсер», – подумал Томас, усаживаясь рядом. Шофер сел за руль и спросил по-немецки, куда ехать. Полистав страницы своей папки, Луиза нашла адрес первой женщины.

– Диффен-бак-страссе… Битте!

Шофер обернулся, явно не понимая, что она сказала. Луиза сделала новую попытку объясниться, на этот раз стараясь произносить адрес медленно и отчетливо – с тем же успехом. Наконец Томас взял у нее папку. Достав карту, на которой Луиза отметила адреса, он показал на ней место, куда надо ехать.

– А, так вам на Диффенбахштрассе! Это я знаю.

Он включил мотор, огромный автомобиль тронулся и выехал на Карл-Маркс-алле.

Томас откинулся на спинку сиденья и достал из специального отделения на двери машины две бутылки воды. Храня молчание, они направились через мост к Крейц-Бергу, туда, где жила первая Рената Шуман.

Черный «мерседес» остановился под высокими вязами, которые росли по обе стороны Диффенбахштрассе. Луиза и Томас вышли из машины. На улице было безлюдно и тихо, слышно только, как поют птички. Они подошли к многоэтажному дому под номером тридцать четыре. Луиза отыскала на домофоне фамилию Ренаты, но, помедлив секунду, обратилась к Томасу:

– Не могу придумать, что мне сказать.

– Начни с правды. Как правило, это самый удачный вариант. Скажи, что ты разыскиваешь брата, тогда дальше все пойдет само собой.

В тот момент, когда она приготовилась нажать на кнопку, дверь распахнулась и из нее, размахивая пластиковыми мечами, выскочили два мальчика. Луиза испуганно отшатнулась, но Томас вовремя удержал дверь, не дав ей захлопнуться.

– Ты идешь? – спросил он.

Они вошли в подъезд.

– Нам на второй этаж, – сказала Луиза.

Скоро они уже стучались к Ренате Шуман. Дверь открыла молодая женщина лет двадцати пяти. Из квартиры доносился детский плач и громкая музыка. Женщина, по-видимому, только что поднялась с постели. Томас и Луиза сразу обратили внимание на ее округлившийся живот, который сильно выпирал из-под майки и спортивных штанов. Судя по его размерам, женщина была на сносях.

– Да? – вопросительно произнесла удивленная хозяйка.

– Вы – Рената Шуман? – спросила Луиза.

– Да, – ответила Рената. – По какому вы делу?

Луиза представилась за себя и за Томаса и как умела объяснила по-немецки, что они разыскивают ее брата Могенса Слотсхольма, пропавшего более полугода назад. Единственным, за что они могли зацепиться, было упоминание о женщине по имени Рената Шуман, которая живет в Берлине.

– К сожалению, я такого человека не знаю.

Луиза вынула свой айфон и показала ей снимок Могенса:

– Вы не видели этого человека?

В эту минуту в коридор вышел молодой мужчина в майке с маленьким мальчиком на руках.

– О каком деле речь? – улыбнулся он нежданным посетителям.

– Они ищут ее брата, – быстро объяснила ему Рената и, покачав головой, сказала: – К сожалению, я его никогда не видела. Желаю вам удачи. Надеюсь, что вы его найдете.

Выйдя на улицу, они подошли к машине, шофер уже распахнул дверь. Луиза обернулась к Томасу:

– Они же говорили правду, да?

Он кивнул:

– Думаю, ты можешь спокойно вычеркнуть их из списка.

Они сели в машину и поехали назад через Крейц-Берг. Томас показал шоферу следующий адрес, и тот повез их через центр Берлина в сторону Шарлоттенбурга, где предположительно жила вторая Рената Шуман.

Поскольку было воскресенье, то город просыпался лениво, и даже Курфюрстендамм, с его вереницей дорогих бутиков, выглядел пустынно, на улицах почти незаметно было движения. Поэтому для старого «БМВ» цвета шампанского нетрудно было следовать за «мерседесом» и дальше, как он делал это с тех пор, как они отъехали от «Парк Инн».

62

В старинном зажиточном прусском квартале Шарлоттенбурга особняки стояли в глубине больших, как парки, садов, перед домами расстилались ровно подстриженные лужайки. Черный «Мерседес-S» так хорошо вписывался в это окружение, что ни пешие полицейские патрули, ни сторожевые псы у ворот просто не обращали на него внимания. На углу Бисмарк-алле и Дельбрюкштрассе шофер остановился у тротуара и указал на приземистое белое здание, полускрытое за высокими канадскими дубами:

– Приехали. Дельбрюкштрассе, четыре.

Томас поглядел на здание, больше похожее на какое-то заведение, чем на жилой дом.

– Выглядит странновато, – сказал он, обращаясь к Луизе.

Затем, подавшись вперед к шоферу на переднем сиденье, спросил:

– Вы знаете, что это за здание?

Тот кивнул и, сделав выразительный жест, начал подыскивать нужные слова.

– Place for old Mensch before dead[38], – объяснил он.

– Что он сказал? – спросила Луиза, выжидающе глядя на Томаса.

– По-моему, он хотел сказать, что это пансионат для престарелых.

Шофер указал им на табличку, стоявшую в саду напротив ворот. «Пансионат для пожилых людей „Гертазее“», – гласила выполненная красивым шрифтом надпись на фоне лучей, изображавших, видимо, заходящее солнце.

– Сдается мне, что мы можем вычеркнуть Ренату номер два.

Луиза посмотрела в сторону парадного входа, из которого санитар в белом халате выкатывал старика в инвалидном кресле:

– Думаю, все-таки не помешает зайти и спросить, раз уж мы сюда приехали.

Она открыла дверь и вышла из машины.

Томас покорно вздохнул и буркнул себе под нос:

– Да есть ли у них тут вообще доступ к Интернету?

Томас и Луиза вошли в светлый вестибюль пансионата «Гертазее». В нем витали смешанные запахи ароматного кофе, домашней выпечки и синтетических моечных средств. Тут только что вымыли и без того безупречно чистый плиточный пол, что, на взгляд Томаса, отнюдь не изменило присущей этому помещению неприятной атмосферы казенного заведения. Они подошли к стойке дежурного, за которой сидели три женщины, устроившиеся тут поболтать за чашкой утреннего кофе. Старшая была в белом медицинском халате, две младшие помощницы – в красных рабочих.

– Bitte! – сказала старшая.

Луиза вкратце обрисовала по-немецки ситуацию и попросила разрешения поговорить с Ренатой Шуман по поводу исчезновения Могенса.

Женщина улыбнулась ей казенной улыбкой:

– Вы родственники Ренаты Шуман?

– Нет. Но может быть, она знает моего брата Могенса.

– Прошу прощения, но, если вы не являетесь родственниками или представителями местной администрации и пришли не по официальному поводу, мы ни при каких условиях не можем допустить вас к нашим постояльцам.

Завязанные узлом волосы и серые зубы невольно заставили Томаса вспомнить медицинскую сестру из фильма «Полет над гнездом кукушки».

– Неужели вы ничем не можете нам помочь, принимая во внимание, что мы ради этой встречи совершили такое далекое путешествие? – спросил он, пытаясь умаслить сестру Рэтчед самой обаятельной улыбкой, на какую был способен.

– Хотя бы вы даже с Луны прилетели, господин посетитель, мы все равно ничем не можем вам помочь. – (Девушки у нее за спиной захихикали.) – Мы несем ответственность перед постояльцами, а также перед их родственниками. Существуют определенные правила, и их следует соблюдать.

Тут зазвонил ее телефон.

– Всего вам хорошего, – сказала она и занялась телефонным разговором.

Томас и Луиза вышли из здания и остановились перед входом в пансионат.

– Ну и кретинка! – пробормотала Луиза.

Томас кивнул и огляделся вокруг:

– Можно тут на всякий случай походить и расспросить кого-нибудь из обитателей про Ренату, если ты считаешь, что это того стоит.

Луиза пожала плечами. В это время одна из младших сиделок вышла на крыльцо. У девушки в руке была сигарета, и она закурила. Проходя мимо Томаса, она улыбнулась ему и выпустила струйку дыма.

– Крутая у вас начальница, – произнес ей вслед Томас.

Отойдя в сторонку, девушка присела на парапет и стряхнула с сигареты пепел.

– Она вполне ничего, если ей не прекословить. Все равно от Ренаты Шуман вам не было бы никакого толку.

– Вы уверены? – спросил Томас, подходя к ней с улыбкой.

Девушка в ответ тоже улыбнулась:

– Это уж точно! Ей девяносто восемь, и она живет в каком-то своем мире. Деменция, понимаете! А так она душка. Любит посидеть в саду закутанная в одеяла. Еще она любит яблочный сок. – Девушка снова стряхнула пепел с сигареты. Как видно, это была навязчивая привычка.

– А как у нее насчет родственников? Они ее навещают? Кто-нибудь, кто мог видеть письмо Луизы?

Девушка хохотнула:

– Тут никого не навещают. Для того мы и существуем, чтобы им не заботиться. – Прищурившись, она кинула на него кокетливый взгляд. – А вы кто будете? Уж не частный ли детектив?

– Ну… – Неожиданно он почувствовал себя польщенным. – Можно сказать, вроде того.

– Может быть, пойдем? – сказала Луиза.

Не дожидаясь, когда он ответит, она сбежала по ступенькам.

Томас на прощание кивнул девушке и пошел за Луизой.

К третьей Ренате Шуман пришлось ехать в Адлерсхоф, они застали ее в садике перед таунхаусом, в котором она поселилась почти двадцать пять лет назад. С тех пор она успела овдоветь, сейчас у нее гостили двое внучат, которые так и крутились у нее под ногами. Ренате было около шестидесяти лет. Глядя на нее, можно было догадаться, что всю жизнь она занималась тяжелой работой, но это не погасило улыбки, которая светилась в ее глазах. Не дожидаясь расспросов, она рассказала, что помогает дочке, которая работает врачом, и зятю-инженеру присматривать за детишками, пока молодежь поехала посмотреть дом к северу от Панкова. Когда Луизе и Томасу удалось наконец вставить слово и рассказать ей про Могенса, Рената с сожалением сказала, что не знает его.

– Я понимаю, что вы чувствуете, – произнесла она, с грустью посмотрев на Луизу. – В старом Берлине, до того как разрушили проклятую стену, у нас часто бывало, что вдруг пропадет молодой мужчина, а иногда люди пропадали целыми семьями, и никто их потом никогда не видел. Внезапно кто-то исчезал без следа. У режима повсюду были устроены тайные тюрьмы. Опасные были времена! – Она не стала углубляться в эту тему, но можно было подумать, что она рассказывает о том, что пережила на собственном опыте.

– Спасибо, что не пожалели на нас времени, – сказала Луиза.

На прощание Рената номер три ободряюще обняла ее за плечи:

– Надеюсь, что с ним не случилось ничего серьезного и что вы скоро его найдете. Семья – это самое главное, что есть у нас в жизни.

В начале первого они отправились в Нейкёльн, где жила Рената номер четыре. Похмельная головная боль отпустила Томаса, и вместо нее его стал мучить волчий аппетит.

– Еще не проголодалась?

Луиза покачала головой, не поворачиваясь от окна. По ее выражению Томас видел, что она понимает: следующая встреча – это последний шанс обнаружить след Могенса. Томас мысленно уже перебирал альтернативные пути на случай, если и эта поездка окажется напрасной, но ни один из них не казался приемлемым. Все способы, которые приходили ему на ум, предполагали обращение к немецкой полиции, но он был почти уверен, что без крайней необходимости Луиза на это не согласится.

Старый серый доходный дом, в котором жила последняя Рената, стоял напротив Трептов-парка. Глубокие трещины на стенах и облупленная штукатурка придавали зданию угрюмый и неприветливый вид, дом явно знавал лучшие времена. Подойдя к двери, Томас и Луиза стали искать фамилию Ренаты, но среди немногочисленных табличек, на которых под толстым слоем граффити, покрывавшим домофон и все пространство у входа, еще можно было различить фамилии жильцов, таковой не нашлось.

– Вы к кому пришли? – раздалась невнятная немецкая речь.

Вопрос был задан со второго этажа слева от них.

Томас и Луиза подошли поближе и взглянули наверх. В тени пышной маркизы стояла на балконе одетая в зеленую майку плотного сложения женщина средних лет. В руке она держала стакан, в котором позвякивали кубики льда.

– Мы разыскиваем Ренату Шуман, она, кажется, здесь живет, – сказал Томас. – Kennst du sie?[39]

– Вон та машина – ваша? – спросила женщина, кивнув на «мерседес». – Дорогая с виду. Вы по поводу недвижимости? Вы адвокаты?

– Нет. К недвижимости мы не имеем отношения, – ответил Томас и набрал в грудь побольше воздуха. – Так здесь есть жиличка по имени Рената Шуман?

– А как же. Я и есть Рената Шуман. Так вы адвокаты? Она адвокат, а вы нет, верно? Я права?

Томас развел руками:

– Вы правы. Теперь вы нас впустите?

Вскоре они уже были в гостиной Ренаты Шуман, захламленной раскиданным бельем, мольбертами, холстами всех размеров и кучей всяких принадлежностей для живописи. Проходя в комнату, Томас мимоходом оглядел прихожую и даже заглянул в ванную, чтобы посмотреть, нет ли там чего-нибудь, указывающего на присутствие мужчины, но было похоже, что женщина живет в квартире одна.

– Ну так что – мне кто-то оставил наследство или со мной кто-нибудь хочет судиться? – спросила Рената, отхлебывая из стакана.

– Ни то ни другое. Мы ищем вот этого человека. – Томас показал ей портрет Могенса на мобильном телефоне Луизы.

Неуверенно пошатываясь, Рената наклонилась над дисплеем и прищурилась:

– Не знаю такого, но он очень красивый мужчина.

– Его зовут Могенс. Вы с ним не переписывались? – попытался Томас зайти с другой стороны.

– Переписывалась? Вы что, насмехаетесь надо мной? У меня абсолютная дислексия. Я даже собственное имя не могу написать.

– Да что вы? И у вас даже нет компьютера? – Томас быстро оглядел комнату.

– А на что он мне? – Она снова глотнула из стакана, а затем махнула им на кипу картин, лежащих на диване. – Неплохое было бы украшение для адвокатского кабинета.

Луиза залезла на заднее сиденье «мерседеса», но едва Томас собрался последовать за ней, как его снова охватило ощущение, что за ними следят, точь-в-точь как вчера в джаз-клубе «b-flat». Поверх крыши «мерседеса» он окинул взглядом ряд припаркованных на улице машин. Метрах в двадцати – двадцати пяти от «мерседеса», между двух товарных фургончиков, стоял старый «БМВ» цвета шампанского. Томасу показалось, что за стеклом виднеется сидящий за рулем человек, но отражение нависающих ветвей не позволяло разглядеть, что делается внутри.

– Ты садишься? – позвала из машины Луиза.

Он сел и захлопнул за собой дверь.

Обратный путь на Александерплац они проделали молча. Солнце скрылось за облаками, и начал накрапывать дождик, по широким стеклам забарабанили капли. Томас взглянул на Луизу: она сидела опустив глаза. По ее дыханию он догадался, что она изо всех сил старается удержаться от слез. Он дотронулся до ее лежащей на сиденье руки и осторожно погладил:

– Эта попытка заведомо была безнадежной. Ты должна гордиться, что сделала все возможное.

Луиза убрала руку:

– Какой же дурой я себя чувствую! О чем я только думала! Незачем было даже ехать сюда!

63

Черный «мерседес» плавно въехал на парковочную площадку перед гостиницей «Парк Инн». Дождик усилился, и дворники на ветровом стекле тщетно вели неравную борьбу с потоками воды. Шофер извинился, что не захватил с собой зонтик: утро, казалось, предвещало ясную погоду и он подумал, что в этом нет необходимости. Он подъехал к самому крыльцу, чтобы пассажиры не слишком промокли, выходя из машины. Луиза проверяла электронную почту на айфоне.

Томас посмотрел на нее и спросил:

– Могенс не давал о себе знать?

Она покачала головой.

– Может быть, он еще вернется.

– Разве ты не понял, что все кончено?

За стуком дождя, колотившего по крыше, ее голос был еле слышен. Быстро открыв дверь, она выскочила из машины и под дождем побежала к входу.

Посмотрев ей вслед, Томас подхватил забытую прозрачную папку и, попрощавшись с шофером, побежал за Луизой.

– Подожди, – остановил он ее, догнав в холле. – Еще рано отчаиваться.

– По-моему, тут уже ничего не поделаешь.

– Мы могли бы обратиться в немецкую полицию, чтобы его объявили в розыск.

Луиза остановилась и посмотрела на него:

– Неужели ты думаешь, что я могу заявить в полицию на своего брата?

– Ладно! Но мы можем поискать его в дешевых общежитиях и ночлежках.

– В ночлежках? – Она покачала головой. – О чем ты говоришь?

– Ну, это первое, что мне пришло в голову. Если он остался без денег, какие-нибудь мошенники его обобрали, то куда же ему было еще идти!

– Во-первых, Могенса не обирали никакие мошенники, во-вторых, гордость не позволит ему искать приюта в таких местах. В конце концов, мы же говорим о моем брате…

– Луиза, я просто пытаюсь помочь!

– Да? Как тогда, когда ты напился пьяным и явился потом с похмелья или когда ты флиртовал с санитарочкой из дома престарелых, вместо того чтобы…

Она отвернулась от него и быстро пошла к лифтам.

– Луиза, ну погоди же!

Он бросился за ней вдогонку, но когда дошел до двери лифта, в который она вошла, та захлопнулась у него перед носом. Он подумал было сесть в другой лифт и подняться в ее номер, но потом решил, что ей, наверное, хочется сейчас побыть одной.

Томас уселся в одиночестве за стойкой бара, заказав клубный сэндвич и пиво «Вейссбир». Ни то ни другое не показалось ему вкусным. В огромные панорамные окна было видно, как хлестал над Александерплац дождь, отчего город выглядел еще более унылым, чем обычно. Это зрелище навело его на мысли о временах Берлинской стены, и он вспомнил слова третьей по счету Ренаты о том, что тогда, бывало, люди пропадали целыми семьями. Он взялся за пиво, но оно уже выдохлось. Прекрасно понимая отчаяние Луизы, Томас корил себя за то, что явился утром с похмельной головой. Пиво на столе будет последним за эту поездку. Он перелистал бумаги из Луизиной папки, вынул листки с сообщениями, которыми обменивались Могенс и Рената, и начал читать первое, попавшееся под руку. Их роман казался вполне серьезным: судя по мыслям, которыми они делились друг с другом, общему интересу к истории и классической музыке, по комплиментам и мечтам о будущем, все это было неподдельное, настоящее. Томас предположил, что жизнь с Ренатой могла показаться Могенсу чем-то очень заманчивым. Томас замечал, как Могенс все больше и больше старался не ударить в грязь лицом перед ее изощренным литературным стилем. Это заметно было и в том, что писал он по-английски, и во вкрапленных местами немецких выражениях. Однако в переписке не было ничего такого, что могло толкнуть человека на преступление и бегство. По-настоящему насторожило Томаса другое. Если сложить некоторые мелочи, промелькнувшие в этих письмах, то вместе они составляли очевидный след. Он попросил у бармена шариковую ручку и начал подчеркивать отдельные пассажи в посланиях Ренаты. Вскоре он заказал еще пива, хотя только что давал себе зарок не пить до возвращения домой. Но от бокала пива лучше думалось, а сейчас ему как раз требовалось, чтобы мозги заработали на полную катушку.

* * *

Луиза лежала в постели у себя в номере. За окном над Александерплац сгустилась тьма, и освещенный купол телебашни, словно открывшийся глаз, вперил свой взгляд в пространство. В дверь постучали, она поднялась с подушки:

– Кто там?

– Roomservice, – отозвался за дверью знакомый голос.

Луиза отворила. В коридоре стоял Томас с большим подносом в руках. Он принес ей чайник горячего чая, немного фруктов, пару сэндвичей и бутылку «Перье».

– Я подумал, что ты, наверное, проголодалась.

Войдя в номер, он поставил поднос на столик у окна, выходившего на Александерплац и на купол.

– От этого вида того гляди наживешь паранойю, – сказал он, кивая на телебашню.

Она улыбнулась:

– Извини, пожалуйста, что я сорвала на тебе дурное настроение. Это было несправедливо. Ты согласен принять мои извинения?

– Не думай об этом. Я очень хорошо тебя понимаю. – Он налил ей чая и сел за стол.

Луиза составила ему компанию.

– А вообще-то, я нашел кое-что, что пригодится нам в поисках Могенса.

– Да что ты?

– Ты читала их переписку?

Он вынул из кармана пиджака папку и положил на стол.

– Читала, конечно. Она очень личная.

– Правильно, – сказал Томас, вынимая листки. – Письма Ренаты изобилуют литературными красотами. Она в полном смысле слова романтическая натура.

– Но чем это поможет нам в поисках Могенса?

– Мое внимание в основном было сосредоточено не на поэтических деталях, а на упоминаемых фактах. – Он повернул папку так, чтобы можно было смотреть письма вместе с Луизой. – Вот тут, например, она пишет: «За кухонным окном виден монастырский сад. Деревья и кусты в нем уже приготовились к зимнему сну». Ведь это же какое-никакое описание места, где она живет.

– В Берлине, наверное, столько церквей, что и не сосчитать.

– Но ведь тут ясно написано: «Monastery garden». И это еще далеко не все. – Томас перевернул страницу и перешел к следующему письму, в котором тоже была подчеркнута строчка. Ее он прочитал вслух: – «Пью кофе на Гельмгольцплац, наслаждаясь солнечными лучами… Подумываю о том, чтобы ввести это в обычай как ежеутренний ритуал».

Томас взглянул на Луизу:

– Похоже, это указывает на то, что она живет поблизости от этой площади. Площадь находится в районе под названием Пренцлауэр-Берг.

Томас уже отметил этот район на карте красными чернилами, он показал карту Луизе.

– Слишком все-таки большой район, чтобы отыскать в нем человека, не имея адреса.

Он кивнул:

– Но, основываясь на фактическом материале, я, кажется, уже могу ограничить наши поиски одной улицей. – Он пролистнул распечатки и вынул сообщение с последней пометкой. – В этом сообщении Рената пишет, что купила гардении у любимого цветочника, который живет на ее улице. На компьютере в холле я заглянул в домашнюю страничку «Интерфлоры». Если верить ей, то в районе Пренцлауэр-Берг есть всего три цветочных магазина, и ближайший к площади Гельмгольцплац находится на Грейфенхагенерштрассе. Мне не удалось узнать, есть ли на ней монастырь, но, во всяком случае, там имеется церковь.

Луиза посмотрела на карту:

– Как странно, что она не сообщила Могенсу своего адреса.

– Возможно, она сделала это позднее в одном из писем, которые он не стал распечатывать. А может быть, они сообщили друг другу адреса в телефонном разговоре.

– Так ты думаешь, Могенс бывает где-то в этом районе?

– На это было бы слишком смело надеяться, но один человек, по-моему, там живет – та самая Рената Шуман, которой известен его адрес.

– Почему же тогда мне в моих поисках ни разу не попались ее фамилия и адрес?

Томас пожал плечами:

– Некоторые люди умеют ловко укрываться от радаров.

– За исключением твоего! – улыбнулась Луиза. – Так каким же будет наш следующий шаг?

– Мы отправимся туда завтра и прощупаем почву. Будем искать, пока не найдем Ренату или твоего брата.

Томас собирался уже вставать, но тут она наклонилась к нему и положила руку ему на колено:

– Ты уходишь?

– Не хочу тебя больше беспокоить.

– Ты не беспокоишь меня. Разве что немножко, но только в приятном смысле.

Луиза встала с места и села к Томасу на колени лицом к лицу, и он ощутил тепло ее тела. Она склонилась к нему и приникла губами к его губам. Он обнял ее и прижал к груди. Они слились в долгом поцелуе. Затем он встал и отнес ее на кровать. Они помогли друг другу раздеться и обнялись, нырнув под одеяло. Томас чувствовал, как в нем поднимается желание. Он вошел в нее, не отрывая взгляда от ее глаз; завел ей руки за голову и держал так, чувствуя ее покусывание у себя на шее и на плече. Тихие возгласы, которые вырывались у нее, распалили его сильнее, и он вместе с ней отдался любви.

64

Семью месяцами ранее, Берлин, 23 сентября 2013 года

Могенс очнулся во всепоглощающей темноте. Ванна была пуста, и он почувствовал, как врезаются цепи в его щиколотки, запястья и шею. Он не знал, как долго пробыл в беспамятстве, помнил только, как под звуки пионерского марша погружался в хлынувшую из крана воду под угрожающий голос Ренаты, требовавший, чтобы он сказал, где его деньги.

Делая глотательные движения, чтобы выдавить во рту хоть немного слюны, он чувствовал в горле режущую боль. Была какая-то страшная ирония в том, что, едва не утонув, он теперь умирал от жажды. Упершись ногами в ванну, он попробовал немного приподняться, чтобы дотянуться до крана, который, как он знал, находился у него над головой. Но цепи неумолимо удерживали его на дне. Он обмяк и тихо зарыдал. Стукнув рукой в стенку ванны, он услышал, как что-то прикрепленное к цепи громко звякнуло о железо. Могенс догадался, что цепь скреплена на запястье небольшим висячим замком. Он отвел руку в сторону, чтобы еще раз стукнуть замком, и тотчас же почувствовал, как стянулась цепь на шее. Не позволяя себе впасть в панику, он постарался расслабиться и сразу ощутил, как цепь на шее перестала его душить. В окружающей тьме у него не было возможности разглядеть, каким образом он был прикован к ванне, и думал, что на руках и ногах, а также на шее у него отдельные цепи. Но сейчас он стал догадываться, что он весь опутан одной длинной цепью, которая была продета через специальные крепления, приделанные к ванне. Здесь был применен такой хитроумный способ, при котором всякий раз, как он дергался, цепь натягивалась еще туже. Однако у этого способа было одно слабое место: все устройство держалось на одном-единственном замке. А это означало, что если он изловчится отомкнуть замок, то окажется на свободе.

Могенс подтянул к себе цепь, чтобы можно было посильнее ударить замком. Изо всей силы он двинул замком, который сидел у него на запястье, о стенку. Громкий звук напугал его. Он замер, прислушиваясь, не всполошил ли этот шум Ренату. Успокоившись, он сделал следующую попытку. Затем подергал цепь, но замок, по-видимому, нисколько не пострадал. Он повторял те же попытки снова и снова. С каждым разом он все больше вытягивал цепь и терпел, когда она врезалась в шею, зато удар получался сильнее. Наконец силы его иссякли, и он напоследок еще раз легонько ударил замком. Рука ныла и, казалось, сильно распухла. Вероятно, она была сломана. И вдруг что-то со звоном упало на дно ванны. Он потянул за цепь и почувствовал, как ее звенья, скользнув по щиколоткам, свалились у него с ног. В следующий миг он размотал цепь на руке и на шее. Держась за края ванны, он привстал. Ноги еле держали его, кое-как он перевалился через край ванны и упал на холодный цементный пол. Несколько минут он лежал так, собираясь с силами: одно то, что он выбрался из ванны, уже было победой, но он понимал, что если не встанет сейчас и не найдет дорогу, чтобы выбраться из темноты, то рано или поздно сюда явится Рената и снова прикует его к ванне. Он поднялся с пола и пошел, выставив вперед руки, чтобы ощупью находить дорогу. Неверными шагами он двинулся вперед обследовать темное помещение. Он хотел добраться до стены и затем идти вдоль нее, пока не наткнется на выход. В этот миг он споткнулся о какой-то жесткий предмет и едва не упал. Отчаянно замахав руками, он за что-то задел, и это что-то с грохотом покатилось на пол. Это был старый катушечный магнитофон, при падении он заработал. Высокие голоса пионерского хора взорвали тишину. Первой мыслью Могенса было выключить магнитофон, но вместо этого он в панике продолжил поиски стены. В следующий миг его ладони коснулись холодной шершавой поверхности, и он боком пошел вдоль нее. Он все надеялся, что вот сейчас наткнется на дверь, которая выведет его на волю. Сквозь пение хора он услышал, как заскрипели дверные петли, и обернулся на шум. В дверном проеме перед ним на мгновение показалась какая-то высокая фигура с распущенными длинными волосами, и дверь тотчас же закрылась.

– Рената, умоляю тебя… я больше не могу… я все тебе рассказал… отпусти же меня…

Музыка замолчала, и он услышал собственное прерывистое дыхание. Он продолжил свой путь вдоль стены, стараясь ступать неслышно и все время ощущая спиной ее холодную поверхность:

– Обещаю, что никому ничего не скажу… Пощади меня, пожалуйста!

Ответа не было, и он остановился, прислушиваясь, не ходит ли кто-то в темноте. Он ощутил запах ее сладковатых духов. Она была где-то рядом. Он настолько обессилел, что сомневался, сумеет ли с ней справиться, но решил попытаться: броситься на нее, задушить. Стиснув в кулак здоровую левую руку, он нанес удар в пустоту. Раздавшийся совсем рядом звук заставил его обернуться в ту сторону, и в следующий миг он почувствовал, как его шеи коснулось что-то холодное. Голубые искры электрошокера мгновенной вспышкой высветили ее белокурые волосы и ярко-красный рот, затем что-то тяжелое обрушилось ему на висок, и он опять провалился в темноту.

Лицо Могенса заливали потоки холодной воды, он пришел в себя. Почувствовав влагу, он стал пить воду, отдающую ржавчиной. Напор струи усилился, и он попытался отклонить голову, но не смог. Он снова был прикован к ванне, и вода в ней прибывала.

– ДЕНЬГИ… ГОВОРИ, ПРЕДАТЕЛЬ… ГДЕ ДЕНЬГИ? ТЫ… ПРЕДАЛ… МЕНЯ… ТЫ ПОНИМАЕШЬ… МОИ СЛОВА? – звучал во мраке металлический голос Ренаты, и вода все прибывала.

65

Берлин, Пренцлауэр-Берг, 6 мая 2014 года

Время близилось к полудню, когда Томас и Луиза наконец очутились на Раумштрассе и пошли по ней вдоль парка на площади Гельмгольцплац. Было тепло, и с детской площадки доносились звонкие голоса играющих ребятишек. Томас и Луиза встали рано и позавтракали в ресторане отеля. Судя по настроению Луизы, она ни о чем не жалела, однако ничто в ее поведении не говорило о том, что для нее это было началом чего-то серьезного или что она желала бы повторения. Для Томаса было большим облегчением, когда он понял, что наутро его не мучила совесть и он не испытывал моральной вины перед Евой.

По пути им встречались кафе, перед которыми на летних террасах, радуясь весеннему солнышку, сидели люди. Томас и Луиза не могли удержаться, чтобы не посмотреть, нет ли среди посетителей Могенса.

– Это было бы слишком уж большой удачей, – сказала Луиза, когда они миновали последний столик.

Томас кивнул.

Пройдя еще квартал, они наконец увидели Грейфенхагенерштрассе. Идиллическая улица, осененная старыми вязами, была пустынна. Они пошли по ней в сторону Гефсиманской церкви, невольно поглядывая вокруг, словно ожидали, что им навстречу вот-вот покажется Могенс.

Скоро они подошли к площади, на которой стояла окруженная невысокими деревьями и кустами церковь. На клумбе около тротуара возился старичок в рабочей спецовке, который тяпкой выпалывал сорняки.

– Может быть, это и есть тот сад, который упоминала Рената? – спросила Луиза, взглянув на Томаса.

Он покачал головой:

– Мне кажется, что он не похож на тот, что описан в ее письме.

Слепящий солнечный свет сверкал в окнах противоположного здания, так что нельзя было разглядеть, не смотрит ли кто-то оттуда, наблюдая за ними. Однако у Томаса снова возникло уже знакомое чувство.

– Что-нибудь не так? – спросила Луиза.

Отрицательно покачав головой, Томас направился к старичку.

Тот кивнул ему, не отрываясь от своего занятия.

– Мы ищем монастырь, который тут вроде находится.

– Монастырь? – удивленно покачал головой старичок, продолжая копать.

– Да. Точнее, монастырский сад.

– Klostergarten? – повторил старик и помотал головой еще энергичнее.

Томас попрощался с ним и, обращаясь к Луизе, с сомнением сказал:

– Может быть, это все-таки и есть тот сад, о котором писала Рената?

Луиза пожала плечами, как будто теперь ей самой уже не верилось, что это так.

– Святой Иосиф! – воскликнул вдруг старик; Томас и Луиза одновременно обернулись. – Дом Святого Иосифа для престарелых! Его содержат монахини. Но он находится не здесь, а на Паппель-алле. А участок тянется до самой Грейфенхагенерштрассе. Вы, наверное, проходили мимо кирпичной стены, которая огораживает сад. – Старик покачал головой над собственной несообразительностью. – Ну конечно же это дом Святого Иосифа! – пробормотал он себе под нос и снова принялся за работу.

Они вернулись по Грейфенхагенерштрассе назад и увидели разрисованную граффити кирпичную стену.

– Давай! – сказал Томас.

Прислонившись к стене, он присел на корточки, выставив перед собой сложенные ладони.

Луиза посмотрела на него удивленно:

– Что это ты делаешь?

– Хочу тебя подсадить, как всадницу в седло, чтобы ты могла заглянуть за ограду. Ставь ногу!

Она сначала отказывалась, прежде чем согласилась стать сапожком на подставленные ладони. Ступив на подставленные руки, она приподнялась ровно настолько, что смогла заглянуть через стену.

– Это здесь?

– Да, – ответила она натужно.

– Ты уверена? Что ты там видишь?

– Монахинь. Опусти меня на землю.

Он дал ей спуститься, и она отряхнула ладони, потерев одну о другую.

– Сад выглядит так… так, как описала его Рената, – с прудиком посередине и низенькими цветочными клумбами.

Отойдя на середину мостовой, Томас оглядел окружающие дома. Только из того, что стоял справа, сверху должен был открываться вид на сад. Они направились к воротам дома номер девять.

Томас дернул за ручку, но двери были заперты. Рядом висел на стене домофон с именами жильцов напротив кнопок. Их было сорок – от квартир выходящего на улицу дома и дворового флигеля.

– Ты нашла ее имя в списке? – спросил Томас после того, как просмотрел все имена сверху донизу.

Луиза покачала головой.

В эту минуту дверь распахнулась, и из нее вышла молодая женщина в элегантной куртке и хорошенькой вязаной шапочке. Выйдя, она стала вытаскивать за собой коляску с ребенком. Томас подержал ей дверь, и женщина поблагодарила его, разворачивая коляску.

– Entschuldigung![40] Не могли бы вы нам помочь, – с улыбкой попросил Томас. – Мы ищем женщину по имени Рената Шуман. Она тут как будто живет. Вы не знаете ее?

Женщина покачала головой:

– К сожалению, нет. Мы недавно сюда переехали и мало кого здесь знаем.

Женщина взялась за коляску, чтобы идти дальше, но Луиза протянула ей айфон с фотографией Могенса:

– А этого человека вы, случайно, не знаете? Это мой брат. Он исчез более полугода тому назад.

Женщина покачала головой:

– К сожалению, нет.

В это время на дороге показался велосипедист – молодой человек с окладистой бородой, одетый в бархатный костюм. У подъезда он остановился и сошел с велосипеда. Он поздоровался с женщиной.

– Может быть, ты им поможешь, – сказала она. – Ты не знаешь, живет ли тут такая Рената Шуман?

– Имя мне ни о чем не говорит. – Он почесал бороду. – Люди то и дело въезжают и снова съезжают, так что ты ни с кем не успеваешь познакомиться. А мы, здешние жильцы, с удовольствием варимся в собственном соку, – засмеялся он. – Мы же несерьезное поколение. – Он развел руками и занес велосипед в открытую дверь. На полпути через подъезд он остановился и сказал через плечо: – Но почему бы вам не спросить у фрау Граф со второго этажа? – предложил он, кивнув на лестницу, которая начиналась в подворотне на середине прохода. – Она живет тут с незапамятных времен и всех знает.

Луиза и Томас вошли в подъезд:

– Как, вы сказали, ее зовут?

– Фрау Граф. Фрау Клара Граф.

66

Приоткрыв дверь, Клара Граф осторожно высунулась в щелку, устремив на пришедших взгляд из-за толстых стекол очков. Парик с прической «паж» криво сидел у нее на голове, словно она надела его, когда пошла открывать дверь. Томас попросил извинения за беспокойство и коротко представил себя и Луизу. Он пояснил, что пришел по совету соседа, который сказал, что она – единственный человек в доме, знающий других жильцов. Если Томас думал сделать ей комплимент, то ошибся, эти слова, напротив, заставили ее насторожиться.

– Сосед, говорите? – Сильный немецкий акцент, с которым она объяснялась по-английски, делал ее хрипловатый голос еще более глухим и низким. – Это который же, позвольте спросить?

– Я как-то не уловил его имени. Он с бородой, по возрасту – лет под сорок.

– Не знаю такого.

Она уже взялась за ручку, чтобы закрыть дверь, но тут к ней обратилась Луиза:

– Фрау Граф, мы приехали очень издалека, из Дании, чтобы разыскать моего брата, который пропал в Берлине.

Клара еще немного приотворила дверь:

– Вашего брата? Он пропал? Вы из Дании?

Луиза кивнула и показала ей фотографию Могенса на айфоне.

Клара растерянно посмотрела на дисплей:

– Толстый, кажется. Никогда не встречала его. Это все?

– А вы не знаете такую женщину – Ренату Шуман? – вступил в разговор Томас.

– Ренату? – испугалась Клара. – Как не знать! С чего это вы про нее?

Луиза улыбнулась Кларе:

– Нам очень нужно с ней поговорить.

– Нет, это невозможно. Никак невозможно.

Томас тяжело вздохнул:

– Она еще живет в этом доме?

– Рената? Как ей тут жить!

– А вы не знаете, куда она переехала?

– Да Ренаты вот уже двадцать пять лет как нету в живых.

* * *

Хозяйка впустила их, и они вошли в маленькую квартирку, пропахшую пригорелой капустой. Войдя в гостиную Клары, человек словно попадал во временной карман, в котором сохранилась эпоха ГДР: на стенах обои с крупным узором, стулья, покрытые пленкой ПВХ, и фанерная стенка в конце комнаты, полки которой были уставлены старыми фотографиями и сувенирами из бывших советских государств. Среди них нашла свое место даже кружка с портретом Леонида Брежнева.

– Рената жила с родителями на шестом этаже дворового флигеля, – сказала Клара.

Стоя у выходящего во двор окна, она указала пальцем на верхний этаж заднего строения.

Сквозь густые ветки разросшихся зеленых насаждений Томас разглядел краешек сада на соседнем участке. С шестого этажа должен был открываться на него хороший вид, о котором говорилось в электронных письмах к Могенсу.

– А кто теперь живет там наверху?

– Габби и Вольфганг с новорожденным младенцем. У Габби всегда такие хорошенькие вязаные шапочки. Наверное, она сама их вяжет.

Томас подумал, что под это описание как раз подходит женщина, которую они встретили перед домом.

– Давно ли тут этот монастырский сад?

– Когда я въехала, он уже был, а с тех пор прошло почти сорок лет.

– А долго тут жила Рената?

– До девяти или, может быть, десяти лет. Не помню точно, сколько ей было. Бедная девочка! – сказала Клара и, покачав головой, задернула тонкую занавеску, словно боясь, что кто-нибудь может к ней заглянуть. – Уж такая была славная и послушная! Я присматривала за ней, когда у родителей бывали гости или когда они уходили на какое-нибудь суаре. – Клара возвела глаза к потолку, чтобы выразить свое к ним презрение.

– Родители не очень-то заботились о Ренате?

– Nein[41]. Враги народа и предатели – вот кто они были! Знаю, сейчас это слово ничего не значит. Теперь все только и думают что о своей выгоде, а до старых и слабых никому и дела нет, а тогда все было иначе. – Она решительно кивнула. – Тогда были другие времена, не то что нынешние.

– Тогда было лучше, как я понимаю, – сочувственно улыбнулся Томас, стараясь расположить ее к себе. – А в чем именно заключалось предательство родителей Ренаты?

– Они заносчиво держались, воображали, что они особенные, не чета другим. Отец служил в государственном банке, занимал ответственную должность, а она, Лена-то, раньше была моделью. Деньгами так и сорили, разумеется заграничными. – Тут Клара выразительным жестом потерла палец о палец. – Geld![42] Нагребли денег немерено. Ну разве такое до добра доведет!

– И что же случилось?

– Штази – вот что случилось. Весь дом был под наблюдением. Даже меня, старого члена партии, и то допрашивали. Хотя я, конечно, ничего не могла сказать. Я в чужие дела не суюсь.

– Так семью арестовали?

– Да нет! Они сбежали за границу. Да только недалеко ушли. Одни говорят, что их застрелили пограничники, другие – будто они погибли, подорвавшись на мине. Во всяком случае, погибли. Бедная Ренаточка! – У Клары на глазах выступили слезы.

– И вы уверены в том, что Рената погибла?

Клара взмахнула руками:

– Так я слышала. Я больше их не видела – ни ее, ни родителей. Через месяц после воссоединения из их квартиры все вынесли – всю их дорогую мебель, все хорошенькие вещицы, и выставили в контейнере на улице. Не знаю, кто уж там распорядился – управляющие домом или новые власти. Как бы то ни было, а люди налетели на их добро, как стервятники. К вечеру контейнер был уже пустой. – Опустив глаза, она стала разглаживать скатерть рядом с собой. – Я-то взяла только кое-какие мелочи – так, на память о Ренате. Moment bitte![43] – сказала Клара и вышла куда-то из комнаты. Через минуту она вернулась с пожелтевшей фотографией в дешевенькой рамочке и позолоченной медалью из пластика. – Это снимок Ренаты с соревнований в Лейпциге. Она занималась гимнастикой. Какие у нее были мечты!

Томас и Луиза посмотрели на выцветшую фотографию, на которой были засняты три девочки в гимнастических трико с медалями на шее. Клара показала на девочку, которая стояла посередине:

– Больше всего она мечтала попасть на Олимпиаду и выиграть золото. Золотую медаль для ГДР. – Клара перевела взгляд на гостей. – Сочувствую вам, что не можете найти брата, но к Ренате его исчезновение не имеет никакого отношения.

– Есть в доме кто-то, кроме вас, кто тоже знал Ренату Шуман? – спросил Томас.

Клара замотала головой:

– Я последняя осталась из прежних жильцов. Теперь тут одна молодежь. Денежные люди, но без общественной жилки. Люди, совершенно не знающие своего прошлого. – При этих словах ее парик безнадежно затрясся в такт с качанием головы.

67

Томас и Луиза сидели за столиком перед кафе «Анна Блуме» на Кольвицплац. Луиза отодвинула от себя сэндвич с ветчиной, к которому так и не притронулась. Сначала она бесконечно долго выбирала, что взять, и, похоже, осталась недовольна. Томас видел, что она все еще не отошла от потрясения после рассказа Клары. Он отер губы салфеткой, свой сэндвич он почти весь уже съел, и «Берлинского Пильснера» осталось лишь несколько глотков.

– Все это несколько меняет ситуацию, Луиза.

– Знаю.

– Кто бы ни был человек, который переписывался с Могенсом, он имел свои скрытые цели.

Она отвернулась, глядя на площадь:

– На кой черт кому-то пришло в голову взять имя умершей девочки, изображая перед Могенсом, как будто она жива?

– Либо очень больному человеку, либо…

Она перевела взгляд на Томаса:

– Либо что?

– Либо Рената действительно жива. Ведь мы знаем о ее смерти только со слов Клары, а сама Клара тоже знала об этом с чужих слов.

– Но если Могенсу действительно писала Рената, то зачем ей было изображать дело так, будто она по-прежнему живет в том же доме, где провела детство? Почему было просто не рассказать о сегодняшнем дне?

– Может быть, ее теперешняя жизнь такова, что о ней не хочется писать? – Он отхлебнул пива из кружки. – Но кто бы ни стоял за этими электронными сообщениями, Могенса заманили сюда обманом.

– Может быть, его и на кражу тоже подбили?

– Может быть. В таком случае это сделал человек, имевший над ним особую власть. Сейчас самый главный вопрос – что произошло, когда они наконец встретились.

– Не пугай меня!

– В нынешних обстоятельствах испугаться, пожалуй, полезно. Я предлагаю обратиться в немецкую полицию.

– Какой в этом толк?

Томас не хотел уточнять, о чем он на самом деле думал, но среди прочего и о том, что тогда можно будет обойти здешние морги и проверить, не найдется ли неопознанный труп Могенса где-нибудь в холодильной камере.

– Может быть, своим приходом мы заставим их действовать, – сказал он только. – Пока что у меня даже нет уверенности, что они завели дело. Вероятнее всего, они ничего не знают о нем, кроме того, что сказано на сайте Европола, где он значится среди лиц, пропавших без вести и находящихся в розыске.

– Но разве они не разыскивают тех, кто там значится?

– Только если им будут выкручивать руки. Полицейские от природы ленивы, – сказал он, ткнув себя пальцем в грудь, и допил свой бокал.

Луиза вынула из сумочки телефон:

– Попробую, перед тем как мы пойдем в полицию, в последний раз послать Могенсу сообщение. Может быть, он все-таки вернется, если я напишу ему то, что знаю о Ренате, и скажу, чтобы он не опускал руки, если его обманули.

– Можешь еще добавить, что, если он не ответит, ты будешь вынуждена обратиться в немецкую полицию.

Она быстро подняла взгляд от телефона и кивнула.

Солнце снова скрылось за плотными тучами, и упали первые капли. В следующую минуту хлынул ливень. Томас и Луиза бросились под дождем к ближайшей стоянке такси. Вскочив в первую машину, они назвали адрес отеля.

Непрерывно сверкали молнии, Берлин словно попал под бомбежку. Высокое здание отеля «Парк Инн», казалось, раскачивалось под порывами урагана, а в длинных коридорах жутко завывал ветер. В номере 3429 у панорамного окна, выходящего на Александерплац, крепко обнявшись, стояли голые Томас и Луиза. Он взял ее, прижимая к холодному стеклу.

– Обещай мне, что мы его найдем, – прошептала ему в ухо Луиза.

– Обещаю, – ответил Томас.

Ночью, около половины второго, несмотря на бурю, которая продолжала бушевать с прежней силой, в интернет-кафе «У Розенталерплац» даже в такой поздний час почти все места за компьютерами были заняты. В темном помещении стоял кисловатый запах кофе, заваренного в фильтр-колбах, смешанный с запахами сырных чипсов и мокрой одежды. Среди посетителей большинство составляли иностранные студенты, сидевшие в «Фейсбуке», «Ютьюбе» или разговаривавшие по скайпу с друзьями и родственниками. Никто из них не обратил внимания на пользователя в плаще с надвинутым на лоб капюшоном, устроившегося за самым дальним столиком. Этот пользователь вошел в аккаунт Mogensdk69. В следующую секунду на экране появилась входящая почта; самым верхним в списке поступивших сообщений стояло письмо Луизы, отправленное в этот день. Из-под капюшона просторного плаща послышалось тихое мурлыканье, в котором можно было угадать пионерский марш.

Один щелчок, и письмо открылось.

68

Берлин, 7 мая 2014 года

В панорамное окно гостиничного номера струились потоки яркого дневного света. Луиза повернулась на бок и выскользнула из объятий Томаса. Она лениво потянулась, и он ласково погладил ее; от этого прикосновения ее кожа покрылась пупырышками:

– Доброе утро! – сказала она.

Вместо ответа он поцеловал ее в затылок и снова привлек к себе. Ощутив ее тело, он почувствовал, как в нем снова поднимается желание. Но тут на столике зазвонил будильник Луизиного айфона, и она потянулась за ним. Нащупав айфон, она после нескольких неудачных попыток выключила сигнал будильника и, взглянув на дисплей, увидела, что ночью поступило новое сообщение.

Луиза села в постели и открыла «входящие».

– Что-нибудь случилось? – спросил Томас.

– Это Могенс. От него пришел ответ.

Томас поднялся с подушки:

– Что он пишет?

Луиза молча смотрела на дисплей. Затем у нее потекли слезы.

– Что с ним все хорошо… Что у него теперь новая жизнь и чтобы я его не искала.

– Но ведь это же прекрасно, раз он откликнулся и дал о себе знать?

Телефон выскользнул из ее руки и упал на середину кровати.

– Ну да… – Луиза смотрела на него тревожным взглядом. – Если только это писал Могенс.

Томас поднял телефон и прочитал сообщение на дисплее. Оно было очень короткое, написано в том же телеграфном стиле, в каком передала его содержание Луиза.

Здравствуй сестра! Письмо спасибо. Не ищи. Я все хорошо. Не ходи полиция, пожалуйста. Благодарю за заботу.

Всего доброго.

Твой брат Могенс.

– Скорее всего, тот, кто это писал, пользовался электронным переводчиком, чтобы перевести это на датский. Очевидно, подействовало твое сообщение, в котором ты просила срочно ответить.

Томас положил телефон на кровать.

– Думаешь, Могенса нет в живых?

– Этого я не знаю, но нам нужно срочно обратиться в полицию.

Она кивнула и встала с постели.

– Что ты писала Могенсу? Что ему известно о нас?

– Я написала только, что тревожусь о нем и приехала сюда его искать. О тебе я ничего не писала, главным образом из опасения, что он испугается, узнав, что, кроме меня, еще кто-то занимается поисками. Но все это я писала по-датски, так что тот человек мог чего-то и не понять.

– Надо полагать, он пользовался той же программой перевода, с помощью которой перевел на датский свое письмо. Независимо от качества перевода, я почти уверен, что он или она поняли содержание. Ты говорила в письме, в каком отеле остановилась? Называла номер комнаты?

Луиза на все только тревожно кивала.

– Наверное, нам лучше перенести твои вещи ко мне, перед тем как идти в полицию.

Пока Луиза собирала вещи, Томас позвонил портье, попросив узнать адрес ближайшего отделения полиции.

Спустя полчаса они уже сидели в такси, которое везло их на Кайтштрассе, тридцать, где находилась Mordkomission des Landeskriminalamtes[44].

69

В просторном вестибюле отделения полиции Томасу и Луизе велели подождать на скамейке у подножия массивной каменной лестницы, которая вела в соответствующие отделы. Высокие сводчатые потолки и колонны придавали полицейскому участку сходство со средневековым замком, вызывая ощущение кича. Томас и Луиза просидели так добрых полтора часа, и, поскольку других ожидающих видно не было, они не могли понять, зачем их так долго тут держат.

– Здравствуйте! Kommen Sie bitte hier[45], – послышалось откуда-то сверху.

Встав со скамейки, Томас поднял голову и увидел стоящего на лестнице сухопарого человека без пиджака. Под мышкой у него была папка с бумагой, а свободной рукой он помахивал, приглашая идти за ним. Томас ткнул пальцем в себя и в Луизу, на что этот человек ответил нетерпеливым кивком.

Они поднялись к нему и поздоровались. Тот никак не ответил на приветствие.

– Следуйте за мной! – сказал он и повел их наверх.

На третьем этаже он провел их в маленький кабинет, расположенный в самом конце коридора. Это была комнатка, в которой едва умещались письменный стол да два поставленных перед ним стула. Окно напротив двери выходило на двор и утыкалось в глухую стену.

– Итак, вы пришли подать заявление о пропавшем лице, правильно? – Из-за высокого тембра ассистента криминальной полиции немецкая речь звучала в его устах несколько крикливо.

Томас кивнул.

– И вы оба приехали из Дании? – продолжал он, усаживаясь за стол.

– И это тоже верно, – ответил Томас и, подвинув стул Луизе, сел рядом с ней.

Ассистент криминальной полиции взглянул на листок, полученный от дежурного, где были записаны данные со слов Луизы и Томаса.

– И как давно ваш брат исчез? С тех пор прошло более двадцати четырех часов? Если еще не прошло, мы ничего не можем предпринять. – С этими словами он скрестил на груди руки.

– Брат Луизы пропал более полугода тому назад, – терпеливо ответил Томас.

Ему не раз встречались среди полицейских такие канцелярские крысы, совершенно бесчувственные и безмозглые. Как правило, их-то и продвигали по карьерной лестнице, и в конце концов они оказывались в начальственном кресле.

Ассистент криминальной полиции откинулся на спинку стула:

– Что-то не совсем понимаю! Где он пропал – здесь, в Берлине, или в Дании?

Луиза объяснила полицейскому, как Могенс совершил кражу, а затем сбежал за границу в Берлин. Говорить ей приходилось очень медленно, так как ассистент криминальной полиции не очень понимал ее немецкий.

– И поэтому мы боимся за его жизнь. Его Leben[46], – вставил Томас.

Ассистент криминальной полиции переводил взгляд с одного на другого:

– Извините, но вы как будто сказали, что он объявлен в розыск?

Луиза кивнула:

– Вы можете проверить это на сайте Европола.

Ассистент криминальной полиции наклонился вперед ровно настолько, что его пальцы коснулись мышки и клавиатуры компьютера. Выйдя на нужный сайт, он в несколько щелчков добрался до страницы с именами разыскиваемых датских подданных. Помещенная на сайте фотография Могенса была сделана несколько лет назад на каком-то мероприятии фирмы, она находилась среди множества фотографий твиндовцев[47], разыскиваемых за неуплату налогов, и нескольких свирепого вида наркодельцов. Оторвавшись от компьютера, полицейский строго посмотрел на посетителей:

– Прошу вас предъявить паспорта.

Луиза полезла в сумочку, нашаривая паспорт. Томас не сразу выполнил требование полицейского:

– Ведь вы уяснили себе, что мы пришли заявить о пропаже человека – человека, жизнь которого, вероятно, в опасности, не так ли?

– Ваш паспорт, пожалуйста!

Томас расстегнул молнию на куртке, достал из кармана паспорт и кинул на стол полицейскому.

Тот раскрыл паспорта и внимательно на них посмотрел, затем поднялся из-за стола:

– Попрошу вас подождать здесь, пока я не проверю ваши документы.

– Да что тут проверять? Мы пришли затем, чтобы начать розыск без вести пропавшего человека.

– Этот человек находится в розыске не как без вести пропавший, а как совершивший преступление. Это совершенно разные вещи. Во втором случае – это дело довольно серьезное.

– Но к нам-то это какое имеет отношение? Почему вы забираете наши паспорта?

– Я же не знаю, какова ваша роль в этом деле. Может быть, вы его соучастники. – Полицейский приподнял бровь, явно стараясь произвести суровое и начальственное впечатление, но получилась, скорее, пародия.

Томас встал:

– Хватит вам! Я сам служил в копенгагенской полиции и не встречал ничего глупее вашего поведения ни у себя дома, ни тут, за границей!

– Сядьте! – велел ассистент криминальной полиции.

Луиза обернулась к Томасу:

– Сделай так, как он говорит.

Томас безнадежно махнул рукой и сел. В следующий миг ассистент скрылся за дверью.

С тяжелым вздохом Томас посмотрел на Луизу:

– Прости, виноват! Не надо было связываться с полицией!

– Ничего другого нам не оставалось, – ответила она.

Проведя полчаса в ожидании, они услышали доносившиеся из коридора голоса. Дверь открылась, и в комнату вошел ассистент полиции в сопровождении какого-то кругленького человечка. С виду ему было лет сорок, на нем была поношенная кожаная куртка, на шее бело-голубой полосатый платок берлинского футбольного клуба «Герта».

– Простите, что заставил вас ждать, – сказал он по-английски с сильным немецким акцентом. – Меня зовут Арнольд Курц, я комиссар криминальной полиции.

Затем он поздоровался с Томасом.

– Матеус перехватил меня в дверях, когда я уже уходил, – сказал он, кивая через плечо на ассистента криминальной полиции. – Сегодня знаменательный день, – сказал Курц, помахав уголком надетого на шею бело-голубого платка клуба «Герта». – Финал кубка.

Присев на край письменного стола, он взял распечатанные ассистентом данные из компьютера. Послюнив палец, комиссар Курц быстро пролистал бумаги:

– Томас Раунхольт. Вижу, мы с вами коллеги.

– Разве что отчасти – я ушел из полиции, – ответил Томас по-английски.

– Но до тех пор вы же были в Einsatztruppe… как это называется – в специальном подразделении. Так что вы, я полагаю, из тех самых крепких парней?

Томас отрицательно покачал головой:

– Я всегда держался тихонько на заднем плане.

Курц захохотал:

– Что-то мне подсказывает, что вы скромничаете. Сам-то я довольствуюсь тем, что отсиживаюсь за письменным столом.

Он посмотрел на Луизу:

– Как я понял, ваш брат бежал из Дании в связи с кражей и вы полагаете, что он направился в Берлин.

– Мы почти наверняка знаем, что он находился здесь до того, как пропал.

– Для вас это, должно быть, тяжелое испытание, – сказал Курц и печально ей улыбнулся.

Луиза кивнула.

– Но, учитывая все обстоятельства, мы можем составить рапорт и направить его приметы в отдел по охране общественного порядка. Среди полицейских, которые работают на улице, у нас много добросовестных и наблюдательных людей. – Он снова улыбнулся Луизе. – Я уверен, что мы найдем вашего брата.

Курц слез со стола, вытащил из кучи бумаг, переданных ему ассистентом, паспорта Томаса и Луизы и отдал их обладателям:

– Еще раз прошу прощения, что заставил вас ждать.

Пожав каждому в отдельности руку, он поправил платок с цветами «Герты».

– Ну пока. Дома мой парнишка уже ждет не дождется. Он такой же заядлый футбольный фанат, как его отец. Матеус сделает все необходимое.

Курц повернулся и пошел к двери.

– Herr Komissar, – позвал его Томас.

Курц обернулся.

– Как ни хороши работники из отдела охраны общественного порядка, я не думаю, что Могенс попадется им на глаза в каком-нибудь из мест, которые любят посещать туристы. Брат Луизы стал жертвой преступления.

Курц задержался на пороге:

– Я так понял, что это он совершил противоправное действие и после этого бежал за границу?

– Это так. Но мы думаем, что у него мог быть сообщник или кто-то, кому он здесь доверял. Во всяком случае, сюда, в Берлин, его нарочно заманивали.

– Вот как! Какую сумму он унес с собой?

– Приблизительно сто пятьдесят тысяч евро наличными.

– Ого! – воскликнул Курц, удивленно приподняв брови. – И у вас есть какие-то предположения, кто этот соучастник?

– Мы знаем только, что мой брат ответил на предложение о знакомстве, подписанное фальшивым именем.

– Именем женщины, которая давным-давно умерла, но с которой человек, скрывающийся под ее именем, был очень хорошо знаком, – добавил Томас.

Ребячливая улыбка сошла с лица Курца, и он снова закрыл дверь.

– Предложение знакомства?

– Да. Но с тех пор этот аккаунт был закрыт, – ответил Томас. – А сегодня ночью кто-то заходил в почтовый ящик Могенса в Интернете, пытаясь выдать себя за него. Приславшее сообщение лицо просило нас не обращаться в полицию.

– Еще что-нибудь?

Луиза рассказала комиссару все, что им удалось выяснить. Достав из сумки собранную ею папку, она отдала ее комиссару, чтобы он сам мог ознакомиться с корреспонденцией, которую вел Могенс с незнакомой женщиной. Курц пролистал бумаги, слушая о разысканиях, которые они вели в Берлине и которые в результате вывели их на Клару Граф.

– И что, эта Клара… Клара Граф знала Ренату Шуман?

– Да. Она присматривала за нею в детстве, до того как Рената бежала с родителями за границу и, по слухам, при этом погибла.

Курц обратился с вопросом к Луизе:

– Присылала эта знакомая Могенсу свои фотографии? Портрет или что-нибудь в этом роде?

– Нет. По крайней мере, мы ничего такого не нашли ни среди его вещей в Дании, ни среди электронных писем, которые он распечатал. Но у Клары Граф есть фотография Ренаты в детстве.

Курц обмотал платок вокруг шеи, уселся за компьютер Матеуса, и его пальцы так и забегали по клавиатуре. Невозможно было уследить за тем, что он делает, а в следующий миг он встал и сказал:

– Попрошу вас пойти со мной.

– Как я понимаю, вы зовете нас не на футбол? – спросил Томас.

– Нет, к сожалению. Я только что смотрел базу данных больницы Шарите.

– Могенс попал в больницу? – так и вырвалось у Луизы.

Курц покачал головой:

– Нет. В Шарите находится судмедэкспертиза. Там у них с января лежит неопознанный мужчина. Я бы хотел, чтобы вы попробовали его опознать. У вас хватит на это духу?

Луиза нервно сглотнула:

– Он похож на Могенса по описанию?

Курц энергично помотал головой и только затем пожал плечами:

– Совсем не обязательно, что это он.

70

Сорок восемь минут спустя они уже шли по длинному прохладному коридору отделения судмедэкспертизы больницы Шарите на Турмштрассе в сопровождении молодой женщины-патологоанатома. Томасу казалось, что здесь пахнет тем же моющим средством, которое использовали в доме престарелых в Шарлоттенбурге, но это могло быть просто игрой воображения. Луиза заметно страшилась предстоящей процедуры, и по пути к холодильным камерам Томас вел ее, обняв за плечи.

– Вам известно, как он погиб? – спросил Томас.

Бросив взгляд на Курца, чтобы на всякий случай получить его одобрение, женщина-патологоанатом, увидев, что тот кивнул, сказала:

– Судя по всему, он утонул.

– Были признаки насилия?

– Судя по следам на запястьях, на щиколотках и на шее, он, вероятно, был связан.

Они подошли к стене с холодильными камерами, расположенными в четыре этажа. Патологоанатом пододвинула тяжелую каталку, регулируемую по высоте, ко второму ряду сверху и нажала на кнопку. Каталка начала подниматься. Когда она оказалась наравне с нужной камерой, женщина остановила движение и, привстав на цыпочки, открыла дверцу. В открывшемся проеме показались восковые ступни, торчавшие из-под белой пластиковой пленки, в которую было завернуто тело. С большого пальца правой ноги свисала подвешенная на бечевке бирка. Патологоанатом потянула за поддон, тот выехал из ящика и очутился на каталке. Тогда она нажала на педаль внизу каталки, и носилки с завернутым телом стали медленно опускаться.

– Как долго он у вас тут лежит? – спросил Томас.

Женщина повернула к себе желтую табличку и прочитала:

– С двенадцатого января. Значит, он здесь лежит уже шесть месяцев.

Стоя над трупом, который находился между ним и Луизой, Томас обратился к ней:

– Ты слышала, Луиза?

Она сглотнула и кивнула. В ту же минуту женщина-патологоанатом приподняла пластиковую пленку, которая громко зашуршала в гулком кафельном помещении. На каталке перед ними лежало тело характерного лиловато-желтого цвета. Длинный У-образный разрез торса, сделанный при вскрытии, был кое-как зашит большими черными стежками. У покойника недоставало одного уха и кончика носа. Вероятно, их отъели рыбы в реке Шпрее.

– Вы его узнаете? – спросил Курц.

Луиза отвернулась и в поисках защиты уткнулась лицом в грудь Томаса. Он спрятал ее в своих объятиях.

– Этот мужчина ваш брат?

Луиза подняла голову и отерла скатившуюся слезу.

– Нет. Это не Могенс, – сказала она с видимым облегчением. – Я не знаю, кто этот человек.

Курц сунул руки в карманы и кивнул в сторону каталки в знак того, что тело можно убирать в холодильник.

– Наверное, скоро опять увидимся, – сухо сказала женщина-патологоанатом, накрывая тело пластиковой пленкой.

Комиссар кивнул.

Луиза и Томас вышли за ним и направились назад по коридору.

– Я рад, что это оказался не ваш брат. Так что по-прежнему остается надежда.

Томас незаметно поглядывал на него, изучая. Несмотря на ободряющие слова, выражение лица комиссара говорило о том, что он несколько разочарован.

– И что же вы думаете делать дальше? – спросила Луиза.

– Искать его. Возможно, повнимательней приглядеться к ip-адресам, которыми пользовались лицо или лица для контактов с вашим братом.

– Это вам ничего не даст, – сказал Томас. – Скорее всего, они будут приводить вас к разным интернет-кафе, библиотекам, публичным учреждениям и тому подобным местам, в которых можно получить свободный доступ к компьютерам.

– Я и не говорю, что это будет легко, но шаг за шагом мы подберемся к вашему брату, Луиза, и выясним, что с ним произошло.

Курц уже хотел открыть дверь, но тут Томас остановил его, тронув за руку:

– О чем вы умалчиваете, Курц?

Курц от неожиданности отпустил ручку двери.

– Будет вам! – улыбнулся ему по-свойски Томас. – Ведь что-то вы от нас скрываете. Я знаю.

– Вовсе нет. Пойдемте же, – сказал Курц, берясь за дверную ручку.

– Ведь было больше случаев, верно? Другие люди тоже исчезали?

Курц растерянно заморгал. Он снова взялся за ручку и пошел через светлый вестибюль. Здесь было оживленно, вокруг сновало много народу, еще немного – и Курц скрылся бы в толпе.

– Разве вы не обязаны предупредить нас об опасности, которая нам грозит? – крикнул ему вслед Томас.

Курц обернулся и вернулся к оставленным спутникам.

– Я не считаю, что вам грозит опасность. И такого случая, как этот, не было, – сказал он, отводя взгляд. – По крайней мере, согласно официальной точке зрения.

– Но вы-то думаете иначе?

– Что я думаю, не имеет значения.

– Для нас имеет, – сказала Луиза.

Курц перевел взгляд на нее:

– Если хотите услышать добрый совет, то я считаю, что вам надо ехать домой в Данию, предоставив нам искать вашего брата. Как только мы его найдем, я тотчас же сам позвоню вам и сообщу об этом. Это я твердо обещаю.

Томас покачал головой:

– Этого мало, Курц. Мы ехали сюда, чтобы найти Могенса живого, а не лежащего там, где мы только что были. Что вы недоговариваете? Какое дело вы сейчас расследуете?

Курц нервно потер подбородок:

– Этого я, разумеется, не могу с вами обсуждать.

Томас пожал плечами:

– В таком случае нам остается только вернуться в отдел полиции и найти того, кто может разъяснить нам истинное положение вещей.

Курц посмотрел на него, а Томас в ответ вперил в него взгляд, который перенял у Мёффе. Это взгляд означал, что пускай там хоть все провалится в тартарары, а я с места не сдвинусь. Курц тяжко вздохнул и быстро огляделся по сторонам, словно опасаясь, что тут стены имеют уши.

– Не здесь. Пойдемте!

71

Томас и Луиза перешли вместе с Курцем на другую сторону Турмштрассе и вошли в Малый Тиргартен, находящийся напротив Шарите. Там они проследовали по широкой аллее мимо цементных столов для настольного тенниса, занятых игроками, в глубину парка.

– Тут не столько дело, сколько мое ощущение, – заговорил наконец Курц. – Но к этому нужно подходить с большой осторожностью.

– Почему?

Курц взглянул на Томаса:

– Не знаю, как там у вас, в датской полиции, а здесь у нас мгновенно вылетишь со службы, если вздумаешь пренебрегать распоряжениями начальства, которое говорит, что нельзя исходить из своих ощущений. Я уже получил предупреждение, и второй раз никто его не будет повторять.

– У нас примерно то же самое, – ответил Томас. – Но в чем заключается это ощущение?

– В том, что в Берлине на протяжении пяти лет, а возможно, и дольше, действует неизвестный убийца и что этот субъект убил уже десять человек.

– И… и вы думаете, что Могенс мог стать его последней жертвой? – воскликнула пораженная Луиза.

Курц покачал головой:

– После нашего похода в судмедэкспертизу я вообще уже сомневаюсь в существовании такого убийцы.

– Потому что там оказался не Могенс? – уточнил Томас.

– Не только поэтому. Есть еще много другого, что никак не складывается вместе.

– Но если все-таки существует такой убийца, то каков его почерк?

Курц пожал плечами:

– Даже здесь не получается ясной картины. Однако в реке Шпрее стало попадаться слишком много трупов, и кое-какие признаки у всех общие.

– Какие же?

– Все это белые иностранцы, мужчины среднего возраста, которые впервые приехали в Берлин и затем пропали без вести. За исключением одного, недавно уволенного, все они уезжали, бросив прекрасное место работы. Все они почти или совсем не поддерживали связей с родственниками, а соседи и сослуживцы характеризовали их как людей необщительных. Возможно, это объясняет, почему они приезжали сюда, никого не предупредив, но не объясняет, зачем они отправлялись в Берлин. Все они снимали жилье по дешевке либо в двух-трехзвездочном отеле, либо в частном секторе, притом что с их счетов были сняты очень большие суммы. Это единственное, что известно об их пребывании здесь.

– И какие же?

– Начиная от двадцати-тридцати и до пятидесяти тысяч евро. Один из них, гражданин Британии, продал свой таунхаус и снял все деньги в тот же день, когда была произведена продажа. Эта сумма так и не была найдена.

– Должно быть, ушло много времени на то, чтобы провести такое расследование в одиночку.

Курц закатил глаза:

– Вы даже представить себе не можете сколько! Тем более что все трупы найдены голыми и никто из них не имел судимости и не находился в розыске. Потребовались месяцы для одного только установления личности.

– В этом отношении Могенс отличается от остальных, так как он занесен в список Европола.

– Да. Будем надеяться, что это хороший знак.

– Вы, кажется, в этом не уверены?

– Я вообще ни в чем не уверен. В случае с вашим братом вызывает беспокойство то, что у него при себе была такая большая сумма наличными, ну и, конечно, то, что он пропал уже очень давно.

– Есть ли какие-то общие черты в способе убийства?

– Есть. Если не учитывать того, что факт убийства не имеет однозначного подтверждения.

– И почему же?

– Все убитые, как я уже сказал, были утопленниками и найдены в Шпрее голыми. Но нам не удалось установить, было ли это истинной причиной смерти, или же они сначала были убиты, а затем брошены в Шпрее.

– То есть никаких наружных повреждений?

– Повреждений-то было достаточно. Большинство из них пробыли в воде несколько месяцев и были объедены рыбами, птицами и крысами. Несколько тел получили повреждения от моторных лодок, у них винтами отрезало руки и ноги.

Луиза сглотнула.

Томас посмотрел на нее:

– Ты в порядке?

Она кивнула:

– Просто очень уж много сразу свалилось. А Могенса мы так и не нашли.

Отыскав скамейку, они сели отдохнуть. Луиза достала из сумки бутылочку воды, которую захватила с собой из мини-бара в гостиничном номере. Издалека доносилось звонкое щелканье мячиков по столам. Кроме них, не слышно было никаких звуков.

– Вы не знаете, были ли подобные случаи в других полицейских округах?

– Нет. Я столько провозился, расследуя эти дела, что с уверенностью могу исключить такую возможность.

– Когда я спросил вас о почерке преступника, вы сказали, что его трудно было выявить, но ведь что-то вы все-таки отметили?

– Верно и то и другое, – ответил Курц, наклонившись вперед и сцепив руки. – Все это время я исходил из того, что преступник отыскивал своих жертв в городе, он заманивал случайных туристов, вымогал у них деньги, затем убивал, а труп выбрасывал в реку. Однако в этой теории слишком многое не сходилось, а значит она была неверна. Поэтому ваше обращение вызвало у меня особенный интерес. Главным образом потому, что тут напрашивается другое объяснение: жертва могла знать преступника еще до приезда в Берлин, ее заманили сюда фальшивым объявлением на сайте знакомств. А это подкрепляется тем фактом, что все жертвы были одинокими мужчинами.

– А в других случаях вы нашли электронные сообщения или письма, которые подтверждали бы это предположение?

Курц покачал головой:

– Все эти покойники регистрировались как жертвы несчастного случая, поэтому я не мог добиться подробных данных от полиции соответствующих стран. – Он с сожалением развел руками. – В основном шефу поступали жалобы на мои настойчивые просьбы. – Он хлопнул себя по коленям. – Но один мотив преступника я выяснил.

– А именно?

Курц удивленно посмотрел на Томаса:

– Разумеется, обогащение!

Томас покачал головой:

– Сожалею, Курц, но, по-моему, это объясняет не все.

– А что тут еще может быть, кроме этого?

– Не знаю, но, судя по тому, что вы рассказали, это делалось не только ради денег.

– Я что-то не совсем понимаю, – удивился Курц.

– Если вы правы и это действительно один и тот же преступник, то давайте попробуем понять ход его мыслей. Когда он в первый раз убил человека и бросил в реку, это было кульминацией давно вынашиваемого плана. Во второй раз он делает это потому, что такую хорошую идею можно воплотить и повторно. В третий раз он уже вполне уверовал в свою неуязвимость. Его эго торжествует. Он видит, что овладел ситуацией. Что он может безнаказанно продолжать. В четвертый и пятый раз он укрепляется в своем самомнении. Но ваш преступник, Курц, проделывает то же самое десять раз подряд. – Томас выставил перед Курцем растопыренные пальцы. – Забудьте деньги, забудьте потребность самоутверждения. Тут в игру вступает что-то еще.

– И что же? – спросил несколько обескураженный Курц.

– Преступник топит их, потому что его притягивает вода, его манит власть над жертвой в момент утопления. Для него не безразличен способ убийства. Если бы речь шла только о том, как избавиться от трупа, нашлись бы и более простые способы. Этот же тип желает, чтобы его жертвы были найдены в реке. Утопленными. То же самое относится и к способу, которым он заманивает свои жертвы. План уловления тщательно разработан, и не только исходя из практических соображений: преступник наслаждается процессом, он вкладывает в свои действия особый смысл. Все вместе – это длительный ритуал.

– Так же, как использование на сайте знакомств имени погибшей двадцать пять лет тому назад девочки? – тихо добавил Курц.

– Возможно. Но сейчас мы еще не знаем, имеет ли исчезновение Могенса какое-то отношение к тем делам, которые вы расследовали, или за этими случаями стоит несколько разных преступников, так же как не знаем того, что на самом деле случилось с Ренатой Шуман. Все это пока одни лишь умозрительные предположения.

– Но предположения очень остроумные, – уважительно кивнул Курц. – Я удивляюсь, что вы не работаете в убойном отделе.

Томас пожал плечами:

– Мне всегда больше нравилась работа на улице.

– Почему же руководство не заинтересовалось вашим расследованием? – спросила Луиза.

Курц обернулся к ней:

– Потому что мое начальство и городское управление терпеть не могут выражения «серийные убийства», в то время как пресса его обожает. В ратуше никто не хочет, чтобы разнеслись слухи о том, что по городу бродит убийца-психопат, охотящийся на туристов, тем более сейчас, в юбилейном году.

– Это какой же сейчас юбилей?

– Двадцатипятилетие падения Берлинской стены.

– Неужели прошло уже двадцать пять лет?

Курц кивнул:

– Хотя кажется, что только вчера Дэвид Хассельхофф пел «Looking for Freedom», а мы рушили Берлинскую стену.

Томас обменялся с Курцем улыбкой:

– Старый добрый Хассельхофф!

Курц встал со скамейки:

– Какое на вас произвела впечатление Клара Граф?

– Вполне вменяемое, – ответил Томас, – хотя и живет в своем мире.

– Она знала Ренату, ее родителей и соседей, – добавила Луиза.

Курц посмотрел куда-то вдаль:

– Загляну к ней завтра и побеседую. Возможно, я выжму из нее что-нибудь еще. Как знать, может быть, она, сама того не подозревая, знакома с тем, кто написал вашему брату эти письма.

72

Восьмью месяцами ранее, Берлин, 9 октября 2013 года

Цепи были сняты, и Могенс лежал скрючившись на дне ванны. После долгих недель ежедневного пребывания в воде его кожа стала сморщенной и прозрачной. Мускулы от недостатка движения и питания сделались дряблыми. Могенс чувствовал себя куском мертвой плоти, кучкой грязи, которая почему-то никак не смывалась и не утекала вместе со сливающейся водой.

– ТЫ… ВСЕ ВРЕМЯ… МНЕ ЛЖЕШЬ… ПОЧЕМУ? – вопрошала во тьме Рената.

– Я не лгу, – еле слышно лепетал Могенс. – Я все рассказал.

– ТАМ, ГДЕ ОНИ ЛЕЖАЛИ, ПО ТВОИМ СЛОВАМ… ДЕНЕГ НЕТ.

– Я… я не знаю, куда они делись… Кто-нибудь их унес.

– ТЫ… НАРОЧНО… ОБМАНЫВАЕШЬ…

– Я рассказал все… Если их нет… нет в третьей комнате слева… от входа… в крепость… их кто-то унес.

– ЛЖЕЦ!

– В Тойфельсберге все проверено, Могенс, там больше негде искать. Денег тут нет, а это значит, что ты чертов лжец и заслуживаешь смерти.

– Да… смерть… сон… и смерть…

Могенс закрыл глаза, хотя в этой проклятой тьме, сколько их ни открывай и ни закрывай, все равно ничего не менялось. Ему казалось, что он слышал не только металлический голос Ренаты, а был еще и другой – более мягкий и низкий по тембру. Может быть, это был мужской голос? Наверное, виновата была тьма, она сыграла с ним такую вот последнюю шутку. Он услышал, как снова поставили музыку. Услышал замирающие шаги. Он знал, что скоро умрет. Его либо утопят, либо уморят голодом, но как бы то ни было, он умрет. Он проявил слабость и выдал ей все секреты. Пин-коды, интернет-коды. Даже место, где спрятаны деньги. Больше ему нечего выдавать. Больше она от него ничего не добьется. Он с тоской вспоминал о сестре. Утешался мыслью о том, что Луиза всегда о нем заботилась. Что она, единственная на свете, его любила. Никогда не осуждала. Всегда улыбалась и ободряла. С этими мыслями он хотел закончить жизнь. Как они с Луизой идут рука об руку в стране вечного лета. Лета без темноты. Как же он стосковался по ней! Как он любит ее! Она всегда, понял он в эту минуту, всегда была единственной женщиной в его жизни!

73

Берлин, 7 мая 2014 года

В популярном ресторане «Месье Вонг» все места были заняты. Под громкие звуки электронной поп-музыки посетители вкушали экзотические блюда и разноцветные коктейли. За маленьким двухместным столиком сидели Томас и Луиза. Столик ломился от мисочек с различными блюдами, от которых шел пряный запах свежих трав, и, если бы не мысли о пропавшем Могенсе, ужин мог стать началом замечательного вечера. Но сейчас они ели в мрачном молчании.

– Прости, что привел тебя не туда. Надо было найти место поспокойнее, – сказал Томас.

– Все очень хорошо, – ответила Луиза, тщетно пытаясь подцепить палочками скользкий пельмень.

– В судмедэкспертизе ты замечательно держалась.

– Спасибо, – вяло ответила она. – Хоть бы поскорее узнать, что случилось с Могенсом.

– Ничего, мы его найдем, – сказал Томас.

Он и сам понял, что это звучит неубедительно, и поскорей схватился за пиво.

– Я уже не верю, что он жив, – сказала Луиза, посмотрев на него. – Ты действительно думаешь, что он стал жертвой… жертвой серийного убийцы?

– Нет, – ответил Томас почти искренне. – Еще неизвестно, насколько достоверны выводы Курца и вообще имеет ли все это какое-то отношение к исчезновению Могенса. Надо надеяться, что завтрашняя встреча с Кларой даст что-то новое, тогда мы приблизимся к решению еще на шаг.

– А если нет? Тогда мы уедем домой, так ничего и не узнав?

– Что касается меня, то я вполне могу отложить отъезд, но тебе придется смириться с мыслью, что расследование в любом случае займет еще много времени.

Луиза энергично занялась пельменем, но он так и не поддался. Она опустила руки и отпила из стакана газированной воды.

– Может быть, стоит написать тому человеку, который выдает себя за Могенса?

– А какой в этом прок?

– Можно, наверное, написать, что мы уже знаем – письмо по электронной почте было не от Могенса, но мы согласны оставить ему деньги, если только он сообщит сведения о Могенсе? Иначе мы обратимся в полицию.

– Мы не в том положении, чтобы ему угрожать, – сказал Томас, положив на тарелку палочки. – Мы даже не знаем, что именно известно этому человеку про деньги Могенса и даже про то, где Могенс сейчас находится. В настоящий момент, что бы мы ни предприняли, это только навредит делу.

– Тогда, наверное, можно ответить так, будто мы поверили, что это написал Могенс, и таким образом выудить из незнакомца какие-то сведения.

Томас покачал головой:

– Лучше хранить молчание, чтобы не вспугнуть преступника. Аккаунт Могенса в электронной почте пока не закрыт. Как-никак это положительный момент и, возможно, окажется нам полезным.

– Извини, но у меня нет твоего терпения. – Сделав еще одну неудачную попытку поймать пельмень, она бросила палочки на тарелку.

– Послушай, – постарался ободрить ее Томас, – я по-прежнему считаю, что стоит поискать по дешевым гостиницам и ночлежкам. Кроме того, можно проверить квартиры, которые сдаются в период отпусков. Может быть, найдем того, кто сдавал квартиру Могенсу.

– Все это требует времени.

Томас кивнул:

– А как же! Но ведь когда ты обратилась ко мне, прошло уже полгода с момента его исчезновения. И вспомни все-таки, насколько мы с тех пор продвинулись!

– Ты прав, – кивнула Луиза. – Прости мое… упадническое настроение. – Она слабо улыбнулась.

– Ничего в тебе нет упаднического, ты держишься молодцом. Хочешь, покажу тебе, как управиться с непослушными пельменями?

Не дожидаясь ответа, он взял с ее тарелки одну палочку и проткнул ею пельмень.

Он протянул ей проткнутый пельмень, и она выхватила у него палочку:

– У тебя всегда есть решение?

– Почти всегда, – ответил он, улыбаясь.

74

Клара сидела, удобно расположившись на диване с сигарой-черутой, и смотрела новости по Эн-дэ-эр, попивая кофе. Пить кофе ей, вообще-то, уже не хотелось, и она знала, что из-за него ей потом будет не заснуть, но, с другой стороны, не пропадать же добру, и она долила себе остатки из термокружки. Наклонившись к журнальному столику, она провела рукой по столешнице. Завтра надо будет вытереть пыль, а не то и пройтись по квартире с пылесосом. Если достанет сил, она постирает часть вещей, накопившихся в корзине для грязного белья. И тут в дверь постучали. Клара вздрогнула. Она даже вообразить не могла, кто это заявился так поздно, и решила не открывать. Но тут постучали во второй раз. Она загасила черуту в пепельнице, крадучись вышла в переднюю. Остановившись на безопасном расстоянии от двери, она мысленно пожалела, что не вставила глазка, чтобы можно было увидеть, кто за ней стоит. В дверь опять постучали. На этот раз сильнее и требовательнее. Подгоняемая любопытством и странным чувством долга, она подошла ближе, отперла замок и отворила дверь.

Клара посмотрела незнакомцу в лицо:

– Да? Чем могу быть полезна?

Незнакомец ничего не ответил, а продолжал стоять перед ней, высокий и неподвижный. Клара поправила очки и прищурилась. В памяти всплывало что-то знакомое из далеких времен.

– Мы раньше уже встречались?

– А как же, Клара!

После стольких лет она все же узнала этот голос:

– Неужели вы? А я думала, что вы умерли, так говорили.

– Это преувеличение. Я жив, хотя все мы знавали лучшие времена, не правда ли?

Клара кивнула:

– Не хотите ли зайти? Выпили бы хоть чашечку кофе!

– Если не доставлю вам лишних хлопот и вы составите мне компанию, то, пожалуй, не откажусь.

Она открыла дверь и жестом пригласила его заходить.

– Уж простите мой беспорядок, – сказала она, возвращаясь из кухни после того, как поставила на плиту чайник.

Гость стоял к ней спиной, разглядывая многочисленные безделушки в серванте. Она предложила ему сесть на диван и сама села в кресло, поспешно бросив на ручку начатое вязанье, чтобы закрыть протертую на ней дырку.

– Такая неожиданность снова встретить вас после стольких лет! – сказала Клара, почтительно глядя ему в лицо.

Эрхард Хауссер молча улыбнулся. Ему было уже за шестьдесят, однако, несмотря на поредевшие волосы и морщины, он выглядел бодрым и подтянутым. Черные как уголь глаза еще глубже ушли в глазницы и, как всегда, смотрели настороженно.

– Вы хорошо сохранились. По-прежнему полны сил.

– Спасибо, Клара. И вы тоже, – быстро добавил он только из вежливости, хотя видел, что она согнулась и одряхлела.

– Что же вы делали все это время, если не секрет?

– Да так, что придется. В основном старался как-то выжить в новой Германии. Хотя после чертова воссоединения прошло уже двадцать пять лет, для меня она так и осталась новой, и, наверное, я к ней уже никогда и не привыкну.

Клара сочувственно покачала головой:

– Да уж, ничего хорошего это воссоединение не принесло. Политики нам тогда чего только не обещали, а вон что получилось: безработица, насилие и рост преступности. Я вот после наступления темноты не решаюсь даже выйти на улицу. – Тут Клара облизала губы, очевидно готовясь задать вопрос, который вертелся у нее на языке. – Думаю, что для вас это время было особенно трудным, ведь вы работали в органах госбезопасности. Поди, многие к этому плохо относились?

Он покачал головой:

– Правосудие победителей – так это, кажется, называется. Нас преследовали чуть ли не более рьяно, чем нацистов после Нюрнбергского трибунала. С этим клеймом любая работа поприличнее была для нас закрыта. Приходилось хвататься за самую паршивую работенку с самой ничтожной зарплатой. И даже она стала недоступна, когда сюда понаехали всякие чучмеки и поляки, которым платить можно было еще меньше; тогда и вовсе пришлось садиться на социальное пособие.

– Где же тут справедливость! Разве так можно!

– А как же! Поэтому человек должен сам вершить свою судьбу, Клара. Так уж устроен мир капитализма. Потихоньку, терпеливо, как капля обтачивает камешки в ручье. – Хауссер откинулся на спинку и тяжело вздохнул. – Иное дело раньше, в нашей республике. По крайней мере, мы, кто работал в органах госбезопасности, следили, чтобы в стране была тишина и порядок. Теперь же никакого страха и уважения – вот что плохо. Никакого коллективизма.

Клара кивнула:

– Нынче каждый думает только о себе.

– Капитализм нас победил. Отнял у нас душу, – ответил Хауссер, печально понурясь.

Поймав его взгляд, Клара сказала:

– Только не у вас, господин Хауссер! Вы всей душой храните верность прежнему государству, и вас ничто не заставит дрогнуть. Вы – наш последний защитник!

– Вы льстите мне, Клара.

– Я в эти годы часто вас вспоминала. Ну как вы с тех пор – женились, наверное?

Хауссер покачал головой:

– Нет, как-то не пришлось.

Тут в кухне засвистел чайник. Клара встала с кресла и с широкой улыбкой, открывшей ее серые зубы, сказала:

– У меня даже есть печеньице к кофе.

Хауссер тоже встал.

– Сидите, пожалуйста, вы же гость!

– Отчего же гостю не помочь хозяйке! – ответил Хауссер и пошел за Кларой в кухню.

Клара осторожно лила кипящую воду на молотые кофейные зерна, а Хауссер наблюдал за ней, стоя на пороге. От кофе, который, побулькивая, стекал через воронку фильтра в термокружку, по кухне разлился приятный аромат. Повернувшись к шкафу, Клара достала с полки пластиковую банку с печеньем и переложила его на тарелку.

– Вы, Клара, замечательная хозяйка и просто балуете своих гостей.

– Спасибо, – сказала Клара. – Мне ведь все реже и реже доводится принимать гостей.

– Но ведь недавно к вам как раз заходили гости.

Она изумленно обернулась к нему:

– Ну, это же…

– Да, Клара. Я знаю, что у вас побывала молодая пара – иностранцы, датчане.

Клара заморгала, глядя на него сквозь толстые стекла очков:

– Ах эти-то! Ну да. А откуда вы зна…

– О чем они вас спрашивали, Клара?

Она отставила чайник:

– Что-то там насчет брата этой женщины, который пропал. Они думали, что он встречался с… с Ренатой. Помните ее? – спросила Клара, заранее зная ответ.

– И что же вы им рассказали?

– Что этого не могло быть, потому что Рената давно умерла.

– И что на это сказали иностранцы?

– Да так, ничего.

– Не забудьте про кофе, – напомнил Хауссер, показывая на воронку фильтра, из которой уже вытекла вся вода; Клара залила кофе новой порцией кипятка. – Обо мне вы что-нибудь говорили?

– Зачем же! Ни слова. Я сказала, что за семьей Шуман велось наблюдение, потому что они были преступниками, и что поэтому они и убежали за границу.

– А что еще?

Клара сглотнула:

– Только что они потом не вернулись. И про слухи, что их, кажется, застрелили пограничники. Это же все, что я знаю. Да и когда это было! Прошло столько лет!

– Действительно, – согласился Хауссер. – Можно мне тут, в кухонной раковине, помыть руки?

Он подошел к раковине, не дожидаясь ее ответа.

Хауссер открыл кран и заткнул слив пробкой. Рядом с раковиной лежал кусочек мыла, он им воспользовался.

– А вы-то знаете, что тогда случилось?

– Случилось? – посмотрел он на нее через плечо, продолжая намыливать руки.

– Я помню, вы тогда вели это расследование. Это ведь ваша заслуга, что Шумана разоблачили, – добавила Клара с намеком на улыбку. – Помню, вы меня в тот день спросили, куда они собрались. И потом поехали за ними вслед. Это тогда и случилось, что их убили? В тот самый день?

– Памятливая вы женщина, Клара, – произнес Хауссер, отвернувшись к раковине, которая уже почти до краев наполнилась водой. Он погрузил руки в ледяную воду. – По-моему, у вас забилась раковина.

– Да что же это такое! – раздраженно воскликнула Клара и подошла поближе. – Неужели забилась?

Клара нагнулась над раковиной, пытаясь разглядеть что-то в мутной мыльной воде. В тот же миг Хауссер схватил ее за затылок и сунул головой в воду. Она замахала руками, пытаясь высвободиться. Хауссер усилил хватку и всей своей массой налег ей сзади на спину, прижав ее тело к столу и удерживая голову в раковине. Свободной рукой он до отказа отвернул кран, чтобы восполнить выплеснувшуюся воду.

– Спокойно, Кларочка! Скоро все будет кончено.

Клара брыкалась, отбиваясь обеими ногами, и нанесла Хауссеру сильный удар, но он не отпускал. Из ее рта вырвался каскад пузырей. Затем начались судороги. Он словно успокаивал ее:

– Ничего, ничего, не сопротивляйся!

Когда тело Клары обмякло, а руки безвольно повисли, он выключил воду. Его взгляд на секунду остановился на соскользнувшем у нее с головы парике, который качался на поверхности, словно пучок оторвавшихся от дна водорослей.

Утопленники имели всегда удивительно умиротворенный вид. Словно вода, заполнявшая их легкие, очищала также и душу. Это чувство появлялось у него всегда, еще со времен шёнхаузенского ящика. То же самое ощутил он и теперь над безжизненным, но зато очищенным водой телом Клары.

* * *

Хауссер перенес тело Клары в ванну и там раздел. Ее платье, грязноватое бельишко и коричневые колготки он сложил на полу рядом с ванной. Он постоял над ванной, глядя на лежащее в ней голое, располневшее тело. Ни при жизни, ни после смерти Клара не отличалась красивой внешностью, природа создала ее для тяжелой работы и деторождения, и теми достоинствами, какими ее наделила природа, она хорошо послужила государству. Хауссер отвернул оба крана, и вода сильной струей хлынула на плешивый труп. Тут он вдруг вспомнил, что забыл ее парик, и вернулся за ним на кухню. Прибрав за собой, он под шум льющейся воды вышел из квартиры, захлопнул дверь и, пройдя через темную подворотню, удалился по пустынной Грейфенхагенерштрассе. Быстро оглядевшись вокруг и удостоверившись, что рядом нет ни души, он направился к старенькому «БМВ» цвета шампанского и уселся за руль. Он был очень привязан к этой машине серии 735. В свое время он крепко завидовал из-за нее прежнему хозяину, человеку, которого убил много лет тому назад. Хауссер завел двигатель и ощутил легкое содрогание руля. Он включил передачу и поехал, наслаждаясь во тьме звуком работающего мотора.

75

Берлин, 8 мая 2014 года

В ванной комнате, отделенной от номера только стеклянной стенкой, Луиза, уже одетая, накладывала макияж. Томас наблюдал за ней из кровати, доедая круассан. Этот утренний час был полон такого спокойствия и гармонии, которых, как почувствовал сейчас Томас, ему давно не хватало в жизни. Ранние утренние часы, отданные любви, плавно переходили в предполуденные, когда можно пить кофе в постели. С Луизой он легко бы привык к такой жизни. Все предвещало, что вечером они уедут восвояси с пустыми руками, но, по крайней мере, им удалось навести на след Могенса комиссара Курца. Если признаться честно, при мысли о судьбе Могенса Томасу делалось не по себе. Что-то ему подсказывало, что шансы найти Могенса живым тают с каждым часом. Он только надеялся, что, если Могенс убит, полиция хотя бы найдет преступника и душа Луизы успокоится, потому что она не окажется в том положении, в каком очутился он сам после смерти Евы. Он посмотрел в окно, за которым был виден город, и невольно задумался о том, сколько по улицам еще ходит убийц, так и оставшихся безнаказанными. Прекрасное утро кончилось, впереди были мрачные часы. И в этот миг раздался стук в дверь. Он бросил круассан на тарелку.

– Разве ты не повесил на двери табличку? – спросила Луиза, глядя на него сквозь стеклянную перегородку.

– Повесил.

Он поднялся с кровати и стал надевать штаны. В дверь снова постучали.

– Да-да, – откликнулся Томас.

– Неужели ты собираешься отворять? – сказала она, выставив перед собой, как пику, щеточку для туши.

– Именно это я собираюсь сделать, – ответил он, шлепая к двери.

– А что, если там… – с беспокойством произнесла Луиза.

Томас отпер замок и открыл дверь.

В коридоре стоял комиссар Курц:

– Добрый день! Извините, что потревожил.

Томас пригласил его в номер. У комиссара был невыспавшийся вид. Он был все в той же потертой кожаной куртке, но на этот раз без шейного платка спортивного клуба «Герта». Томас понял, что комиссар пришел со служебным визитом.

Он взял со стула майку и натянул ее через голову.

– К сожалению, кофе у нас, кажется, не осталось.

Курц коротко поздоровался с вышедшей из ванной Луизой.

– Я принес плохие новости, – сказал он, взглянув на обоих.

– Это Могенс? Вы нашли его? – спросила Луиза.

Курц отрицательно мотнул головой:

– Нет. Пока еще не нашли. Дело в Кларе Граф. – Курц тяжело вздохнул. – Сегодня рано утром нижний сосед Клары позвонил управдому с жалобой, что его заливает. Вода текла из квартиры Граф, это был настоящий потоп. Так как в квартире никто не отзывался, управдом открыл дверь своим ключом и нашел Клару Граф в ванне мертвую. Тогда он позвонил в службу спасения, они выслали туда спасателей и полицейский патруль. Мне позвонили, когда ее уже доставили в Шарите.

– Причина смерти?

– Дежурный врач считает, что ей стало плохо в ванне и она утонула. Следов насилия они не нашли. Но я просил их сделать вскрытие.

– А как квартира? Ее осмотрели на предмет каких-нибудь улик?

– Полицейские, выехавшие на вызов, не обнаружили признаков взлома или следов борьбы. Все выглядит так, будто Клара Граф просто утонула. Несчастный случай? – добавил Курц скептически.

– Кто, кроме нас с вами, знал, что вы собираетесь навестить Клару Граф?

– Никто. Как я говорил, мне приходится действовать втихомолку, чтобы не раздражать начальство. Сегодня у меня свободный день. А что?

– Кто-то навел убийцу на ее след.

– Почему вы так думаете?

– Потому что, как только мы приехали в Берлин, за нами начали следить.

Курц и Луиза удивленно взглянули на него:

– Что вы говорите?

– Да. Я в этом уверен. Если Клару утопил тот же преступник, который стоит за убийствами ваших туристов и который подстроил исчезновение Могенса, то он пошел на большой риск, когда решился убить Клару. Мы заставили его выйти из укрытия.

– И что вы предлагаете?

– Поехать туда и осмотреть квартиру Клары. Это можно устроить?

Через час они уже входили в ворота дома номер девять на Грейфенхагенерштрассе.

Толстые шланги насосов, по которым откачивалась вода из квартир Клары и ее нижнего соседа, протянутые через подъезд, все еще оставались на месте. Дверь в квартиру стояла распахнутая, а в вестибюле они увидели молодого человека в резиновых сапогах, который как раз выбрасывал в мусорный мешок книги, погибшие от протечки. При виде Курца молодой человек поднял голову, и тот предъявил ему свое полицейское удостоверение:

– У вас тут не протечка, а настоящий потоп!

– У меня залило весь кабинет и детскую комнату, – горько пожаловался молодой человек.

– Это вы заявили о происшествии?

Молодой человек кивнул:

– Я проснулся оттого, что вода лила потоком.

– В котором часу это было?

– Между четырьмя и половиной пятого. Жаль, конечно, фрау Граф, хотя она и была уже совсем старая.

– Вы знали ее?

Он пожал плечами:

– Здоровались при встрече. Она держалась особняком.

– А вчера вечером вы слышали в ее квартире какой-нибудь шум?

– Нет, а что?

Молодой человек с любопытством взглянул на Курца, тот в ответ только покачал головой:

– Просто так. Стандартный опрос. Так, значит, вы ничего не слышали и не видели, чтобы к ней кто-то заходил?

Молодой человек покачал головой:

– Ни то ни другое. В последнем я совершенно уверен, потому что никогда никого с ней не видел. Она, как говорится, жила очень замкнуто.

Томас и Луиза поднялись вслед за Курцем на второй этаж. Дверь в квартиру Клары была приоткрыта, через щель тянулся шланг. Курц открыл дверь, ткнув в нее двумя пальцами.

– Думаю, что нам уже не нужно осторожничать, чтобы не наследить. Тут и так ничего путного не осталось, столько народу здесь прошлось по воде в сапогах.

Нагнувшись, он внимательно осмотрел место вокруг замка и прилегающий косяк:

– Непохоже, чтобы дверь взламывали. А это значит, что либо у преступника был ключ, либо Клара сама открыла ему дверь и впустила.

Они зашли в прихожую и по ходу шланга направились в дальний конец коридора к ванной комнате. В ванной на полу все еще стояла вода, а на закрытой крышке унитаза лежали мокрая одежда Клары и ее парик.

– Интересно, как это убийце удалось заманить ее сюда? Как он заставил ее сесть в ванну и дать себя утопить? – сказал Томас.

– Хороший вопрос! – согласился Курц.

– Может быть, у них были интимные отношения, – предположила Луиза, – и они вдвоем принимали ванну?

Томас решительно покачал головой:

– По словам нижнего соседа, Клара жила замкнуто и ни с кем не общалась.

Затем он обратился к Курцу:

– Может быть, он сначала задушил ее и уже потом притащил сюда?

– Нет. На теле не обнаружено внешних признаков насилия.

Они снова вышли в прихожую, а из нее – в гостиную. Тут все оставалось так же, как в прошлый раз, когда здесь были Томас и Луиза. Единственное исключение составляло брошенное на ручку кресла вязанье и кофейная чашка, стоящая рядом с пепельницей на журнальном столике перед диваном. Томас смотрел в пространство невидящим взглядом, между тем как его мозг работал на всех оборотах.

– Выходит, убийца пришел неожиданно, когда она пила кофе, – бормотал про себя он. – Его впускают, он просит, вероятно, разрешения воспользоваться ванной комнатой и зовет ее оттуда, чтобы утопить. Он оставляет на столике ее чашку, чтобы все выглядело так, будто она все время была одна. Могло это происходить примерно так?

– Пожалуй, сложновато, – возразил Курц. – С какой стати ей было идти в ванную?

Томас кивнул:

– Вы правы. Сложновато и слишком интимно. Но если иначе, то как?

– Если он ее утопил, то остается только кухонная раковина, – робко предположила Луиза.

Они пошли в темную кухоньку. Томас подошел к раковине и открыл внизу шкафчик. Он нагнулся, а Луиза подала ему свой айфон, чтобы он мог посветить туда фонариком. На дне шкафчика оказалась целая лужа воды, и на стене под раковиной обои были насквозь мокрые.

– Либо Клара перед смертью устраивала генеральную мойку посуды, либо здесь ее и утопили. Я больше склоняюсь к последнему.

Томас встал и бросил беглый взгляд на мусорный мешок в шкафчике. Сверху лежало два кофейных фильтра, а под ними прозрачная пластиковая банка с остатками печенья.

– Может быть, они с убийцей были так хорошо знакомы, что она пригласила его на чашку кофе? Неожиданно появившийся старый знакомый?

– Так вы думаете, что убийца, увидев, как вы оба заходили к Кларе, потом вернулся для того, чтобы уничтожить последнюю свидетельницу, которая могла бы его опознать? – уточнил Курц.

– Возможно, это что-то объясняет. Но что же связывает Клару, убийцу и наше посещение?

– Могенс. То, что мы разыскиваем моего брата, – сказала Луиза.

Томас кивнул:

– Да, но тоже только отчасти. Клара же не знала Могенса. По крайней мере, так она сказала.

– Зато все они могли знать Ренату Шуман, – предположил Курц.

– Вот именно. Клара могла знать о Ренате что-то такое, что служило уликой против убийцы. Что-то уличавшее его в преступлении.

– Только вот что? Если что-то связанное с Ренатой могло служить против него опасной уликой, то почему же он тогда воспользовался именем Ренаты для того, чтобы заманить сюда Могенса, а возможно, и не только его?

Томас покачал головой:

– Совершенно не представляю себе. Может быть, использование образа Ренаты для него так же важно, как и убийство путем утопления? Возможно, в основе лежит страсть, ревность или месть. Кто знает!

– Однако, каков бы ни был мотив, мы имеем дело с серьезными психическими отклонениями, – пробормотал Курц.

76

Когда они выходили из ворот дома номер девять на Грейфенхагенерштрассе, у Курца зазвонил телефон. Он отвечал короткими фразами и быстро спрятал трубку в карман:

– Это звонили из ИТ. Они нашли IP-адрес последнего сообщения по электронной почте, отправленного вам с аккаунта Могенса.

– И что же?

– Оно было отправлено из интернет-кафе, так что за это нам невозможно уцепиться. В ИТ сумели открыть аккаунт его электронной почты.

– Значит, я смогу посмотреть его почту? – обрадовалась Луиза.

Курц покачал головой:

– Сообщение, отправленное из интернет-кафе, – единственное, которое не было удалено, в остальном его аккаунт пуст. К сожалению! – развел руками Курц.

Некоторое время они молча продолжали идти по улице. Но вдруг Луиза остановилась и выхватила из сумки свой айфон. Открыв электронную почту, она выбрала из списка электронный адрес Могенса и начала что-то лихорадочно набирать.

Увидев, что она затеяла, Томас сказал:

– Писать ему сейчас, да еще выражаясь такими словами, не лучшая идея!

– А мне плевать! – ответила она. – Этот мерзавец уже убил моего брата.

– Этого мы не можем знать наверняка.

Она обернулась к нему, чуть не плача:

– Неужели ты и впрямь слеп? Сперва он закрыл аккаунт Ренаты, затем убил Клару, а теперь удалил аккаунт Могенса.

– Луиза, прошу тебя, не отправляй это письмо! Это перечеркнет последнюю надежду найти твоего брата!

Она замотала головой:

– Эта гадина не должна остаться победителем. Я не позволю, чтобы это сошло ему с рук.

– Мы все хотим того же.

Томас перевел взгляд на Курца, который, не понимая датских слов, которыми они обменялись, отлично видел отчаянное настроение Луизы.

– Существует ли у вас какая-нибудь база данных на лиц, сдающих квартиры на время отпусков? – спросил он Курца.

– Вы думаете, что по прибытии он остановился на частной квартире?

– Возможно. Если бы он остановился в гостинице, его личность легко было бы установить. Поэтому он избегал гостиниц.

Курц кивнул:

– Проблема только в том, что в базе числится более трех тысяч фамилий тех, кто сдает квартиры, а тех, кто делает это незаконно, вдвое больше. Обманывать налоговую службу стало у нас национальным спортом.

– Ну, как я и говорила! Это безнадежно. Мы никогда не найдем Могенса. – Произнося эти слова, она набрала еще несколько непечатных ругательств и добавила их в сообщение.

– Отвечать на этот имейл было бы действительно неразумно, – сказал Курц.

– А с кем еще нам входить в контакт, когда все исчезли или умерли?

Курц пожал плечами:

– Мы с вами находимся в городе, где даже мертвые передают друг о друге сплетни.

– То есть как? – не понял Томас.

– У меня есть старый друг со школьных лет, сейчас он работает в архиве. Мы можем обратиться к нему.

– В каком архиве?

– В архиве Штази.

– И что нам это даст?

– Если за родителями Ренаты Штази вело слежку, то, уверен, в отчетах о наблюдении подробно описано и все, что делала их дочь. С кем она встречалась, с кем разговаривала, начиная от соседей и кончая одноклассниками и учителями.

– Неужели Штази вело слежку даже за детьми?

Курц кивнул:

– В Штази знали, что дети – самое слабое звено. Их можно было использовать, чтобы шантажировать родителей, и даже сделать доносчиками. В некоторых случаях сами родители использовали детей как курьеров для обмена информацией с другими участниками готовящегося побега. Поэтому Штази вело наблюдение за всеми членами семьи. Если связующим звеном между Кларой, Могенсом, убитыми туристами и убийцей является Рената, то, возможно, в старых донесениях тех, кто следил за Шуманами, найдется что-то, что может навести на след преступника.

– Стоит попробовать, – согласился Томас и посмотрел на Луизу.

Она кивнула и убрала телефон.

По пути на Гельмгольплац Курц набрал номер своего друга. Когда он наконец дозвонился, из трубки в ухо так ударил грохот «Рамштайна», что ему пришлось держать ее на расстоянии.

– Алекс! – заорал Курц в трубку.

Сквозь оглушительный грохот тяжелого рока донесся голос:

– Wie geht’s?[48]

Курц коротко объяснил, что ему требуются некоторые сведения из архива. Причем он обращается неофициально, но зато намекнул собеседнику, что того ждут билеты на «Герту». На другом конце билеты, кажется, оценили как вполне достаточное вознаграждение, и в следующую минуту Курц изложил Алексу то немногое, что ему уже было известно о Шуманах. Его сведения ограничивались знанием имен Ренаты и ее матери Лены, адреса дома, в котором они жили, а также тем, что они, возможно, были убиты при попытке пересечь границу с Западной Германией.

– Ты отдаешь себе отчет, сколько на это нужно времени?

– Алекс, кому, как не тебе, под силу решить эту задачу! Так когда я могу к тебе заглянуть? – (На другом конце послышалась воркотня.) – Да, черт возьми! Сегодня! – остановил Курц этот словесный поток.

Он положил трубку в карман и посмотрел на своих спутников:

– Мы можем зайти в архив сегодня вечером после окончания рабочего дня. Надо надеяться, что к тому времени Алекс что-то разыщет.

– Но мы сегодня улетаем домой, – сказал Томас.

– Плевать на время отлета! – ответила Луиза. – Я остаюсь здесь, пока мы его не найдем, даже если мне для этого придется стать эмигранткой и навсегда поселиться в отеле «Парк Инн».

77

Солнце окрасило небо над старой штаб-квартирой Штази в оранжевый цвет. На этом фоне высокие здания выступали черными монолитами. Курц, сидевший в такси рядом с шофером, обернулся к Луизе и Томасу, показывая на помпезный, украшенный колоннами портал корпуса номер один:

– Вот здесь заседали главные бандиты – Мильке и вся верхушка Штази.

Немолодой водитель такси с моржовыми усами неодобрительно покосился на Курца. Невозможно было понять, чем вызван этот взгляд: только что произнесенными словами или пахучими упаковками горячих сосисок карри, купленными для Алекса согласно данной им по телефону подробной инструкции. Сосиски непременно нужно было купить в «Карри 36» – лучшем и единственном месте, в котором Алекс предпочитал покупать свое любимое блюдо – карри с картошкой и красно-белым соусом. Заказ, сделанный Алексом, заставил Томаса вспомнить Викторию с ее неутолимой страстью к коричным булочкам из кондитерской «Лагкагехусет», которые столь высоко котировались в ее антикварной лавке. Невзирая на недавнюю ссору, Томас уже соскучился по ней.

– Здесь служило девять тысяч штатных агентов, – рассказывал Курц. – Не считая еще двухсот семидесяти тайных осведомителей, которые состояли при них в качестве информаторов. Считают, что в ГДР приходилось по одному агенту на каждые шесть человек населения. Это даже больше, чем было у Сталина или, если хотите, у Гитлера.

– Где вы жили в детстве? – спросила Луиза.

– В Панкове, в бетонных коробках. Я и теперь там живу, только уже в таунхаусе с женой и парнишкой. Осси[49] – это на всю жизнь.

Такси остановилось перед входом в архив, который располагался в корпусе номер семь, и Курц расплатился с водителем. На пороге их уже встречал Алекс, в черной майке со свастикообразным логотипом «Рамштайна» на груди. Светлые усики и длинные кудрявые волосы с короткой челкой делали его похожим на Руди Фёллера[50] в молодости.

– Какого черта ты еще кого-то привел? Я думал, ты придешь один.

Курц улыбнулся; спутники подошли к нему.

– Добрые друзья, Алекс. Томас – мой коллега из Дании, а Луиза – заслуживающая доверия свидетельница, – сказал он. – Ее брат пропал без вести. По этому вопросу мы и пришли.

– Архив – это вам не какой-то чертов аттракцион для туристов! Туристам туда, – сказал Алекс, махнув тонкой как спичка рукой в сторону Государственного музея. – А что касается ее брата – его в архиве нет. Тут вообще ни одной собаки. К счастью! Иначе, если узнают, что я кого-то впускаю, меня сразу погонят отсюда, к чертям собачьим.

Изображая из себя неприступного стража, он встал в дверях, скрестив на груди руки, напоминающие завязанные бантиком шнурочки.

– Хватит ругаться, Алекс. Я привез твои любимые сосиски из «Карри Тридцать шесть». Кроме того, тебе наверняка самому не терпится показать нам, что ты разыскал. Так что брось кочевряжиться!

Алекс жадно выхватил у него все три упаковки с сосисками:

– Ну а где билеты на «Герту»?

– Будут тебе и билеты. Так нам можно войти?

– Ganz klar![51] Входите! – сказал Алекс и открыл дверь.

Они прошли за Алексом через темный холл к ведущей в подвал лестнице; снизу неслась громкая музыка.

– Внешность обманчива, на самом деле Алекс – один из ведущих в нашей стране специалистов по истории холодной войны, – сказал Курц, – хотя он и ругается, скрывая за сквернословием свое смущение.

– Не «один из», а ведущий! – громко заявил Алекс, расслышавший его слова. – Какого хрена мне скрывать? Еще чего! Сам знаю, что я – король!

Они спустились в первый зал архива, где стояли стеклянные шкафы с пожелтевшими каталожными карточками.

– А вот и мое королевство, – сказал Алекс, широким жестом руки, в которой была зажата упаковка с сосисками, обводя помещение. – Пятьдесят километров полок и восемнадцать миллионов карточек, чтобы всю эту хреновину держать в порядке!

Следуя за Алексом, они вошли в следующее помещение громадного хранилища, уставленное полками, сверху донизу набитыми мешками, ящиками и пожелтевшими папками, в которых хранились документы. Из динамиков под потолком их встретили оглушительные звуки «Рамштайна», исполняющего «Америку».

– Это – мозговой центр памяти прежней ГДР. Как ни старались государственные мерзавцы все это уничтожить, к чертям собачьим, мы снова все расставили по местам. Мы тут как нейрохирурги.

Алекс принялся раскачиваться в такт тяжелому ритму, напоминая подростка, которому впервые разрешили остаться одному дома. Он даже начал горланить, подпевая «Рамштайну»: «We’re all in America… wunderbar… Coca-Cola, sometimes WAR… We’re all living in America…»[52]

Они остановились в просвете между стеллажами, где стоял длинный стол с приставленными вокруг стульями. Обернувшись к спутникам, Алекс попытался завести их, чтобы они подхватили припев, но тут Курц подошел к стоявшему в углу музыкальному центру и повернул выключатель. В подвале наступила звенящая тишина.

– Фашист! – буркнул Алекс.

– Мне казалось, ты хотел нам что-то показать.

Алекс швырнул на стол упаковки с сосисками.

– Само собой, черт побери! А ты что думал?

– Много пришлось потрудиться?

– Да, но только из-за твоих дурацких объяснений. Надо было просто сказать, что речь идет о деле «Операция „Мидас“».

Алекс зашел в проход между стеллажами и вывез оттуда тележку, доверху наполненную папками и видеокассетами.

– И все это о Ренате? – спросил Томас.

– Нет, о ее отце: Кристоф Шуман, он же Мидас. Но Рената, конечно, упоминается в некоторых отчетах. Есть также видеозаписи, сделанные в ее комнате. – Алекс взял верхнюю видеокассету. – Чертово Штази понатыкало у них по всей квартире миниатюрные камеры и микрофоны.

Томас подошел к тележке и оценивающе посмотрел на кучу материалов:

– Судя по всему, вам уже было знакомо это дело.

– Его любой знает, кто хотя бы в азах знаком с этой темой. Но серая масса в большинстве, конечно, о нем уже позабыла: в одно ухо влетело – из другого вылетело. Это как водится: всем интересна только громкая сенсация. Семья Шуман стала последней жертвой раскола Германии. Они погибли в тот вечер, когда была разрушена Берлинская стена, но, поскольку их убили где-то в лесу, а не возле Бранденбургских ворот, этот случай давно забыли.

– Тут читать – не перечитать, – словно в ответ на невысказанную мысль Томаса, заметил Курц, похлопав по верхней папке.

– Это еще что! – сказал Алекс. – К сожалению, почти все документы, относящиеся к делу Мидаса, были уничтожены, как, впрочем, и ко всем остальным делам отделения «Зет».

– Что такое отделение «Зет»? – спросил Томас.

– Секретный отдел секретной службы, – фыркнул Алекс. – О его существовании было известно только самой верхушке в управлении Штази. Отделение «Зет» ведало делами, касающимися высокопоставленного контингента, – злоупотреблениями представителей партийного руководства, финансовыми аферами. К последнему разряду принадлежит дело Шумана, занимавшего важную должность в государственном банке. Расследования, которые вело отделение «Зет», обыкновенно завершались смертью подозреваемого в тюрьме Хоэншёнхаузен. – Алекс выразительно чиркнул себя пальцем по шее.

Томас снял с тележки первую стопку папок и положил на стол:

– Придется разделить работу на троих и хотя бы приблизительно отобрать то, что относится к Ренате. Наверное, это меньшая часть материалов.

Курц и Луиза тоже взяли каждый по стопке папок и, сев за стол, присоединились к Томасу.

– Потом посмотрим, с кем она контактировала. Алекс, вы могли бы выяснить, есть ли другие дела на этих лиц, и проверить, кто из них, может быть, еще жив?

– Я, господин датчанин, занимаюсь только прошлым, а теми, кто умер после падения Берлинской стены, пускай занимается комиссар Курц. Если вам нужны о них сведения, это уже его дело.

– Ты бы, Алекс, пока сел и поужинал, – терпеливо посоветовал Курц. – А после, уж пожалуйста, включи нам видеомагнитофон, чтобы посмотреть кое-что из пленок.

– Яволь, майн фюрер!

78

Они начали просматривать папки, складывая относящиеся к Ренате документы в отдельную стопку. С каждым часом, проведенным за чтением документов, перед ними все четче вырисовывалась удручающая картина преследований, которым подвергалась семья Шуман. Хотя цепочка финансовых махинаций Кристофа ясно прослеживалась, подобное вторжение в домашнюю жизнь семьи переходило все границы.

На другом конце стола Алекс прокручивал старые пленки видеослежки. Остальные иногда бросали взгляд на экран, и от этого документы словно превращались в сценарий телевизионного фильма. Одна из пленок запечатлела встречу Кристофа с несколькими людьми, с которыми он собирался бежать за границу, затем встречу с другим человеком, по фамилии Браун, во время которой, очевидно, было решено отказаться от плана побега.

– А мать Ренаты была красивая женщина, – сказала Луиза во время просмотра пленки, на которой была заснята Лена.

– В прошлом – фотомодель, потом работала в интербутике, пока не была уволена «по причинам, связанным с государственной безопасностью». Эти слова прочитал вслух Алекс из лежавшего перед ним журнала служебных записей.

– Увольнения с работы, хотя рабочих мест хватало на всех, входили в число тех изуверских методов, которые использовались для давления на подследственных, – пояснил Алекс.

В первом часу ночи просмотр папок был в основном закончен. На столе выросла небольшая горка документов, касающихся Ренаты. На видеопроигрыватель Алекс поставил пленку, запечатлевшую девочку в ее комнате. Рената снимала пионерскую форму и надевала пижаму. Они смотрели на экран со стесненным сердцем, даже Алексу не пришло в голову дурачиться и острить по этому поводу. Когда Рената легла в постель, в комнату вошел Кристоф и присел к ней на кровать. Рядом с его крупной, полной фигурой девочка казалась совсем крошечной. Алекс включил максимальную громкость, и сквозь шум помех они едва могли расслышать, о чем говорят отец и дочь. Кристоф говорил, что они поедут в длительный отпуск в Западную Германию. Но если, мол, кто-нибудь спросит, скажи, что мы просто едем погостить к бабушке.

– Врать нехорошо, – сказала Рената.

– На этот раз сделаем исключение.

– А когда мы уезжаем? – спросила Рената.

– Уже завтра вечером.

– Папа, но мне же надо ехать на соревнования по гимнастике!

– Придется отменить эту поездку.

Рената расстроилась, и Кристоф пытался ее утешить, однако все было тщетно. Девочка только еще больше расстроилась, и под конец между ними началась громкая ссора, которая шла, пока не кончилась пленка.

Зрители долго молчали после этого просмотра. Всех охватило странное чувство, ведь они знали, что не прошло и суток после этой записи, как Рената и ее отец погибли.

Все принялись внимательно изучать отчеты, в которых встречалось имя Ренаты, и составили список людей, с которыми она общалась. В него попало несколько человек из тех, с кем были знакомы ее родители, и несколько соседей, среди которых была и Клара, регулярно присматривавшая за девочкой. Кроме того, в списке оказались несколько одноклассников Ренаты и тренер по гимнастике. Алекс разыскал данные на попавших в список людей и узнал, что Браун за несколько недель до бегства Шуманов погиб, утонув в реке, а Клара Граф и тренер по гимнастике Ирена Герц обе были осведомителями Штази.

Томас встал из-за стола, зевая. Взглянув на наручные часы, он увидел, что уже четверть четвертого. Курц чуть не засыпал за столом. Одна только Луиза была по-прежнему бодра, она просматривала последние отчеты.

– Из Ренаты могло получиться что-то выдающееся, – сказала она. – Все хвалят ее успехи, включая офицера службы безопасности, который писал эти отчеты.

Курц потянулся и обернулся к ней:

– Не считая Клары, больше всех общалась с Ренатой ее тренер. Может быть, посмотреть подробнее ее данные? Узнать, жива ли она?

– Не думаю, что она имеет к этому какое-то отношение, – ни к кому не обращаясь, сказал Томас. – А вот кто ее застрелил? Кто застрелил Ренату?

Все обернулись к Алексу, тот широко зевнул:

– Никто.

– Что значит «никто»? Разве не было судебного процесса, на котором судили замешанных в этом пограничников? – удивился Курц.

– Процесс, конечно, был, но никто не был признан виновным.

Алекс сел за компьютер:

– Кстати, пограничники вообще очень редко попадали под суд. Это потому, что мы тут так здорово насобачились отговариваться тем, что только выполняли приказы, а потом просить, чтобы окружающие нас простили. Об этом также будет написано в моей следующей книге.

– Долго же пишется эта книга, – тихо вставил Курц.

Алекс сделал вид, что не слышал его замечания, и повернулся к экрану:

– Но в деле Мидаса все обстояло несколько иначе.

Вызвав папку, отмеченную пятью значками §, он открыл сохраненные в ней другие папки и наконец нашел нужные файлы, содержавшие документацию по судебному процессу двадцатилетней давности.

– Согласно показаниям пяти присутствовавших на месте пограничников, а вернее, четырех пограничников и одного офицера разведки, семья Шуман погибла, подорвавшись на SM-семьдесят.

– Что такое SM-семьдесят? – поинтересовался Томас.

– Это летальное устройство. Вдоль заграждения, разделявшего две Германии, восточный режим установил мины, так называемые самострелы, соединенные с заграждением скрытым проводом. Когда кто-то пробовал перелезть через забор, срабатывала мина, начиненная сотнями стальных шариков. Шуманы были убиты на месте.

– А вскрытие производилось?

Алекс проверил по своим записям на экране:

– От них остались обугленные трупы из-за пожара, вызванного взрывом мины SM-семьдесят.

– Точно установлено, что все трое погибли?

– Если верить составленному протоколу и показаниям свидетелей – да.

Томас почесал подбородок, обросший густой щетиной:

– Если вдруг кто-то из членов семьи выжил, то его мотивом могла бы стать месть. Месть обществу или человечеству в целом.

– Ты имеешь в виду девочку, Ренату? – с сомнением взглянул на него Курц.

Томас развел руками:

– А почему бы нет? Сейчас ей было бы около тридцати пяти лет. Она вполне могла написать эти письма Могенсу. И вообще, кто может сказать, что на самом деле произошло в этом лесу двадцать пять лет тому назад? Насколько можно доверять показаниям свидетелей? Ведь они находились на скамье подсудимых.

Алекс иронически улыбнулся его словам:

– Я и сам люблю истории о заговорах. Но зачем пограничникам было врать?

– Возможно, они придумали убедительную версию, при помощи которой могли избежать наказания. Возможно, действительно считали, что вся семья погибла. А возможно, ни то ни другое, а что-то третье. Мотивов может быть море. Вы сказали, что там присутствовал офицер Штази. Разве одно это не является необычным обстоятельством?

– Штази везде расставляло своих людей, в том числе и среди тех, кто охранял границу. Режим никому не доверял.

– Но чтобы вдруг офицера? Какое у него было звание?

Алекс сверился с экраном:

– Полковник. Полковник Эрхард Хауссер.

Томас взглянул в сторону архивных шкафов:

– Можно посмотреть, какие дела он вел?

– Проще простого, если только эти чертовы бумаги не были уничтожены.

Алекс записал архивный шифр Хауссера и вышел в передний зал, где была картотека.

– Ты и правда думаешь, что Рената может быть жива? – устало спросил Курц.

– Мы не можем оставить без внимания ни один вариант.

Томас сел на стул рядом с Луизой. Все как завороженные смотрели на черно-белую фотографию Ренаты, застывшую на экране.

– Что бы то ни было, а мне ее жалко, – сказала Луиза.

Никто из них не мог бы сказать, сколько времени прошло, прежде чем из соседнего зала послышались быстрые шаги Алекса. В следующий миг он вбежал к ним и бросил на стол принесенные папки:

– Этот чертов Хауссер, оказывается, был из отделения «Зет». Он же вел наблюдение за Шуманами и руководил операцией «Мидас».

– Значит, он следил за ними всю дорогу до леса, где они погибли?

Алекс кивнул.

Томас взял верхнюю папку и бегло пролистал.

– Что это?

– Я выбрал несколько дел, которые он вел раньше. Вот это непосредственно предшествовало операции «Мидас». В нем идет речь о контрабандной сети по переправке людей за границу. Как утверждал Хауссер, ее возглавлял некто Лео Данциг. Его имя попадалось мне в нескольких других делах. Колоритная личность, окончившая свои дни в Хоэншёнхаузене.

– От чего он умер?

– По официальной версии, от воспаления легких. От этого тогда умерли многие заключенные. В большинстве случаев их сажали в подвальную камеру, там они заболевали и умирали в тюремном лазарете. Но были слухи, что в Хоэншёнхаузене применялась waterboarding[53]. Жутковатое местечко!

– Полковник Хауссер применял пытку водой? – встрепенулся Томас.

Алекс пожал плечами:

– Это только слухи. И мы не знаем, принимал ли Хауссер непосредственное участие в допросах, которые там проводились.

Томас посмотрел на сидевшего напротив Курца. С того, казалось, сон совершенно слетел.

– Трое туристов-мужчин утонули, также умерла и Клара Граф, утонул соучастник Кристофа Шумана Браун, а тут еще сведения о том, что заключенные полковника Хауссера, возможно, подвергались пытке водой. Что скажете? Или только мне тут мерещится что-то общее?

– Наверное, стоит узнать, жив ли еще Эрхард Хауссер, а если жив, то где он живет? – произнес, вставая из-за стола, Курц.

79

Берлин, 9 мая 2014 года

На Генслерштрассе ничто не нарушало тишину старых пакгаузов и жилых кварталов, озаренных лучами утреннего солнца. Кортеж полицейских машин, состоявший из двух патрульных машин и нескольких автобусов с военизированным подразделением оперативного отдела, возглавлял Курц на своей «ауди». Томас сидел впереди рядом с Курцем, который стиснул руль так, что у него побелели костяшки пальцев. Томас через плечо обернулся к Луизе:

– Ты в порядке?

Она сдержанно кивнула. Выражение лица у нее было сосредоточенным, как никогда. Никто из них сегодня не сомкнул глаз, адреналин придавал им бодрости.

– Добро пожаловать в Штазиленд, – буркнул Курц, окинув неодобрительным взглядом стоящие справа пакгаузы. – Весь этот район до падения Берлинской стены принадлежал Штази, тогда он не был отмечен ни на одной карте.

– Судя по всему, подходящее местожительство для бывшего полковника.

Курц кивнул.

После посещения государственного архива Курцу на рассвете дня удалось получить постановление судьи и добиться, чтобы ему выделили военизированное подразделение оперативного отдела. Томас и Луиза присутствовали при том, как он, не сообщая своему начальнику напрямик, что подозревает Эрхарда Хауссера в десяти убийствах, ограничился тем, что назвал Хауссера скрывающимся военным преступником, который может быть связан с рядом нераскрытых преступлений и исчезновением гражданина Дании. Однако в руководстве полиции никто не был поставлен в известность, что в операции участвуют Томас и Луиза, а командиру военизированного подразделения они были представлены как «иностранные наблюдатели».

Доехав до Шлейцерштрассе, кортеж свернул на пустынную улицу, вдоль которой располагались виллы, и подъехал к маленькому серому дому, перед крыльцом которого стоял старый «БМВ» цвета шампанского. Курц остановился на противоположной стороне улицы, и все трое вышли из машины. Над крышами домов видны были вздымавшиеся за ними сторожевые вышки расположенной на соседней улице тюрьмы Хоэншёнхаузен, ныне превращенной в музей.

– Наверное, все эти годы он наслаждался этим видом, – сухо сказал Курц.

Он махнул рукой, подавая офицеру сигнал к началу операции. В тот же миг солдаты в полном боевом снаряжении выскочили из автобуса и с автоматами наперевес бросились в сад. Подбежав по дорожке к дому, пять человек с молотом остановились у входной двери, остальные побежали дальше, чтобы занять позиции за домом. Когда они окружили дом, командир дал сигнал выбить молотом дверь. С одного удара дверь выскочила. Ждавшая под дверью группа бросилась в открывшийся проем, но оттуда их встретил столб белого дыма.

– Назад! Назад! Назад! – закричал командовавший операцией офицер, и вся группа, быстро сбежав с лестницы, вернулась по дорожке к воротам.

Томас тотчас же увел Луизу в укрытие за переднюю машину и осторожно выглянул из-за радиатора. Дыма в доме все прибывало, он уже тянулся из двери широким столбом. Из стоявшей рядом патрульной машины выскочил полицейский с огнетушителем. Подбежав к дому, он потушил начавшийся в передней пожар. Через секунду вооруженные полицейские ворвались внутрь.

– Пошли! – сказал Курц, держа наготове пистолет.

Томас и Луиза вслед за ним перешли через дорогу и остановились в саду, ожидая сигнала, когда можно будет безопасно войти в дом. Через несколько минут на пороге показался командир отряда и подал знак Курцу, что все в порядке. Томас и Луиза двинулись за ним и тотчас же ощутили резкий запах бензина.

– Дом проверен, там пусто, – сказал командир группы.

Они вошли в маленькую прихожую. Половичок в ней был весь пропитан бензином, а у стены стояли две канистры горючего.

– Мы отключили электричество, чтобы избежать угрозы взрыва.

– Откуда столько дыма? – спросил Курц.

– Обе двери были заминированы самодельными взрывными устройствами. К счастью, на первом оказался неисправный взрыватель, а второе устройство мы обезвредили.

– Какой они были мощности?

– Если бы они сработали, от дома ничего не осталось бы. Здесь были использованы старые русские противотанковые мины.

– Хауссер знал, что мы вот-вот его найдем, и решил уничтожить за собой все следы, – сказал Томас.

– Да. А главное, нас самих в придачу, – сказал Курц.

Дальше они увидели две смежные комнаты, в которых не было ничего примечательного. Все как в самом обыкновенном пригородном доме: обычный мебельный гарнитур из кожаного дивана, двух кресел со скамеечками для ног перед телевизором и полупустыми полками для книг, занимавшими всю противоположную стену. На полках, кроме скромной библиотеки, было несколько фарфоровых фигурок, изображавших играющих детей, и седобородого музыканта с дудочкой, стоявшего на самом видном месте.

Они перешли в спальню с двуспальной кроватью и двумя ночными столиками по бокам. Кровать была аккуратно застелена. Однако на полу всюду валялись разбросанные вещи, а дверцы шкафа стояли раскрытые, словно после торопливых сборов. Томас подошел и заглянул в первый шкаф.

– Кроме Хауссера, кто-нибудь еще зарегистрирован по этому адресу?

– Нет. А что? – спросил Курц.

Томас посторонился, чтобы Курц и Луиза могли взглянуть на содержимое платяного шкафа. На вешалках висели платья, кофты, юбки и шелковые блузы. На нижней полке стояла обувь на высоком каблуке.

– Судя по всему, Хауссер тут жил не один.

Курц сглотнул:

– Может быть, Рената все-таки не погибла в ту ночь, ее привезли сюда и держали тут все эти годы?

Томас кивнул:

– Скоро узнаем, остается ли она по-прежнему жертвой или нет.

– Вы думаете, что они могли совершать преступления вдвоем?

Из прихожей их позвал командир отряда, и они сразу же вышли к нему на зов.

– Господин комиссар! Вам бы лучше самому осмотреть подвал, – сказал он Курцу, бросая тревожный взгляд в темный проем, за которым уходила вниз лестница.

* * *

Находившиеся в подвале полицейские с зажженными лампочками на шлемах освещали низкое помещение еще и полицейскими фонариками. Как везде в доме, здесь тоже стоял сильный запах бензина. Вдоль одной стены тянулись архивные шкафы. Томас подошел, открыл первый шкаф и вынул с полки пожелтевшие папки:

– Похоже, Хауссер, уходя из штаб-квартиры Штази, унес с собой половину служебного архива.

Курц тоже снял с полок несколько папок и стал просматривать. Судя по всему, они содержали дела отделения «Зет» и представляли собой улику против Хауссера. Теперь уже невозможно было сказать, забрал ли он эти дела, пытаясь скрыть свои преступления, или его побудило к этому ностальгическое чувство. Но Алекс уж точно будет страшно рад, когда эти документы вернутся в архив.

Посередине помещения стоял длинный рабочий стол, на котором в беспорядке лежали папки с документами, видеокассеты и фотографии. Курц достал свой фонарик и посветил на стол. Его заинтересовали лежавшие сверху фотографии – это были снимки мужчин среднего возраста, явно сделанные без ведома запечатленных на них людей.

– Узнаете на них кого-нибудь? – спросил Томас.

Курц кивнул:

– На них заснято несколько моих утопленников.

Отодвинув лежавшие на столе бумаги, он разложил на нем фотографии и на одну из них указал Томасу:

– И снимал он не только этих людей.

На фотографии были Томас и Луиза, заснятые в тот момент, когда они входили в ворота дома, где жила Клара Граф.

Тут что-то в дальнем углу подвала привлекло внимание Луизы. Она взяла со стола фонарик и посветила в ту сторону. Вдоль задней стены тянулся ряд аккуратно расставленных чемоданов. Она подошла туда, решительно вытащила один и стала поворачивать во все стороны в поисках наклейки с фамилией владельца. Наклейка нашлась наверху возле ручки. На ней значились фамилия и адрес Могенса. Луиза положила чемодан на пол и открыла. Внутри лежала одежда Могенса, его башмаки и несессер с туалетными принадлежностями. Она сидела и почти беззвучно плакала, трогая вещи руками. Томас подошел и присел рядом на корточки. Обняв ее одной рукой за плечи, он сказал:

– Мне очень горько, Луиза.

Она прислонилась головой к его груди:

– Зачем он прятал у себя вещи Могенса? Зачем хранил все эти чемоданы?

– Не знаю. Может быть, чтобы скрыть следы. Может быть…

Он хотел сказать, что он хранил их как трофеи, но не стал уточнять.

– Думаю, что вот это вам обоим будет интересно, – сказал оставшийся возле стола Курц.

Томас помог Луизе встать с пола, и они вернулись к Курцу, который в это время просматривал папку с документами. В папке, кроме электронных сообщений Могенса, хранились и ответные письма Ренаты. В конце папки лежали черно-белые фотографии Могенса. Все они были сделаны после его приезда в Берлин, начиная с прибытия на Главный вокзал и кончая его хождением по Фридрихсхайну, было там и несколько снимков Могенса среди какого-то лесного ландшафта.

Томас просмотрел эти фотографии:

– Не представляете себе, где эти снимки могли быть сделаны?

На фотографии, которую показывал Томас, Могенс с растерянным выражением лица стоял среди пляшущей молодежи перед какой-то сценой. Курц взял у него снимок и стал внимательно его рассматривать. На смазанном фоне за сценой виднелись очертания радарной установки.

– Вероятно, этот сделан на Тойфельсберге, – сказал Курц.

– Тойфельсберг – это что?

– Бывший американский радарный комплекс, действовавший во время холодной войны. Там ежегодно проводится музыкальный фестиваль, не то «Тойфель пати», не то «Тойфельфест» – не помню, как он точно называется. Года два-три тому назад наркополицейские проводили там большую облаву.

– А что там сейчас?

– В остальное время это место в Грюневальде безлюдно.

– Раз Могенса выманили в такую даль, то, вероятно, не предполагалось, что он оттуда вернется, – сказал Томас. – Возможно, там у Хауссера и Ренаты убежище, в котором они и сейчас прячутся.

Курц положил фотографию на стол. Затем обратился к командиру группы захвата и попросил того собрать своих людей и связаться с поисково-спасательной группой.

80

Темные тучи сгустились над Тойфельсбергом и старой военной базой, радарные башни которой возвышались над окружающим лесом.

Загремел гром, а вместе с ним на головы окруживших радарную станцию полицейских обрушились потоки дождя. Томас и Луиза вслед за Курцем двигались вместе с главными силами по асфальтированной дороге, ведущей к воротам, в то время как несколько групп следовало туда по многочисленным лесным тропинкам, которые со всех сторон поднимались от подножия горы к вершине.

Дойдя до главных ворот, основной отряд продолжил путь к черневшим впереди зданиям, почти скрывшимся за пеленой дождя. Командир, руководивший операцией, то и дело посылал к попадающимся на пути развалинам небольшие группы в сопровождении кинолога и служебной собаки поисково-спасательной службы, основная же группа продолжала движение к разрушающемуся главному зданию. Поблизости от него стояли остатки временно возведенной музыкальной эстрады, которую они видели на фотографии. Вся площадка вокруг была усеяна не убранными после фестиваля битыми бутылками. Томас и Луиза поднялись вместе с Курцем по лестнице, ведущей к главному зданию. Полицейские начали обследование помещений, медленно продвигаясь с этажа на этаж. Наконец они добрались до крыши, на которой размещались три больших радарных купола. Разодранные полотнища, покрывавшие металлическую основу, полоскались на ветру, издавая устрашающий звук. Томас и Луиза укрылись с Курцем от ветра за самой большой башней, откуда открывался вид на весь комплекс. Внизу отдельные отряды в сопровождении служебных собак продолжали обход зданий.

Спустя сорок минут командующий операцией офицер вернулся к Курцу:

– Мы закончили осмотр. Никаких результатов.

Курц кивнул и обратился к Томасу:

– В любом случае нужно было попытаться.

Томас посмотрел вниз. Там стояла группа полицейских с двумя кинологами. Собаки заливались лаем, и кинологи с трудом их удерживали.

– Но отчего собаки воют не переставая и ведут себя так, словно они напали на след? – спросил он, обернувшись к командующему операцией.

Тот пожал плечами:

– Не имею понятия. Возможно, волнуются из-за грозы. Возможно, где-то неподалеку лежит околевшее животное.

– Ага, это или что-нибудь там, под ногами, – подал голос пожилой мужчина в мешковатой камуфляжной куртке.

Он участвовал в операции в качестве проводника. Когда-то, в восьмидесятых, он работал на радарной станции. Камуфляжная форма явно была приобретена из армейских излишков в угоду туристам, интересовавшимся историей холодной войны, которых он водил на экскурсии по памятным местам Берлина.

Курц взглянул на него без особого интереса:

– Что вы имеете в виду?

Экскурсовод потопал по полу:

– После Второй мировой войны, когда Берлин был разрушен бомбардировками и началась разборка развалин, сюда было свезено семьдесят пять миллионов кубометров мусора, на этой работе были заняты осужденные нацистские преступники.

– Не надо об истории, давайте ближе к делу!

– Под местом, где мы стоим, находился самый большой бункер Берлина за всю историю его существования. Радарная станция – это только верхушка горы, в буквальном смысле слова. – Проводник посмеялся собственной шутке.

– Как нам попасть внутрь?

– Это невозможно. Уходя, Дядюшка Сэм залил за собой бетоном все лестничные шахты и замуровал выходы. Чтобы пробиться сквозь бетон, потребуются месяцы работы.

– Хауссер производит впечатление терпеливого человека, – заметил Томас, обращаясь к Курцу.

Курц кивнул и обернулся к командующему операцией:

– Проверьте еще раз все входы.

В эту минуту раздался громкий свисток: это подал сигнал один из руководителей спасательных групп, находившийся позади здания. Возглавляющий операцию офицер попробовал связаться с отрядом по рации, но никто не ответил.

Когда Томас вместе со всеми спустился и вышел через заднюю дверь, они сразу увидели группу полицейских, стоявших перед узким проломом. Рядом стоял кинолог с собакой, та рвалась с поводка, и он еле ее удерживал. Полицейские пытались ломом вскрыть стальную дверь.

– Что вы нашли? – взволнованно спросил Курц.

Кинолог обернулся к нему и сказал, показывая на темный проем:

– Пес почуял запах из щели.

Тяжелую дверь с трудом открыли, за ней обнаружилась полутораметровой высоты дыра, пробитая в толще серого бетона. Курц зажег фонарик и протиснулся в темный проход, проделанный в бетонной стене. Луч фонаря осветил одну стену и уходящую вниз лестничную шахту. Из глубины пахнуло плесенью и тошнотворным сладковатым запахом; учуяв его, собака громко завыла.

– Может быть, вам лучше подождать наверху? – спросил он, обращаясь к Томасу и Луизе.

– Ни в коем случае! – кинув на него сердитый взгляд, воскликнула Луиза.

– Прекрасно, – коротко бросил Курц и жестом позвал их за собой.

Лучи зажженных фонарей заплясали по стенам, освещая крутые ступеньки стальной лестницы. Лестница уходила в глубину на пятьдесят метров и заканчивалась в узком коридорчике. От резкого запаха плесени и разложения в тесноте подземного хода было трудно дышать. Громкий лай поисковой собаки гулко отдавался от стен. Рвущийся с поводка пес устремился в глубину прохода. Офицер, командующий операцией, дал сигнал полицейским выдвинуться к первой двери, и они быстро проверили первые два отсека. Затем они так же проверили следующие двери. Томас посветил фонариком в первое помещение. В нем ничего не было, кроме опрокинутых офисных стульев и висящей на стене белой доски. Одновременно с Луизой он заглянул в дверь напротив, там также было пусто. Луиза закашлялась от затхлого воздуха, в котором чувствовался недостаток кислорода.

– Может быть, ты лучше поднимешься наверх? – спросил Томас.

Луиза решительно помотала головой, стараясь восстановить дыхание.

И тут вдруг в подземелье заиграла музыка. Услышав звуки марша, они вышли в коридор.

На пороге самой дальней комнаты стоял офицер, командующий операцией, он знаками подзывал к себе Курца.

– Господин комиссар! – крикнул он, перекрывая звуки пионерского марша. – Мы нашли его…

В этот момент офицер заметил Луизу:

– Ей не надо сюда. Не пускайте ее!

– Луиза! – только и успел произнести Томас, прежде чем она, оттолкнув его и опередив Курца, рванулась к порогу.

Офицер попытался преградить ей вход.

– Оставьте меня! – крикнула она, прежде чем он успел до нее дотянуться.

Неописуемое зловоние, пахнувшее ей навстречу, заставило ее остановиться. Блуждающий свет полицейских фонарей высветил на другом конце помещения очертания ржавой ванны. Над ванной находился приделанный к стене большой бак с водой и насосом. От насоса тянулись два шланга – один заканчивался краном, из которого должна была наливаться в ванну вода, другой был приделан к сливу, чтобы отводить воду. Перед ванной стоял столик с магнитофоном, который медленно крутился на остатках тока от установленных на полу двенадцативольтных батарей. Невнятные звуки пионерского марша раздавались из динамика унылым завыванием.

– Да выключите же этот магнитофон! – воскликнул командующий операцией.

Но никто его не услышал. Все в оцепенении стояли перед ванной. Томас переступил порог одновременно с Курцем и присоединился к Луизе. Вместе они подошли к ванне, содержимое которой медленно проступило у них перед глазами. На дне ванны лежал потерявший человеческие очертания, полуразложившийся труп. Желеобразная куча плоти, покрытая лиловой каймой грибковых спор. Несмотря на далеко зашедший процесс разложения, они узнали пожелтевшие черты Могенса. Луиза медленно попятилась от ванны и упала бы, если бы ее не подхватил Томас.

– Пойдем отсюда Луиза, пойдем наверх!

Хор юных пионеров из динамика сменился сиплым могильным голосом:

– ТЫ ЛЖЕШЬ… ГДЕ… ДЕЕЕНЬГИ…

Это был голос Ренаты.

81

Берлин, 10 мая 2014 года

Двое полицейских громкими окриками с трудом удерживали на почтительном расстоянии порывающихся проникнуть в полицейский участок журналистов и фотографов. Каждый раз, когда дверь отворялась и кто-нибудь показывался в проеме, толпа начинала волноваться, стараясь увидеть, кто выходит. После того как появились первые сообщения о полковнике Эрхарде Хауссере и совершенных им убийствах, средства массовой информации неудержимо начали развивать эту тему. Курц и полиция были вынуждены поставить ограждение вокруг дома Хауссера и Тойфельсберга, чтобы туда не ринулись любопытные. СМИ были переполнены сообщениями о разыскиваемом полковнике Штази и его жертвах, о которых журналисты, словно стараясь перещеголять друг друга, приводили все новые ужасающие подробности. В ход шли как новые дела, за которые его разыскивала полиция, так и старые, относящиеся к его темному прошлому в отделении «Зет».

Когда Луиза и Томас вышли из такси перед входом в полицейский участок, их тотчас же окружили журналисты. Вспышки фотоаппаратов засверкали у них перед глазами, словно молнии на Тойфельсберге во время вчерашней грозы. Со всех сторон, пытаясь задать вопросы, орали каждый свое журналисты, вопросы сыпались по-немецки, по-английски и по-датски. Томас обнял Луизу и протиснулся с ней сквозь живую стену к главному входу. Им помогли дежурившие на улице полицейские. Оттеснив тех, кто напирал особенно рьяно, они пропустили в дверь Томаса и Луизу. В отличие от предыдущего посещения, сегодня их не заставили ждать под лестницей. Ассистент криминальной полиции встретил их у стойки дежурного и сразу же провел наверх в кабинет комиссара Курца.

– Ты в порядке? – спросил Томас Луизу.

Она кивнула, и он обнял ее за плечи. Оба буквально валились с ног от усталости. Ни он, ни она не сомкнули в эту ночь глаз. Луиза проплакала до утра, не помогли даже две таблетки снотворного, которые раздобыл для нее Томас. Под конец она только лежала головой у него на коленях, а он гладил ее по волосам, пока не наступил рассвет. С утра они включили по телевизору новости, там сообщалось про тот ужас, который им только что пришлось увидеть собственными глазами. Из всего услышанного утешительным было только то, что полиция разыскивает преступника по всей Европе. Вряд ли ему удастся долго скрываться. Они увидели по телевизору Курца, он вместе с директором полиции принимал участие в брифинге для прессы, а это означало, что он снова в милости у начальства. Шеф уже не морщился, даже когда Курц назвал Хауссера серийным убийцей. Вероятно, это объяснялось тем, что дело об убийстве туристов, с которым политики раньше обращались как с горячей картофелиной, теперь превратилось в показательный пример эффективной работы полиции.

– Прошу извинить меня за то, что вы попали в гущу толпы, мне следовало позаботиться о том, чтобы вас незаметно провели с заднего хода, – сказал Курц.

Он пригласил их в свой кабинет, который оказался не намного больше по размеру того, что занимал ассистент криминальной полиции, правда вид из окна был здесь получше, так как оно выходило на улицу. Курц усадил их напротив себя на стулья. Под глазами у него были темные круги. По-видимому, он с тех пор тоже еще не ложился и держался только на адреналине и на кофе из термокружки, которая стояла у него на столе. Он предложил налить по чашке Томасу и Луизе, но они вежливо отказались. Тяжело опустившись в кресло, Курц сказал:

– Я искренне сочувствую вам, Луиза. Так печально, что мы не нашли вашего брата вовремя!

– Я уверена, что вы сделали все, что было в ваших силах, – сказала она, не поднимая глаз.

– Мы объявили Хауссера в международный розыск.

– Мы слышали об этом в новостях. Надеемся, что вы скоро его поймаете.

Курц кивнул:

– Будем надеяться.

– Вы, кажется, настроены довольно пессимистически? – заметил Томас.

Курц сложил на столе руки:

– Нет. Со временем мы, конечно, его поймаем, но у него были все возможности, чтобы скрыться, и, скорее всего, имелись необходимые для этого средства. Мы уверены, что Хауссер завладел деньгами, которые были у вашего брата. А кроме них, он располагает еще и теми суммами, которые, судя по всему, присвоил раньше.

Луиза подняла глаза:

– Откуда вы можете знать, что он получил деньги, украденные Могенсом?

Курц вздохнул:

– Это тяжелая тема. Не знаю, как и сказать.

– Просто расскажите мне правду. Я хочу знать, что случилось с моим братом.

– О’кей, – сказал Курц, придвигаясь к ней через стол. – Могенс был прикован цепью к ванне, в которой мы его нашли. Над ванной Хауссер установил устройство, с помощью которого он мог попеременно наливать и спускать воду.

– Waterboarding? – спросил Томас.

– Да. Нечто в этом роде. Из пленок, которые обнаружили в помещении, выяснилось, что Хауссер проводил допросы Могенса и других жертв. Большая часть записей сильно повреждена сыростью, и их невозможно было прослушать, но на одной сохранилось признание Могенса, в котором он объясняет, где спрятаны деньги. Он говорит, что спрятал их в крепости в третьей комнате.

– И вы уверены, что Хауссер их там нашел?

– Мы обыскали весь Тойфельсберг, включая ту часть подземелья, в которую имел доступ Хауссер, но нигде ничего не нашли. Поэтому мы предполагаем, что он бежал, захватив добычу, и сейчас где-то скрывается. Возможно, за границей.

– А что Рената? На пленке был ее голос?

Курц кивнул.

– Так ее тоже разыскивают?

– Мы с большой долей уверенности полагаем, что Рената погибла в лесу вместе с родителями двадцать пять лет тому назад. Сейчас мы разыскиваем пограничников, которые тогда предстали перед судом, чтобы заново их опросить и выяснить, что же случилось на самом деле.

Томас покачал головой:

– Что-то я не совсем понимаю. Если Рената погибла, откуда же записи ее голоса и целый гардероб женской одежды, который мы обнаружили в доме Хауссера?

Курц развел руками:

– Мы нашли в подвале у Хауссера несколько пленок с голосом Ренаты. Все записи сделаны в ходе слежки за семьей Шуман, проводившейся в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. Очевидно, нарезал из пленки нужные куски, чтобы использовать их при допросе Могенса.

– Это же чистое безумие! – сказала Луиза. – На кой черт ему это понадобилось?

– Об этом остается только гадать. Очевидно, Хауссеру было очень важно поддерживать иллюзию, что Рената жива. И не только для того, чтобы вводить этим в заблуждение свои жертвы. В доме мы нашли много видеозаписей с Ренатой, папок с ее фотографиями. В одном из ящичков прикроватной тумбочки оказалось даже гимнастическое трико и пионерская форма. То и другое, вероятно, принадлежало Ренате.

– Так, значит, это Хауссер писал письма моему брату?

– По всей вероятности, да.

– Кажется, он просто одержим ее памятью, – вставил Томас.

Курц кивнул.

– Когда можно будет забрать тело брата, чтобы его увезти? – спросила Луиза.

– Сразу после вскрытия. Это займет не более двух-трех дней. Когда вы собираетесь уезжать?

– Я хочу сама отвезти на родину тело брата.

– Я тоже останусь, – поддержал ее Томас.

– Хорошо. Я скажу, чтобы с этим поторопились, – сказал Курц. Подняв с пола стоявший возле стола пакет, он выложил его на стол. – Криминалисты занимаются одеждой и чемоданом Могенса. Когда они с этим закончат, вам, конечно, все отдадут, но здесь у меня кое-что из его личных вещей, их вы можете забрать прямо сейчас.

Он протянул пакет Луизе.

Мельком заглянув в пакет, она поблагодарила Курца.

Курц проводил их до двери и попрощался, еще раз выразив Луизе сожаление, что не удалось спасти ее брата. Руку Томаса он при прощании с улыбкой задержал в своей:

– Должен сказать, что вы лучший детектив из всех, кого я встречал.

– Спасибо. Но только замечу, что я уже не состою на службе, а заслуга Луизы ничуть не меньше, – ответил Томас.

– Жаль, что ваши таланты пропадают втуне. Уверен, что вы очень нужны датской полиции.

– Вопрос, скорее, в том, нужно ли мне самому служить в рядах датской полиции. Надеюсь, что скоро у вас найдется время сводить сына на футбол, – сказал Томас, кивая на платок с цветами клуба «Герты», накинутый на конторскую лампу на письменном столе.

– Gott sei dank[54], мальчику даже повезло, что он не пошел. С командой сейчас творится что-то не то. – Курц дружески похлопал Томаса по плечу.

82

Полицейские подвезли Луизу и Томаса до площади Жандарменмаркт, там они устроились посидеть на террасе кафе «Луттер и Вегнер», где, как обычно по утрам, собиралась публика, состоящая из туристов, предпринимателей и журналистов. Когда им принесли напитки, Луиза, пригубив белого вина и оглядев сквозь солнцезащитные очки накрытые белыми скатертями столики, сказала, что их вид напоминает ей саваны.

– Если ты предпочитаешь побыть одна в номере, только скажи, и мы сразу уйдем! – сказал Томас.

Луиза отрицательно покачала головой:

– Нет, после вчерашнего мне тут гораздо спокойнее.

Он кивнул:

– Наверное, надо было предоставить Тойфельсберг Курцу с оперативным отрядом.

– Может быть. Но с другой стороны, мне важно было увидеть место, где был в плену Могенс и где его убили.

Луиза достала пакет с вещами Могенса, который ей дал Курц, и разложила его содержимое на столике. Кроме потертого бумажника, там оказалась связка ключей, маленький фирменный календарик «Майланд», карта Берлина и несколько монет в один евро. Полистав календарь, она заметила, что в нем отмечен день ее рождения, а так на страницах не было видно особых помет.

– Можно взять? – спросил Томас, указав рукой на карту.

Луиза кивнула, он взял карту и развернул. Он быстро просмотрел ее в поисках помет, но, не найдя ничего, снова сложил и бросил на стол.

Луиза открыла бумажник Могенса. Там была его карточка медицинского страхования. В отделе для документов лежало несколько квитанций с Главного вокзала и чек булочной во Фридрихсхайне. Кроме того, билет на метро и билет теплоходной экскурсии по Копенгагену.

– Мы с ним были на этой экскурсии давно, еще детьми, – сказала Луиза, показывая Томасу билеты. – У Могенса всегда начиналась морская болезнь, но все равно он любил кататься на экскурсионном теплоходе.

Она сложила все обратно в бумажник и тут заметила в последнем кармашке маленькую фотографию:

– Этот снимок сделан в автомате. Я тогда как раз окончила школу. Подумать только, он ее все эти годы хранил!

– Наверное, Луиза, он очень тебя любил.

Она кивнула, с трудом удерживая подступающие слезы:

– А ведь все, черт побери, могло сложиться иначе, если бы только… – Она покачала головой и вытерла хлынувшие слезы. – Если бы только я больше уделяла ему внимания, почаще бы звонила…

– Ты ни в чем не виновата, Луиза, перестань себя упрекать.

Она покачала головой:

– Могенс заслуживал лучшего – лучшей сестры, например.

– Мне кажется, ты – это самое лучшее, что было в его жизни.

– Если так, то это еще печальнее.

Томас потянулся через стол и взял ее руку:

– Я очень хорошо понимаю, что ты сейчас чувствуешь.

Она убрала руку и тихо покачала головой.

– Ты не виновата в его смерти.

– Так отчего же тогда у меня такое чувство?

Томас отпил пива из бокала и тяжело вздохнул:

– Когда погибла Ева, а я не смог найти убийцу, для меня все рухнуло. Я ненавидел себя за то, что не был дома и не защитил ее, за все, чего я для нее не сделал, за все, что мы могли бы сделать вместе, но что было упущено. Дело дошло до того, что я возненавидел все вокруг: друзей, соседей и товарищей по работе. Ненависть моя была такова, что мне уже и жить не хотелось, и я с горя запил.

– И что же тебя тогда остановило?

– Сам не знаю. Время, наверное, поддержка друзей, а может быть, то, что пьянство губит тебя слишком медленно, так что я бросил эту затею на полдороге. Но как бы то ни было, я избавился от ненависти и озлобления. И все было хорошо, пока недавно я не узнал, что Ева встречалась с другим мужчиной. Тут все началось сызнова. Злость и обида опять овладели мной.

– Так, по-твоему, получается, что этому не бывает конца?

– Нет. Я считаю, что нужно думать о том хорошем, что было в прошлом, вспоминать все лучшее, что было у вас в жизни, то, что вы успели сделать вместе. И забыть все упреки и обиды. – Томас пожал плечами. – На самом деле я тоже толком не знаю. Чувствую только, что если дать этому волю, то оно отравит тебе весь остаток жизни.

Луиза кивнула и вытерла мокрые щеки. От слез у нее потекла тушь. Обнаружив это, она извинилась и ушла в туалет приводить себя в порядок.

Томас проводил ее глазами и допил остатки пива. Ему было жаль ее, но он сомневался, что от его слов что-то изменится. Сам-то он терпеть не мог, когда другие, в особенности Йонсон, донимали его мудрыми советами.

83

Луиза вошла в женский туалет. Там было пусто, с одной стороны тянулось шесть кабинок, с другой – шесть раковин. В широком, во всю стену, зеркале перед умывальниками отражалось все помещение. Луиза подошла к последней в ряду умывальников раковине и, взяв из контейнера салфетку, принялась осторожно убирать расплывшуюся тушь. Вдруг на другом конце туалетной комнаты открылась дверь, и краем глаза Луиза увидела появившуюся на пороге женщину. Луиза не любила заниматься макияжем в чьем-то присутствии. Она вынула из сумки косметичку, чтобы поскорее с этим покончить. Только что вошедшую блондинку, по-видимому, не смущало то, что она не одна. Она спокойно намазывала губы ярко-красной помадой.

Посмотрев в зеркало, Луиза убедилась, что ее лицо более или менее в порядке, и, убрав косметичку, направилась к двери. Но когда она поравнялась с незнакомой блондинкой, та неожиданно обернулась и загородила Луизе дорогу. У женщины оказались грубые черты лица, вульгарный макияж был наложен неряшливо, на ней был криво надетый парик самого дешевого сорта. Она пристально смотрела на Луизу глубоко посаженными черными глазами.

– Не спеши, Луиза, – заговорила она низким мужским голосом. – Нам с тобой есть о чем потолковать.

– Хау… Хауссер, – испуганно пролепетала Луиза.

Жесткая рука Хауссера с наманикюренными ногтями словно тисками сжала ее горло. Приподняв Луизу, он затолкал ее в первую туалетную кабинку. Луиза хотела закричать, но стиснувшая горло рука не дала ей издать ни звука. Заперев за собой дверь кабинки, он, плотно прижавшись, остался с ней в тесном пространстве. Она чувствовала противный приторный запах его духов, смешанный с острым запахом пота.

Глядя на Луизу, свободной рукой он провел по ее волосам:

– Ты красавица, дорогуша! Царственная красавица. Даже не верится, что то трусливое убожество – твой брат. Ты даже не представляешь себе, сколько он мне доставил хлопот. – Хауссер выразительно закатил глаза. – Каждый раз, как я лил на него воду, он орал благим матом. Он и в детстве так же боялся воды?

– Ах ты… поганая… скотина!

– Тише, тише, Луиза! Какие нехорошие слова сыплются из твоего хорошенького ротика!

Склонив набок голову, он разглядывал ее черты.

– Ты мне напоминаешь Ренату. Наверное, из маленькой Ренаты тоже выросла бы такая красивая и чистая девушка, как ты? Не то что эта жалкая пародия! – сказал он, показывая на себя. – Но когда меня объявили в розыск, а во всех средствах массовой информации показывали мой портрет, мне поневоле пришлось воскресить бедняжку Ренату.

– Ты болен.

– Ничуть. Разве что загнан в угол. Однако готов признать, что мой маскарад гораздо лучше смотрится в ночной тьме Тойфельсберга, чем здесь при дневном свете. Ты не поверишь, каких только признаний не сделает прикованный цепью человек нежной женщине, когда ему грозит утопление! – Хауссер негромко хохотнул и покрепче сжал руку на шее Луизы. – А сейчас ты мне расскажешь, где деньги твоего братца. Я знаю, ты за ними приехала.

– Ты сумасшедший! Я приехала сюда искать брата. Ты сам их забрал. Ты выпытал у него этот секрет.

– В последний раз спрашиваю, Луиза, где деньги?

– Не имею понятия, но я рада, что они тебе не достались. Погоди, скоро тебя поймают.

Он снова стиснул ей горло, и Луизе стало нечем дышать.

– Говори сейчас же, а не то…

– А не то – что?.. Давай, убей меня, как убил всех остальных… Как убил Ренату.

Хауссер покачал головой:

– Ренату я не убивал. За кого ты меня принимаешь? Мужчин – да, потому что они были жадные скоты и думали, что за деньги получат любовь. Пользовались своим положением, чтобы купить чистую душу. Убожества все как один, и твой брат в первую очередь! – брызжа слюной, выкрикнул Хауссер.

– Ты и сам не лучше, чертов психопат!

Хауссер взглянул на нее с таким удивлением, что, несмотря на свое отчаянное положение, она была поражена.

– Нет, это неправда… Я просто старался приспособиться к новым временам.

Луиза толкнула его в грудь, заставив отшатнуться на полшага, и затем коленкой поддала ему в пах. Он взвыл от боли и согнулся пополам. Луиза бросилась за дверь. Хауссер пытался ее перехватить, но она вырвалась и выскочила за порог. Не замедляя шагов, она выбежала из туалета и, ворвавшись в ресторан, стала звать на помощь. Тотчас же к ней сбежались встревоженные официанты, никто из них не понимал, что делать дальше.

Томас вскочил из-за столика на террасе и устремился к ней навстречу:

– Что происходит?

– Хауссер… Он напал на меня… переодетый женщиной… в туалете, – выговорила она, еле переводя дух.

Протиснувшись мимо официантов, Томас выскочил и бегом бросился в женский туалет. На полу он увидел пару красных туфель на высоком каблуке. Он проверил кабинки и убедился, что всюду пусто, а Хауссер опять исчез. Он вернулся к Луизе. Она уже успела вызвать метрдотеля и попросила того позвонить в полицию. Метрдотель был важным пожилым господином. Луизе пришлось долго его уговаривать, убеждая, что в ресторане находится самый разыскиваемый в стране преступник.

Томас выскочил из ресторана на оживленную улицу и стал высматривать Хауссера. Вскоре к нему присоединилась Луиза:

– Они сейчас звонят в полицию. Наверное, лучше было позвонить Курцу?

Томас кивнул не оборачиваясь. Продолжая осматривать улицу, он достал из кармана визитную карточку Курца и отдал ее Луизе.

В это время позади громко засигналили машины, и Томас повернулся туда. В другом конце Шарлоттенштрассе движение застопорилось, и на мостовой завязалась драка. Томас выбежал на проезжую часть, чтобы посмотреть, что там происходит, и увидел потерявшего парик Хауссера, который вытаскивал из машины сидевшую за рулем женщину. На помощь ей пришел какой-то пожилой человек, он схватил Хауссера за рукав и пытался его оттащить.

– Жди здесь, – сказал Томас Луизе и пустился бегом по улице.

В этот момент Хауссер ударил пожилого мужчину головой в лицо, и тот упал на дорогу. Хауссер попытался сесть в машину, но хозяйка не сдавалась и отбивалась от него сумочкой. Завидев мчавшегося в его сторону Томаса, Хауссер отпустил женщину и бросился бежать.

Томас поравнялся с женщиной и лежащим на земле окровавленным пожилым человеком. К ним уже подоспели прохожие и стали поднимать пострадавшего. Томас протиснулся сквозь толпу и продолжал преследовать Хауссера.

Хауссер был довольно далеко впереди, но его странный наряд маячил в толпе, и это облегчало преследование. Томас прибавил скорость, но нетренированные ноги тотчас дали о себе знать, они словно налились свинцом. С тех пор как ему в последний раз приходилось кого-то догонять, прошло уже несколько лет, и все эти годы он почем зря накачивался пивом. Сейчас все это сказывалось не в его пользу. Однако понемногу он все же догонял Хауссера. Старый Штази, по-видимому, тоже был далеко не в лучшей форме, а узкая юбка, в которую он был одет, отнюдь не способствовала спортивным достижениям.

– Держите его! – крикнул запыхавшийся Томас. – Держите его!

Но никто из прохожих не устремился ему на помощь.

Хауссер перебегал перекресток на Мауэрштрассе. Между ним и Томасом оставалось каких-нибудь десять метров. Он слышал прерывистое дыхание Хауссера и чуял тянущийся за ним шлейф приторного парфюма. Еще несколько секунд, и он его нагонит! Томас уже радовался, представляя себе, как повалит того на землю. И тут рядом взвизгнули автомобильные покрышки, и в следующий миг земля ушла из-под ног Томаса. Мгновение он парил в свободном полете, а затем грохнулся о лобовое стекло, которое от удара разлетелось осколками. Скатившись с радиатора, он приземлился на асфальте. В первую секунду у него перехватило дыхание. Пытаясь вдохнуть воздуха, он медленно поднялся на ноги. Перед глазами все шло кругом, и ему пришлось опереться на радиатор сбившего его «порше». После страшного удара тело Томаса плохо его слушалось. Он понимал, что главное сейчас не останавливаться, использовать выплеск адреналина, пока не накатила боль. Из автомобиля вылез пожилой человек в рубашке поло, чтобы посмотреть, какие повреждения получила машина. Он что-то крикнул вслед Томасу, но тот уже убежал и был далеко.

Метрах в пятидесяти впереди, по обе стороны улицы стояли припаркованные туристские автобусы. Томас успел заметить мелькнувшего в гуще туристов Хауссера, прежде чем тот скрылся за стеной автобусов. Подбежав к стоянке, Томас пробился сквозь толпу и свернул за автобусы. Замерев на секунду, он оглядел занимавший всю площадь громадный мемориал жертвам холокоста. Там высилось несколько сот цементных стел различной высоты, образующих тесный лабиринт, в котором ничего нельзя было разглядеть. Среди метровых стел, щелкая фотоаппаратами, разгуливали туристы. Томас высматривал Хауссера, но того нигде не было видно. Он не хотел углубляться в лабиринт, не узнав сначала, куда направится Хауссер. Томас почувствовал, как запульсировала боль, охватывающая половину тела. Надо было действовать, пока не поздно. Хауссер, конечно же, попытается как можно скорее выбраться из лабиринта. Вопрос был только в том, в какую сторону он побежит – в сторону Тиргартена или к Унтер-ден-Линден, чтобы затеряться в толпе гуляющих туристов.

Томасу попался на глаза старенький жилой фургончик, припаркованный немного дальше. На крышу фургончика, приспособленную для багажа, вела железная лесенка. Он подбежал туда и, кряхтя, залез по перекладинам на крышу. Оттуда открывался вид на площадь и просматривались узкие проходы между стелами. В самом дальнем углу площади он обнаружил Хауссера. Тот направился к Бранденбургским воротам и Унтер-ден-Линден.

Томас торопливо слез с фургончика и пустился бегом по улице Коры Берлинер, проходящей рядом с мемориалом. Тело пронизывала боль. Щиколотка одной ноги распухла и все больше мешала бежать.

Впереди из лабиринта показался Хауссер. Он остановился, чтобы отдышаться. Отер рукой вспотевшее лицо, размазывая косметику, которая от этого превращалась в гротескную маску. И тут он заметил Томаса. Казалось, он удивился, что еще не избавился от преследователя, и снова пустился бежать.

На Унтер-ден-Линден наступил час пик, по всем четырем полосам двигались потоки машин. Хауссер выскочил на проезжую часть перед машинами, автомобилисты загудели, стараясь его объехать. В пятнадцати-двадцати метрах позади него, прихрамывая, гнался Томас. Мимо, не сбавляя скорости, ехали машины, обдавая его ветром, он чуть не потерял равновесие, находясь между двумя потоками. Хауссер добежал до разделительной полосы и не останавливаясь помчался на другую сторону. Томасу пришлось пережидать, пока по средней полосе не проедут машины. На светофоре впереди загорелся красный свет, и машины остановились. Томас перебежал через дорогу и продолжил путь по Вильгельмштрассе. Он увидел, как Хауссер остановился перед маленьким мостиком через Шпрее. Уперев руки в бока и вытянув шею, он отчаянно хватал ртом воздух. Обернувшись на Томаса, он безнадежно покачал головой. Томас упорно продолжал его преследовать, ковыляя и даже не задумываясь о том, хватит ли у него сил, чтобы справиться с Хауссером. Тут Хауссер шагнул к ограждению моста. Перекинув через перила одну ногу, он выбрался на выступающую над водой кромку. Постояв секунду и окинув взглядом реку, он прыгнул вниз.

Прибавив скорость, Томас подбежал к ограждению и перегнулся через перила. Посмотрев на реку, он увидел проходящий под мостом туристский катер. На открытой верхней палубе, среди ошарашенно глазеющих китайских туристов в одинаковых оранжевых куртках, опершись на ограждение, тяжело дыша, стоял Хауссер.

Томас опустился на мост и достал телефон. Ему не оставалось ничего другого, как только позвонить в полицию и сообщить, где он в последний раз видел Хауссера. Томас прекрасно понимал, что к тому времени, как сюда явится группа захвата, Хауссер скроется и будет уже далеко.

84

Спустя двадцать минут, когда Томас подъехал на такси в ресторан «Луттер и Вегнер», здание уже было окружено полицией, Луизу и Курца он нашел в зале за столиком.

Томас коротко поздоровался с ними и тяжело опустился на стул:

– Что нового?

Луиза взглянула на него и испугалась:

– Что с тобой случилось?

– Меня сбил «порше», к счастью, не из самых крупных моделей.

У Луизы округлились глаза.

– Тебя сбила машина? Тебе же надо в травматологический пункт!

– Ничего, обойдется и так. – Затем он обратился к Курцу: – Что с Хауссером?

– Он сошел с катера раньше, чем к нему подоспела водная полиция, хотя они и выехали моментально. Кроме того, ко всем пристаням, где останавливался катер, тоже направлены патрули.

– Теперь по крайней мере известно, что он в городе и денег Могенса у него нет.

Курц кивнул:

– Это, конечно, плюс в нашу пользу. Как он ни маскируйся, далеко не убежит.

– А я думала, что Могенс рассказал ему, где спрятаны деньги, – произнесла Луиза.

Курц пожал плечами:

– Очевидно, кто-то опередил Хауссера, или же Могенс сказал ему не всю правду. Но факт тот, что мы так и не нашли этих денег ни на Тойфельсберге, ни в доме Хауссера, ни во Фридрихсхайне, где Могенс снимал квартиру.

– Могенс прибыл сюда на поезде. Как насчет камер хранения? – спросил Томас.

– Мы их проверили. Не нашлось ни одной, которая была бы занята с тех пор, как исчез Могенс. Но он, конечно, мог оставить деньги и в каком-то другом месте и даже зарыть их в землю, если уж на то пошло.

– Похоже, что это навеки останется тайной, – сказал Томас.

Курц встал из-за стола:

– Думаю, что вы своим преследованием так напугали Хауссера, что к вам он больше не сунется, но на всякий случай я приставил к вам постоянную охрану на то время, пока вы будете в Берлине.

– Спасибо! – сказала Луиза. – Я мечтаю поскорее уехать домой.

– И я тоже, – присоединился к ней Томас, потирая распухшую щиколотку.

Боль уже заявила о себе, и хотя он отказался показываться травматологу, зато чувствовал, что неплохо бы наведаться к бармену.

85

Кристиансхавн, 19 мая 2014 года

Орган в храме Христа Спасителя в Кристиансхавне исполнял в честь Могенса, чьи бренные останки лежали в темном гробу перед главным алтарем, отрывок из увертюры к «Тристану и Изольде». Томас стоял в дальнем конце громадного помещения, глядя оттуда на Луизу и ее ближайших родственников, сидевших в первом ряду, перед которым высились большие мраморные ангелы. Томас зашел в эту церковь впервые после похорон Евы. В тот раз органист играл «Скоро будет тишина» Кима Ларсена[55], и народу в церкви было битком. Узнав из сообщений прессы о ее трагической смерти, люди пришли отдать Еве последний долг. Казалось, весь Кристиансхавн хотел с ней проститься. Могенсу не досталось таких торжественных проводов – церковь была почти пуста.

Прошла неделя с тех пор, как им выдали тело Могенса и они доставили его в Данию. С этим не возникло никаких проблем. Похороны пришлось отложить на такой срок только потому, что Луиза непременно хотела, чтобы церемония прошла в храме Христа Спасителя.

Томас смотрел на Луизу. Она сидела вся в черном, но даже в трауре была чертовски хороша. Он видел ее сейчас впервые после возвращения в Данию. Тогда они переночевали на «Бьянке», любили друг друга и вместе заснули крепким сном, но когда он утром проснулся, ее уже не было рядом. Потом он пытался ей звонить, посылал эсэмэски, но она не отвечала. Тревожась за нее, он в конце концов позвонил в Архитектурное училище, чтобы узнать, появлялась ли она на работе, и услышал, что да. Он попросил секретаршу передать ей, что он звонил, но Луиза так и не откликнулась.

Томас решил, что ее молчание объясняется тем, что она вернулась в знакомое окружение. Рядом с ней сидел ее бывший муж. По крайней мере, так решил Томас, глядя на мужчину, который заботливо обнимал ее за плечи. Судя по его виду, он был лет на десять-пятнадцать старше ее. Это был загорелый, седеющий джентльмен в строгом костюме. С другой стороны рядом с ней сидел сын-подросток с длинными белокурыми волосами, одетый в помятый смокинг. Наверное, специально приехал из школы, чтобы почтить память дядюшки. Видимо, горе их объединило, укрепив распавшиеся узы. Томас подумал, что ему незачем досиживать до конца церемонии, и поковылял к выходу.

Томас налил для Мёффе воды, насыпал корм в миску и отнес все на корму. Лежа в углу, английский бульдог искоса следил за его действиями, не делая ни малейшей попытки встать. Объявление голодовки было лишь одним из многих способов, которыми пользовался Мёффе, чтобы выразить свое недовольство тем, что его бросили одного. Кроме этого, Томас нашел несколько изжеванных и разодранных маек, но, словно этого было мало, пес еще и нагадил ему в ботинки.

– Давай-ка кончай с этими глупостями, – сказал Томас собаке. – Тебе прекрасно жилось без меня с Эдуардо. Так что нечего теперь воротить морду!

Мёффе что-то проворчал и громко чавкнул.

– Довольно странный способ демонстрировать, как ты стосковался, – сказал Томас и, поднявшись по лестнице, удалился на ходовой мостик. – Пора бы уже тебе научиться вести себя прилично.

Томас устроился на капитанском месте, вытянув ноги на сиденье напротив. Несмотря на прохладный ветер, солнышко уже пригревало. Он вынул из кармана газету. Пролистав первые страницы, нашел две полосы, посвященные Берлинскому делу. Статья сопровождалась мрачной фотографией Тойфельсберга и портретом Хауссера. Из газеты Томас узнал, что немецкая полиция все еще не нашла преступника и что это обстоятельство нагнетает недовольство комиссаром Курцем. К тому же число жертв возросло до девятнадцати человек. В прессу просочились сведения о том, что до сих пор так и не найдена крупная сумма денег, которая, вероятно, спрятана где-то на Тойфельсберге. После такой новости берлинцы толпами повалили на гору в надежде найти клад.

Томас взглянул из-за газеты на противоположную сторону канала, туда, где находился Апплебю и стоял большой дом, в котором жил Могенс. Странно было думать, что все эти годы Могенс ходил мимо него на работу и обратно. Иногда, наверное, окрыленный надеждами после очередного письма «Ренаты». Здесь он обдумывал, как украдет деньги, здесь строил планы на будущее. От этих мыслей Томаса отвлекло послышавшееся с кормы громкое чавканье. Он встал и перешел на другой конец ходового мостика.

– Ну что? Мы снова друзья?

Мёффе сначала дожевал и тогда взглянул на него вечно печальными глазами. Затем пес чихнул и что-то буркнул. Томас решил, что это должно означать: «Все хорошо».

Ночью ему приснилось, что они с Луизой занимаются сексом. Более жестким, чем это было на самом деле. Звериным, рычащим и кусачим. Он взял ее за шею руками и сдавил, но притом сам ощутил, что его что-то душит. Он догадался, что их с головой накрывает вода и вынырнуть невозможно. Они занимались сексом и в то же время тонули.

Томас так резко подскочил с подушки, что стукнулся головой о низкий потолок каюты. Он выглянул в освещенный луной камбуз. Мёффе стоял на пороге и лаял, повернувшись головой к корме. Томасу было не видно, есть ли там кто-нибудь или нет, но в следующую секунду с пристани донеслись быстро удаляющиеся шаги. Он позвал Мёффе, пес вскоре успокоился и улегся возле рулевой рубки. Томас снова забрался в кровать, прислушиваясь к тихому плеску воды за бортом. Он закрыл глаза и постарался уснуть. Незачем было встревать в чужие дела и связываться с Луизой.

86

Кристиансхавн, 20 мая 2014 года

Наутро над каналом засияло солнце, постепенно разгоняя нависший туман. Похоже было, что весна брала наконец свое в Кристиансхавне. На набережной, как всегда в такую погоду, всюду сидел народ, закусывающий пиццей и запивающий ее кофейком или пивом, покуривающий косячки. На «Бьянке» Томас в это время оттирал наждачной бумагой деревянные части обшивки, сейчас он занимался люком на крыше передней каюты. Услышав, что метеорологи обещают несколько дней сухой погоды, он решил покрыть лаком деревянные части. На набережной он увидел Эдуардо, который поставил на стоянку велосипед и снял с багажника кожаный портфель. Эдуардо помахал портфелем Томасу, тот тоже помахал ему рукой.

– Аврал в газете? – спросил Томас.

– Полное затишье, – ответил Эдуардо.

Он зашел на борт своего кеча, повернутого открытым кокпитом к носу «Бьянки».

– Я бы с удовольствием послушал про Берлинское дело. Не беспокойся, я тебя не буду упоминать.

– Мне нечего больше рассказывать, – ответил Томас, хотя он и так ничего не говорил Эдуардо, а только посоветовал ему обращаться к Курцу.

Судя по тому, как скупо освещалась эта тема в «Информации», Томас с уверенностью предполагал, что Эдуардо до сих пор не удосужился позвонить комиссару. Вообще-то, серийные убийства не играли в редакционной политике «Информации» определяющей роли.

Эдуардо кинул портфель на сундучок, служивший диваном. Стянув с себя через голову майку, он предстал в разоблаченном виде, с щуплым и белокожим торсом.

– В таком случае рассказал бы хоть, как там у вас дела с Луизой. Можешь быть спокоен, я прослежу за тем, чтобы это не появилось на первой полосе, – прибавил он ироническим тоном.

– Пожалуйста, тут и рассказывать нечего. Просто ничего нет.

– А я думал…

Томас покачал головой:

– Нет, нет. Между нами только дружеские отношения. – Посмотрев на деревянную деталь, он еще раз прошелся по ней наждачной бумагой. – Кажется, ты принес какой-то большой конверт?

Эдуардо кивнул, зашел к себе в каюту и в ту же минуту появился оттуда с желтым конвертом формата А4. Он протянул конверт Томасу:

– Тебе пригодится?

Томас с благодарностью кивнул.

– Кстати, ты ничего не слышал сегодня ночью?

– А что я мог слышать?

– Я проснулся оттого, что Мёффе кого-то облаивал. Вообще это не в его привычках.

Эдуардо помотал головой:

– Нет. Я спал как убитый. Думаешь, какой-то вор хотел залезть?

– В этом не было бы ничего странного, – ответил Томас, пожимая плечами. – А может, просто какой-то пропойца заблудился и спьяну залез на судно.

– Пожалуй, и мне надо завести сторожевую собаку. Только не такую угрюмую, как твоя.

Эдуардо улегся на скамейку и стал загорать.

Когда время было уже за полдень, Томас сел за стол в каюте, разложив перед собой пакет с мелкими вещами Могенса и папку Луизы, в которой были сложены распечатки электронных сообщений, карты и прочие бумаги, собранные для поездки. Уходя от него, она забыла все это забрать, а возвращаться как будто не собиралась. Поэтому он решил отослать их ей. Он сам удивился, вспомнив, что у него даже нет ее адреса, он знал только, что она живет где-то на Эстербро, наверняка в каком-нибудь солидном доме. Он собирался сложить все в один конверт и отослать ей с велосипедным курьером на адрес Архитектурного училища. Но никак не мог решить, что написать в сопроводительной записке. Ему не хотелось, чтобы у нее создалось впечатление, будто он на нее обиделся. Обиды он не чувствовал, скорее уж некоторое удивление оттого, что она вдруг замолчала и перестала отвечать на его звонки. С другой стороны, он вполне мог понять, что ей хочется оставить позади недавние переживания, а вместе с ними и его, как одно из напоминаний. В конце концов, он лишь выразил надежду, что у нее все хорошо и что они могли бы как-нибудь при случае встретиться за чашкой кофе. Перечитав записку, он нашел, что по содержанию это то, что надо, только почерк паршивый. Раньше он никогда не задумывался о том, какой у него почерк.

Засунув папку с бумагами в конверт, Томас высыпал на стол вещи Могенса. Положив в конверт потертый бумажник, Томас остановился, подумав, не выбросить ли туристическую карту Берлина и использованные билеты. Но с другой стороны, он ведь не мог знать, что для Луизы ценно как память, ведь сам он, например, несколько лет хранил Евину заколку для волос. Поэтому он решил послать все, что есть, а там пускай уж она сама решает, что из этого ей сохранить. И в тот момент, когда он взял в руку старый использованный билет, мимо как раз прошел экскурсионный катер, возивший туристов по гавани. Собираясь сунуть билет в конверт, он вдруг обратил внимание на напечатанную внизу дату и время отправления. Судя по ней, Могенс сел на катер в двенадцать часов пятьдесят две минуты. Это было сразу после того, как он в обеденный перерыв совершил кражу в фирме Лауритцена. Томас положил билет на стол. Как бы ни любил человек кататься на экскурсионном катере, это был все же очень странный выбор, учитывая, что Могенсу в это время нужно было спешно бежать за границу. С одной стороны, экскурсия отнимала драгоценное время тогда, когда ему, казалось бы, нельзя было терять ни минуты, с другой стороны, маршрут пролегал по каналу мимо того места, где он только что украл деньги. Почему Могенс пошел на такой риск? Неужели посмотреть в последний раз на место преступления для него было так же необходимо, как для пиромана наблюдать за тем, как горит дом, который он поджег?

Томас встал из-за стола и вышел на заднюю палубу. Все действия Могенса были тщательно продуманы до мельчайших деталей, поэтому и прогулка на катере не могла быть простой случайностью. Разве нельзя было сразу взять такси, поехать прямо на вокзал и скрыться за границу? Прохаживаясь взад и вперед по палубе, Томас старался представить себе по порядку, как происходила кража и бегство. Чемодан Могенс должен был заранее отвезти на вокзал или вернуться за ним домой после того, как украл деньги. Что-то подсказывало Томасу, что первое было более вероятно, так Могенс мог сразу же уехать. Наверное, в то утро по пути на работу Могенс проходил мимо «Бьянки». Надо думать, у него тряслись поджилки от страха, и в то же время он ощущал необычайный подъем. Он впервые почувствовал, что по-настоящему живет, что в жизни у него появилась цель. Как он их, которые его не замечали и презирали! Шеф в соседней комнате проводит совещание, а он в это время хладнокровно обчищает сейф! Наверное, это давало ему ощущение небывалой победы! Неслыханной мести! Томас ходил из угла в угол, бормоча себе что-то под нос, даже не замечая, какие взгляды бросают на него люди с набережной. Возвращаясь из «Лауритценс Энтерпрайз» с миллионом наличными, Могенс почувствовал себя божественным мстителем, этаким Вишну, царящим над миром. Вперед к новой жизни с наградой в виде Ренаты в придачу! До того ли тут, чтобы отправляться на теплоходную экскурсию? Томас помотал головой. Почему вдруг экскурсия, Могенс? Ты победил, ты отомстил за себя, зачем же еще раз проплывать мимо этого места? Что же ты медлишь? Томас потер щетину на подбородке. Может быть, в этом и кроется ответ? Могенс медлил. Он не желал сразу бросаться в водоворот новой жизни с Ренатой. И Томас мог его понять. Ведь Могенс знал ее только по переписке. Они ни разу не встречались. Могенс даже не получал ее фотографии, разве что Хауссер прислал ему фальшивую, но это было маловероятно. Они обменивались только интимными письмами по электронной почте. По-видимому, этого оказалось достаточно для того, чтобы он решился на ограбление. Но достаточно ли было этого, чтобы внушить ему безусловное доверие? Возможно, он принимал в расчет и такой вариант, что в Берлине отношения между ними могут и не сложиться. В таком случае прогулка на теплоходе была такой же частью плана, как все остальные действия Могенса в этот день. Опершись на ограждение, Томас смотрел на расстилавшуюся перед ним гладь канала. Почему Хауссер, Курц и пол-Берлина не нашли на Тойфельсберге денег Могенса? Может быть, по той простой причине, что Могенс и не думал брать их с собой в Берлин? Что, если он спрятал их здесь перед отъездом? Этой гипотезе противоречил тот факт, что Могенс сам открыл Хауссеру место, где спрятал деньги. И Томас с большой долей вероятности полагал, что Могенс не из тех, кто способен долго молчать под пыткой. Поэтому он сказал Хауссеру правду и действительно признался, что деньги спрятаны в крепости.

Томас вернулся в каюту и взял оставленный на столе билет. Насколько ему было известно, только выдавшая этот билет туристическая компания «Канал турс» проводила экскурсии в форт Трекронер, расположенный у входа в Копенгагенскую гавань. Возможно, ответ был очень простым: до сих пор все искали спрятанный клад не в той крепости.

87

На Луизином мобильнике сразу включился автоответчик, и Томас оставил сообщение. Он коротко объяснил, что у него появилось предположение, где Могенс мог спрятать свою добычу, и что деньги, по всей вероятности, находятся не на Тойфельсберге, а в форте Трекронер. Он просил Луизу откликнуться как можно скорее, чтобы они обсудили, как действовать дальше. Положив трубку, он стал нетерпеливо ждать, глядя на телефон, надеясь, что Луиза немедленно ответит. Он не мог не признаться себе, что в нем пробудился охотничий инстинкт. Если бы на «Бьянке» работал мотор, он тут же повернул бы ключ зажигания и взял курс на форт. Можно было, конечно, ограничиться тем, что позвонить в центральный участок и преподнести им дело на серебряном блюдечке, но, зная свою везучесть, он подумал, что дело, конечно же, попадет к Миккелю, а этого он не хотел допускать. Томас подумал также, что журнал, в котором велась двойная бухгалтерия, наверняка лежит там же, где деньги, и видел некую высшую справедливость в том, что поможет Могенсу отомстить с того света его старинному мучителю. Если в результате Пондус Лауритцен угодит на несколько месяцев за решетку, ему это пойдет только на пользу!

Томас прождал звонка Луизы битый час. Ну а если совсем честно, то сорок пять минут, и на этом его терпение кончилось. Он достал старый рюкзак и сложил в него свитер, фляжку с водой, карманный фонарик и монтировку. Проверил, на месте ли складной нож «Лезерман» с четырнадцатью различными инструментами. Когда он вышел на корму, Мёффе посмотрел на него с интересом и завилял хвостом.

– А ты остаешься здесь, – сказал Томас собаке.

Мёффе в ответ фыркнул.

Томас понял, что недавно установившийся между ними мир снова оказался под угрозой. Выйдя на бак, Томас позвал Эдуардо. Не дождавшись ответа, спрыгнул в кокпит и заглянул в каюту. На яхте никого не было. Он достал мобильный телефон и набрал номер Эдуардо. Тот сразу снял трубку, на том конце слышались громкие голоса.

– Ты где? – спросил Томас.

– Сижу в ресторане «Канал» и пью розовое вино с… одной милой сеньоритой.

– И даже не помнишь, как ее зовут. Здорово! Я хочу взять твою резиновую лодку.

– Не вопрос! А куда ты собрался?

– В Трекронер.

Эдуардо хохотнул и, похоже, не поверил:

– Ладно, каждый развлекается как умеет. Бери, раз надо.

Через секунду Томас уже отвязывал конец, которым резиновая лодка с подвесным мотором была привязана к кечу. Он сел на банку, взялся за ручку и плавно дал газ.

88

От темной подворотни на другом берегу канала отделился чей-то силуэт. Затаившись в ее тени, человек терпеливо прождал, более суток, наблюдая из своего укрытия за «Бьянкой». Все это время он не ел, не пил и почти не спал. Так надолго превращаться в невидимку было большим искусством, доступным только самым лучшим сыщикам. К старости это искусство вырабатывало у сыщика терпение, но в придачу награждало его слабым мочевым пузырем. Человек справил малую нужду, провожая глазами резиновую лодку Томаса, которая скрылась, зайдя под мост Кристиансхавн-торв. Хауссер вышел из подворотни. После стольких дней, которые он провел в бегах, он устал, и вид у него был изнуренный, но глаза по-прежнему горели голодным волчьим огнем. Тридцать шесть часов ушло у него на то, чтобы добраться сюда на товарных составах. Он вынул из уха белую таблетку микрофона и намотал проводок на радиоприемник, от которого она работала. Возможности этого устаревшего устройства были ограниченны, однако Хауссеру удалось кое-что разобрать благодаря передатчику, который он прошлой ночью пристроил на двери каюты. Если бы не чертова псина на яхте, он установил бы передатчик в каюте и слышимость была бы лучше, но он все-таки уловил главное. Слова «Могенс», «добыча», «Тойфельсберг» и «Трекронер». Хауссер знал, где находится форт Трекронер, это было известно любому туристу, прочитавшему хотя бы одну брошюру. Гордятся датчане своей историей! Историей, полной поражений. Но этот народ не ходит строем, странный народец, который окольными путями подбирается к нужному решению. Живой пример тому такой субъект, как Томас. Хауссер совершенно не представлял себе, каким образом этому датчанину удалось напасть на его след, но знал, что только ему – ему, а вовсе не немецкой полиции – он обязан тем, что оказался в положении скрывающегося беглеца. То рвение, с каким он тогда преследовал Хауссера по улицам Берлина, доказывало, что он из тех, кого ничто не остановит. Он, как и Хауссер, обладает инстинктом убийцы, такой же жаждой крови, хотя и подавляет в себе кровожадные порывы. У кого, как не у Томаса, есть шанс отыскать спрятанную добычу! Хауссер знал, что, решившись на заграничный вояж в Копенгаген, он сильно рискует, но похоже, что этот риск себя оправдывал. Если у него и впрямь получится завладеть деньгами Могенса, то вместе с теми суммами, которые он насобирал у других поклонников Ренаты, этого хватит для достойного существования на заслуженном отдыхе. Он еще не придумал, где его проведет. Может быть, на Кубе? Ведь туда, кажется, ему предлагал отправиться Штраус? Он даже усмехнулся, вспомнив об этом диком предложении. Однако, может быть, ему все же удастся попасть на какое-нибудь торговое судно, направляющееся в эту страну, подкупив нужных людей, и в конечном счете он окажется в Гаване, где его примут с почестями как одного из последних героев социализма. А кто же он иначе, как не такой герой?

89

Держась за канат, протянутый от носа резиновой лодки, Томас откинулся назад, и лодка качнулась. Маленький «Зодиак» прошел мимо экскурсионных судов вдоль Лангелиние и взял курс на старый форт перед входом в гавань. Из-за широкого входа в Копенгагенскую гавань и свежего ветра, который дул с Эресунна, волнение на ее акватории было как в открытом море, и даже плававшие рядом экскурсионные катера, хотя и были куда больше резиновой лодки, испытывали боковую качку. Капризный навесной мотор начал стучать, и Томас бросил на него тревожный взгляд. Перед тем как выйти в море, он забыл проверить, сколько бензина осталось во встроенном баке. Если мотор сейчас откажет, лодка станет неуправляемой и наверняка перевернется. Он убавил газ, и мотор снова заработал ровно. Через несколько минут Томас оказался у входа во внутренний бассейн старого форта и направил в него «Зодиак»; там почти не было волнения. Один из экскурсионных катеров только что подошел к причалу перед зданием казематов, там высаживались туристы. Томас направил лодку к южному берегу и причалил ее перед бывшим комендантским домом, где сейчас расположилось кафе. Он подошел к кафе и заглянул в открытую дверь. Вытиравший столики официант обернулся к нему и предупредил:

– Через десять минут мы закрываемся.

Томас кивнул:

– Когда отправляется последний экскурсионный катер?

– В двадцать часов.

Томас поднялся по скосу на заросшую травой крышу склада боеприпасов, откуда можно было обозревать крепость. Своими серыми бетонными зданиями и белым маяком она всегда напоминала Томасу Алькатрас. Крепость оказалась больше, чем ему представлялось, и он подумал, что в ней, должно быть, бесчисленное множество укромных мест, в которых Могенс мог запрятать свою добычу, и первоначальный план уже не выглядел таким легковыполнимым.

Во внутренний бассейн вошел еще один экскурсионный катер и причалил к пристани. С десяток туристов, которые на нем приехали, прямиком направились в здание казематов. Томас вспомнил, что несколько помещений там занимает выставка, рассказывающая об истории форта, остальные же заброшенные строения остаются безлюдными.

Томас подумал, что на острове Могенс располагал очень ограниченным временем, ему нужно было успеть обратно к отправлению берлинского поезда. Значит, он должен был сразу пойти к заранее намеченному месту, а затем быстро вернуться на катер. Главной помехой для него были остальные туристы. Большинство из них наверняка отправились в казематы, но среди них, конечно, были и такие, кто захотел побродить по территории между складами боеприпасов и батареями старых пушек. В таком случае Могенс, вероятно, направился в пустынную северную часть крепости, подальше от казематов и кафе, если только он не присмотрел какое-то место в самом главном здании. Томас спустился с возвышения и направился к казематам.

На втором этаже пахло сыростью и плесенью, как на Тойфельсберге, не было только сладковатого трупного запаха. Откуда-то из дальнего конца комплекса доносились голоса туристов, гулко отдававшиеся от бетонных стен. Многочисленные складские помещения с цилиндрическими сводами придавали зданию вид лабиринта. Все помещения были связаны друг с другом, и в большинстве из них среди голых бетонных стен не нашлось уголка, где можно было что-нибудь спрятать. Томас перешел на следующий этаж. Голоса туристов смолкли, сменившись доносившимися снаружи криками чаек. Третий этаж был точным повторением второго. Здесь также не нашлось ни одного укромного местечка, где Могенс рискнул бы спрятать свое сокровище. Обойдя все здание, Томас поднялся по лестнице на открытую площадку, где находился наблюдательный пункт и батарея. Пушки оттуда давно были убраны, и остался только выступ с платформой. Томас посмотрел вниз на внутренний бассейн. Последние туристы уже садились на катер, чтобы вернуться в город. Туда же бегом спешил и официант кафе. Это был последний рейс, и, когда этот теплоход уйдет, Томас останется совершенно один на всей территории форта.

Томас вернулся на этаж, где находились склады для боеприпасов, а оттуда спустился в нижние казематы. Тут в коридорах было темно, и он вынул взятый с собой фонарик. Он слышал, как о стены бьются волны. В казематах, расположенных со стороны моря, висели соляные сталактиты. Нижний этаж был в запущенном и обветшалом состоянии, а вход в некоторые помещения загромождали завалы. Томас посветил фонариком на каменные обломки и увидел, что сквозь них никому не пролезть. Принимая во внимание солидную фигуру Могенса, казалось весьма сомнительным, чтобы он вообще мог пройти по этому коридору.

Полчаса спустя Томас снова вышел из здания. Глотнув воды из фляжки, он направился в северный конец острова, где находилось минное хранилище. Исследовав старые склады боеприпасов, выходящие на внутренний бассейн, и минное хранилище, которое было заперто на замок, но сейчас, как увидел Томас, заглянув в окно, использовалось в качестве подсобного помещения кафе, он продолжил свои разыскания с наружной стороны, выходящей на Эресунн. Там его чуть не сбило с ног ветром, и он с тревогой подумал о том, как будет возвращаться в темноте на резиновой лодке. Покончив с осмотром и не найдя следов клада, оставленного Могенсом, Томас вернулся к казематам и, приуныв, вошел в проход, ведущий в сторону внутреннего бассейна. Пройдя его наполовину, он вдруг заметил нишу с двумя узкими приотворенными дверцами. Он подошел к ним, заглянул внутрь, за ними оказался узкий коридор, ведущий в глубину складов для хранения боеприпасов. Включив фонарик, Томас вошел в коридор. По пути ему попались три настежь распахнутые двери, за которыми были пустые помещения. Коридор заканчивался тупиком, образованным завалом из каменных обломков. Томас провел по нему лучом фонарика. Достав монтировку, он постучал по обломкам и понял: чтобы зарыть что-нибудь в этой куче, потребовалось бы много времени. Он остановился подумать и глотнуть воды. Могенс сказал, что деньги спрятаны в третьем помещении. Если он имел в виду склады, это означало, что они лежат в комнате, которая находится у него за спиной. Томас обернулся, подошел и посветил фонариком в пустое помещение. Он обратил внимание, как здесь тихо. Из всех других складских помещений, в которых он побывал, были слышны крики чаек, здесь же царило мертвое безмолвие. Посветив на низко нависший потолок, он заметил ржавую решетку вентиляционного отверстия, сантиметров тридцати по диагонали. Томас подошел к ней, поднес ладонь к проему и понял, что в отверстии отсутствует тяга. Вентиляционный канал мог быть забит чем угодно, но Томас все же вынул складной нож и раскрыл самое большое лезвие. Осторожно он просунул лезвие в узкую щель между стеной и решеткой. Едва он его повернул, как решетка вывалилась из отверстия и со стуком упала ему под ноги. Он посветил в вентиляционную шахту и увидел далеко в глубине какой-то черный пластиковый пакет. Он засунул руку и потянул за пластик, из шахты медленно выполз в отверстие цилиндрический сверток. Томас еще потянул, цилиндр в его руке становился все длинней и длинней. Из дырки в пластике посыпались бумажные деньги.

90

Томас посмотрел на кучу денег, лежавшую перед ним на полу. Пересчитывать их он не собирался, понимая, что тут должна была остаться большая часть унесенной Могенсом добычи. Рядом лежал свернутый в трубочку и перетянутый резинкой журнал с бухгалтерскими записями. Томас сложил деньги и журнал обратно в пластиковый рулон и засунул его в свой рюкзак. Выйдя за дверь, чтобы вернуться к лодке, он увидел, что совсем стемнело. Закинув на плечо рюкзак, он с монтировкой в руке побежал вдоль воды на южную сторону форта, где осталась лодка. Очутившись на месте, наклонился, чтобы отвязать «Зодиак», а когда хотел выпрямиться, на затылок ему обрушился удар, от которого он упал навзничь. В ушах зазвенело, а тело сделалось ватным. Лежа на земле, он почувствовал, как кто-то тянет за рюкзак, стараясь сдернуть его с плеча. В следующий миг Томас понял, что его рука по-прежнему сжимает монтировку. Он резко перевернулся и, размахнувшись, нанес удар в пустоту. Тотчас же ему на грудь опустился чей-то сапог и снова уложил его на обе лопатки. Сапог придавил его с такой силой, что он едва мог вздохнуть. Выпустив из руки монтировку, он попытался двумя руками скинуть его с себя, но не смог.

– Превосходно! Ты проделал замечательную работу, – произнес у него над головой голос с сильным немецким акцентом. Сверху на него смотрел Хауссер, державший в поднятой руке резиновую дубинку, которая, судя по виду, сохранилась у него от прежнего полицейского снаряжения. – Ты мне нравишься. За твой инстинкт, за кровожадность. Ты настоящий охотник, такой же хищник, как я.

– А ты мне больше нравился в женском платье, – сказал Томас, чувствуя, что сапог вот-вот проломит ему ребра. – Но у нас… нет ничего… общего.

Хауссер еще сильнее надавил на грудь Томаса.

– Конечно ничего. Я победитель, а ты с минуты на минуту испустишь дух.

– А пошел ты, Хауссер, на хрен!

– Брось обижаться! Я делаю то, что мне предназначено судьбой, – прореживаю население, убирая слабейших.

– Поэтому… ты и убил… Ренату?

Хауссер стиснул в руке дубинку:

– Я не виновен в ее смерти!

– Будет врать-то! Ты – детоубийца.

Хауссер наклонился над Томасом, давление на грудь усилилось.

– Я влепил пулю в голову ее отца и прошил ее мать очередью из калашникова. Можешь поверить мне, пули дум-дум оставляют после себя кровавое месиво! А Ренату я даже не трогал. Боже упаси! Из них она единственная была чистым человеком.

Преодолевая боль, Томас насмешливо ухмыльнулся:

– Поганое вранье! Детоубийцу видно за километр. Неужели я не узнал бы его прямо перед собой!

Дубинка обрушилась Томасу на висок, в голове у него словно разорвалась бомба.

– Заткнись! – гаркнул Хауссер. – Я не трогал ее.

Усмехаясь, Томас плюнул кровью:

– Сколько ни бей дубинкой… все равно ты был и есть детоубийца. Я читал отчет. Вы подожгли лес, чтобы скрыть следы… Этого не изменишь, скотина!

Хауссер перестал склоняться так низко над Томасом, и давление на грудь немного ослабло.

– Правильно, мы подожгли лес, чтобы скрыть трупы, но перед этим я пытался спасти Ренату. Это истинная правда. Я бы никогда и волоса у нее на голове не тронул. – Взгляд Хауссера устремился в пространство над водным бассейном, который почти скрылся под покровом тьмы. – Она могла бы жить и сегодня, должна была жить. Но она испугалась меня. – Он снова посмотрел на Томаса. – Уж если хочешь знать, я побежал за ней через мертвую полосу к заграждению, перед которым она стояла посередине между лежащими родителями. Она была в пионерской форме, ее белая блузка была вся красная от их крови. Такая же красная, как галстук, который она всегда носила. Она была… будущее Германии. Мечтала выступать на Олимпиаде за нашу республику.

– Так какого же черта ты тогда ее убил? – простонал Томас.

Хауссер покачал головой, и его лицо даже приняло человеческое выражение.

– Не убивал я ее. Увидев меня, она испугалась, хотя я и говорил, что все будет хорошо. Я думал, она поймет, что меня вынудили так действовать обстоятельства. Предатели есть предатели, и родственные связи ничего не меняют. Я сам в детстве принес в жертву своих родителей и сообщил куда надо об их бесчестных поступках, я думал, что она с пониманием отнесется к необходимости такой жертвы. Но она испугалась стрельбы и крови и побежала, бросилась прямо к заграждению. – Он пожал плечами. – Я бы пожалел ее, но мины никого не жалеют. Она привела в действие сразу две. Ужасное зрелище! – сказал Хауссер, проведя рукой по лицу. – Это как смотреть на ребенка, попавшего в мясорубку. Ее смерть – единственное, о чем мне до сих пор горько вспоминать. Я ничего не мог поделать. Оставалось только уничтожить следы. Ведь с тех пор, как Германия свихнулась и пошла на воссоединение, этого бы уже никто не понял.

– Чего не понял? Что ты своими руками убил целую семью?

– Никто не понял бы, что я выполнял свой долг.

Тут Хауссер занес руку назад, невольно ослабив тем самым давление на грудь Томаса. Он замахнулся, чтобы нанести Томасу решающий удар дубинкой. Томас же, собрав последние силы, сдвинул придавившую его ногу как раз настолько, чтобы вывернуться из-под нее. Он тотчас же схватил монтировку и вскочил на ноги. Хауссер налетел на него, бешено размахивая дубинкой, Томас отбил удар монтировкой. Кровь заливала ему один глаз, и он почти ничего не видел. Хауссер дал ему по ребрам, и удар пришелся в диафрагму, Томас почувствовал, что у него подкашиваются ноги. Он долбанул Хауссера головой в лицо, но так неудачно, что у него самого потемнело в глазах. Зашатавшись, он качнулся назад и привалился спиной к откосу высокой насыпи. Хауссер схватил упавший на землю рюкзак, бросился к «Зодиаку» и отвязал его от пристани. В отчаянной попытке остановить беглеца Томас запустил в него монтировкой и попал в спину, но Хауссер, не обращая внимания, спустился по приставной лесенке в лодку. Томас вскочил на ноги. С трудом сохраняя равновесие, он, хромая, кинулся вдогонку. Хауссер уже запустил мотор, и лодка рванулась вперед. Вцепившись одной рукой в банку, он направил лодку в узкую горловину и вышел в акваторию гавани. Томас, хромая, обошел комендантский дом и провожал глазами удаляющуюся лодку. Когда лодка отошла от берега метров на сто, мотор зачихал и, громко кашлянув, замолк. Хауссер дергал заводной ремень, стараясь снова его запустить. Он с трудом удерживал равновесие, так как сильная боковая качка то и дело грозила перевернуть лодку. Неожиданно через корму захлестнула волна, и лодка наполнилась водой. Она быстро начала тонуть, и Хауссер прыгнул в воду. Он схватился за один понтон, но прибывающая вода и тяжесть навесного мотора утянули лодку ко дну. Хауссер барахтался, пытаясь удержаться на плаву. Томас не мог понять, почему он не плывет к берегу, пока не сообразил, что на плечах у Хауссера висел тяжелый рюкзак, который он тщетно пытался сбросить. Вскоре его силы иссякли. Несколько раз лицо Хауссера вынырнуло из воды, показываясь среди свинцовых волн, но в следующий миг все было кончено, и он погрузился в пучину.

91

Кристиансхавн, 26 мая 2014 года

Через два дня после того, как утонул Хауссер, его тело прибило к берегу напротив ресторана «Лангелиние», неподалеку от «Русалочки». Труп обнаружили две девушки во время утренней пробежки, но лишь когда тело забрали спасатели, был открыт рюкзак и найдены деньги. На эту сенсацию, конечно, набросилась пресса. Тут пошли разговоры не только о серийном убийце, выброшенном на берег вблизи национального символа; найденная при нем огромная сумма также стала поводом для кричащих заголовков. Пондусу Лауритцену такая шумиха была совсем не с руки. Журнал с двойной бухгалтерией привлек к его фирме пристальное внимание властей. Смерть Хауссера описывалась как несчастный случай, однако прослеживалась и связь с погибшим Могенсом Слотсхольмом и украденными им деньгами. Но ни полиция, ни пресса не могли объяснить, каким образом Хауссер нашел свою кончину в Копенгагенской гавани.

Томас аккуратно провел кистью по деревянной обшивке люка, наложив на нее тонкий слой лака. Всего предстояло положить двенадцать слоев. После полученных от Хауссера побоев его все еще мучила головная боль и от малейшего движения начинало мутить, но до рвоты все же не доходило. Томасу повезло – переломов у него не нашлось, и врач в травматологическом пункте ограничился тем, что зашил ему две глубокие рваные раны на затылке и наложил повязку. Так что сейчас он ходил с забинтованной головой.

Эдуардо простил ему потопленный «Зодиак». По доброте душевной он даже отменил назначенное свидание и вместо этого отправился на кече к форту Трекронер, чтобы забрать оттуда Томаса. И только одного Эдуардо не мог ему простить – того, что Томас отказался рассказать ему, что с ним там приключилось. И настроение Эдуардо отнюдь не улучшилось, когда нашелся труп Хауссера, а Томас по-прежнему не пожелал ничего рассказывать.

– Мне бы пригодилась такая история! – кричал Эдуардо.

– Ты же, черт возьми, работаешь в «Информации», – возражал Томас. – Твоя газета все еще занимается кубинским кризисом.

После этой размолвки Эдуардо исчез с горизонта Томаса. Но Томас уповал на то, что Эдуардо появится, когда его латиноамериканский темперамент немножко поостынет. Томас же тем временем присматривал новую лодку для Эдуардо.

– Красиво выглядишь! – послышался с пристани знакомый голос.

Томас обернулся и увидел Луизу. Он положил кисть и посмотрел на нее с улыбкой:

– Зайдешь?

Она отрицательно покачала головой. Он подошел к ограждению и спрыгнул с юта на набережную. Сотрясение отозвалось болью в голове, но одного лишь запаха ее духов было достаточно, чтобы прогнать неприятное ощущение.

– Как же я рад снова видеть тебя! – сказал он, обменявшись с ней легкими поцелуями.

– Взаимно! Опять шкаф, что ли, некстати подвернулся?

Он пожал плечами:

– Ты получила бандероль с вещами Могенса?

Она кивнула:

– Большое тебе спасибо.

– Да ну, пустяки!

Она посмотрела на него немного смущенно:

– Я очень виновата, что внезапно исчезла. Это было не слишком порядочно. Прости меня.

– Не думай об этом, Луиза! Тебе не за что просить прощения.

– Очень даже есть за что. Но тогда столько всего на меня обрушилось, столько разных мыслей, да к тому же нужно было устраивать похороны Могенса. – Она развела руками.

– Ты не обязана ничего объяснять. Между прочим, церемония была очень красивой.

– Ты там был? – воскликнула она, покраснев.

Томас кивнул.

– Ну и ладно. Значит, ты уже знаешь. – Луиза потупилась. – Мы… ну, мы с Андреасом… решили сделать еще одну попытку. Я говорю слишком пафосно?

– Нет, что ты! Напротив! За это стоит побороться… Я тебя очень хорошо понимаю.

Она кивнула, и ее губы беззвучно произнесли «спасибо».

– Я надеюсь, что и ты когда-нибудь…

– Ладно, Луиза, я как-нибудь переживу, – сказал он, взяв ее руки в свои. – Я рад, что повстречался с тобой и сумел тебе немного помочь.

– Ты даже не знаешь, как я тебе благодарна за все, что ты для меня сделал, – сказала она, порывисто обняв его за шею.

Он ощутил тепло ее тела и, закрыв глаза, вдохнул запах ее волос, пьянящий и согревающий душу. Немного отстранившись, он с улыбкой сказал:

– Встретимся как-нибудь на набережной за чашечкой кофе?

Она тоже улыбнулась:

– Непременно.

Высвободившись из его объятий, она не спеша пошла к своему «фиату». Оба знали, что этой встречи никогда не будет, но сейчас мысль об этом была им приятна. Они помахали друг другу, и Луиза уехала навсегда.

92

– С этой повязкой на голове ты похож на индуса, – сказала Виктория.

Она стояла, склонившись над бильярдным столом, и пыталась собраться перед тем, как сделать следующий удар. Но точного удара не получилось.

– Вот черт! Не могу сосредоточиться из-за твоего ненормального вида.

Томас намазал мелом кий и через стол посмотрел в лицо Виктории:

– А ты только представь себе, как ты нас всех сбиваешь с панталыку своим неизменным обмундированием!

Виктория бросила взгляд на свой твидовый костюм и смахнула с отворотов следы мела.

– Твид – аристократическая материя. Я просто пытаюсь внести в окружающую обстановку благородную нотку.

Тут в бильярдную вошел Йонсон, он принес заказанные напитки.

– Запиши это на счет госпожи баронессы! – сказал Томас.

– Должно быть, дела совсем плохи, раз ты даже его не можешь обыграть, – сказал Йонсон Виктории.

– Это его повязка мешает мне точно прицелиться.

Томас приготовился к следующей партии.

– Говорят, ты потопил надувную лодку Эдуардо, – сказал Йонсон, собирая со стола пустые бутылки. – Не пора ли тебе пересдать права на вождение?

Томас прицелился:

– Черт знает, как быстро по набережной расходятся слухи!

Йонсон расхохотался, но вдруг его внимание привлек появившийся на пороге человек.

– Между прочим, тебе еще никто не разрешал появляться в заведении, вход по-прежнему воспрещен.

– Не возражаю, заслужил, – ответил Миккель. – Мне только нужно вон с ним переговорить.

Томас обернулся, так и не ударив по шару, и посмотрел на Миккеля, который мялся на пороге, как побитая собака.

– Можно тебя на минутку?

Томас выпрямился, стиснув обеими руками кий:

– Разве нам есть о чем разговаривать?

Миккель кивнул:

– Удели мне всего одну минуту!

Томас отставил кий и, обогнув стол, подошел к Миккелю.

Они вышли на набережную и остановились под низеньким деревцем, ветки которого гнулись на ветру.

– Хотел говорить – говори! – сказал Томас.

– Мне очень тяжело от того, что случилось, – произнес Миккель.

– С этим ты уж сам разбирайся. Меня не интересует твое нытье.

– Знаю. Я только надеюсь, что когда-нибудь мы снова станем друзьями.

Томас взглянул на него и покачал головой:

– Я не собираюсь лелеять обиду, Миккель. Что было, то было и осталось позади. А вот насчет того, чтобы возобновить дружбу, так этого никогда не будет – хотя бы потому, что я тебе больше не смогу доверять.

– Я хорошо понимаю, что ты чувствуешь, и только надеюсь, что все же смогу снова завоевать твое доверие.

Томас помотал головой:

– Не представляю себе, каким образом. Так что уж извини.

Решив, что на этом беседа закончена, он повернулся, чтобы уйти назад в «Морскую выдру».

– Ворон!

Томас взглянул на Миккеля, тот мучился, не зная, как начать.

– Я тут пришел, потому что хотел рассказать тебе: мы начали следствие по делу Каминского. Руководство дало зеленый свет, вести слежку за его клубом на Кольбьернсенсгаде. Технический отдел уже установил там камеры наблюдения по всей лавочке. За ним идет круглосуточное наблюдение.

– С чего это вдруг полицейское начальство заинтересовалось его игорным клубом?

– Из надежного источника поступили сведения, что там ведется не только азартная игра. В клубе Каминского находится штаб-квартира многочисленных восточноевропейских банд, которые орудуют в нашей стране. Кроме того, он сам замешан в наркотрафике и торговле людьми, связанной с проституцией.

– Насколько надежен твой источник?

– Непосредственный источник – это Славрос, который уже девятый месяц находится в предварительном заключении. Последние шесть лет Славрос и Каминский работали вместе.

– Друзья стали не те, что бывало, – сухо прокомментировал Томас. – Но отчего это вдруг Славрос разговорился?

– Тоска по дому. Он хочет отсиживать срок в Швеции. Поближе к семье, чтобы его могли навещать.

– И почему ты мне все это рассказываешь?

– Потому что если и есть человек, который знает, кто несколько лет назад залез к вам в квартиру и убил Еву, то это, конечно, Каминский. Наблюдение может дать важные результаты, и вполне вероятно, в ходе него обнаружится убийца Евы.

– Желаю удачи. Надеюсь, вы его найдете.

Миккель нервно сглотнул:

– Я пришел с другим предложением.

– Я и не знал, что ты пришел делать предложение.

Миккель быстро окинул взглядом улицу, словно желая убедиться, что они с Томасом одни, и, понизив голос, сказал:

– Когда я узнаю, кто этот преступник, ты первым об этом услышишь. Раньше руководства. Раньше всех остальных.

Томас прищурился. Он ощутил вдруг жажду. Ту, о которой говорил Хауссер. Он перевел взгляд на канал:

– Если Каминский кого-то выдаст, то я предпочел бы, чтобы об этом не знал никто, кроме нас.

Миккель кивнул:

– Как я уже сказал, для меня главное – это вернуть твое доверие.

– И желательно с указанием, где искать этого мерзавца.

– Я свяжусь с тобой, как только что-то узнаю.

– Но не раньше, – сказал Томас.

Засунув руки в карманы, он пошел назад в «Морскую выдру» и исчез в темном проеме дверей.

Примечания

1

Хоэншёнхаузен – следственная тюрьма министерства госбезопасности ГДР.

2

Эрих Франц Эмиль Мильке (1907–2000) – министр госбезопасности ГДР, член Политбюро ЦК Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) в 1957–1989 гг.

3

Эрих Хонеккер (1912–1994) – первый (впоследствии генеральный) секретарь ЦК СЕПГ в 1971–1989 гг.

4

Овергаден-овен-Вандет и Овергаден-неден-Вандет – названия набережных по обе стороны Кристиансхавнского канала, первая с четными, вторая с нечетными номерами домов.

5

«Федьекеллер» – название благотворительного заведения с комнатой для обогрева и столовой для бездомных.

6

Счастливого пути! (фр.)

7

«С приездом» (англ.).

8

Буквально: «Чертова гора» (нем.).

9

Буквально: «Чертово озеро» (нем.).

10

Христиания – квартал в районе Кристиансхавн в Копенгагене, частично самоуправляемое, неофициальное «государство в государстве», основанное группой хиппи, незаконно вселившейся в заброшенные казармы.

11

Штази (нем. Stasi) – неофициальное сокращение от министерства госбезопасности ГДР (нем. Staatssicherheit).

12

Прозвище героя Ворон образовано от его фамилии Раунсхольт (Ravnsholdt; ravn (дат.) – ворон).

13

«Сусанна – небесная голубизна» (дат.).

14

Понимаешь? (исп.)

15

Вернер Бройниг (1934–1976) – восточногерманский писатель. Автор рассказов и жестоко раскритикованного и опубликованного лишь посмертно романа «Руммельплатц».

16

ZDF (нем. Zweites Deutsches Fernsehen) – Второй канал немецкого телевидения.

17

«Краке» – датский телефонный справочник, выпускаемый одноименным издательством.

18

Популярная песня немецких коммунистов о «Маленьком трубаче», посвященная погибшему в 1925 г. при разгоне рабочего собрания Фрицу Вайнеку.

19

Хольмен – район Копенгагена на месте бывшей военно-морской базы.

20

Микаэль Струнге (1958–1986) – датский поэт.

21

«Фантом» и «Счастливчик Люк» – популярные комиксы.

22

Друг (исп.).

23

Народ – это мы (нем.).

24

Эгон Кренц (р. 1937) – немецкий политический деятель, в 1989 г. генеральный секретарь СЕПГ и председатель Государственного совета ГДР.

25

«Сибилла» (нем. «Sibylle») – выходивший в ГДР журнал для женщин.

26

«Модные петельки» (нем. «Modische Maschen») – выходивший в ГДР журнал о вязании.

27

Свинья (исп.).

28

Замечательный денек (англ.).

29

Маркус Вольф (1923–2006) – начальник Главного управления разведки министерства государственной безопасности ГДР в 1958–1986 гг., генерал-полковник.

30

«Бодрость, благочестие, радость и свободолюбие» (нем.).

31

В 1984 г. восточногерманский копьеметатель Уве Хон выполнил рекордный бросок на 104,8 м, и копье едва не долетело до зрительских трибун; после чего снаряд был изменен таким образом, что дальность броска сократилась примерно на 10 %.

32

Гюнтер Шабовски (1929–2015) – государственный деятель ГДР, член Политбюро СЕПГ.

33

Мы несем… Мы несем… синий флаг (нем.).

34

Синий флаг с золотым солнцем был в ГДР флагом Союза свободной немецкой молодежи.

35

Салат «Ницца» (фр.).

36

Си-бемоль (англ.).

37

Минутку, пожалуйста (нем.).

38

Дом для стариков перед смертью (смесь ломаного английского языка с немецким).

39

Вы ее знаете? (нем.)

40

Извините! (нем.)

41

Нет (нем.).

42

Деньги! (нем.)

43

Минуточку! (нем.)

44

Комиссия по расследованию убийств государственной криминальной службы (нем.).

45

Сюда, пожалуйста (нем.).

46

Жизнь (нем.).

47

Твинд – основанная в Дании так называемая странствующая высшая народная школа, против представителей которой велся долгий процесс.

48

Как поживаешь? (нем.)

49

Осси – прозвище немцев из Восточной Германии.

50

Руди Фёллер (р. 1960) – немецкий футболист и тренер.

51

Ясно! (нем.)

52

Все мы в Америке… чудесно… Кока-кола, порой война… Все мы живем в Америке (англ., нем.).

53

Пытка водой (англ.).

54

Слава богу (нем.).

55

Ким Ларсен (р. 1945) – датский рок-музыкант.

Content

Микаэль Катц Крефельд
Пропавший

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

Примечания