Колин Крауч

Как сделать капитализм приемлемым для общества

Colin Crouch

Making Capitalism Fit for the Society

© 2013 by Passagen Verlag Ges.m.b.H., Wien

© Перевод на русский язык, оформление. Издательский дом Высшей школы экономики, 2016

* * *

Посвящается Джоан

Предисловие

Неравенство в доходах в США достигло той крайней точки, когда возникают опасения, что оно способно повредить развитию экономики. Схожей точки зрения придерживаются не только «прогрессисты», от которых можно было бы ожидать подобных мнений, но и Международный валютный фонд (МВФ) и Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). Поразительное развитие событий, не так ли? Нет, не так, и тому есть ряд причин.

Во-первых, МВФ и ОЭСР обычно ассоциируются с экономической ортодоксией, либо безразличной к неравенству, либо даже приветствующей дифференциацию доходов. Безразличие, как правило, выражается посредством использования клише, согласно которому «вздымающаяся волна поднимает все лодки». Отсюда когда богатые все делают правильно, то экономика функционирует должным образом, от чего выигрывают все и каждый, и не имеет значения, если кто-то получает больше, чем другие. За этой благостной картиной обычно скрывается благосклонное отношение к росту неравенства, основанное на убеждении, что условиями экономического роста являются сильные стимулы к инновациям и инвестициям у предпринимателей. Поэтому, если эксперты даже таких организаций, как МВФ и ОЭСР, опасаются, что сжатие низких и средних доходов и продолжающийся рост доходов самых богатых (особенно тех, кто принадлежит к финансовому сектору) привели к ослаблению данного эффекта, можно не сомневаться, что возникла действительно чрезвычайная ситуация.

Во-вторых, несмотря на все страхи, политические и экономические элиты большинства стран развитого мира продолжают придерживаться той же неолиберальной политики, которая привела к созданию этой опасной ситуации. Может, США и являются глобальным лидером в новом неравенстве, но оно и помимо этого получило самое широкое распространение. Едва ли не повсеместно углубляется неравенство в доходах, государство всеобщего благосостояния уменьшается в размерах, профсоюзы утрачивают былое значение, а права наемных работников все более ограничиваются. В то же самое время все больше общественных ресурсов направляется на спасение банковской системы, деятельность которой и привела к финансовому кризису. Те, кто получают свои доходы посредством финансовых спекуляций, прекрасно защищены и становятся еще богаче, а те, кто зарабатывают, участвуя в более производительной деятельности, живут все труднее.

В-третьих, все эти события порождены отнюдь не могущественными силами, неподконтрольными человеку, но являются результатом политического выбора – и это поразительный факт. По правде говоря, в глобальной экономике имеется ряд факторов, способствующих углублению неравенства. Избежать этого совсем не просто. Тем более примечательно, что множество принимаемых в наши дни политических решений направлены не на противодействие этим тенденциям, но лишь усиливают их. Достаточно назвать произошедшие не так давно изменения в налоговом законодательстве многих стран мира, соответствующие интересам тех, кто получает более высокие доходы, тех, чьи доходы до налогообложения и без того возрастали самыми высокими темпами. Но существуют и альтернативы. И это не некие утопические возможности, а примеры из реальной жизни. Даже они сами по себе являются угрозой все еще продолжающемуся «маршу» антиэгалитарной ортодоксии.

Опасения, высказываемые представителями международных организаций, прекрасно опровергают обычные антиэгалитарные утверждения, согласно которым жалобы на неравенство вызваны в первую очередь завистью. Впрочем, можно привести и другой, в равной степени веский контраргумент. Действительно, неравенство в размерах состояний отнюдь не обязательно наносит вред тем, кто не входит в ряды богачей. Но этого никак нельзя сказать о политических последствиях неравенства. Если группы состоятельных людей, преследующих определенные цели, способны преобразовать свое богатство в политическую власть (как это обычно и происходит), то они имеют возможность оказывать влияние и на рыночную экономику, и на демократию. Анализ этой и связанных с ней проблем и является одной из главных задач моей книги. Распад СССР сделал очевидным для всех, что капитализм является единственной из известных нам сложных систем, в рамках которой способна функционировать эффективная и инновационная экономика. Однако финансовый кризис 2008 г. раскрыл потенциально разрушительные последствия функционирования некоторых аспектов капитализма, его зависимость от способности государства спасти общественный строй от его собственных противоречий за счет широких слоев населения, а также привлек внимание к непрерывно углубляющемуся неравенству, которое, как представляется, соответствует интересам элит. Все это вызывает обоснованные сомнения в возможности функционирования социальных и политических механизмов, одновременно обеспечивающих достойную жизнь всем гражданам и удовлетворяющих требования капиталистов. К счастью, на протяжении всей своей истории капитализм демонстрировал гибкость и способность приспосабливаться к различным условиям, что позволяло ему функционировать в обществах нескольких различных типов. Это одна из характеристик, позволяющая говорить о превосходстве капитализма над советским коммунизмом. Но данное его преимущество может быть использовано далеко не всегда. Все зависит от соотношения сил между группами, выражающими различные социальные и политические интересы, от большего веса некоторых из них, что позволяет капиталистам (как это, по всей видимости, происходит в наши дни) диктовать условия остальному обществу. Однако ситуация может сложиться так, что другие группы интересов получают возможность добиваться компромисса с капиталистами, как это было в странах Запада в середине XX столетия, в период расцвета государства всеобщего благосостояния.

В основном эти компромиссы были связаны с политической силой, известной как социал-демократия, ассоциирующейся с рабочими движениями и партиями, профсоюзами и различными группами, боровшимися за права трудящихся, а если говорить более широко, то с воздействием, которое это движение (а также коммунистический строй в некоторых странах) оказывало на другие, соперничающие политические силы. Однако в наши дни сложилась довольно странная ситуация. Казалось бы, нарастающее разочарование различными аспектами капитализма позволяет социал-демократическим партиям настаивать на превосходстве исповедуемого ими подхода. Но нет, они занимают оборонительные позиции, полны пессимизма, словно сами уже стали достоянием истории. Отчасти это свидетельствует о доминирующих позициях ортодоксального неолиберализма. Отчасти же сложившееся положение обусловлено необходимостью существенных изменений в социал-демократической программе, если это движение не отказывается от своих слов о том, что оно является альтернативой, способной бросить вызов ортодоксии и изменить капитализм в соответствии с потребностями общества, убедительно представляя себя как актора или партию, использующую в своих интересах экономические изменения и инновации и не ограничивающуюся защитой от перемен. Новые шаги должны быть достаточно радикальными, но не выходящими за пределы социал-демократической традиции.

В своих предыдущих книгах «Постдемократия» и «Странная не-смерть неолиберализма» я попытался описать проблемы, с которыми сталкивается эгалитарная демократия в связи с последними событиями в глобальной экономике, и наметить пути, встав на которые обычные люди могли бы попытаться противостоять им и с ними совладать. Многие читатели и рецензенты раскритиковали мои предложения, немного выходившие за рамки простого участия в гражданских инициативах, потребительских движениях и честных профессиональных организациях, пытающихся противостоять экономической власти. В чем заключается моя альтернативная стратегия? Я считаю свой подход разумным, так как количество читателей, способных принять участие в решении не самых важных проблем, значительно больше, чем те один или два, которые могут извлечь из моей работы нечто вроде политической стратегии. Основное содержание большинства книг на политические темы рассчитано на руководство партий и движений, которое никогда даже не раскроет данные произведения, не говоря уже о том, чтобы прочесть их. Их авторы игнорируют необходимость разговора со своими настоящими читателями, способными совершить в общественной жизни немного больше, чем они реально делают. Но я, вслед за Антонио Грамши, полагаю, что мы должны всегда демонстрировать пессимизм разума и оптимизм воли. Ведь наивные оптимисты, терпящие одно поражение за другим, в конечном счете разочаруются в своих действиях. Те же, кто руководствуется только пессимистическими ожиданиями, в основе которых нередко лежат результаты научного изучения реальной действительности, заранее обречены на поражение, так как они даже не станут пытаться что-то изменить.

Для того чтобы облегчить чтение большинству читателей, я не стал перегружать текст библиографическими ссылками. Перечень использовавшихся мною работ других авторов представлен в конце каждой главы.

Благодарности

Некоторые идеи, представленные в книге, впервые были высказаны на публичных лекциях, с которыми я выступал в 2011–2012 гг. Я благодарен всем слушателям, обращавшимся с вопросами и предлагавшим свои комментарии, которые помогли мне отточить эти идеи. Очевидно, что не все слушатели полностью или хотя бы частично согласны с моими воззрениями, высказывавшимися в следующих лекциях:

• Моя прощальная лекция в Уорикском университете (2 ноября 2011 г.) называлась «Что остается в публичном пространстве приватизированного общества?». Я хотел бы поблагодарить за высказанные идеи коллег, принявших участие в последующей конференции «За пределами публичного пространства». Это Джон Беннингтон и Дороти Боуле, Вин Грант и Жан Хартли, Гульельмо Меарди и Пол Маргинсон, Гленн Морган и Андреас Раше, Ральф Роговски и Филипп Шмиттер, Вольфганг Штрек, Джонатан Триттер, Йелле Виссер и Ноэль Уайтсайд.

• Лекция из цикла, посвященного памяти Ральфа Миллибэнда, в Лондонской школе экономики и политических наук (1 марта 2012 г.) «Социал-демократия как высшая форма либерализма».

• Лекция из цикла, посвященного памяти Чезаре Альфьери, на факультете политологии Флорентийского университета (26 апреля 2012 г.) «Европа и проблема маркетизации: от Поланьи до Шарпфа».

• Ежегодная лекция в рамках проекта «Европа в фокусе внимания» Европейского института Лондонской школы экономики и политических наук (28 мая 2012 г.) «Европейская асимметрия: создание рынков и решение проблем экстерналий».

• Отдельная публикация «Социальная демократия как высшая форма либерализма», представленная на конференции «Следующее левоцентристское столетие: потерянное или новое? Американский прогрессивный либерализм и европейская социал-демократия», организованной исследовательским центром Policy Network и Фондом финансирования прогрессивных европейских исследований в колледже Наффилд (прошла 3 июля 2012 г. в Оксфордском университете).

Огромную пользу с точки зрения работы над книгой мне принесло участие вместе с превосходными коллегами в проекте «Государственное управление неопределенностью и устойчивостью: противоречия и возможности» Рамочной программы 7 ЕС (контракт № 22530). Безусловно, любая информация, полученная мною в процессе работы над проектом, или сформировавшиеся у меня точки зрения принадлежат исключительно мне и не отражают воззрений моих коллег. Они тем более ни в коей мере не представляют официального мнения Европейской комиссии.

Окончательный текст книги значительно выиграл благодаря критическим отзывам о его первоначальном варианте Филиппа Шмиттера, Джона Томпсона и анонимных рецензентов издательств Polity и Passagen Verlag – хотя, конечно, они не обязательно должны считать, что я внес в текст все необходимые изменения.

Я искренне признателен моей жене Джоан за ее участие в развитии изложенных в книге идей, за наш бесконечный сорокапятилетний диалог и за то, что она нашла в первоначальном тексте множество мест, в которых автор неясно выражал мысли. Достаточно ли сделала Джоан, пусть судит каждый читатель.

I. От оборонительной политики к напористой социал-демократии

Европейская социал-демократия должна встряхнуться и отказаться от оборонительной позиции, которую она занимает все последние годы. Социал-демократы просто обязаны сделать это. Вновь на первый план выходит проблема неравенства. Власть, которой обладают крупные корпорации, создает все больше проблем для потребителей, трудящихся и граждан. Следствием пренебрежения коллективными нуждами становятся пугающие проблемы загрязнения окружающей среды. Во всех этих областях социал-демократия занимает сильные позиции, а неолиберальный капитализм наиболее уязвим. Но вот парадокс: несмотря на все сказанное выше, в большинстве стран мира социал-демократия находится в депрессивном состоянии, а неолибералы чувствуют себя триумфаторами. Если мы поймем причины столь странной ситуации, то сможем предложить изменения, которые следовало бы внести в политику социал-демократов, и помочь им перейти от обороны к активным действиям, чтобы вместе с экологическими и другими прогрессивными общественными группами создать новый политический союз, более целостный, чем простые «красно-зеленые» предвыборные объединения.

Строго говоря, действием противоположным обороне является наступление; но мы не хотим, чтобы выражение «наступательная социал-демократия» было неправильно истолковано. Обычно наступление ассоциируется с агрессией. В то же время, как нам стало известно от феминисток, там, где мужчины ведут себя агрессивно, женщины проявляют напористость. Древнегреческое слово demokratia – это существительное женского рода. Поэтому и сама демократия, и несколько ее «сестер»-прилагательных («социальная», «христианская», «либеральная») будут наступающей стороной, только если смогут вести себя напористо, настойчиво и никак иначе. Итак, мы будем говорить о напористой социал-демократии. Если политическое движение переходит от использования защитного механизма к настойчивому движению вперед, оно обязано найти новые, устремленные в будущее интерпретации своего исторического видения и продемонстрировать, что оно является единственной силой, способной изменить общество в целом в интересах всех и каждого из его членов.

Я использую понятие «социал-демократия» в обычном, общепринятом в наши дни смысле, для описания политических движений (видное место среди них занимают профсоюзы) и партий, рассматривающих в качестве своей исторической миссии представительство интересов простых трудящихся посредством поиска возможных значительных изменений в функционировании капиталистической экономики, а также в сопровождающих ее (в соответствии с восприятием движений и партий) неравенстве и социальном ущербе. Партии могут носить различные названия – социал-демократическая, рабочая или социалистическая, но понятие «социал-демократическая» следует использовать как отличное от «социалистическая». Под социалистическими обычно понимают движения, участники которых стремятся к полной замене капиталистической экономики и рынков системой общей собственности, имея в виду механизм либо государственной, либо кооперативной собственности. Социал-демократы, напротив, воспринимают рынок и частную собственность как наилучшие средства ведения большинства видов хозяйственной деятельности. Но они довольно скептически оценивают возможность использования рынка для достижения определенных общественных целей, имеющих фундаментальное значение. К ним относятся, во-первых, необходимость обеспечения достойной жизни всем людям, даже тем, кто не способен быть очень успешным на рынке, а также ограничения уровня неравенства; во-вторых, необходимость предоставления людям возможности успешно управлять действиями, направленными на решение определенных общих, коллективных задач. Социал-демократами являются политически активные люди, которые для достижения этих целей стремятся ввести ограничения и сформировать рынок в основном, хотя и не исключительно, посредством использования государственной или местной власти, в особенности там, где речь идет о предоставлении общественных (государственных) услуг по праву гражданства.

Повторим вводный параграф более развернуто. Отличительной чертой современного западного общества является наличие у него колоссальных коллективных потребностей и взаимозависимостей. Изменения климата и другие экологические проблемы, многие из которых вызваны нашим образом жизни, угрожают самому этому образу жизни до тех пор, пока мы не объединимся и не найдем способы избавления от них. Экономики и общества, сложившиеся в разных странах мира, становятся все более зависимыми друг от друга, поскольку происходит глобализация обмена товарами, услугами, а также финансовых потоков. Эти взаимозависимости проявляются как конкуренция соперников разной национальной принадлежности. Но в международной торговле продолжительный успех любой группы людей в большинстве случаев означает и успех всех остальных. Сложно устроенная экономика требует передовой инфраструктуры – транспортных и коммуникационных сетей, ресурсов квалифицированного труда и общих регулятивных стандартов, – для создания которой необходимо прикладывать коллективные усилия. Западные общества, в общем, являются богатыми и не только могут позволить себе решать задачи посредством коллективных усилий, но предлагают подавляющему большинству людей хорошо обеспеченную частную жизнь. В то же время в них все более углубляется неравенство, снижается склонность к производству общественных благ или покрытию коллективных рисков, а непрерывно возрастающие богатства достаются все более ограниченному меньшинству.

Казалось бы, мир достиг такого состояния, что он с готовностью должен откликнуться на предложения социал-демократии. Но нет. Как ни парадоксально, господствующая в наши дни идеология – неолиберализм – ведет публичную политику в прямо противоположном направлении: все большее внимание уделяется чисто индивидуальным потребностям, прежде всего тех, кто принадлежит к привилегированной элите, а коллективные нужды и тревоги подавляющего большинства людей оставляются без внимания. Как ни парадоксально (но никак не удивительно), непрерывно усиливающаяся взаимозависимость сопровождается растущей ксенофобией и подозрительностью по отношению к чужеземцам. В теории ксенофобия и неолиберализм несовместимы в принципе, но в современной политике они прекрасно уживаются друг с другом во многих влиятельных правоцентристских партиях или коалициях.

Разгадка этих парадоксов в том, что логика политики заключается в логике власти, а не в отсутствии противоречий между доводами. Современная логика власти включает несколько составляющих. Я подробно описал их в своих книгах «Постдемократия» и «Странная не-смерть неолиберализма». Здесь я просто суммирую приводившиеся в них аргументы. Одним из первых следствий глобализации стало расширение возможностей выбора для инвесторов капитала относительно того, где именно, в какой стране они будут осуществлять свои вложения. Трудящиеся промышленно развитых государств обнаружили, что им приходится конкурировать за рабочие места с жителями гораздо более бедных стран, где расходы на оплату труда и социальные издержки, уровень налогообложения хозяйственной деятельности, стоимость предоставления общественных услуг значительно ниже, но имеется возможность вести производство и получать прибыль, осуществляя координацию из развитого мира.

Точно так же правительства промышленно развитых государств осознали вдруг, что их страны, рассматриваемые как места осуществления инвестиций, соперничают со странами, чьи правительства предлагают инвесторам более низкие налоговые ставки, значительную свободу ведения хозяйственной деятельности и возможность не слишком волноваться об условиях труда работников. Первоначально казалось, что развитые страны столкнулись с непреодолимой проблемой. Но нет. Для некоторых видов деятельности фирмам необходимы высококачественная инфраструктура и квалифицированная рабочая сила, которые способны предоставить только государства с сильной коллективной политикой и высоким уровнем налогообложения, что, как мы увидим несколько позже, является важным компонентом уверенной в себе, напористой социал-демократии. Через некоторое время глобализация стала означать, что по крайней мере некоторые жители беднейших стран начинают зарабатывать достаточно для того, чтобы приобретать товары и услуги, поставляемые из наиболее богатых частей света. Этот процесс начался уже довольно давно. Так, например, китайские потребители покупают немецкое производственное оборудование, английские автомобили и итальянскую обувь. Первоначальное шоковое воздействие глобализации привело к изменению расстановки сил в переговорах между международными инвесторами, с одной стороны, и национально укорененными правительствами и рабочим классом развитого мира – с другой. Оно и объясняет алогичный на первый взгляд союз неолиберализма и ксенофобии: первый стремится к безграничным глобальным рынкам; если народные массы проникнуты подозрительностью и нетерпимостью, они едва ли примут транснациональные режимы, которые являются единственными институтами, способными регулировать эти рынки.

Однако параллельно с глобализацией происходило дерегулирование финансовых рынков. Как нам теперь известно, инвестиционные банкиры разработали целый ряд рискованных инвестиционных стратегий, позволивших очень узкому кругу людей приобрести невиданные богатства ценой дестабилизации глобальной экономики в целом. Следствием этого стал англоамериканский финансовый кризис 2008 г. Но система нерегулируемых высокорисковых финансов сохранилась. Наша зависимость от банковской системы привела к тому, что правительства самых разных стран помогли банкам выбраться из ловушки, в которую они угодили по собственной инициативе. Во многих случаях, чтобы получить необходимые средства, государства должны были пойти на сокращение социальных расходов. Для того чтобы спасти супербогачей, пришлось взывать к бедноте. Более того, государства поощряли банки к возвращению к безответственной деятельности, но с условием, что они несколько умерят свой пыл, рассчитывая на восстановление платежеспособности. В прошлом, в пору успехов, нерегулируемая финансовая модель использовалась для демонстрации способности банков и рынков совместно решать множество мировых экономических проблем; отсюда в социал-демократическом подходе, основывающемся на регулируемых рынках и сильной социальной политике, не было необходимости. Если же модель потерпела неудачу, следует как можно быстрее «поставить ее на ноги», чтобы не оставить социал-демократическому подходу ни единого шанса. Орел – выигрывает неолиберализм, решка – проигрывает социал-демократия.

Кроме того, необходимо упомянуть о важнейшем изменении в современном капитализме, предшествовавшем первым двум и произошедшем в базе поддержки социал-демократии. Изначально это политическое движение опиралось на занятых физическим трудом рабочих предприятий обрабатывающей промышленности (прежде всего на мужчин), на рабочий класс. Признание его прав и обязанностей стало первым случаем в истории организованных обществ, когда множеству обычных трудящихся было позволено сыграть эту роль. Представители рабочего класса пополняли ряды сторонников политических течений, признававших ограниченность свободного рынка и требовавших предоставить трудящимся шанс на безопасную достойную жизнь. Этот класс создавал профсоюзы, кооперативные движения, а также социалистические, социал-демократические и рабочие партии. Однако начиная с 1970-х годов в странах Северной Европы, а затем и в других государствах мира разворачивается процесс сокращения и абсолютных, и относительных размеров рабочего класса. Непрерывное повышение производительности труда в обрабатывающей промышленности привело к снижению потребности в большом количестве промышленных рабочих; на начальных этапах глобализации происходило перемещение значительной части промышленных производств в новые развивающиеся экономики; а увеличивавшийся спрос на услуги различных типов привел к появлению нового типа рабочей силы. Важнейшей составляющей этой рабочей силы было участие в предоставлении общественных услуг: в сфере здравоохранения, образования, охраны общественного порядка и безопасности, в государственном управлении. Это обеспечило социал-демократам новую базу поддержки, поскольку они выступали за рост сферы государственных услуг. Социал-демократическим партиям удалось заручиться и поддержкой женщин, занимавших значительную часть рабочих мест, связанных с предоставлением общественных услуг. Сфера частных услуг оказалась более устойчивой к влиянию социал-демократов, но не потому, что ее работников привлекали другие партии и политические силы. Нет, она оказалась довольно аморфной, не способной «произвести на свет» некое определенное политическое направление. Казалось бы, с этой проблемой сталкиваются все партии. Но именно социал-демократия, как сила бросающая вызов основному распределению власти в экономике, нуждается в положительной, четко определенной базе поддержки. Таким образом, общее ослабление политической идентичности оказало на социал-демократию более сильное влияние, чем на партии, представляющие группы интересов, сильными сторонами которых являются рынок и экономика сами по себе.

К началу XXI в. обе группы базовой поддержки социальной демократии были вынуждены занять оборонительную позицию. Численность рабочего класса, занятого физическим трудом, неуклонно уменьшалась, а государственные служащие (в широком смысле, включая сотрудников не только государственных органов, но и государственных организаций, учреждений, предприятий) подвергались непрерывным нападкам со стороны неолиберальных политиков и публицистов. Их выставляли паразитами, живущими за счет налогов, собираемых с трудящихся в частном секторе. Однако если попытаться представить себе деньги, расходуемые на общественные услуги, как купюры, которые с таким же успехом могли бы быть зарыты в яме (образ, часто используемый неолибералами в своей риторике), то что мы должны сказать о людях, извлекающих доход из того, что они помещают его в яму?

Основная проблема тех, кто отстаивает в демократическом обществе консервативные политические интересы, заключается в необходимости привлечь к силам, предназначенным для защиты интересов привилегированного слоя, необходимую им поддержку большинства населения, принадлежащего к средним слоям. На протяжении большей части XIX–XX вв. задача решалась (наряду с выдвижением националистических лозунгов) посредством указания на то, что все более многочисленные массы неимущих (трудящихся и бедноты) подходили все ближе к тому, чтобы из зависти к чужому добру устроить передел собственности нижних средних классов, как наиболее беззащитной, по сравнению с действительно богатыми людьми, группы. Однако в конце XX столетия массы неимущих «скукожились» до крошечной группы, коммунизм потерпел крах, и былые страхи довольно быстро рассеялись. Консервативная демонология должна была изобрести новые угрозы. Она начала преподносить государство всеобщего благосостояния в качестве механизма отъема денег у бедных и богатых работающих людей и передачи их тем, кто отказывается трудиться, прежде всего иностранцам. Последние прибывают в страну только для того, чтобы лишить рабочих мест ее коренных жителей (цель, которой иммигранты вроде бы достигли; в то же время они не желают трудиться). Еще одну угрозу представляют собой государственные служащие. Их труд неэффективен, но оплачивается слишком хорошо и является слишком хорошо защищенным. При этом государственные служащие не жалеют сил на обеспечение передачи изъятых у трудящихся денег тем, кто их никак не достоин. Если раньше социалистов и социал-демократов изображали политиканами, стремившимися лишить честных людей частной собственности, то в наши дни – теми, кто ратует за передачу государственных денежных средств лентяям и «понаехавшим» (причины такого их поведения никогда не назывались и едва ли будут объяснены).

На самом деле многие современные социал-демократические партии шли совсем по другому пути. Возникновение проблем с двумя ключевыми составляющими базы партийной поддержки – с работниками, занятыми физическим трудом, и государственными служащими, а также с профсоюзами, действовавшими в этих секторах, – заставило задуматься не только о поисках «третьей опоры», но и о надежности первых двух. Это привело к возникновению «третьего пути» в Лейбористской партии Великобритании, Neue Mitte («нового центра») в Социал-демократической партии Германии, американских «новых демократов» и аналогичных течений в некоторых других партиях. Результатом исканий социал-демократии стало новое движение, которое стремится заручиться поддержкой избирателей из всех слоев общества и воспользоваться финансовой поддержкой корпоративных доноров в рамках общего, бесклассового проекта осуществления «прогрессивной реформы». Представители этого движения отказались от любых попыток изменения политической культуры общества; они просто стараются соответствовать тому, что, согласно данным исследований рынка, было классифицировано как существующие в культуре предвзятые мнения или ангажированность. Начиная с XIX в. в своем противостоянии глубоко укорененным, но во многих случаях некомпетентным институтам, служившим интересам тех, кто веками пользовался различными привилегиями, под лозунгом «прогрессивной реформы» объединялись либералы, а позднее и социалисты. В наши дни этот призыв приобрел интересное двойственное содержание. Имеется в виду задача перестройки сектора общественных услуг и повышения их качества (консерваторы, исходя из своей программы низких налогов, длительное время пренебрегали этой необходимостью). В то же время в равной степени сложной представляется и задача изменения в лучшую сторону стиля работы служащих, занятых организацией и предоставлением этих услуг, в особенности представляющих их интересы профессиональных союзов. Поэтому социал-демократические партии, выбравшие для себя «третий путь», перестали даже упоминать о проблемах, связанных не только с концентрацией корпоративного богатства, но и с неравенством доходов в обществе.

Сначала эти социал-демократы немного стеснялись прежних сторонников, а затем полностью разорвали все связи с ними, все более цинично отзываясь о своем прошлом. Впрочем, время от времени мы слышим, как политики из лагеря социал-демократии заводят разговоры о необходимости «восстановить контакт» со своей «основной группой поддержки». Но это лишь в редких случаях предполагает возвращение к борьбе с социальным неравенством. В большинстве случаев подобные призывы выражают воспринимаемую потребность в ксенофобии, жалобу на то, что другая группа сторонников – профессионалов в сфере предоставления общественных услуг – мешает воссоединению. Социал-демократы ощущают себя хранителями политического музея, в витринах которого выставлены такие экспонаты, как «профсоюзы», «права трудящихся», «всеобщее медицинское обслуживание» и «социальное гражданство». Стены музея защищают «обломки прошлого» от энергетических потоков динамичного неолиберального мира.

Проблемы неолиберализма

Социал-демократы давно пребывают в подавленном состоянии. Но это не означает, что неолиберализм добился громадного успеха – по крайней мере если мы говорим не об идеологии, а о реальной практике. Оставим в стороне проверку кризисом 2008 г. Все больше крепнет убеждение, что основная идея неолибералов, используемая ими для привлечения своих сторонников, является мошенничеством. Имеется в виду положение о замене государственного регулирования свободным рыночным выбором потребителей. В наши дни эта характеристика капитализма обусловливает законные сомнения в возможности «подтянуть» его до уровня общества. Или капитализм будет «перекраивать» общество в соответствии со своими собственными требованиями? Реальная политика неолиберализма, в противоположность моделям из учебников по экономической теории, заключается в усилении мощи крупнейших корпораций и богатейших людей. Как показывает Стивен Уилкс в своей книге «Политическая власть торгово-промышленных корпораций», данная проблема имеет место сразу в нескольких секторах экономики. Особенно ясно эта картина предстает в свете недавнего финансового кризиса.

К тому же все выглядит так, что интересам корпораций отвечали и волны приватизации государственных предприятий и секторов услуг, что стало основной отличительной чертой современного кризиса. Если на первых порах приватизация распространялась только на определенные государственные компании и предприятия, то сегодня речь идет главным образом о передаче общественных услуг на аутсорсинг частным фирмам. В большинстве этих случаев государство остается не более чем «кассиром»; при этом заказы на предоставление услуг достаются небольшому количеству компаний. Таким образом, получатели услуг являются не потребителями в полном смысле этого слова, а всего лишь пользователями. Никакого истинного рынка так и не было создано. Его заменяют серии сделок между должностными лицами государственных учреждений и представителями корпораций.

Аутсорсинг оправдывают тем, что он якобы привносит конкуренцию как фундаментальное условие функционирования рынка. Но в большинстве случаев она является существенно ограниченной. Например, в случае поставок воды конкуренция практически отсутствует, поскольку довольно трудно добиться того, чтобы в некоем отдельном речном бассейне эту функцию выполняла более чем одна компания. В других случаях в высшей степени ограниченной конкуренции участвует очень небольшое количество фирм. Соперничество присутствует главным образом на стадии борьбы за контракты; при этом очень часто договор сам по себе предполагает получение фирмой монопольных прав на осуществление поставок в течение нескольких лет. Так происходит, например, в случаях предоставления услуг школой, услуг по охране здоровья и оказанию социальной помощи. Заключение контрактов на длительный период (во многих случаях на сроки до 35 лет) позволяет обеспечить устойчивость и избежать перерывов в предоставлении услуг. На таком длительном интервале времени конкуренция отсутствует в принципе. Когда же приходит срок пересмотра договоров, существует сильная (пусть и не универсальная) презумпция предпочтительности возобновления контракта с давно присутствующей на рынке фирмой. Очевидно, что ее менеджеры поддерживают тесные отношения с государственными чиновниками, участвующими в переговорах. Чтобы избежать никому не нужных потрясений, достаточно продлить договор с уже существующим поставщиком.

Практику аутсорсинга оправдывают и тем, что частные фирмы приносят с собой новые экспертные знания. Но изучение базы экспертных знаний основных частных поставщиков услуг показывает, что одни и те же фирмы присутствуют в различных секторах. Например, базирующаяся в Англии, но действующая глобально фирма SERCO имеет договоры на предоставление услуг во всех секторах сферы транспорта (включая контроль над воздушным движением), на оказание тюремных услуг и обеспечение безопасности, на управление приватизированными государственными научно-исследовательскими и досуговыми центрами, организацией обороны и школами. Схожим образом оценивается и деятельность нескольких других фирм из разных стран. Экспертные знания этих корпораций, их стержневые виды хозяйственной деятельности сосредоточены в знании о том, как выигрываются государственные конкурсы. Никакими существенными знаниями в сферах предоставляемых услуг эти компании не обладают. Для того чтобы обеспечить выполнение своих обязательств, они перенанимают людей, уже занятых в интересующих их секторах – как правило, работавших в организациях государственного сектора, участвовавших в конкурсах на поставку услуг, но проигравших. Это и объясняет способность частных фирм «объять необъятное» количество видов деятельности, единственная связь между которыми – существование процесса участия и победы на государственных конкурсах. Обычно в советах директоров таких фирм присутствуют бывшие политики и высокопоставленные чиновники, а сами компании не скупятся на щедрые денежные взносы в адрес политических партий. Все это входит в круг стержневых направлений их деятельности. Довольно трудно понять, какие именно выгоды приносит эта политически управляемая конкуренция конечному потребителю услуг.

В соответствии с еще одним доводом в пользу аутсорсинга переход на контрактную систему ведет к снижению издержек. Данное положение вызывает немалые сомнения, учитывая ограниченный характер конкуренции, тесные взаимовыгодные отношения между подрядчиками и государственными чиновниками, необходимость получения частными фирмами прибыли, достаточной для того, чтобы удовлетворить своих акционеров, а также величину трансакционных издержек, возникающих в тех случаях, когда предоставление услуг передается от внутреннего поставщика независимому подрядчику. Можно назвать, пожалуй, лишь одну область, в которой возможна существенная экономия издержек, – частные фирмы способны значительно снизить расходы, связанные с оплатой труда основного персонала и обеспечением хороших условий его труда. В отличие от них государственные учреждения и организации обязаны были создавать себе репутацию «хороших работодателей». Иначе они подверглись бы острой общественной критике. В случае же возникновения скандалов, связанных с обращением с персоналом фирм-подрядчиков, политический словесный «огонь» направляется на государственные власти, заключившие контракты, а не на сами компании. В Великобритании некоторые подрядчики устанавливают настолько низкую заработную плату, что их наемные работники получают субсидии к своему денежному вознаграждению в рамках схемы государственного налогового кредита. Низкий уровень заработной платы дает подрядчикам возможность утверждать, что заключаемые ими договоры позволяют экономить государственные деньги. В то же время другая часть государственных фондов вынуждена нести бремя налоговых кредитов. Такая практика едва ли позволяет экономить хоть какие-то государственные деньги.

Наконец, аутсорсинг и другие формы участия частных фирм в государственной хозяйственной деятельности оправдываются на том основании, что они позволяют правительствам разделить финансовые риски крупных проектов с частными инвесторами. Указывается, что инвесторы получат прибыль в тех случаях, если проекты будут приносить планировавшиеся доходы, и понесут потери, если они окажутся убыточными, в полном соответствии с законами капиталистического рынка. В данном случае в качестве основного примера рассматриваются государственно-частные партнерства, создаваемые для финансирования крупных инфраструктурных проектов, а также осуществления программ по строительству школ и больниц. Типичным является случай, когда частная инвестиционная фирма берет на себя капитальные расходы в рамках государственной программы в обмен на получение собственности на создаваемые государственные активы (например, больницу). Затем она передает активы соответствующей государственной службе, в течение длительного времени компенсирующей капитальные инвестиции. При этом, в соответствии с условиями контракта, государственная служба должна придерживаться заранее определенной модели использования активов, в то время как потребности в услугах могут изменяться. Это тем более важно, что после финансового кризиса 2008 г. стал известен целый ряд примеров, когда сопряженный с риском элемент капитального финансирования становится реальным. Все без исключения центральные правительства перешли к страхованию рисков и гарантиям возврата средств частных инвесторов. Тем самым мы возвращаемся к ситуации, когда государство играло «первую скрипку» в осуществлении общественно значимых инвестиционных проектов. То есть складывается ситуация, когда совместные с частным сектором инвестиции позволяют предположить, что в случае необходимости государство обязательно придет на помощь своим партнерам. В данном случае перед нами пример более общей проблемы. В экономической теории капитал принимает на себя риск экономического предприятия и получаемый им процент отражает этот риск. В то же время изменение соотношения сил между инвесторами, с одной стороны, и наемными работниками, государством и обществом в целом – с другой, привело к тому, что капитал во многих случаях требует защищенную норму прибыли, перекладывая риск на других участников.

Действительно строгие теории неолиберализма отводят государству в значительной степени ограниченную роль, что наиболее четко и ясно прослеживается в требованиях, обычно выдвигаемых Республиканской партией США. Но все они являются нереалистичными и имеют самое незначительное отношение к действительности самого неолиберализма. Примитивная антигосударственная политика неолибералов привела к отсутствию у них последовательной теории отношений между государством и экономикой. Поэтому им приходится демонстрировать удивительную «ловкость рук». Неолибералы не проводят различия между рынками и корпорациями, и это позволяет им выступать с заявлениями о том, что передача какого-либо актива в руки корпораций равнозначна выведению его на рынок. Корпорации, в свою очередь, устанавливают тесные взаимоотношения с государственными чиновниками. Эта фантазия не подвергается сомнению, несмотря на полное отсутствие у корпораций всех восхваляемых характеристик рынка, таких как выбор конечных потребителей, невмешательство в политику со стороны групп, преследующих интересы бизнеса, и принятие капиталом всех рисков. В лучшем случае мы имеем дело с обманом, в худшем – с прямой коррупцией. В этой особой форме неолиберализм превращается в высшей степени сомнительную политическую силу. И все же он является преобладающей политической идеологией, которая, как утверждается, вытеснила социальную демократию с исторической сцены.

К сожалению, одна из причин того, почему социал-демократы не смогли использовать к своей политической выгоде лицемерные отношения между неолиберализмом и крупными корпорациями, заключается в том, что правительства, в которых «эсдеки» играли ведущую роль, не только участвовали в создании, но и способствовали развитию модели, основанной на тесных отношениях между государством и фирмами. Отчасти это было вызвано наихудшей из причин: социал-демократические политики были среди тех, кто клюнул на корпоративную «удочку» и занял места в советах директоров компаний, стремившихся к заключению хозяйственных договоров с государством. Впрочем, были и другие, достойные мотивы. Если бы в 2008 г. государства допустили банкротства большого количества крупных банков, то более всех пострадали бы обычные люди, располагавшие незначительными финансовыми ресурсами и неспособные защититься от катастрофы. Простейший подход заключался в том, чтобы компенсировать банкам их собственные безответственные риски в надежде, что они по возможности быстрее снова станут прибыльными. К тому же этот подход позволял надеяться на сотрудничество с банками. Последние же не смогли найти другого способа решения задачи, кроме возвращения к рискованным практикам, которые и были первоначальным источником всех проблем.

Схожие доводы применяются в отношении приватизации и аутсорсинга общественных услуг. Образование, здравоохранение, пенсионное обеспечение и социальное страхование, транспорт, жилищно-коммунальное хозяйство – ко всем этим услугам современное общество предъявляет очень высокий и предсказуемый спрос. В то же время, когда мы говорим о развитых странах мира, следует учитывать, что все названные выше области остаются способными приносить довольно высокую прибыль, поскольку обрабатывающая промышленность и некоторые виды деятельности по предоставлению услуг в условиях глобализации подвергаются сильному конкурентному давлению. Поэтому корпорации готовы дорого заплатить за свою долю участия в предоставлении этих услуг. Однако такая возможность возникает только в случае приватизации рассматриваемых нами областей, так как они традиционно относятся к государственному сектору. Одновременно социал-демократические и, конечно же, другие партии сталкиваются с общими неолиберальными требованиями об отказе от предоставления общественных услуг ради сокращения налогов и в пользу частных расходов на их приобретение. Социал-демократы (и другие) быстро осознали возможность компромисса: если частным фирмам дозволить извлекать из предоставления общественных услуг не слишком высокие прибыли, можно будет отбить атаки на государственные расходы. В итоге возникла система, когда правительства продолжают оплачивать предоставление услуг, выступая как потребители, но корпорации оказывают их на монопольной основе, ограничивая права граждан до простых «пользователей». Похоже, что эта система становится основным общественным договором начала XXI в., по крайней мере в странах, в которых в значительной степени сохраняется практика предоставления общественных услуг. Как утверждает Джонатан Триттер, существенно важно, что эта форма аутсорсинга получила самую широкую известность в североевропейских странах как мировых лидерах по предоставлению общественных услуг. Возникшая в результате модель – мощные корпорации, относительно слабые правительства и пассивные граждане – соответствует нарождающейся матрице властных отношений в неолиберальных обществах. В ней сохраняются основные черты государства всеобщего благосостояния; одновременно она предусматривает получение монопольных прибылей фирмами, выделяющими ресурсы на установление и поддержание отношений с государственными чиновниками. Тем самым матрица потворствует опасному переплетению политической и экономической власти, что, в свою очередь, способствует углубляющемуся неравенству с точки зрения распределения власти и благосостояния – еще одной важной отличительной черте современных обществ, вызывающей немалые тревоги. Это фаустовский общественный договор, в соответствии с которым государства всеобщего благосостояния продали свои души.

Предлагать альтернативы изложенной выше точке зрения несложно. Куда сложнее получить властные ресурсы, необходимые для осуществления иных вариантов развития. На самом деле путь неолиберализма на «идеологические вершины» вовсе не был таким непрерывным триумфальным шествием, как его иногда изображают. В начале нынешнего века некоторые из важнейших институтов, занимавших неолиберальные позиции по ряду основных вопросов, начали пересматривать свои воззрения. В 2002 г. лауреат Нобелевской премии, бывший главный экономист Всемирного банка Джозеф Стиглиц выступил с критикой применения этой организацией принципов свободного рынка в отношении развивающихся стран. Через десять лет, в 2012 г., он начал новую «атаку», указывая на ущерб, который нанесло развитию мировой экономики непрерывно углубляющееся неравенство. Несмотря на то что из-за расхождений во взглядах Стиглиц был вынужден оставить свой пост во Всемирном банке, сама организация постепенно отходит от занимаемых ею в прошлом позиций. Она все чаще высказывает обеспокоенность тем, что доктрина свободного рынка пренебрегает общественной инфраструктурой и социальными потребностями, а также углубляющимся неравенством, которое, как представляется, вызвано ее применением.

МВФ и Всемирный банк понемногу пересматривают методику составления рейтинга стран, представленных в совместном ежегодном отчете «Ведение бизнеса». В соответствии с ней каждая из стран оценивалась в зависимости от того, в какой степени она придерживается неолиберальной политики (т. е. политики нерегулируемых рынков) в различных направлениях, включая рынок труда. Наивысшие оценки присваивались странам, в которых не было профсоюзов, не был установлен размер минимальной оплаты труда, отсутствовали защита от несправедливых увольнений и компенсации в связи с сокращением штатов. Международная организация труда (МОТ), учрежденная примерно в одно время со Всемирным банком и МВФ для того, чтобы навести определенный порядок в мировой экономике, всегда подчеркивала, что в рамках проекта «Ведение бизнеса» наивысшие оценки в сфере политики на рынке труда могут получить только те страны, которые отвергают соглашения в рамках МОТ. К 2009 г. Всемирный банк и МВФ признали справедливость некоторых доводов МОТ и отказались от учета в докладах «Ведение бизнеса» оценок, связанных с рынком труда. Теперь соответствующий раздел является отдельной частью доклада и в нем представлена ограниченная информация о соответствии различных стран минимальным стандартам. В то же время, как подчеркивает Международная конфедерация профсоюзов (МКП), в докладах Всемирного банка и МВФ, посвященных отдельным странам, высокую оценку получают те из них, которые продолжают следовать исходной стратегии лишения профессиональных союзов возможности представлять интересы трудящихся и отстаивать их права.

В 1990-х годах Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) открыто выступала за то, чтобы лишить трудящихся защиты от конкуренции на рынке труда. Но уже в 2006 г. она отстаивала необходимость повышения квалификации работников и поиска путей примирения потребности рабочих в защищенности с обеспечением гибкости рынка. Еще через пять лет ОЭСР, как и Дж. Стиглиц, выражала обеспокоенность углубляющимся неравенством, порождаемым преобладающей экономической политикой. Между тем Европейский союз (ЕС), которому удавалось поддерживать равновесие между общей приверженностью неолиберальной экономической политике и некоторым уважением к так называемой социальной Европе, похоже, смог найти более конструктивный компромисс. Имеется в виду идея достижения баланса между гарантиями занятости и гибкостью рынка труда, или «гибких гарантий» (fexicurity), первоначально заимствованная из датской и голландской социальной политики и политики занятости (они подробно рассматривались в научной литературе, посвященной проблемам государственной политики, такими учеными, как Рууд Маффелс и Тон Вилтхаген). Вместо атаки по всем направлениям на все виды защиты прав трудящихся сторонники этого подхода проводят разграничительную черту между политическими программами, направленными только на защиту меньшинства трудящихся, которые уже имеют работу, что затрудняет работодателям осуществление инноваций и изменений, и политическими программами, предусматривающими оказание рабочим помощи в том, чтобы справиться с изменениями в обстановке доверия и социальной защищенности. В первую группу входят политические программы, направленные на обеспечение прав рабочих, которые позволяют избегать увольнений и сокращений; вторую группу образуют политические программы, предусматривающие назначение высоких пособий по безработице и помощь в поиске рабочих мест и переобучении. Мы еще не раз вернемся к этой теме, так как она представляет собой пример различия между оборонительной и напористой социал-демократией. В то же время на момент написания книги Европа свернула с этого перспективного пути. Так попытки обобщения идеи гибких гарантий занятости, позволяющие едва ли не каждому гражданину претендовать на их получение, привели к тому, что общепринятое в ЕС определение стало чрезмерно общим и почти бессодержательным. Например, в датской модели главную роль играют сильные профсоюзы, что вместе с некоторыми другими характеристиками рынка труда обеспечивает доверие трудящихся по отношению к способности и готовности институтов оказывать им помощь. Довольно сомнительно, что в отсутствие такой базы доверия формальным институтам удастся добиться своих целей. Но этот фактор не нашел отражения в официальной политике гибких гарантий занятости ЕС.

Впрочем, были вещи и похуже. В 2008 г. правительство Греции обратилось к ЕС, Европейскому центральному банку (ЕЦБ) и МВФ (так называемой «тройке») с просьбой о массированной поддержке с целью защиты от кризиса, связанного с государственным долгом, который, в свою очередь, был вызван глобальным финансовым кризисом. Условия этой сделки (согласно «Меморандуму о взаимопонимании», подписанному в феврале 2012 г.) ознаменовали собой возврат к незамысловатому неолиберализму 1990-х годов. Греция взяла на себя обязательства отказаться от большинства инструментов регулирования рынка труда и защиты его участников, а также ограничить роль коллективных переговоров (а значит, и профессиональных союзов), посвященных установлению размеров минимальной оплаты труда. Основная цель условий, оговаривавшихся в разделах о рынке труда, состояла в том, чтобы греческие трудящиеся оказались под воздействием конкурентных сил глобального рынка труда и могли использовать только преимущество низкой цены труда; следовательно, Греция должна была забыть о повышении квалификации и улучшении качества своей рабочей силы. Единственный интерес, проявленный «тройкой» к проблемам инфраструктуры (таким как транспорт и обеспечение энергией), состоял в обеспечении гарантий приватизации этих областей. Тем самым создавались возможности получения прибыли европейскими корпорациями, как будто только это и было нужно для обеспечения модернизации мощностей. Анализ документа позволяет сделать вывод, что «тройка» не проявила ни малейшего интереса к модернизации экономики Греции как таковой.

Аналогичный подход применялся и в отношении других столкнувшихся с трудностями европейских стран – Ирландии, Италии, Португалии и Испании. Его использовала и не входящая в еврозону Великобритания. С наступлением кризиса ЕС, ЕЦБ, МВФ и многие политические деятели из разных стран мира начали относиться к дискуссиям, в которых рассматривались такие сложные вопросы, как достижение конкурентоспособности посредством модернизации, как к «лишнему багажу», вернувшись к истокам неолиберализма. Кризис, вызванный невероятной алчностью и безответственностью крупнейших мировых частных банков, был назван кризисом государственных финансов, и на помощь банкирам были призваны массы простых налогоплательщиков.

Правда, условия спасения Греции включали и несколько действительно полезных реформ, необходимых для эффективного функционирования государственных институтов (по-настоящему важная для этой страны проблема). Следует упомянуть и о некоторых нежелательных для богатейшей элиты Греции положениях (важные шаги по недопущению уклонения от налогов, коррупции, а также чрезмерно высоких прибылей от поставок фармацевтических товаров). Дополнительные требования к реформе относительно того, как представители основных профессий должны были вести хозяйственную деятельность, соответствовали и неолиберальной, и социал-демократической программам. Однако основное бремя стратегии сокращения издержек должны были нести простые трудящиеся, прежде всего государственные служащие (учитывая, что это одна из немногих групп, члены которой не имеют возможности уклониться от уплаты налогов). Не вызывает сомнений, что государственных служащих ожидают сокращения заработной платы и увольнения, поскольку их довольно легко произвести. Гораздо более трудными являются такие задачи, как обеспечение уплаты налогов в полном объеме богатыми людьми и огромным количеством самозанятых граждан Греции, искоренение коррупции и значительное повышение эффективности в сфере предоставления общественных услуг. Учитывая, что Греция по-прежнему должна будет закупать на мировых рынках сырье и полуфабрикаты, достижение ценовой конкурентоспособности возможно только посредством сокращения расходов на труд и социальную политику. Тем самым греческим трудящимся отрезан путь к напористой социал-демократии, выступающей за государственные инвестиции в труд и другие факторы производства. Они вынуждены либо вести оборонительные бои, защищая свои права, которые сами по себе не слишком велики, а значит, должны быть ориентированы в будущее, либо смириться с необходимостью длительной жесткой экономии до тех пор, пока более низкие затраты на труд не позволят вступить в конкуренцию со странами Восточной Европы и Дальнего Востока. Вряд ли греческая элита согласится разделить эту судьбу со своим народом. Поскольку основу ее богатств составляет хозяйственная деятельность в сфере морских перевозок, а огромные денежные средства хранятся в безопасных налоговых гаванях, национальная элита является офшорной в буквальном и в метафорическом смыслах.

Действия «тройки», по крайней мере частично, были ответом на воспринимаемую потребность удовлетворить рынки. Имеется в виду потребность соответствовать предполагаемым требованиям и предубеждениям трейдеров, участвующих в функционировании глобальных денежного и фондового рынков. Они вовсе не заинтересованы в том, чтобы испытывающие трудности страны получили возможность повысить свои экономические результаты путем улучшения инфраструктуры или действий, направленных на достижение равновесия между защищенностью и гибкостью рынка труда, что способствовало бы улучшению жизни трудящихся и повышению эффективности экономики. Трейдеров интересует только краткосрочная выгода от торговли. Их предпочтения как очень богатых частных лиц – низкий уровень налогообложения и минимальные права людей, находящихся у подножия экономической иерархии.

Пример Греции – исключительный случай среди стран – членов ЕС. Довольно часто экстремальная ситуация в одной стране дает нам ценный урок, так как открывает возможность экстраполяции более общих для всех нас характеристик. Положение Греции хотя и предельно неблагоприятно, но отнюдь не нетипично с той точки зрения, что здесь сформировалась элита, в значительной степени контролирующая жизнедеятельность в стране (посредством финансирования политических партий и средств массовой информации), но действующая глобально и делающая состояния более или менее независимо от национальной экономики. Трудящиеся Греции, как и рабочие во многих других странах, столкнулись с необходимостью выбора между защитой прошлых завоеваний социальной политики, уже утративших свою ценность, и отказом от них. Но во втором случае им не обещают ничего, кроме отсутствия защищенности перед лицом рыночных сил. Мы, жители других европейских стран, можем думать, что наше положение не так же плачевно, только если мы уверены, что способны применить власть и регулирование к своим богачам и найти средства, которые могли бы использоваться для разработки ориентированной на будущее, а не оборонительной социальной политики. Однако оснований для подобной уверенности с каждым годом становится все меньше. Едва ли не во всех странах мира, а не только в Греции приоритетом государственной политики является обеспечение финансовой стабильности банков (хотя и на определенных условиях), а все остальные остаются лицом к лицу с суровым неолиберализмом. Эти жесткие требования навязываются нам не потому, что политики все еще верят в его всесилие. Нет, они просто экономят деньги для решения приоритетной задачи государства. Адитья Чакраборти в своей газетной колонке привлекает внимание читателей к тому факту, что активным участником дискуссий членов «тройки», на которых обсуждались условия участия банков в разрешении греческого кризиса, был Международный институт финансов (лоббистская группа, представляющая интересы 450 банков со всего мира). Однако эта привилегия не распространялась на представителей гражданского общества Греции (Guardian. 2 April 2012).

Возникла противоречивая ситуация. Официальные органы власти начинают осознавать ограниченность прямого неолиберализма. Но это ничуть не волнует мощных частных субъектов финансовых рынков, в интересах которых должна осуществляться государственная политика. Проблема социал-демократической политики заключается не в недостатке идей (как об этом часто говорят), а в недостатке власти. В то же время предпринятый важнейшими международными организациями пересмотр воззрений указывает на то, что в неолиберальной «стене» имеются по крайней мере намечающиеся «дыры».

Открывая социальную демократию заново

Что еще предстоит сделать на идейном уровне, чтобы не только обнажить внутренние противоречия неолиберализма, но и продемонстрировать возможность более быстрого достижения декларируемых им целей путем принятия социальной демократии? Тем самым мы получили бы средства переопределения последней на годы вперед. Использование данного подхода не позволит устранить проблему дисбаланса власти. Но нарастающее в народных массах недовольство некоторыми результатами преобладающего в наши дни неолиберализма вскоре может привести к созданию условий, когда господствующим элитам придется признать возможность компромисса.

Предлагаемая программа новой интерпретации социальной демократии с точки зрения неолиберализма чревата одной проблемой. Может возникнуть впечатление, что она идет по следам критиковавшихся выше «третьего пути» и «нового центра». Следует признать, что эти движения внесли важный вклад в привлечение внимания к невозможности, и, конечно же, нежелательности попыток преодоления капитализма в рамках старого социал-демократического проекта. Ошибка этих движений состояла в том, что они не только некритически приняли капитализм, но и по шли дальше простого принятия. В частности, не увидели никаких проблем в непрерывном усилении власти корпораций, прежде всего в глобальной экономике. Для того чтобы понять, что в этом процессе возникает гораздо больше проблем, чем он позволяет решить, необходимо переосмысление социал-демократии и переформулирование ее задач.

План книги

Прояснение смысла последнего предложения, допускающего двоякое толкование, – тема следующей главы. В ней будут представлены три типа неолиберализма, с которыми социал-демократия должна поддерживать различные отношения.

«Сердцем» неолиберального проекта является процесс маркетизации, расширения сфер, в которых устанавливаются рыночные отношения. В соответствии с этим возникает несколько вопросов. Удовлетворяет ли этот процесс все наши потребности в общественной жизни? Как напористая социал-демократия должна относиться к маркетизации и ее недостаткам? Поискам ответов на эти вопросы посвящена глава III.

Важнейшую роль в противостоянии рыночному неравенству играют социальная политика и государство всеобщего благосостояния. В главе IV рассматривается возможность использования недавно появившихся идей о государстве всеобщего благосостояния и социальных инвестициях в интересах перехода к напористой социальной демократии. В данном случае важно не увлечься обсуждением чисто технических вопросов политики и помнить, что социальная политика всегда находится в центре конфликта между интересами различных классов.

В главе V обсуждаются отношения между различными расстановками классовых сил, формами государства всеобщего благосостояния, а также связь между ними и экономическими успехами. Это обсуждение основывается на данных, полученных общественными науками. Для того чтобы избежать нагромождения в тексте статистических данных и графиков, подробности научных результатов приводятся в приложении к главе V. Угрозы, с которыми сопряжены социальные инвестиции в рамках проекта государства всеобщего благосостояния, обсуждаются в главе VI. При этом особое внимание уделяется роли ЕС и США.

В перечисленных выше главах утверждается, что социальная демократия имеет некоторое сходство с определенными интерпретациями неолиберализма или, по крайней мере, либерализма. Более подробное обоснование представлено в главе VII, где рассматривается важнейший потенциал проблем, с которыми сталкивается социал-демократия как основной источник многообразия во все более клаустрофобном мире ортодоксального неолиберализма. Тем самым открывается путь к социальной демократии, провозглашающей себя другом инноваций и новизны, – длинный путь от ее современной, преимущественно оборонительной разновидности.

В главе VIII мы возвращаемся к некоторым ключевым акторам, которым в предыдущих главах уделялось недостаточное внимание, – к социал-демократическим, социалистическим и рабочим партиям. Какой вклад они могли бы внести в построение напористой социал-демократии? Наконец, в главе IX представлены отдельные элементы практической политической программы, которая могла бы основываться на приведенных в этой книге доводах.

Литература

Crouch C. Post-Democracy. Cambridge: Polity, 2003. (Крауч К. Постдемократия. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2010).

Crouch C. The Strange Non-Death of Neoliberalism. Cambridge: Polity, 2011 (Крауч К. Странная не-смерть неолиберализма. М.: Изд. дом «Дело» РАНХиГС, 2012).

European Commission 2007. Towards Common Principles of Flexicurity / European Commission. Luxembourg: Office for Official Publications of the European Communities, 2007.

Government of Greece 2012. Memorandum of Understanding on Specific Economic Policy Conditionality, 9 February 2012. Athens: Government of Greece, 2012.

OECD 1994. The Jobs Study. Paris: OECD, 1994.

OECD 2006. Boosting Jobs and Incomes. Policy Lessons from Reassessing the OECD Jobs Strategy. Paris: OECD, 2006.

OECD 2011. Divided We Stand: Why Inequality Keeps Rising. Paris: OECD, 2011.

ILO 2007. The Doing Business Indicators: Measurement Issues and Political Implications // Economic and Labour Market. Paper 2007/6. Geneva: ILO, 2007.

ITUC 2008. The IFIs’ Use of Doing Business to Eliminate Workers’ Protection. Washington, DC: ITUC, 2008.

Muffels R. (ed.). Flexibility and Employment Security in Europe: Labour Markets in Transition. Cheltenham: Edward Elgar, 2008.

Philips K., Eamets R. Approaches to Flexicurity: EU Models. Luxembourg: Office for Official Publications of the European Communities, 2007.

Stiglitz J. Globalization and its Discontents. L.: W. W. Norton, 2002 (Стиглиц Дж. Глобализация: тревожные тенденции. М.: Национальный общественно-научный фонд, 2003).

Stiglitz J. The Price of Inequality. L.: Allen Lane, 2012 (Стиглиц Дж. Цена неравенства. М.: Эксмо, 2015).

Tritter J. Trouble in Paradise: The Erosion of the Nordic Welfare State. Unpublished paper, Conference on “Beyond the Public Realm?”. Coventry: University of Warwick Business School, 2011.

Wilks S. The Political Power of the Business Corporation. Cheltenham: Edward Elgar, 2013.

Wilthagen T., Tros F. The Concept of ‘Flexicurity’: A New Approach to Regulating Employment in the Labour Market // Transfer. 2004. Vol. 10. No. 2. P. 166–186.

World Bank. Annual. Doing Business. <http://www.doingbusiness.com>.

World Bank 2011. Report of the Employing Workers Methodology Consultative Group. Washington, DC: World Bank, 2011.

II. Сегодня все мы неолибералы (отчасти)

В 1887 г. английский либеральный политик сэр Уильям Харткорт провозгласил в палате общин: «Сегодня все мы социалисты» (Hansard, 11 August 1887). Несмотря на всю нелепость этого заявления, оно, пусть и в форме преувеличения, отражало признание многими консервативными и либеральными политиками справедливости утверждений, что в будущем государство должно играть более важную роль в обеспечении благосостояния и защищенности населения, а также развивать инфраструктуру современных экономики и общества. Полагаю, было бы уместно начать и нашу дискуссию о социально-экономической стратегии с аналогичного ограниченного признания в том, что «сегодня все мы неолибералы».

Чтобы понять истинный его смысл, необходимо провести различие между тремя значениями идеи неолиберализма.

Во-первых, существуют чистые неолибералы, убежденные в том, что наилучшими для общества условиями являются совершенные рынки во всех областях жизни, как можно более широкая конкуренция между множеством производителей, когда роль государства ограничивается поддержанием условий, необходимых для функционирования этих рынков. Государство не должно быть слабым; напротив, государство использует все имеющиеся у него возможности для защиты прав собственности, дальнейшего распространения рынков на новые области и обеспечения конкуренции. Однако оно ограничивается решением этих и только этих задач. Я называю эти воззрения «неолиберализмом первого рода».

Во-вторых, часть неолибералов, принимая положение о ценности и приоритете рынков в экономике, осознают их ограничения и недостатки, в особенности их неспособность справляться с экстерналиями и предоставлять общественные блага. Они убеждены, что рынок не соответствует условиям, сложившимся в некоторых областях жизни, и хотели бы не допустить проникновения в них рыночных отношений. Эти неолибералы отличаются от социалистов тем, что признают превосходство капиталистической экономики над экономикой, основанной на государственной собственности, но стремятся использовать государство и другие нерыночные институты для исправления того, что они считают дефектами рынка. К представителям критического «неолиберализма второго рода» я отношу различные сочетания социал-демократических, экологических и религиозных групп, консерваторов и др.

В-третьих, можно говорить о «реальном» неолиберализме, имея в виду «сплав» лоббирования корпоративных интересов в государственных органах и использования корпоративного и других видов частного богатства в интересах осуществления той или иной политики, что в наши дни обычно сопровождает принятие неолиберальной программы. Это «неолиберализм третьего рода», различные аспекты которого были подвергнуты критике в предыдущей главе. Он производит политизированную экономику, имеющую весьма отдаленное сходство с тем, что экономисты понимают под либеральной рыночной экономикой, в то время как общественный строй настолько деформируется под воздействием власти плутократов, что под угрозой оказывается сама идея либеральной демократии. Подобно реальному социализму в странах бывшего советского блока, реальный неолиберализм во многих отношениях диаметрально противоположен своей изначальной идее.

Рассмотрим эти три разновидности неолиберализма более подробно. Наиболее краткое изложение идей неолиберализма второго, критического рода содержится в принятой в 1959 г. в Бад-Годесберге программе Социал-демократической партии Германии (СДПГ): «Конкуренции столько, сколько возможно. Планирования столько, сколько необходимо!» («Wettbewerb soweit wie möglich. Planung soweit wie nötig!»). Позже этот лозунг был обобщен Карлом Шиллером, министром финансов в правительстве Вилли Брандта: «Рынка должно быть столько, сколько возможно, а государства – столько, сколько необходимо» («So viel Markt wie möglich; so viel Staat wie nötig»). Может показаться, что если уж кто и мог предложить важнейшую формулировку стержневого принципа неолиберализма, то только не немецкая социал-демократия и не в то время. Но геополитическая логика этого события очевидна. Социал-демократической партии ФРГ необходимо было провести абсолютную разграничительную линию между собой и чудовищем реального социализма, которое демонстрировало свои ужасные черты по другую сторону колючей проволоки – в Восточной Германии, в так называемой Германской Демократической Республике. В государственной социалистической системе на первом месте находится государство как источник всех инициатив и контроля – и в частной жизни своих граждан, и в управлении экономикой. В то время экономика социалистического государства считалась достаточно эффективной: СССР готовил полет первого человека в космос и опередил в этом США, а разрыв в уровне жизни между востоком и западом Германии был не слишком большим. Но в 1953 г. в Берлине начались протесты рабочих, на подавление которых были брошены танки и советские оккупационные войска. Было много человеческих жертв. По этому поводу у Бертольта Брехта, признанного государством и обществом героя Восточной Германии, возник вопрос: «Не стоит ли правительству распустить этот народ и набрать себе другой?» («…löste das Volk auf und wählte ein anderes»). Разграничительная линия между СДПГ и социалистическим режимом в Восточной Германии основывалась в первую очередь на человеческой свободе. Поэтому партия верила в первенство свободы выбора в рамках рынка, призывая государство только тогда, когда оно действительно «необходимо». Сегодня у нас появились дополнительные основания для того, чтобы отдавать предпочтение рынкам как эффективным механизмам распределения ресурсов, которые позволяют гражданам участвовать во множестве трансакций на основе своего собственного выбора, не обращаясь за соответствующими разрешениями к центральным властям. Важнейшие преимущества рыночной экономики состоят в широчайших границах выбора среди альтернатив, быстрых изменениях и адаптации, а также стимулах к инновациям; в 1950-х годах эти атрибуты рынка были не такими очевидными, как в наши дни. Рассуждая о выборе, мы подразумеваем не только имеющуюся у потребителей возможность сделать ту или иную покупку, но и стимулы для поставщиков к поддержанию на высоком уровне качества товаров и услуг, так чтобы они находили своих покупателей на свободных рынках. Сегодня лозунг о том, что «рынка должно быть столько, сколько возможно» еще более актуален, чем в 1950-е годы.

И все же, «государства – столько, сколько необходимо». Правильность формулы не подвергается сомнению, но остается один важный вопрос: когда и почему государство становится необходимым? Используя научные достижения экономической теории государственного регулирования, мы можем привести четыре основные причины того, почему результаты свободного рынка способны вызывать разочарование и побуждать к обращению за помощью к государству или, возможно, к какому-либо другому институту. Это несовершенная конкуренция, неадекватная информация, существование общественных благ и существование отрицательных экстерналий.

Рыночные несоответствия

Эти проблемы обычно называют «провалами рынка». Я в данном случае предпочитаю идею «рыночных несоответствий», включающую идею провалов рынка, но при этом идущую дальше. Применение более узкого термина подразумевает, что провал может быть исправлен в каждом отдельном случае, а сам рынок прекрасно справляется с поставленной перед ним общей задачей. В то же время известно множество примеров, когда рынки просто не способны прийти к нам на помощь, когда они неадекватны, не соответствуют задаче. Понимание этого особенно важно для нас в главе III, где будут рассматриваться важнейшие проблемы в развитии рыночных обществ. Пока же мы сосредоточим внимание на примерах, относящихся в большей степени к микроуровню.

Несовершенная конкуренция

Первое несоответствие – несовершенная конкуренция – выражается в существовании потенциальной пропасти между теоретическими требованиями, предъявляемыми к свободным рынкам, и реальными рынками. Для того чтобы рынки работали так, как об этом говорят экономисты, необходимо большое количество производителей и множество потребителей. При этом никто из них не может осуществлять индивидуальные действия, которые повлияли бы на рыночную цену, или заключать соответствующие тайные соглашения друг с другом. Кроме того, все участники должны иметь возможность свободного входа на рынок и выхода из него. Если эти условия отсутствуют, то легко показать, что рынки не справляются с задачей сведения друг с другом производителей и потребителей, которые могли бы сделать свой выбор, обеспечивая общую эффективность. На реально функционирующих рынках часто отсутствует одно или более из перечисленных выше условий. Например, при предоставлении коммунальных услуг во многих случаях практически невозможно обеспечить, чтобы на рынке присутствовали более чем несколько производителей, обслуживающих отдельных потребителей. Рассуждая о реальных рынках, следует учитывать, что новые фирмы могут сталкиваться с барьерами на входе, обусловленными высокими начальными издержками, или на выходе (взять хотя бы банки, которые в 2008 г. считались «слишком крупными для банкротства», т. е. для выхода с рынка). Некоторые фирмы могут быть достаточно крупными относительно размеров рынка, что позволяет им манипулировать ценами – даже если абстрагироваться от действий, подпадающих под статьи уголовного кодекса, как это было в случае с рядом глобальных, якобы респектабельных банков из разных стран мира, в том числе и из Великобритании, в 2005–2012 гг. манипулировавших лондонской межбанковской процентной ставкой. В некоторых из этих случаев рынки способны исправляться самостоятельно, в других – положение будет только ухудшаться (когда достаточно мощные акторы извлекают те или иные выгоды и имеется возможность избежать огласки). Таким образом, необходимость в привлечении государства может возникать тогда, когда требуется обеспечить надлежащее функционирование рынков (например, разрушая монополии), регулирование их работы с целью предотвращения злоупотреблений рыночной властью или полного упразднения рыночных отношений в том или ином секторе экономики (если становится очевидно, что рынки не способны обеспечить удовлетворительные результаты).

Следует отметить, что выявление возникающих на рынках проблем никоим образом не влияет на признание «права на существование» рыночной экономики; эта критика предполагает лишь, что предпочтение будет отдаваться истинным рынкам. Следовательно, она ни в чем не противоречит экономической теории и неолиберализму, за исключением ряда оговорок, которые будут сделаны ниже. Довольно часто социал-демократы, настаивая на необходимости ужесточения конкуренции, проявляли куда большее упорство, чем консерваторы, во многих случаях придерживающиеся ценностей свободного рынка только на словах. Например, как показал Мартин Хопнер, в ФРГ социал-демократические правительства устанавливали более конкурентные правила банковской деятельности, чем правительства христианских демократов. Если обратиться к недавней истории Великобритании, то наиболее радикальный правительственный документ, направленный на усиление рыночных воздействий с целью предотвращения провалов рынка, был подготовлен лейбористским правительством, а одним из его авторов был занимавший в то время пост министра финансов Гордон Браун (впоследствии – премьер-министр). В США общепризнанно, что демократические администрации и ведомства проводят более сильную политику развития конкуренции, чем республиканцы – до такой степени, что известный неолиберальный критик, ведущий судья в сфере антитрестовских дел Роберт Борк охарактеризовал прорыночный антимонопольный закон как коммунистический.

Неадекватная информация

Как и в случае с несовершенной конкуренцией, вторая область рыночного несоответствия – неадекватность информации – непосредственно относится к вопросу эффективности функционирования рынков и не ставит ab initio под сомнение их допустимость и желательность. За свою работу над этой проблемой Джозеф Стиглиц был удостоен Нобелевской премии по экономике; так что она никак не относится к второстепенным. Экономическая теория исходит из того, что участники рынка владеют совершенной информацией – или по крайней мере необходимым ее количеством, – что позволяет им принимать оптимальные решения относительно цены, качества и других атрибутов товаров и услуг, которые они покупают и продают. Согласно еще одной посылке, рациональные акторы гарантируют эти свои действия, и, следовательно, если в некоторых случаях создается впечатление, что, перед тем как сделать выбор, мы не уделяем достаточного внимания приобретению информации, то это значит, что ранее мы уже приняли решение о том, что выбор не является достаточно важным и соответствующие действия не заслуживают значительных усилий или денежных расходов. Для того чтобы проиллюстрировать этот довод, рассмотрим потребителей, выбирающих, какую из двух марок зубной пасты они приобретут; потребители могут обоснованно предположить, что эти товары если и отличаются друг от друга, то совсем незначительно. Поэтому они делают случайный выбор. Совсем другая ситуация возникла в преддверии кризиса 2008 г., когда инвестиционные банкиры пренебрегли возможностью поиска информации о содержании торгуемых ими пакетов активов. То обстоятельство, что часть активов в лучшем случае не имела никакой ценности, стало важнейшим фактором, который и вызвал кризис. Согласно теории, помешать неразумному рыночному выбору этих в высшей степени рациональных акторов, располагавших всеми техническими средствами для исчисления стоимости активов, должна была их мотивация. В реальности скорость, с которой необходимо было осуществлять трансакции, в сочетании с тем фактом, что банкиров должны были интересовать только цены на вторичных рынках, а не стоимость активов на первичных, обусловили краткосрочную рациональность отказа от использования информации. Возможно, если выражаться более точно, центр внимания банкиров переместился на вторичную и более доступную форму информации – на набор убеждений о наборе убеждений (и т. д. и т. п.), которых, по мнению банкиров, придерживаются другие участники торговли. Это была полностью самореферентная форма информации. Такого рода убеждения поддерживают сами себя до тех пор (а это неизбежно случается), пока кто-либо важный и значимый не начнет испытывать сомнения. В этом случае происходит обрушение всего здания целиком, как в 2008 г. Отсюда возникает новая ситуация, когда инвесторы верят, что другие инвесторы верят (и т. д. и т. п.) в существование общего убеждения, что всё, что ни будет делаться, – к худшему. Поэтому банки, не желая рисковать, проявляют особую осторожность в выдаче любых кредитов. Такова в общих чертах ситуация, в которой мы все сегодня оказались. Центральные банки, правительства, фирмы, нуждающиеся в кредитах на инвестиционные цели, могут предпринимать любые, какие им вздумается, инициативы; все они обнаружат, что изменить новое инвестиционное поведение финансовых операторов чрезвычайно трудно, поскольку единственная информация, которую готовы будут рассмотреть финансисты, – это убеждения других операторов, а не сообщения о событиях, происходящих в реальной экономике или государственной политике. Тот факт, что в результате своего изначально чрезмерного рискованного поведения банки стали причиной кризиса, от последствий которого они были спасены правительствами, гарантировавшими получение средств налогоплательщиков, превратил исходное информационное фиаско в знак того, что «государства – столько, сколько необходимо».

Рассмотрим другие примеры из повседневной жизни, когда информационные проблемы предполагают необходимость вмешательства государства в процесс выбора того или иного решения простыми гражданами, не располагающими средствами, необходимыми для принятия решения по вопросам, более значимым, чем выбор зубной пасты. Например, имеются ли у нас основания ожидать, что дети или их родители знают, какова будет цена образования для них через 20–30 лет? В большинстве случаев ответ будет негативным; отсюда и следует вопрос о государственном предоставлении и финансировании образования с сопутствующим конфликтом относительно того, в каком возрасте индивид может ожидать позитивных ответов, а значит дети (или их родители) будут способны сделать и(или) финансировать осознанный образовательный выбор. Аналогичные рассуждения применяются и в отношении вопросов страхования от болезней, инвалидности, безработицы, старости и других рисков, способных лишить нас возможности зарабатывать на жизнь. Как правило, в различных обществах они в разной степени становятся областями государственной политики и финансирования, что ведет к возникновению соответствующих конфликтов. Следует упомянуть и о множестве товаров, которые мы ежедневно приобретаем на рынках, – особенно тех, которые относятся к числу технически сложных, когда потребителям чрезвычайно трудно получить адекватную информацию. Там, где одновременно высоки риски ошибочных покупок, а у производителей велик соблазн предоставления недостоверной информации, зачастую (впрочем, далеко не всегда) имеет место вмешательство государства, возлагающего на производителей определенные юридические обязательства. Вспомните напечатанные мелким шрифтом уведомления о политике страхования, перечисления ингредиентов, входящих в пищевые продукты, предупреждения о безопасном использовании электротоваров. Во многих других случаях (например, при покупках пылесосов, компьютерного оборудования и программного обеспечения) нам остается полагаться только на самих себя и на помощь различных коммерческих или гражданских организаций, специализирующихся на оказании помощи потребителям в выборе товаров и услуг. И здесь существуют изменяющиеся во времени различия между обществами, что указывает на спорность границы между ними. Вмешательство со стороны государства может принимать форму оказания помощи рынкам с целью повышения эффективности их функционирования (например, посредством улучшения информационных потоков, как в случае с обязательным указанием ингредиентов продуктов), регулирования (введение стандартов электрической безопасности товаров, предлагаемых к продаже) или изъятия из рыночной сферы тех или иных товаров и услуг (различные формы образования, социального страхования и здравоохранения).

Общественные блага

Значительно более бурные дискуссии вызывают два последних вида рыночных несоответствий, связанных с существованием общественных благ и отрицательных экстерналий. В узком смысле экономисты определяют общественные блага как «неконкурентные и неисключаемые» (в более широком определении – как сильно желаемые сущности). Первое понятие – неконкурентность – означает, что потребление блага одним лицом не препятствует его потреблению другими. Если мы оба владеем радиоприемниками, то ваш доступ к радиоволнам никак не ограничивает мою возможность слушать передачи. Радиоволны являются общественным благом. Иное дело бокал вина в моей руке – сугубо частное, индивидуальное благо, которым вы не сможете воспользоваться. Таким образом, доступ к радиоволнам не может быть предметом рыночной торговли, поскольку они не обладают качеством, необходимым благу для того, чтобы на него была назначена цена, – редкостью. Все вышесказанное справедливо до тех пор, пока не будут найдены средства, которые воспрепятствовали бы доступу людей к радиоволнам без внесения некоей платы. Отсюда второй критерий общественных благ – неисключаемость. Если никто и ничто не способны исключить возможность пользования людьми неконкурентным благом, то оно не может поставляться на рынок.

В чистой рыночной экономике товары, которые не могут быть предоставлены рынком, не будут поставляться вообще; таким образом, вещей, обладающих качеством общественного блага, просто не будет. Если они уже существуют, как в случае с благами, данными нам природой, им, вероятно, будет наноситься ущерб или ими будут пренебрегать, поскольку на рынке отсутствуют стимулы к заботе или охране. Предположим, что никто не имеет возможности зарабатывать деньги на использовании радиоволн. Тогда при нормальном ходе событий никто не будет заниматься и созданием радиопрограмм или их передачей в эфир. Этот феномен был назван экономистами «трагедией общинных земель». Имеется в виду тенденция, когда в рыночном контексте вещи, не являющиеся частной собственностью, становятся ничейными, а пренебрежение ими наносит прямой ущерб качеству. Как и в случае с несовершенной конкуренцией и информационным фиаско, существуют три возможных ответа на проблему общественных благ. Во-первых, складывается мнение, что рассматриваемое благо не представляет интереса и им можно пренебречь. Во-вторых, может быть предпринята попытка превратить благо в торгуемое на рынке. В случае радиоволн государство могло бы взять на себя контроль за доступом к радиоволнам если не слушателей, то вещателей. Оно могло бы регламентировать доступ к эфиру в зависимости от длины радиоволн, продавая его вещателям. Последние, в свою очередь, устанавливали бы плату для фирм и других субъектов рынка, которые хотели бы рекламировать свои товары в передачах на определенной длине волны. Таким образом, создается рынок, основывающийся на отношениях не между вещателями и слушателями, но между вещателями и рекламодателями. Слушатели являются не потребителями, а просто пользователями; вещатели, конечно, заботятся об удовлетворении потребностей аудитории, но не напрямую, – если никто не будет слушать передачи радиостанции, ни одна из фирм не будет заинтересована в рекламе через нее. В-третьих, предполагается, что правительство создает государственное ведомство, ответственное за предоставление общественного блага (в нашем примере – общественный совет по созданию и передаче в эфир радиопрограмм, финансируемый из общих налоговых поступлений или, если это возможно, из специального налога, взимаемого с владельцев радиоприемников), без привлечения частной собственности.

Экстерналии

Наконец, экстерналии (внешние эффекты) являются «побочными продуктами» рыночной деятельности, не участвующими в формировании ее издержек. Они могут быть положительными, как, например, запах свежеиспеченного хлеба в булочной. Хозяин булочной-пекарни не имеет возможности взимать с посетителей плату за то, что они наслаждаются этим ароматом, хотя его непосредственным источником является выпечка хлеба. Впрочем, очевидно, что некоторые посетители заходят за покупками под воздействием запаха, источаемого булочками и хлебом. Однако государственная политика «вертится» вокруг прежде всего отрицательных внешних эффектов. Самым наглядным их примером являются экологически вредные выбросы, когда химические вещества, попадающие в воздух из заводских труб, наносят вред множеству людей, живущих в окрестностях предприятия. И вновь в отношении внешних эффектов могут применяться три различных подхода. Во-первых, вы можете услышать, что значение экстерналий не настолько велико, чтобы привлечь внимание общественности. Точнее говоря, возможна ситуация, когда ущерб от внешних эффектов не настолько велик, чтобы общество заплатило фирме за действия, которые она предпринимает для устранения отрицательных последствий. Следовательно, эти потери относительно невелики по сравнению с убытками, которые понесет фирма, если она будет вынуждена прекратить производственную деятельность. Во-вторых, для того чтобы возместить ущерб, наносимый источниками экологически вредных выбросов, государство может ввести специальные налоги или платежи, которые будут уплачиваться до тех пор, пока предприятиям будет выгоднее платить налоги, чем инвестировать в изменение производственных процессов. Это решение является рыночным в том смысле, что оно побуждает фирмы к сокращению издержек, хотя для введения режима налогообложения или специфических платежей необходимо решение государства. В-третьих, государство может разработать и ввести в действие регулятивные правила, которые переводят осуществление вредных выбросов в разряд уголовных преступлений.

Внутренние конфликты неолиберализма

Внутри неолиберальной в целом экономики могут возникать дебаты и конфликты относительно решения проблем рыночных несоответствий. Все сказанное выше по этому поводу является описанием подходов неолиберализма первого рода: положениями о том, что (1) ослабление ограничений, налагаемых на рыночные силы, принесет ряд общих выгод, принимается как данность; (2) из трех возможных подходов к решению проблемы несоответствия в каждом из рассмотренных нами случаев предпочтение отдается первому, т. е. выбор осуществляется исходя из убеждения, в соответствии с которым рыночные несоответствия являются тривиальными или не имеют особого значения; (3) в случае, если то или иное несоответствие признается действительно важным, делается выбор в пользу подхода, предусматривающего действия, направленные на улучшение функционирования рынка, но никак не предполагающие ту или иную форму вмешательства государства, заменяющего собой рынок (второй вариант выбора обсуждался в каждом из рассмотренных нами случаев).

Примером неолиберального мышления являются условия помощи пострадавшей от финансового кризиса Греции, выдвинутые ЕС, ЕЦБ и МВФ (см. обсуждение в главе I). Они якобы направлены на создание «дружественной к бизнесу» внешней среды и предусматривают резкое ограничение государственного регулирования в ряде секторов экономики Греции, прежде всего в здравоохранении и пищевой промышленности. Предполагается, что только рынок позволит определить, в каких пределах потребители отдают предпочтение небезопасным, вредным для здоровья пищевым продуктам. Эти условия требуют ослабления контроля над осуществлением строительных проектов и одновременного упрочения позиций туристической отрасли, имеющей важнейшее значение для экономики Греции. Неолиберальным экономистам не приходит в голову, что состояние национальной туристической отрасли в определяющей степени зависит от ограничений на строительство современных зданий и сооружений.

Кроме того, от Греции требовали либерализации правил, регламентировавших деятельность отдельных профессиональных групп и регулировавших осуществление различных торговых сделок. Первые представляли собой сложное тесное переплетение двух факторов. Для того чтобы отделить их друг от друга, необходимы были мастерство и огромная осторожность: с одной стороны, задача регулирования состоит в обеспечении соблюдения установленных стандартов безопасности деятельности; с другой стороны, правила ограничивают доступ в сферу профессиональной деятельности, способствуя усилению рыночных позиций практикующих профессионалов. Проблема заключается в том, что практики имеют сильные стимулы к тому, чтобы использовать правила для достижения сильных позиций. Тем самым мы имеем дело со случаем, когда неолиберальный уклон в пользу дерегулирования представляется обоснованным. В то же время в «тазу с водой» профессионального регулирования находится несколько «младенцев». Простая атака на регулирование в целом чревата резким повышением риска исчезновения гарантий безопасности профессиональной деятельности, от которых зависит благополучие потребителей, особенно в тех областях (правовая помощь и медицина), где на свободных рынках для вынесения обоснованных суждений необходимы специальные знания. Условия предоставления помощи Греции игнорировали все эти обстоятельства. Кредиторы и гаранты требовали осуществления дерегулирования без учета целого ряда аспектов регулирования, которые были необходимы для защиты потребителей. Все содержание разделов документа, посвященных конкурентоспособности, сводится к одному требованию – больше рынка!

Условия спасения Греции – слишком «легкая мишень» с точки зрения критики. Мы имеем дело с довольно редким для наших дней случаем диктата, когда целой стране открыто навязывается неолиберальная программа действий. Впрочем, схожие примеры можно найти практически в любом государстве и во множестве неолиберальных источников. Еще один пример, позволяющий нам извлечь важный урок, – демонтаж различных отраслей промышленности в Восточной Германии, последовавший за крахом в 1990 г. немецкого социалистического государства. В ФРГ был создан особый институт – Treuhand (Ведомство по опеке), которому был вменен в обязанность надзор за распродажей предприятий ГДР по частям и по сниженным ценам западногерманским корпорациям. Оно изначально приняло как данность, что все предприятия ГДР выпускали продукцию низкого качества, а их деятельность не соответствовала стандартам эффективности. Восточные активы задешево продавались фирмам из западной части Германии, а подавляющее большинство рабочих были уволены «по производственным причинам». Во многих случаях эти решения являлись единственно верными, но существовали и важные исключения из правил. Основным препятствием на пути использования нестандартных решений стал неолиберальный догматизм. Поэтому по явно заниженным ценам были проданы даже такие ценные активы, как знаменитые оптико-механические производства Zeiss в Йене и некоторых других городах.

Если неолибералы первого рода являются приверженцами рыночных решений и игнорируют проблемы, от которых невозможно избавиться только с помощью стандартных «порошков», то их единоверцы второго рода способны увидеть более широкое многообразие потенциальных подходов к проблемам. Социал-демократы, представители экологических, различных консервативных движений и другие заинтересованы (в некоторых случаях слишком сильно) в выявлении рыночных несоответствий, полагая их достаточно серьезными для того, чтобы гарантировать то или иное вмешательство. К тому же они отдают предпочтение (возможно, не всегда обоснованно) подходам, ищущим решения за пределами рынка, перед подходами, предполагающими повышение эффективности его функционирования. С точки зрения этих противостояний могут интерпретироваться многие (если не большинство) политические баталии, которые ведутся в демократических обществах. При этом во многих случаях отдельные движения или частные лица могут занимать позиции, которые невозможно было предсказать заранее. Как уже упоминалось, немецкие социал-демократы, вопреки ожиданиям, выступали за усиление конкуренции в банковской сфере. Представители консервативного крыла республиканцев, обычно занимающие крайние неолиберальные позиции, являются ярыми противниками искусственного прерывания беременности у женщин, даже в тех случаях, когда эти операции производятся в частных клиниках, и требуют от государства прямого запрета на аборты. Феминистские движения, как правило, враждебно относятся ко многим политическим позициям неолибералов, но солидарны с ними по вопросу вхождения женщин в состав рабочей силы, продающей свою способность к труду, несмотря на то что в данном случае имеет место маркетизация женского труда, когда-то защищенного от рынка семьей и домашним хозяйством. И все же, если говорить о полном диапазоне политической повестки, можно ожидать, что неолибералы будут занимать позиции, предусматривающие усиление действенности рыночных отношений, а социал-демократы и остальные будут более скептически настроены по отношению к рынку и станут отдавать предпочтение решениям, выходящим за его пределы (т. е. действиям правительства и государственному регулированию).

Важное промежуточное положение между двумя крайностями занимают подходы, сторонники которых обычно требуют от государства действий, направленных на реструктуризацию рынков, так чтобы их участники получали надлежащие, «правильные» стимулы. Важнейшим свидетельством того, что общий консенсус сместился от принятой СДПГ в 1959 г. формулы в сторону неолиберального направления, является, пожалуй, согласие многих социал-демократов (особенно в тех случаях, когда они формируют правительство) с тем, что неолиберальные решения могут быть вполне удовлетворительными и в некоторых случаях работать даже лучше прямого государственного вмешательства. Об этом свидетельствует, например, все более частое использование в борьбе с экологическим ущербом подходов, основывающихся на принципе «загрязнитель платит», по сравнению с непосредственным регулированием. Пример, который можно использовать для иллюстрации сразу нескольких тем книги, – принятая в ЕС система торговли квотами на выбросы углекислого газа (и аналогичные схемы, применяемые в других странах).

Согласно европейской системе торговли квотами, фирмы, принадлежащие к отраслям, продуцирующим вредные выбросы, получают (или покупают на аукционе) разрешения на тот или иной уровень выбросов в течение определенного периода времени. Если владелец такой квоты превышает установленный уровень вредных выбросов, то на него накладывается штраф. Если ему удалось добиться сокращения объема выбросов, то он может продать неиспользованные разрешения другим производствам, не желающим или не способным уменьшить загрязнение атмосферы. К тому же фирмы имеют возможность получать дополнительные разрешения, если они финансируют проекты по сокращению вредных выбросов в развивающихся странах, на величину, равную повышенному объему выбросов, право на которые они приобрели (процесс, известный как компенсация или зачет). В данном случае имеет место рыночное решение, когда компании получают финансовые стимулы к сокращению объемов вредных выбросов: положительные стимулы к тому, чтобы получить возможность с выгодой продавать неиспользованные разрешения, отрицательные стимулы к избеганию расходов, связанных с необходимостью приобретения дополнительных разрешений, и стимулы к участию в программах по сокращению эмиссии в развивающихся странах. Заметим, что данный подход не относится к кругу чисто рыночных, так как соответствующие рынки создаются политическими властями, а для обеспечения соблюдения «правил игры» должна быть предусмотрена система санкций. Неолиберальные доктринеры выступают против использования этой схемы и вынуждены отрицать изменения климата. То есть они отрицают существование проблемы общественных благ, поскольку чистый рынок не способен справиться с ней.

Очевидно, что для успеха рассматриваемой нами схемы торговли необходимо, чтобы первоначальный уровень выбросов, на которые продаются разрешения, был ниже, чем существующий объем выбросов. Определяя его значения, власти должны учитывать, что некоторые элементы схемы предлагают субоптимальные стимулы. В случае избытка неиспользованных разрешений цена на них снизится; в результате у фирм исчезают стимулы к их покупке и рассмотрению возможности сокращения собственных вредных выбросов. Для финансирования проектов, решение об осуществлении которых уже принято, могла бы использоваться схема взаимозачета. В то же время ее применение ведет к тому, что у фирм из экономически развитых стран (между прочим, они являются основными источниками загрязнений по всему миру) исчезает интерес к сокращению их собственных выбросов.

Фактические данные об использовании схемы ЕС свидетельствуют, что властям не удалось пройти первое испытание. Объем выпущенных странами – членами ЕС разрешений значительно превзошел реальный уровень вредных выбросов. Отчасти это было обусловлено тем, что глобальный спад производства привел к непредусмотренному сокращению выбросов. Но не следует забывать и о лоббистских усилиях наиболее «грязных» отраслей, которым удалось добиться повышения допустимых уровней выбросов. ЕС всегда чутко реагирует на приводимые бизнесом доводы о том, что социальный уклон в законодательстве ухудшает позиции европейских фирм в конкуренции с компаниями из США и других стран мира, в которых действуют более низкие стандарты. В результате воздействий этих двух факторов возник значительный избыток предложения разрешений на эмиссию, обусловивший падение их цены. Это приводит не только к ослаблению всех «встроенных» в схему экологических стимулов, но и к отмене некоторыми фирмами из «грязных» отраслей планов по сокращению выбросов, так как для них более выгодной становится покупка разрешений на выбросы.

Еще одной проблемой рынка разрешений на вредные выбросы стало развитие «площадок» для вторичных бумаг и деривативов. Значительная часть торговых сделок, связанных с разрешениями на эмиссию, заключалась не фирмами из соответствующих отраслей, а банками и хедж-фондами. Они способствовали возникновению вторичного рынка и рынка деривативов, которые были созданы в самой финансовой системе. Разрешения на вредные выбросы продаются и покупаются постольку, поскольку банки и фонды уверены в том, что они могут продаваться и покупаться на этих рынках, в то время как цены на соответствующие «бумаги» все меньше зависят от реальной ситуации с выбросами углекислого газа и других вредных веществ. Возникает две опасности. Во-первых, крах этого спекулятивного рынка – вопрос времени, как это происходит со всеми подобными рынками, что может привести к такому же кризису, свидетелями которого мы были в 2008 г. Во-вторых, этот глобальный кризис стал причиной значительных деформаций во многих областях государственной политики. Не явилась исключением и экологическая сфера. Поэтому и соответствующая политика, и меры по ее осуществлению были направлены на возобновление торговли квотами на выбросы углекислого газа с целью восстановления, нет, не планеты, а банков и хедж-фондов.

Критики рынков рассматривают эти слабости как практическое подтверждение идеи, в соответствии с которой государственная политика должна основываться только на прямом контроле или налогообложении, но не использовании рыночных сил. Такова, например, позиция Friends of the Earth (FoE, Друзей Земли), выраженная в докладе этой международной сети экологических организаций «Dangerous Obsession» («Опасная мания»). Однако такие ее недостатки, выявленные Друзьями, как уклонение, присущи в равной мере и регулированию, и налогообложению. Если одной из проблем торговли квотами на выбросы углекислого газа является отсутствие воли у части государственных органов власти, то оно неизбежно отразится и на других подходах. Критика Друзей Земли подрывает заявления многих неолибералов о том, что государственное регулирование уязвимо для воздействий, перед которыми способны устоять рыночные силы. Но это не отменяет того прискорбного обстоятельства, что ни один из подходов не является неуязвимым.

Два главных урока, следующих из анализа слабостей схемы торговли квотами на выбросы углекислого газа, прямо относятся к основным темам этой книги. Первый указывает, что способность корпоративных лобби использовать свою экономическую власть в процессе принятия политических решений (на чем настаивают неолибералы третьего рода, но не первых двух) подрывает основы рыночной экономики. На лоббистах корпораций, которым удалось добиться «мягких» целей, лежит основная вина за резкое снижение эффективности схем торговли квотами на выбросы углекислого газа. Поэтому основным условием дальнейшего прогресса является преодоление этой фундаментальной характеристики современного капитализма всеми, кто убежден в необходимости использования рынка в государственной политике, – и твердолобыми неолибералами первого рода, и социал-демократами, приветствующими рынок везде, где он может быть эффективным.

Второй урок непосредственно связан с первым, но более конкретен. В отсутствие регулирования финансовые институты демонстрируют тенденцию к «надуванию» опасных спекулятивных «мыльных пузырей» везде, где существуют рынки. Это их свойство несовместимо ни с эффективным функционированием рыночной экономики самой по себе, ни с попытками достижения важнейших целей государственной политики.

Означает ли готовность к использованию рыночных сил «предательство» со стороны социал-демократов или же она является дополнительным мощным оружием в их арсенале, особенно в том случае, когда государственное регулирование само по себе имеет целый ряд недостатков, если только может быть решена проблема корпоративной и в первую очередь банковской власти? Ответ зависит от того, будут ли новые усиленные рынки страдать несоответствиями. В качестве иллюстрации этой точки зрения рассмотрим примеры для всех четырех их видов.

Во-первых, по вопросу о несовершенной конкуренции чистые неолибералы, скорее всего, выберут движение в сторону возможно более полной конкуренции в экономике в целом, расширяя сферы ее действия, например, путем приватизации сектора общественных (государственных) услуг. В данном случае по достижении определенной точки у социал-демократа возникнет желание сделать шаг назад. Игнорируя в этот момент важный вопрос о реальной возможности широкой конкуренции в предоставлении этих услуг, социал-демократ будет в первую очередь думать о последствиях искомого решения с точки зрения распределения. Способен ли частный рынок здравоохранения или образования предоставить услуги высокого качества всем гражданам или возникнут различные рынки для богатых и бедных, как это имеет место в отношении большинства частных товаров (телевизоров или автомобилей)? В случае если основания для тревоги по этим вопросам будут достаточно вескими, социал-демократ, по всей видимости, сделает выбор в пользу исключительно нерыночной формы обеспечения населения, такой как общественные услуги. Кроме того, социал-демократы, как представляется, поднимут вопрос о том, что неограниченная конкуренция может привести к снижению стандартов труда, сокращению уровня заработной платы и ограничению возможностей профессиональной подготовки трудящихся и повышения ими квалификации. Вероятно, они поддержат такие действия, как организованные коллективные переговоры между профсоюзами и объединениями работодателей с целью предоставления наемным работникам гарантий, которые позволяли бы им уверенно смотреть в завтрашний день. Истинному неолибералу все перечисленное выше ничуть не интересно, потому что условия труда могут быть только такие, какие дозволяет рыночная конкуренция. Отсюда важная дилемма, с которой сталкиваются социал-демократы. Если ухудшение стандартов труда в частном секторе в значительной степени является результатом интенсификации глобальной конкуренции, не должны ли социал-демократы всеми силами отстаивать островки достойных условий, которые еще сохраняются в защищенных секторах общественных услуг? Но не приведет ли это к появлению разрыва между трудящимися секторов общественных услуг, находящимися под защитой социал-демократов и профсоюзов, и остальной рабочей силой, остающейся уязвимой и никак не чувствующей себя в безопасности? Эта стратегия является бесперспективной, так как она не просто оставляет большинство трудящихся за пределами рабочего движения, но вызывает враждебные чувства к нему.

Неолибералы, признающие наличие проблемы рыночного несоответствия в предоставлении информации, могут предложить для ее решения и обеспечения адекватного донесения сведений до потребителей правовое регулирование в форме обязательных ярлыков, четких заявлений об условиях контрактов и прозрачных структур ценообразования. Однако более вероятно, что неолибералы отдадут предпочтение добровольным соглашениям, поскольку они не могут рассматриваться в качестве соглашений об ограничении торговли. Социал-демократы же сосредоточат внимание на том, что многие потребители, вероятно, не смогут правильно понять информацию, получаемую благодаря добровольным соглашениям, а корпорации, располагающие огромной мощью, способны будут противостоять общественной информации с помощью затратной рекламы. Один из примеров подобных действий – попытки фирм, производящих вредные для здоровья людей продукты питания, создать себе образ заботящихся о спорте и физическом развитии, чтобы компенсировать воздействие информации об угрозах, которые несут некоторые ингредиенты. Отсюда выступления социал-демократов не просто за то, чтобы перечни ингредиентов печатались на упаковках, но за проведение финансируемых государством образовательных кампаний, позволяющих конкурировать с саморекламой производителей, а также за регулирование, которое не просто предупреждало бы использование некоторых потенциально опасных для людей составляющих, но и препятствовало ему. В таких случаях, как частное лечение различных заболеваний, сопряженное с риском, что плохо информированные потребители могут стать жертвами недобросовестности и «выбросить деньги на ветер», социал-демократы будут настаивать на полном отказе от рынка в этой области деятельности и передаче ее в сферу государственных профессиональных услуг.

Неолибералы видят решение проблем, возникающих с предоставлением общественных благ, в том, чтобы передать производство как можно большего их числа в частные руки (см. пример с лицензированием коммерческих радиостанций в целях использования такого общественного блага, как радиоволны). Вместе с тем лицензирование способно повлечь за собой проблемы несовершенной конкуренции, если расходы на создание радиостанций настолько высоки, что они по силам только небольшому числу фирм. Но те, кто проталкивают подобные неолиберальные идеи, вероятно, посоветуют нам не беспокоиться понапрасну, так как решение проблемы общественных благ гораздо важнее, чем сопутствующие трудности. Социал-демократы, по всей видимости, выступят с заявлением, что количество богачей, способных позволить себе приобрести важные активы, невелико и предлагаемые соглашения становятся инструментом, посредством которого государство гарантирует владельцам крупных состояний еще более высокие прибыли. При этом будет отмечено, что в «нагрузку» к прибылям государство дает также право распоряжаться общественными активами.

Интересный случай, иллюстрирующий многие из проблем, связанных с предоставлением общественных благ, произошел в Великобритании. В 2011 г. либерально-консервативное правительство объявило о планах приватизации общественных лесов – актива, находившегося в руках государства. Данное решение было обусловлено предпочтениями большинства членов обеих партий: государство не должно быть собственником ресурсов, которые могли бы находиться в частных руках; частным собственникам необходимы стимулы к максимизации доходов от лесов, что гарантировало бы эффективное обслуживание лесных участков и творческую коммерческую политику обеспечения публичного доступа. Против этих планов правительства выступили не только социал-демократы (не видевшие необходимости в передаче контроля над общественными активами мощным корпорациям и богатым частным лицам) и члены экологических движений, но и часть консервативных групп из сельских районов, не веривших, что коммерческие стимулы способны обеспечить должное, ориентированное на долгосрочную перспективу управление лесным хозяйством. Объединенная оппозиция оказалась настолько сильной, что правительству пришлось отказаться от своих планов. Интересно, но эта разношерстная группа оппонентов предпочитала, чтобы монопольную ответственность за английские леса несло правительство, вознамерившееся приватизировать их, а не собственники на частном рынке. В соответствии с общим убеждением в случаях злоупотреблений в лесном хозяйстве публичная кампания, организованная посредством политических каналов, была бы более эффективной, чем использование рынка.

Схожим образом обстоит дело и с экстерналиями. Скорее всего, социал-демократы с недоверием отнесутся к решениям вроде торговли квотами на выбросы углекислого газа, потому что часть нарушителей воспользуется предоставленной им свободой выбора, чтобы «откупиться». Да, тем самым они пополнят государственную казну, но источник загрязнений и экологического ущерба продолжит свое черное дело. По мнению неолибералов, сторонники данного подхода забывают о том, что защита природной среды сопряжена с расходами, которые необходимо включить в уравнение на одной стороне с издержками, связанными с нанесенным ущербом. Этот довод приводится, например, для критики схем переработки вторичного сырья (стекло, бумага, использованные батарейки), предлагаемых центральными и местными органами власти. Утверждают, что издержки переработки во многих случаях превышают стоимость вторичного сырья. В данном случае игнорируются и внешние эффекты, и ущерб, наносимый общественным благам, вовлеченным в создание огромных свалок мусора, зачастую являющихся единственной альтернативой переработке отходов.

В общем, если сравнивать социал-демократов и неолибералов, то первые с большей вероятностью будут чутко воспринимать экстерналии и постараются что-то с ними сделать. Например, забегая немного вперед, замечу, что в главе IV будет обсуждаться вопрос о том, что следствием интенсификации воздействий рыночных сил становится утрата трудящимися уверенности в своем благополучном будущем. Флуктуации спроса и предложения обусловливают рост неопределенности в отношении целого комплекса важнейших для людей факторов – уровня доходов, способности сохранить свое рабочее место и условий труда. Неуверенность влечет за собой трудности в управлении личной жизнью, ведущие к повышенной тревожности и даже дистрессу (отрицательная форма стресса). Является ли это побочным продуктом хозяйственной деятельности? Кто знает. Очевидно лишь, что данный фактор не учитывается в калькуляциях издержек фирм. На первый взгляд мы имеем дело с внешним эффектом. Но если такого рода проблемы ограничиваются отдельными фирмами, неэффективно управляющими своей хозяйственной деятельностью, то данная экстерналия исчезает, так как в каждом отдельном случае рабочие имеют возможность уволиться и перейти на работу в другие, лучше управляемые предприятия. Однако в том случае, когда неуверенность в будущем носит экзогенный характер и воздействует на сектор или экономику в целом, имеет место реальный внешний эффект. Неолибералы отказываются признавать, что такого рода проблемы не могут быть разрешены без ослабления способности фирм справляться с торговыми колебаниями. Они могли бы согласиться с неким минимальным уровнем пособия по безработице в сочетании с сильными отрицательными стимулами для временно незанятых к переходу на любую другую доступную работу, независимо от того, насколько низкую заработную плату им предлагают и насколько плохи условия труда. Социал-демократы, вероятно, увидели бы необходимость в осуществлении целого комплекса мер: пособия по безработице, выходные пособия при увольнении, защита от сокращений и переобучение.

Все эти дискуссии дают нам четкое представление о позиции социал-демократов. Социал-демократы готовы проанализировать рыночные решения, которые позволили бы смягчить рыночные несоответствия, но их души всегда терзают сомнения двух видов:

• Поскольку в хозяйстве, основанном на частной собственности, рынки непосредственно зависят от владения собственностью, которая распределена в высшей степени неравномерно, не приведут ли рыночные решения к еще большему дисбалансу власти между небольшой группой богатых частных собственников и остальным населением?

• Учитывая, что наша способность использовать рынки зависит от наших дохода и богатства, рынки всегда будут продуцировать неравенство в распределении товаров и услуг, определяющих уровень жизни и возможности. Насколько приемлемо такое неравенство?

Источником этих тревог является ведущая роль социал-демократии как политического движения, представляющего более низкую часть населения в общественном распределении дохода и богатства. Да, прежде всего материальная основа, а не выбор в пользу коллективного перед частным, который должен мотивировать критику рынков. Довольно часто возникающее ощущение, что противостояние между социал-демократией и неолиберализмом вызвано последним предпочтением, проистекает из неправильного понимания не столько социальной демократии, сколько свободного рынка, получившего наиболее широкое распространение среди самих неолибералов. Начиная с XVII столетия и до наших дней абсолютно все теории рынка представляют этот институт как средство координации человеческих действий с целью максимизации всеобщей выгоды. Предполагается, что именно рынок обеспечивает такой результат, поскольку благодаря ему отдельные люди способны достигать собственных целей только посредством максимизации общего интереса. Теория рынка отнюдь не противопоставляет отдельного человека коллективу, но пытается предоставить первому возможность достигать своих целей без ущерба для второго. Теория свободного рынка, как и социальная демократия, ориентирована на коллективные интересы. При этом демократия выглядит более коллективистской, так как не скрывает скептицизма по поводу способности рынков самостоятельно преследовать эти интересы в первую очередь с учетом трудностей, возникающих в процессе поиска рыночных решений проблем общественных благ. В то же время скептики должны быть всегда готовы признать, что в некоторых случаях повышение эффективности рынков может быть наилучшим решением проблемы.

В данном контексте история социал-демократии представляет удивительный парадокс. До начала Нового времени трудящееся население, независимо от того, идет ли речь о крестьянах или промышленных рабочих, рассматривалось как «частные классы». Они не играли никакой роли в общественных институтах, таких как суды, государство, муниципалитеты или городские гильдии, первейшей заботой которых была коллективная деятельность общества. Эта идея дожила до наших дней в идее о «частном» (private), т. е. «рядовом», как о низшем армейском ранге, о частном солдате, едва ли не полностью лишенном «общественных» прав и обязанностей. Под исключительно «частным», «отдельным» человеком понимается неполноценный, лишенный чего-то индивид; это «малоимущие», испытывающие «лишения» люди. В отличие от них, аристократы, а затем и крупная буржуазия принимали на себя ответственность (скорее, требовали почета и уважения, которых они якобы заслуживают, поскольку взяли на себя ответственность) за наличие людей, пекущихся не только о себе, но и об общем благе. Для консервативного английского философа XVIII столетия Эдмунда Берка залогом сохранения конституции и общества стало «долгожительство» в палате лордов членов самых благородных семейств. Ничего подобного. На самом деле общественное пространство, каким мы его знаем, с его школами, водопроводом и канализацией, больницами и многими другими общественными институтами, начало развиваться только после того, как входившие в «частный», низший класс люди дали знать о своем присутствии политическим режимам. В конце концов в борьбу за эти блага включились многие политические движения, но они были и остаются «фирменным знаком» социал-демократии. Когда в XVII–XVIII вв. аристократия осознала потенциал инженеров-гидротехников, она использовала их способности для строительства фонтанов и прудов в своих поместьях; знать даже не задумывалась о возможности организации общественных поставок питьевой воды для страдавшего от тифа и холеры городского населения. Только «частные классы» с их якобы слишком узкими интересами (объяснение отсутствия у них гражданских прав) и рожденные ими политические движения стали блюстителями коллективных целей. Парадоксальная ситуация возникла потому, что частные ресурсы трудящихся были предельно малы. Следовательно, там, где богатые люди могли ограничиться частным предоставлением разнообразных благ (парки, медицинская помощь, образование, безопасность), рабочие и крестьяне могли полагаться только на коллективные действия. Несмотря на то что в результате распространения рынков возможность выбора между общественным и частным предоставлением услуг становилась все более доступной для все более широких слоев населения, социал-демократы хранили память об обсуждавшихся выше вопросах относительно распределения.

Казалось бы, социал-демократия выступает за рыночную экономику, одна «рука» которой «заведена за спину» (такого рода утверждения раздаются снова и снова). Опасения относительно проблем распределения означают, что ее приверженцы всегда будут скептически относиться к рыночным решениям, даже если они являются наиболее эффективными. Свободные от подобных запретов неолибералы будут всегда выступать за наиболее эффективные решения, которые в конечном счете окажутся выгодными для всех. Этот довод был закреплен в таких высказываниях, как «лучше кусочек большого пирога поменьше, чем большой кусок маленького», «вздымающаяся волна поднимает все лодки», или в идее «просачивания вниз».

Впрочем, представление о неолиберализме как о разработке чистых экономических теорий (хотя изредка бывает и так), а не о политическом движении (чем он является в реальности) представляется довольно наивным. Это подводит нас к необходимости более внимательного изучения идеи неолиберализма третьего рода, реального неолиберализма, воплощенного в политических движениях, точно так же нуждающихся в поддержке и избирателях, как и социал-демократия. Как уже неоднократно повторялось, многие крупнейшие рынки характеризуются доминированием олигополий и в высокой степени несовершенной конкуренцией. Если же говорить в общем, то господствующее положение занимает финансовая система, продемонстрировавшая и свою зависимость от государственной поддержки, и способность распоряжаться ею. Как мы увидели в главе I, такие политические меры, как приватизация общественных услуг и создание государственно-частных финансовых партнерств, очень часто становятся инструментами совместных действий национального правительства и создаваемых частными корпорациями олигополий, в то время как конечные потребители (и малые фирмы, и отдельные индивиды) либо в основном «помалкивают», либо лишены возможности выразить свои интересы и через рынок, и на языке политики.

В главе I упоминалось и о частом использовании такого приема, как разделение роли потребителя на два самостоятельных образа – «клиента» и «пользователя». В неолиберальной политической риторике различия между этими ролями игнорируются; они всегда объединяются в единое целое. Но «клиент» и «пользователь» разделяются не только в общественно-частных отношениях, но и во многих действующих исключительно в частном секторе соглашениях. Мы уже встречались с этим в случае частного радиовещания, когда вещатель рассматривает в качестве своих клиентов рекламодателей, а не слушателей. Более конкретный пример из сферы эфирного вещания представляет продажа монопольных прав на телевизионную трансляцию спортивных событий. В данном случае рыночные отношения возникают между организацией, которая проводит спортивные мероприятия, и корпорацией, приобретающей монопольные права на их показ. Клиентом здесь выступает фирма-покупатель, а телезрители соответствующих передач – как простые пользователи, но не клиент. Телезрители были клиентами тогда, когда приобретали право на покупку услуги, но право это заключалось исключительно в том, чтобы воспользоваться сервисом или нет. Поскольку зрителям пришлось иметь дело с монополией, они были лишены нормального рыночного права выбора между поставщиками. В случае если отношения между спортивной ассоциацией и фирмой по той или иной причине разорвутся, монополия будет приобретена другим коммерческим партнером и телевизионная аудитория будет лицезреть новые логотипы; возможно, ей будут представлены новые ведущие; вероятно, изменится и стиль показа события. Никого не интересует, ни как воспринимали простые зрители стиль прежнего вещателя, ни как они отнеслись к изменениям. В рассматриваемом процессе телевизионная аудитория абсолютно пассивна.

Может показаться, что если речь идет о просмотре футбольных матчей, то разделение роли потребителя на активных клиентов (корпорации) и пассивных пользователей (отдельных людей) имеет гораздо менее важное значение, чем тогда, когда мы рассматриваем, например, сферу здравоохранения. Но дело в том, что мы стремились показать, насколько широкое распространение получил в неолиберальной экономике феномен раздвоения единой сущности на мощь корпораций и пассивность отдельных граждан.

Для того чтобы наглядно показать противоречия в позициях неолибералов, вновь обратимся к условиям помощи Греции по выходу из долгового кризиса. «Тройка» (ЕС, ЕЦБ и МВФ) уделила самое пристальное внимание приватизации в сфере транспорта и поставок энергии. Но это было единственным ее предложением, которое, как предполагалось, позволит добиться повышения качества услуг в рассматриваемых сферах. Однако, как известно из опыта североевропейских стран, приватизация в сферах, имеющих важное общественное значение, или заключение контрактов на предоставление услуг с компаниями частного сектора обычно ведут к формированию малых олигархий корпорациями, пользующимися покровительством со стороны политиков. Недовольство качеством предлагаемых «олигархами» услуг и практикуемым ими ценообразованием остается важным политическим вопросом во Франции, Германии, Великобритании и Скандинавских странах. Защита интересов потребителей по-прежнему является одной из важнейших функций регулирования; отсюда возникают проблемы с «захватом» регуляторов поставщиками услуг. Следствием приватизации становятся не чувствительное к интересам потребителей предложение и не гарантии повышения качества, а появление особой группы политически привилегированных корпораций. Эти новые «избранные», в отличие от старых патриархальных фирм греческого типа, ведут разговор на неолиберальном жаргоне транспарентности, корпоративного управления, суверенитета потребителя. Они непременно присутствуют в социальных сетях (Facebook и Twitter) и звучат очень современно. Но, по существу, они играют в ту же самую игру, что и высокомерные старые патриархи, ничего не знавшие об установлении и развитии тайных взаимоотношений с теми, кто заключает контракты и регулирует процессы их осуществления, выискивает рынки с ограниченной конкуренцией и присутствием тех или иных органов государственной власти, с удовольствием участвующих в деловых партнерствах.

На первый взгляд довольно странно, что неолиберализму третьего рода, этой простоватой, догматичной и порождающей коррупцию системе мышления, длительное время удавалось избегать малейшей критики. Достаточно сравнить эту ситуацию хотя бы с непрекращающимися и во многих случаях прискорбно несправедливыми нападками различных фондов, финансируемых корпорациями, а также империями средств массовой информации, на осторожную и чрезвычайно сложную работу ученых, предупреждающих нас об изменениях климата. Однако здесь и кроется ответ: неолиберальные рецепты могут прийтись не по вкусу местным олигархиям, таким как греческая элита, но только в том смысле, что они подразумевают открытие рынков для крупных североевропейских и американских конкурентов, в то время как ученые, изучающие изменения климата, критикуют деятельность именно самих корпораций. Вовлечение неолиберальной экономической теории в политику означает утрату ею невинности. Неолиберальная экономика уже не является нейтральной технической силой, а превращается в союзника тех или иных групп, преследующих свои собственные интересы.

Неолиберализм третьего рода и есть истинный политический противник современной социал-демократии, поскольку его основные усилия направлены на то, чтобы подчинить общие широкие интересы интересам узкой группы привилегированных лиц. Социал-демократы конфликтуют с неолибералами первого рода, но их противоречия носят управляемый характер, а дебаты ведутся по действительно серьезным вопросам. В то же время неолибералы первого рода способны нанести ущерб многим важным общим делам, которые не могут быть разрешены посредством использования рынка. Они включают такие близкие социал-демократам предметы, как неуверенность трудящихся в завтрашнем дне и пренебрежение самыми разными коллективными интересами, а также проблемы, связанные с другими отрицательными экстерналиями. В наши дни наиболее важной из этих проблем является общая программа действий социал-демократов и представителей различных экологических движений. В самом деле, чем больший ущерб наносит неолиберализм жизни за пределами рынка, тем крепче союз социал-демократов и экологов.

Литература

European Commission 2009. EU Emissions Trading Scheme. Luxembourg: Office for Official Publications of the European Communities, 2009.

A Dangerous Obsession: The Evidence Against Carbon Trading and for Real Solutions to Avoid a Climate Crunch / Friends of the Earth. L.: FoE, 2009.

Microeconomic Reform in Britain: Delivering Opportunities for All / HM Treasury. L.: HMSO, 2004.

Höpner M. Sozialdemokratie, Gewerkschafen und organisierter Kapitalismus, 1880–2002. MPIfG Discussion Paper 04/10. Cologne: Max Planck Institute for the Study of Societies, 2004.

III. Маркетизация и несоответствия рынка

Критики неолиберализма все теснее сплачивают свои ряды вокруг фигуры Карла Поланьи, получившего известность благодаря исследованиям начального периода зарождения промышленного капитализма. Использовавшиеся ученым доводы легли в основу и критики новой волны его неолиберальной постиндустриальной формы. Поланьи был одним из представителей выдающегося поколения еврейских интеллектуалов, живших и трудившихся в Вене, пока она не подпала под власть нацистов, после чего ученые вынужденно эмигрировали на Запад. Через Британию и США Поланьи добрался до Канады, где в 1944 г. вышла его книга «Великая трансформация. Политические и экономические истоки нашего времени» – исследование роста капитализма в Англии. Ученый описывает, как появление рынка во время распространения капитализма сначала в сельском хозяйстве, а затем в форме промышленной революции привело к разрушению ткани социальных отношений традиционного общества. Это отнюдь не обязательно означает, что мы должны жалеть о прекращении всех подобных отношений. Ведь среди прочих были разрушены отношения господства местных землевладельцев над крестьянством, по крайней мере часть отношений, обусловливавших подчиненное положение женщин, некоторые аспекты господства церкви. Суть в том, чтобы установить, когда происходит разрушение отношений; ответить на вопрос, что ставит на их место рынок; спросить, способствовало ли это улучшению положения в целом; и в случае, если был дан отрицательный ответ, предложить альтернативы. Сейчас перед нами встают те же самые вопросы, которые были актуальными в конце XVIII столетия. Мы находимся в центре крупной волны маркетизации, когда экспансия рынка ведет к «выкорчевыванию» не только остаточных традиционных практик, но государства всеобщего благосостояния, идей о правах наемных рабочих и других черт социальных компромиссов, определивших своеобразие второй половины XX в. Что было уничтожено в процессе развития и чего удалось добиться? Чтобы ответить на эти вопросы, вкратце остановимся на основных противоречиях между рынками и другими институтами. В обстоятельной дискуссии нет никакого смысла: мы намереваемся использовать примеры для того, чтобы проиллюстрировать дилеммы и сложности и рынков, и попыток решить проблемы, причиной возникновения которых они являются.

Маркетизация и доверие

Начнем с вопроса о доверии. В традиционных обществах, куда не проникли современные рынки, торговые отношения основываются на взаимном доверии сторон. Я заключаю с вами сделку либо потому, что по опыту мне известно: я могу положиться на контрагента, либо потому, что знаю: если вы отступитесь от своего слова, то пострадает ваша репутация в общине. Это не самый надежный способ ведения хозяйства; у сторон имеется ограниченный набор средств принуждения к исполнению договора, что затрудняет развитие, предполагающее необходимость ведения дел с незнакомыми людьми, как это происходит в развитых экономиках. Появление рынка означает изменение ситуации. Люди получают возможность заключать сделки друг с другом (даже с теми, кого они не знают), исходя из веры в функционирование рынка. Исходя из веры в то, что конкурентный процесс приведет к исчезновению с рынка ненадежных, некомпетентных или не заслуживающих доверия акторов. Но даже если части из них удастся удержаться, существует эффективное контрактное право (или адекватные частные средства разрешения споров). Поэтому участники хозяйственной деятельности не испытывают необходимости ни в слепой вере, ни в знаниях о том, насколько честным или компетентным является человек, с которым они ведут торговлю. В большинстве случаев рост рынка сопровождается совершенствованием и усложнением контрактного права, заменяющего собой доверительные отношения между отдельными людьми. Контрактное право характеризуется точно прописанными условиями и определениями того, как следует поступать сторонам в случае несоблюдения условий договора, и четким пониманием возможностей использования закона для разрешения споров, возникающих между сторонами договора. Это является значительным шагом вперед по сравнению с соглашениями, основывавшимися только на доверии, и важным примером того, что разрушение рыночными силами типичных для традиционных обществ институтов становится импульсом к поступательному развитию.

Впрочем, не обошлось и без потерь. Контрактное право приносит с собой очень высокие трансакционные издержки, в основном связанные с институтами, необходимыми для его применения. Что еще более важно, в соответствии с предлагаемым К. Поланьи подходом замещение доверия контрактом способно привести к разрушению институтов, поддерживающих первое. Доверие уже не является необходимым; поэтому оно перестает культивироваться и утрачивает ценность; поддерживавшие его механизмы игнорируются. Люди все чаще обнаруживают, что они уже не могут доверять друг другу и должны во все большей степени полагаться на контракты. Прописанные в последних условия непрерывно усложняются, поскольку необходимо предусмотреть все новые и новые формы нечестных действий. Доверие подрывается даже в тех областях, которые в обычных условиях находились вне сферы рыночных отношений, что способствует введению в них рынка и аналогов контрактов. Это, в свою очередь, еще более ограничивает потребность в доверии.

Важным примером двойственности рассматриваемого нами процесса является усиливающаяся тенденция к увеличению количества судебных исков пациентов больниц, ответчиками по которым выступают их лечащие врачи. Еще несколько десятилетий назад пациенты значительно больше доверяли медикам и верили, что все их действия направлены на благо больных. В наши дни пациенты настроены более скептически. Как представляется, они полагают, что врачи не заслуживают доверия, если им не угрожают возможным судебным иском. Это ведет к увеличению затрат на медицинское обслуживание, так как практикующие врачи нуждаются в приобретении дорогих страховых полисов. Консультируя пациентов или предлагая им то или иное лечение, врачи вынуждены держать в уме не только медицинские вопросы, но и правовые последствия своих действий, что может повлиять на их профессиональные суждения. Одновременно усиливается стремление юристов к расширению диапазона правовых вопросов в медицинской практике, так как это способствует повышению значимости их роли, а также увеличению доходов. В США это приняло крайние формы: в этой экономически развитой стране рынок все глубже и глубже проникает в медицинскую практику, вытесняя отношения, в недавнем прошлом основывавшиеся исключительно на профессиональном кодексе. Ни одна из крайних позиций по этой проблеме не кажется привлекательной. Неприемлемы ни простое «Уж поверьте, ведь я ваш врач», ни ситуация, когда на каждом этапе лечения выдвигаются угрозы и выстраивается сложная система защиты против возможных судебных исков. Ни то ни другое не может служить релевантной основой для отношений между пациентом и врачом. Если чрезмерное доверие, на котором основывалась традиционная модель, законным образом поколеблено, удастся ли нам занять промежуточную позицию, уравновешивающую доверие и более сложные контрактные отношения, прежде чем мы полностью перейдем ко вторым? В мире, не испытывающем потребности в доверии и в его культивировании как ценности, достойным доверия образом ведут себя только простаки; умные люди держат курс по ветру контрактного права, выискивая возможности достичь преуспевания.

Множество важных примеров этого феномена можно найти и в современной финансовой системе. В частности, в национальных банковских системах Германии и Англии некогда доминировали сравнительно небольшие группы, поддерживавшие между собой типичные доверительные отношения, которые основывались на семейных и дружеских связях. Девиз Лондонской фондовой биржи звучит так: «Мои гарантии – это мое слово» (финансовый эквивалент «Уж поверьте, ведь я ваш врач»). Но эти механизмы весьма уязвимы с точки зрения злоупотреблений – мошенники, использующие механизмы доверия, не преминут воспользоваться отсутствием формальностей. К тому же их действие ограничено небольшими по численности элитами, куда очень сложно проникнуть, что затрудняет их рост. В своем исследовании изменений английской и немецкой финансовых систем в условиях начавшегося в 1980-х годах процесса либерализации глобальных рынков, Сюзанна Лутц отмечает, что эти, отчасти неформальные, сетевые системы, сформировавшиеся благодаря накоплению местных традиций, оказались под угрозой, так как перестали соответствовать массовым трансакциям между абсолютными незнакомцами, которые служили одной из важнейших составляющих финансовой глобализации. Им на смену пришел более прозрачный, основанный на правилах подход, позволивший абсолютно незнакомым друг с другом людям проводить финансовые сделки по всему миру. Это потребовало введения новых формальных правил заключения контрактов. На практике (так уж совпало) произошла американизация финансовых отношений: в США как относительно молодой стране, население которой формировалось из выходцев из самых разных частей мира, долгое время использовались финансовые механизмы, не зависевшие от их общего понимания представителями небольших групп. Отсюда и парадокс, заключающийся в том, что глобальная финансовая либерализация означала введение сложных новых правовых систем регулирования, заменивших собой неформальные договоренности.

Тем не менее благодаря финансовому кризису 2007–2008 гг. стало понятно, что доверие по-прежнему играет довольно значительную роль в отношениях между финансовыми трейдерами. Когда банки обнаружили, что продавали друг другу пакеты ценных бумаг, содержавшие то, что получило известность как «токсичные активы», они прекратили кредитовать друг друга. Вслед за этим произошло повышение ставок межбанковского кредита, спровоцировавшее глобальный кризис ликвидности. Согласно одной из интерпретаций, имел место кризис регулирования, и это правильная точка зрения. Правильная, но неполная. Это был еще и кризис доверия. Оказалось, что банки испытывали доверие не только к рыночным механизмам и контрактному праву, способным вроде бы защитить их от злоупотреблений; они, как в старые добрые времена, доверяли и профессионализму друг друга. Осознав, что их доверие было обмануто, банки впали в панику. Как стало известно в 2012 г., обман зашел гораздо дальше, чем считалось. Выяснилось, что несколько трейдеров из числа ведущих банков манипулировали основным механизмом определения процентных ставок, по которым банки кредитуют друг друга (лондонская межбанковская ставка по краткосрочным кредитам, предоставляемым в евровалюте, известная как LIBOR). Эти действия были нарушением английского уголовного права, а несколько позже против нарушителей были поданы иски и в соответствии с гражданским правом США. Но в хоре критических высказываний, набиравших силу по мере развертывания скандала, слышались жалобы не только на незаконность действий банкиров, но и на их аморальность. Другими словами, банкиры были чрезвычайно обеспокоены возможностью злоупотребления доверием. Следовательно, несмотря на все поучения неолиберализма, в соответствии с которыми рынок способен самостоятельно управлять экономическими взаимоотношениями, доверие по-прежнему играет незаменимую роль в человеческих отношениях, даже в такой их области, как чистые финансовые расчеты.

Этот очень важный пример может рассматриваться и как соперничество между тремя источниками общественного строя, каждый из которых потерпел фиаско, – между старым консервативным институтом доверия, неолиберальным институтом рынка (поддерживаемым гражданским правом) и правовым регулированием, которому отдают предпочтение социал-демократы. Максимально возможная маркетизация финансового сектора подорвала и старые, основывавшиеся на доверии механизмы, и правовое регулирование. Остался исключительно чистый рынок, откликнувшийся на кризис и начавший исправлять собственные ошибки только после того, как огромный ущерб уже был нанесен. Очевидно, что и сами участники системы недооценили степень разрушения доверия и регулирования.

Из этой поучительной истории следует, что разрушительная сила рынка огромна. Он способен разрушить гораздо больше, чем мы могли бы себе представить. Следовательно, чтобы предложить эквиваленты для некоторых функций, выполнявшихся более старыми, в значительной степени неявными институтами, мы не должны полагаться только на рынок. Маркетизация разрушила основы доверия в гораздо большей степени, чем смогла заместить их посредством совершенствования расчетов. Для обществ, которые были описаны К. Поланьи и которые находились на начальном этапе экспансии рыночных отношений, непосредственный урок состоял в осознании необходимости публичной политики, включая регулирование, чтобы «бежать» рядом или сразу вслед за маркетизацией, исправляя «поломки» или восстанавливая, если это возможно, механизмы, разрушенные в процессе развития. В общем, единственный способ добиться того, чтобы максимизация прибыли не вступала в конфликт с доверием, – это существование рынков с настолько совершенной прозрачностью, что они не допускают двуличности по отношению к конечным потребителям. Однако данная посылка является более или менее равноценной обмену достоверной информацией между корпорациями и потребителями, отсутствию асимметрии, когда первые лишены возможности продуцирования информации, благоприятной для них самих и неблагоприятной для других групп интересов. Это возможно только в обществе, в котором достигнуто разумное равенство в распределении богатства и власти. Если же небольшое меньшинство способно максимизировать прибыль, используя к своей выгоде простодушное доверие многих, простые призывы к устранению регулирования и развитию доверия только как личной ответственности превращаются в призыв к беспрепятственному усилению эксплуатации.

Доверие – это младенец в «тазике» традиционных обществ. Когда из этого таза собираются выплеснуть грязную воду (поскольку появляются и развиваются рынки, что сопровождается быстрым развитием контрактного права), дитя подвергается серьезной опасности. Мы же хотим избавиться от грязной воды, но сохранить младенца. Следовательно, необходима тщательная проработка маркетизации. Нам не нужны ни неолиберальная крайность чистой экспансии рыночных отношений, ни социалистическое замещение рынков государственным регулированием. Нам необходимы механизмы, которые предусматривали бы сохранение доверия в отношениях обмена между людьми. Тем самым у нас оставались бы сильные стимулы к культивированию всего того, что необходимо для распространения доверия.

Рынки и нравственность

Серьезное отношение к неолиберализму как к экономическому учению, а также к ролевым моделям наиболее успешных финансовых трейдеров означает, что мы должны будем назначить цену всему, что делаем, любым поддерживаемым нами отношениям; отсюда следует, что мы обязаны отказаться от любых внешних для данной структуры критериев. В результате исчезает всякая необходимость в нравственном или этичном поведении. Рынок аморален в самом строгом значении данного понятия. Обсуждавшийся выше вопрос о доверии может служить примером нравственного поведения, однако оно отнюдь не является необходимым. Когда я говорю, что доверяю своему врачу, поскольку верю, что он хороший, честный человек, то использую понятие «доверие» в нравственном смысле. Если же, по моим словам, я доверяю своему врачу, так как верю, что руководящие в его профессиональной области институты эффективно гарантируют высокие стандарты медицинской практики, то я говорю о доверии другого рода – об институциональном, а не о нравственном доверии. Таким образом, мы должны отдельно рассмотреть вопрос об отношении рынков к нравственности.

Едва ли кто может сравниться по вкладу в исследования последствий аморальности рынков с Майклом Сэнделом, автором книги «Что нельзя купить на деньги: моральные ограничения рынков». Он приводит несколько экстраординарных примеров, показывающих, насколько далеко заходит неолиберальная идея, согласно которой покупки и продажи являются наиболее рациональными и эффективными средствами раскрытия должных для нас действий. По Сэнделу, она простирается настолько далеко, что лишает смысла любые попытки вынесения нравственных суждений. Автор приводит пример с матерью-одиночкой из Юты, нуждавшейся в деньгах для оплаты учебы сына. Как женщина их получила? Одно из интернет-казино заплатило ей 10 000 долларов за то, чтобы она вытатуировала у себя на лбу адрес его сайта. Еще более сложные проблемы возникают, когда речь заходит о рынках человеческих органов, используемых в трансплантационной хирургии. Широко распространены случаи, когда люди проявляют готовность выступить в качестве «подопытных мышей», на которых испытываются новые лекарственные препараты, разрабатываемые фармацевтическими компаниями, где оплата зависит от степени инвазивности процедуры, используемой для тестирования лечебного эффекта, а также связанного с нею дискомфорта. В США частные военные подрядчики, вербовавшие наемников для участия в военных действиях в Сомали или Афганистане, обещали им платить за услуги 1000 долларов в день. Примером несколько иного рода является практика американских школ – в некоторых из них дети получают вознаграждение за каждую прочитанную книгу. Сэндел упоминает и о случаях, когда в США водителям, которые ехали в одиночку, позволялось за определенную мзду пользоваться дорожными полосами, выделенными для автомобилей с пассажирами.

Сталкиваясь с подобными примерами, мы все проводим для себя черту, до которой применение денег и рынков является приемлемым, а за которой – уже нет. Она может быть «привязана» к случаям, когда люди продают свои тела или их части для использования другими; или к ситуациям, когда деньги употребляются как форма компенсации за смертельно опасные условия деятельности; или к случаям, когда деньги позволяют избежать уголовного преследования. По всем этим вопросам обязательно возникнут дебаты и разногласия. Участие в таких дискуссиях требует от нас обращения к истокам нравственных чувств. Некоторые люди могут обнаружить, что вообще не имеют таковых. Но мы обязаны обсуждать эти вопросы, не прибегая к отговоркам «рынок всегда прав» или «всегда неправ». Могут обсуждаться и нравственные суждения. Например, нравственное поведение способно привести к враждебным действиям, направленным против людей с определенными религиозными убеждениями, формами сексуального поведения или этническим происхождением. Моральная слепота рынка спасла многих людей от возможного ущерба или жестокого обращения. В то же время рынок отнюдь не обязательно должен функционировать подобным образом. Если фирма желает осуществлять операции в стране, где распространены глубокие предрассудки относительно людей с определенными чертами, и она может привлечь потребителей только в том случае, если будет действовать сообразно устойчивым предубеждениям, то рынок становится союзником этих предрассудков. Никто и никогда не может полагаться на безнравственность.

Если следовать строгим правилам неолиберального мышления, то мы должны предпринимать действия, стоящие нам тех или иных усилий, только тогда, когда мы положительно отвечаем на вопрос «что это даст мне?». В данном случае имеет место полное отрицание этического подхода. Таким образом неолиберальный подход к жизненным рискам разрушает основы добровольных и спонтанных благородных действий, несмотря на то что они выполняют функцию «смазки» социальных взаимодействий. Впрочем, очень немногие из тех, кто, в общем, принимает неолиберализм, готовы заходить настолько далеко. В частности, консерваторы, находящиеся в оппозиции к социал-демократическому государству всеобщего благосостояния и перераспределительному налогообложению, с готовностью присоединяются к сторонникам неолиберальной программы «малого государства», но при этом не приемлют безнравственности и пренебрежения гражданским обществом, вытекающих из строгого рыночного подхода. Они не желают мириться с мыслью о возможности любых отрицательных последствий функционирования рынка или деятельности частных корпораций. Поэтому консерваторы вынуждены изобретать мудреные обоснования того, почему государство всеобщего благосостояния обязано нести ответственность за все неприятные им аспекты современного общества.

Например, на Рейтовских чтениях 2012 г., которые проводятся при поддержке телерадиокорпорации BBC (названы так в честь ее первого директора Джона Рейта), часть из этих проблем затронул в своем выступлении британский консервативный мыслитель Найл Фергюсон. Он выразил сожаление в связи с тем, что США, по мнению ряда социологов, столкнулись со снижением уровня добровольной гражданской активности. Как полагает Фергюсон, умаление личной ответственности и гражданского общества обусловлено сильной ролью государства в современном обществе. Это довольно странное заявление, поскольку по размерам государства всеобщего благосостояния современные США значительно уступают большинству западноевропейских стран, хотя и здесь начиная со второй половины 1970-х годов роль государства устойчиво снижается. Задача поиска исследований, которые позволили бы рассмотреть опыт США в сравнительной перспективе, является довольно трудной. В частности, попытка измерить качество жизни в странах – членах ОЭСР была предпринята в рамках проекта этой организации «Инициатива лучшей жизни» («Better Life Initiative»). Наиболее близким к затронутой Фергюсоном теме является, пожалуй, раздел «Общество» этого проекта. В частности, в нем используется такой показатель, как доля в общей численности населения людей, уверенных в том, что, оказавшись в беде, они могут рассчитывать на помощь родственников, друзей или соседей. Оказалось, что в большинстве стран значение данного индикатора является очень высоким; например, для США оно составило 92 %. Однако такие же высокие показатели имели место и в странах с более сильным государством всеобщего благосостояния: их значения варьировались от 92 % во Франции и Швеции до 95 % в Германии и 96 % в Дании и Англии. По-видимому, ни рынку, ни государству не удалось подорвать часть базисных элементов гражданского общества.

Как бы то ни было, анализ воздействий рынков на другие сферы жизни людей не способен ответить на наши нравственные дилеммы. Его ценность заключается в наглядной демонстрации ущерба, наносимого рынками традиционным институтам. Но он не дает нам оснований для автоматической односторонней отрицательной критики роли рынков. По крайней мере, их у нас не больше, чем поводов, которые мировые рынки дают для вынесения односторонних нравственных суждений.

Карл Поланьи и внешние эффекты

Чем шире и глубже маркетизация, тем больше возникает рыночных несоответствий. Это особенно верно в отношении третьего и четвертого набора несоответствий, рассмотренных нами в предыдущей главе: общественных благ и экстерналий. Первые два набора – несовершенная конкуренция и неполная информация – являются гораздо более «податливыми» с точки зрения применения к ним технических решений. Пожалуй, лучший способ понять аргументацию Поланьи, переведя ее на язык современной экономической теории, заключается в том, чтобы представить ее как наиболее полное описание рыночных экстерналий. Все положительные и отрицательные черты общества, разрушаемые и не замещаемые рынком, полностью охватываются идеей внешних эффектов. Как и в случае со всеми экстерналиями, мы можем спорить о том, позволяют ли полученные выгоды компенсировать утраченное. Поэтому в центре нашего обсуждения будут находиться внешние эффекты, набравшие силу в результате подъема современной волны маркетизации, а также вопрос о готовности социал-демократии предложить те или иные подходы для того, чтобы справиться с этими экстерналиями. Это довольно не обычная форма выражения вклада социал-демократии. Обычно внимание ее защитников сосредоточено на общественных благах, на хорошо знакомой проблеме соотношения индивидуального и общественного (или коллективного). Я не «отрекаюсь» от общепринятого позиционирования, но хотел бы сделать акцент на ценности социал-демократии, заключенной в ее противостоянии внешним эффектам рынка. Но прежде чем обратиться к ним, необходимо еще раз признать неизбывную важность вопросов, связанных с предоставлением общественных благ.

Тем более что в современных обществах эти проблемы приобретают угрожающие размеры. Прежде всего имеются в виду общественные блага, непосредственно определяющие устойчивость образа жизни людей. Данные вопросы в значительной степени пересекаются с проблемой экстерналий, связанных с ущербом окружающей среде и изменениями климата. При рассмотрении этих кризисов как внешних эффектов в первую очередь на ум приходит роль человеческих действий в их создании. Большая часть ущерба, наносимого окружающей среде, является результатом совершенных примеров экстерналий: выпуск предназначенных для рынка товаров, когда сопутствующий экологический ущерб не учитывается в расчетах издержек фирм-производителей (хотя мы всегда должны помнить о том, что вклад государственной экономики советского блока в загрязнение природы превышал ее долю в мировом производстве). Признание и правильная оценка роли человеческого фактора в изменении климата позволили бы изменить наш образ жизни и создать стимулы, которые отличались бы от тех, что порождает рынок сам по себе.

Борьба с теми, кто отрицает изменение климата – в первую очередь с богатыми американскими корпорациями, продолжающими извлекать прибыль из методов производства и товаров, причиняющих ущерб природе, – имеет огромное значение. В то же время, когда мы размышляем об экологической устойчивости с точки зрения не рыночных внешних эффектов, а общественных благ, мы не испытываем ни малейшей потребности в такого рода доводах. Но независимо от того, какое количество причин вызывает изменение климата, оно непосредственно угрожает устойчивости человеческой жизни. Признаем, что человечеству не под силу полностью справиться с этой угрозой. Но часть наших экономических процессов усугубляет проблему, даже если они и не являются ее непосредственной причиной. Для того чтобы противостоять изменению климата, необходимы действия, которые выходят за пределы рынка, поскольку на кону стоят общественные блага. Классический их пример – атмосфера Земли, воздух, которым мы дышим. Никто не способен получить ее в полную собственность, и никто не может быть исключен из числа ее потребителей. Поэтому ни у кого нет стимулов к извлечению денег из того, чтобы «приглядывать» за атмосферой. В некоторых аспектах рынок может помочь нам в достижении экологической устойчивости; например, удорожание невозобновляемых источников энергии означает повышение жизнеспособности разработок, направленных на коммерческое использование солнечной энергии. Однако рынок сам по себе реагирует на подобные вызовы со значительным отставанием во времени. Рыночные цены изменяются только тогда, когда отрицательные последствия экологического ущерба начинают ощущаться в повседневной жизни людей. Это промедление может оказаться решающим. Вероятно, заставить государство действовать способны только «тревожные группы», являющиеся частью гражданского общества, которые требуют от правительства незамедлительных действий. Самые же масштабные проблемы, связанные с защитой будущего нашей планеты, остро нуждаются в действиях, которые могут предполагать и использование рынка. Но они должны основываться на более широком диапазоне самых разных мер. Прежде всего речь идет об использовании государственной власти, а также о готовности к уплате налогов и определенном сокращении частного потребления.

В своей совокупности эти проблемы образуют крупнейший единый, вероятно крупнейший мыслимый пример политики неолиберальных обществ: есть те, кто готовы признать ограниченность рыночных решений и действовать с учетом этого; и есть те, кто, исходя из интересов групп, которые они представляют, стремятся раздвинуть границы рынка и отказываются признавать его несоответствия. В наши дни только социал-демократия имеет за спиной давнюю политическую традицию, позволяющую ей искренне отстаивать набор позиций первого рода. «Зеленые» партии и экологические движения полностью осознают масштабы проблемы и становятся жизненно важными союзниками социал-демократов, но они являются более слабыми политическими силами. Все остальные политические движения нашего времени ушли слишком далеко по дороге неолиберализма и в огромной степени зависят от поддержки крупных корпораций. Поэтому мы не имеем права доверять им в вопросе устойчивости человеческой жизни на нашей планете. Нас может спасти только коалиция социал-демократов и «зеленых» движений. Однако она должна приобрести более широкий международный характер, так как изменение климата не признает даже самого жесткого пограничного контроля со стороны государственной политики той или иной страны.

Рынки и устранение свойственных им недостатков: комплексные взаимоотношения

Из всех этих примеров следует один важный положительный урок: маркетизация должна сопровождаться – но не замещаться – мерами, позволяющими сдерживать ее негативные последствия. На протяжении последних 150 лет сторонами великих социально-экономических и политических противостояний, своего рода игр с нулевой суммой, выступали те, кто стремился к как можно более широкому рынку, и те, кто выступал за их сдерживание. В действительности эти взаимоотношения должны и могут приносить положительную сумму. Процесс маркетизации, разрушающий один комплекс нерыночных институтов – во многих случаях с положительными результатами, – должен сопровождаться (возможно, с некоторым отставанием во времени) созданием новых институтов, способных исправлять свои собственные недостатки, поддерживая важные для людей ценности, которым рынок, по всей вероятности, скорее всего только навредит (как в случае с доверием или с чувством уверенности), а в лучшем, если их не удастся коммерциализировать, отодвинет на задний план. Следует признать, что предпринимаемые в некий момент времени меры, направленные на защиту от рынка более слабых групп, иногда становятся защитой привилегий некоторых, исключая других. Это может потребовать принятия дополнительной «дозы» маркетизации или вмешательства в некоей другой форме с целью недопущения такого рода защиты – помимо прочего это была рутинная проблема периода развития человечества, предшествовавшего Великой трансформации, о которой писал Поланьи. Позиция, основанная на принятии множества выгод, ассоциирующихся с экспансией рыночных отношений, но предполагающая поиск действий, направленных на компенсацию ущерба и достижение целей, подрываемых в процессе маркетизации, является установкой тех, кто принимает неолиберализм второго рода, но настороженно относится к неолиберализму первого рода. С этой позицией неолибералов второго рода прекрасно согласуются едва ли не все призывы социал-демократии, что может стать основой для формирования общей позиции. Призывы к гражданству, солидарности, сострадание к бедным и обездоленным, требование о сокращении уровня неравенства – все эти лозунги могут быть вновь подтверждены, если мы зададимся вопросом о выгодах и издержках маркетизации. Но как быть, если вторые перевешивают первые? В то же время данная позиция позволяет рассматривать давние проблемные вопросы в русле современного экономического мышления.

Нам часто удается добиться положительных исходов в отношениях между рынками и мерами, которые предпринимаются для компенсации их воздействий. Однако во многих случаях они достигаются отнюдь не в результате последовательного планирования. Скорее, они становятся результатом разрешения конфликтов и противостояний по причинам, которые были рассмотрены нами в предыдущей главе. Интенсификация рынков и меры защиты от нее, как правило, соответствуют интересам отличных друг от друга групп, характеризующихся различными уровнями доходов и благосостояния. Если положение вещей не изменится, конфликты и споры, вероятно, будут способствовать повышению наших шансов на нахождение новых решений – тем самым мы избежим прихода к власти великодушных диктаторов, утверждающих, что они будут действовать во благо всем нам. Основная идея этой книги состоит в том, что социал-демократы и «зеленые» имеют наилучшие шансы для того, чтобы обеспечить жизненно важное многообразие, проистекающее из признания отсутствия в мире какой-либо определенности. Но прежде чем мы перейдем к изучению этой темы, нам необходимо подробнее рассмотреть основную классическую область социальной политики, в которой мы можем увидеть в действии созидательное напряжение между маркетизацией и мерами, позволяющими компенсировать ее отрицательные последствия, – социальную политику в части ее воздействия на рынок труда.

Литература

Ferguson N. The Reith Lectures 2012: The Rule of Law and its Enemies. L.: BBC, 2012. <http://www.bbc.co.uk/podcasts/series/reith>.

Lütz S. Convergence within National Diversity: A Comparative Perspective on the Regulatory State in Finance. MPIfG Discussion Paper 03/7. Cologne: Max Planck Institute for the Study of Societies, 2003.

OECD 2012. The Better Life Initiative. Paris: OECD, 2012. <http://www.oecd.org/statistics/betterlifeinitiativeyourbet-terlifeindex.htm>.

Polanyi K. The Great Transformation. N.Y.: Rinehart, 1944 (Поланьи К. Великая трансформация. Политические и экономические истоки нашего времени. М.: Алетейя, 2014).

Sandel M. What Money Can’t Buy: The Moral Limits of Markets. L.: Allen Lane, 2012 (Сэндел М. Что нельзя купить на деньги: моральные ограничения рынков. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2013).

IV. Капитализм и государство всеобщего благосостояния

Важные исторические примеры того, что распространение современного капитализма сопряжено как с потерями, так и с приобретениями, можно обнаружить на рынках труда. В этой главе данной области политики будет уделено самое пристальное внимание. Докапиталистические трудовые отношения характеризовались тем, что работники чувствовали себя в безопасности, были уверены в своем завтрашнем дне; у трудового люда было достаточно оснований для уверенности в неизменности основных условий жизни, что в этом году, что в следующем – не исключая непредсказуемых, но в целом возможных изменений в умонастроениях землевладельцев, неурожаев, эпидемий чумы и других болезней или природных катастроф. (Вероятность наступления этих событий была довольно велика, но они никак не были связаны с событиями собственно на рынке труда.) В большинстве обществ существовало понимание, что в случае беды члены семьи должны использовать доступные им ресурсы для того, чтобы оказать пострадавшим всю возможную помощь. Надо никогда не упускать из виду то обстоятельство, что развитие капиталистических трудовых отношений в конечном счете способствовало значительному улучшению положения, поскольку произошел значительный рост доступных трудящимся ресурсов. В то же время необходимо отметить, что развитие рыночных отношений привело к насильственному разрушению ранее существовавшей защищенности работников, не предложив ничего взамен. Да, открылась возможность поступить на работу на фабрики, но в нестабильных условиях того времени место легко можно было потерять. Рост капитализма в сельском хозяйстве поставил под угрозу разрушения старую стабильную бедность. Чтобы найти работу в новых городах, люди должны были переезжать на значительные расстояния, а семейная и общинная системы поддержки были разрушены. Большая часть трудящихся, лишившись помощи, пребывала в крайней бедности. Со временем разными путями и в различных отраслях и обществах были созданы разнообразные институты, ограждавшие людей труда от значительно повысившегося уровня незащищенности и страха перед завтрашним днем. В конце концов трудящиеся получили возможность работать в гораздо лучших условиях, чем когда-либо прежде. Для создания этих условий использовались различные инструменты публичной политики, такие как трудовое право, системы социального страхования и социального обеспечения, а также рост профсоюзов как формы коллективных действий, не принадлежащей ни традиционному обществу, ни рынку, ни государству.

Это история о том, как строительство институтов современной социальной политики облегчило людям жизнь в суровых условиях рынка и не только уберегло от тяжелых последствий разрушения традиционной системы внерыночной поддержки, но и позволило добиться существенного ее улучшения на новой основе. Без первоначальной маркетизации не возникло бы необходимости в создании и развитии современной социальной политики и ее инструментов, оказавшихся значительно более эффективными и полезными для трудящихся, чем механизмы традиционного общества. Расширение и углубление сферы рыночных отношений и исправление их недостатков могут осуществляться одновременно в положительном направлении, хотя участники конфликтов, возникающих во взаимодействии этих двух процессов, скорее всего, уверены в обратном. В наши дни на новой волне маркетизации, связанной с глобализацией, уровень неопределенности в жизни трудящихся значительно вырос, а неолиберализм яростно выступает против современных институтов защиты рабочих. Последние подвергаются атаке по двум направлениям: с одной стороны, под воздействием глобализации учащаются нарушения функционирования рынка, а с другой – разрушаются трудовое право, государство всеобщего благосостояния и профсоюзы.

В данном случае различия политических интересов трудящихся и работодателей представляются очевидными. Наемные работники нуждаются в механизмах, которые будут защищать их от опасностей, с условием, что в конце концов эти механизмы не пойдут им во вред. Возможность конфликта между уже занятыми работниками, защищенными такого рода механизмами, и теми, кто пытается выйти на рынок труда и пока не имеет оснований рассчитывать на помощь или защиту, представляется очевидной. Капиталистические работодатели и менеджеры заинтересованы в том, чтобы обращаться с трудом точно так же, как с любыми другими товарами, что позволило бы им максимизировать прибыли. Может показаться, что их интересы совместимы с интересами тех, кто находится вне рынка труда и не пользуется выгодами защищенности. Но вполне возможно, что работодатели просто желают, чтобы и потенциальные, и реальные наемные работники были лишены защиты от опасностей рынка. Здесь есть определенное пространство для поиска компромисса при условии, что различные группы имеют возможность для выражения собственных интересов и каждая из них обладает определенной властью. Формы защиты, которые лишают рынок гибкости настолько, что фирмы начинают нести убытки, никак не соответствуют интересам трудящихся; существование структур, препятствующих получению доступа к хорошим рабочим местам представителями новых поколений, не соответствует интересам профсоюзов. Возможности ускоренного приема на работу и увольнения не всегда отвечают интересам работодателей, так как у них исчезают стимулы к профессиональной подготовке и удержанию квалифицированного персонала, а также к усилиям, направленным на повышение лояльности работников.

Свободные рынки лучше всего функционируют тогда, когда они обслуживают массовые трансакции и когда возникают крупные информационные потоки, необходимые для установления эффективных цен. Следовательно, с точки зрения неолиберальной теории, вялые, застойные рынки неэффективны. Примеры подобной вялости являют собой рынки труда, на которых фирмы удерживают персонал на длительное время, привлекая лояльных работников и уделяя немало времени и средств профессиональной подготовке персонала. Неудивительно, что экономисты-теоретики не одобряют такие рынки. Например, ОЭСР использует в качестве ключевого показателя гибкости рынка труда непрерывный трудовой стаж наемных работников, занятых у одного работодателя. Длительный трудовой стаж рассматривается неолиберальными экспертами по рынку труда как свидетельство отсутствия гибкости и получает отрицательные рейтинговые баллы. Следствием этого становится недооценка специфических для фирмы знаний и опыта работников. И наоборот, высокую оценку получают фирмы, не утруждающие себя удержанием сотрудников, вознаграждением лояльности или приобретением и развитием рабочими профессиональных навыков. В соответствии с этой моделью работодатели, стремящиеся к повышению вклада труда, должны уволить своих работников и найти на рынке новых, более квалифицированных специалистов. Это был один из факторов, благодаря которым ОЭСР в последние годы смягчила свой подход к политике в области труда. Помимо прочего, его сторонники пренебрегали трансакционными издержками, связанными с поиском и приемом на работу сотрудников, их профессиональным обучением и «встраиванием» в новую организацию.

Защита от опасностей рынка труда

Мы вступаем на территорию классической социал-демократии, издавна выступавшей за создание институтов, которые защищали бы простых людей от суровой капиталистической экономики. Социал-демократы принимают основополагающую структуру капитализма, но выступают против непредвиденных изменений, против превратностей, от которых не в силах защитить себя простые люди (в отличие от привилегированного богатого меньшинства). Со временем некоторые социальные риски, как представляется, претерпели изменения, но это никак не умаляет важности данного базисного положения.

Человек на рынке труда находится в защищенном положении в том случае, когда существует нулевая или очень низкая вероятность того, что он вынужден будет отступить и занять худшую позицию. Но что имеется в виду под защитой? Сохранение рабочего места или просто организации-работодателя? Или же речь идет об уверенности в устойчивом предложении привлекательных альтернативных рабочих мест и средств доступа к ним, а также уверенности в получении поддержки в переходный период, когда человек теряет имевшуюся у него работу? Это различие носит фундаментальный характер для ведущихся в наши дни дебатов о политике обеспечения защищенности труда, а также наглядно демонстрирует разницу между оборонительной и напористой социал-демократией. В то время когда многие люди вообще лишены работы, когда технологические и рыночные изменения ведут к банкротству многих фирм и исчезновению не только рабочих мест, но и профессий, борьба за право на сохранение рабочих мест, безусловно, носит оборонительный характер. Во многих ситуациях и даже в некоторых странах трудящиеся едва ли способны добиться чего-то большего без осуществления значимых изменений, но в конечном счете чисто оборонительная стратегия обречена на поражение (если только кризис, воздействующий на отдельную фирму или регион, не является кратковременным). В общем контексте важнейших перемен в видах деятельности, рассматриваемых развитыми странами как источники конкурентоспособности, в долгосрочной перспективе попытки сохранения крупномасштабной занятости в промышленных секторах не имеют смысла. В краткосрочной же перспективе сохранение рабочих мест для занятых приводит к формированию внешней «армии труда» из молодежи, работающей по временным контрактам и с использованием других форм случайной занятости. В результате ее «солдаты» считают и профсоюзное движение, и традиционное трудовое право чуждыми себе.

Политика в сфере труда, предусматривающая выплаты существенных пособий по безработице и оказание помощи в поиске работы, а также приобретении новых навыков, свободна от рассмотренных выше проблем. Эти корректирующие рынок меры ориентированы на будущее и не создают барьеров между теми, кто имеет постоянную работу и социальный пакет, и временными работниками (прекариат). Создание контекста, в котором трудящиеся и их семьи уверены в получении помощи со стороны их собственных организаций (профсоюзов), а также государства (регулирование и общественные расходы), которая будет оказана, когда им придется столкнуться с изменениями и принять их, – вот основной пример напористой социальной демократии. Но даже тогда, вероятно, потребуются определенная правовая защита от произвольных увольнений и финансовая компенсация в случае сокращения штатов; тем не менее уверенность в возможности быстрого получения новой работы не способна полностью заменить гарантии того, что никто не может внезапно лишиться своего рабочего места. Оба подхода (напористая и оборонительная социал-демократия) отличаются от неолиберализма тем, что они признают необходимость оказания помощи рабочим, сталкивающимся с экстерналией незащищенности. Но если первый из них способствует развитию изменившейся экономики, то второй ориентирован только на сопротивление. Таким образом, напористая социал-демократия, как и неолиберализм, принимает необходимость изменения и адаптации перед лицом глобализации.

Понятие незащищенности предполагает более широкий концепт отсутствия у индивида знаний о ситуации на рынке труда в узком смысле или, если говорить в общем, об экономических параметрах, оказывающих воздействие на его жизнь. Это вопрос неопределенности. Последняя находится в сложных отношениях с незащищенностью. Если положение некоего человека является неопределенным, он определенно незащищен, но можно со всей определенностью говорить о том, когда положение индивида является незащищенным. Однако такого рода определенность – это всего лишь определенность относительно существования более высокого уровня неопределенности, неопределенности относительно вероятности того, что положение индивида снова улучшится. В целом политика социальной защиты и политика обеспечения защищенности на рынке труда могут рассматриваться как стратегии, направленные на оказание помощи людям, обладающим адекватными знаниями и ресурсами (т. е. большинству людей), которые позволяют им оставаться самодостаточными в условиях неопределенности.

Мы подходим к важному различию между неопределенностью и риском. Впервые оно было проведено в 1920-х годах американским экономистом Фрэнком Найтом в получившей широкую известность книге «Риск, неопределенность и прибыль». Если у нас имеется возможность исчислить вероятность наступления неопределенного события, то неопределенность преобразуется в риск. В экономической области расчеты вероятности могут быть превращены в финансовые исчисления. Эта простая идея является фундаментальной для финансового сектора экономики в целом и для понятий «страхование», «инвестиции», «норма процента» и «цена акций». Если цены могут быть поставлены в зависимость от рисков, то люди получают возможность инвестировать, тем самым широко распределяя первоначальный риск и уменьшая угрозу, которую он представляет либо для первоначального носителя риска, либо для тех, кому он был продан. Данный процесс не способен привести к полному устранению неопределенности, но она распределяется и таким образом уменьшается. Эта неопределенность может быть компенсирована агентствами, которые, принимая на себя широкий диапазон рисков, ограничивают последствия неудачи, связанной с любым из решений о принятии на себя доли риска. Без рынков риска невозможно было бы осуществить большинство предпринимательских проектов, и наш мир стал бы значительно беднее.

Чтобы извлекать прибыль на рынках рисков, их участникам необходимы богатство и знания. Потребность в первом возникает в тех случаях, когда рынок должен принять «рискоспособность» игрока, убедиться в ценности вносимого им залога. Полезность знаний определяется тем, что расчеты любых, помимо простейших, рисков осуществляются на основе обработки большого объема информации о непосредственно относящихся к риску угрозах и вероятности наступления отрицательных событий. Получение этой информации обходится дорого, что становится еще одним высоким барьером (воздвигнутым на фундаменте богатства) на пути входа на рынок риска тех, кто не обладает крупными активами.

Следовательно, на рынке риска существует фундаментальное неравенство между его отдельными участниками, которое зависит от объема принадлежащих им лично (или их семьям) активов. Как известно, во всех капиталистических обществах неравенство в распределении богатств является гораздо более глубоким, чем неравенство в распределении доходов, отчасти потому, что первые остаются семейной собственностью в течение более длительных периодов времени и не сталкиваются с рыночной конкуренцией, в которой приходится участвовать человеческому капиталу – активу, продуцирующему доход и сопутствующее ему неравенство. Хотя распределение богатства, подобно распределению доходов и многих других количественно измеримых атрибутов, образует некий континуум, все-таки можно относительно легко провести различия между тремя категориями людей.

1. Обладатели крупных активов, достаточных для защиты достигнутого уровня жизни от если не всех, то большинства шоковых воздействий и позволяющих участвовать на рынках рисков, преумножая (в большинстве случаев) богатство.

2. Владельцы преимущественно неликвидных активов (в основном жилой недвижимости), не способные продать их без существенных отрицательных последствий для своего образа жизни; небольшие по объему финансовые активы этих людей не могут защитить их от большей части шоковых воздействий (за исключением самых слабых).

3. Люди, владеющие только необходимыми для повседневной жизни и никакими другими активами.

Классическая социальная политика XX столетия имела дело только с так называемыми старыми социальными рисками: болезнями, инвалидностью, безработицей, жизнью в нетрудоспособном по старости возрасте или рождением детей. В соответствии с исходной посылкой данного подхода население подразделяется только на вторую и третью (к которой принадлежит подавляющее большинство) категории. Поэтому у нас нет никаких оснований ожидать индивидуальных решений относительно неопределенности, принимаемых людьми, принадлежащими к первой категории. Имеются в виду решения о важнейших видах частного страхования и инвестировании богатства в новые предприятия, что сопряжено с определенным риском (уровень которого оценивают высокооплачиваемые консультанты). Но эти вложения способны приносить высокую прибыль, позволяя сохранить и преумножить активы, передаваемые от поколения к поколению. Общество же в целом (как правило, национальное государство) предоставляет защиту подавляющему большинству граждан: защиту дохода перед лицом важнейших рисков с учетом экономического положения человека, зачастую с использованием принципа страхования; социальная политика и во многих случаях действия профсоюзов предусматривают предоставление защиты или материальной компенсации в случаях увольнения с работы или сокращения штатов; действия профсоюзов, а в некоторых случаях и публичная политика направлены на защиту реальной заработной платы.

Неолибералы и многие пошедшие по «третьему пути» социал-демократы утверждают, что в этих подходах более нет необходимости и от них следует отказаться. Например, по словам «нового лейбориста» Тони Блэра, длительное время занимавшего пост премьер-министра Великобритании, государство всеобщего благосостояния может отказаться от исполнения функции перераспределения доходов и богатства; достаточно того, что оно оставит себе решение личных и социальных проблем самых бедных своих граждан. И с этим можно было бы согласиться, но только при выполнении хотя бы одного из двух условий:

а) отсутствие каких бы то ни было рисков на рынке труда;

б) большинство людей уже принадлежат ко второй категории и способны вести себя на рынках риска подобно представителям первой категории, когда и только если меньшинство граждан, относящихся к третьей категории, нуждаются в особой помощи.

Ни одно из этих событий не наступило. Возможно, во время кейнсианского управления спросом некоторые из рисков значительно снизились, что приблизило выполнение условия (а), но по иронии судьбы данный период закончился в точности тогда, когда все чаще стали слышаться призывы к отказу от части этих «средств защиты». Глобализация экономики, сопровождающаяся быстрыми технологическими переменами и изменениями роли и идентичности различных секторов экономики, едва ли может рассматриваться как фактор снижения «старых» рисков. В пользу противоположной позиции свидетельствует следующее: интенсификация рынков требует защиты от сопутствующих ей отрицательных последствий. Имеется в виду не снижение важности «старых» рисков в результате мощных кампаний, направленных на упразднение коллективной защиты от этих угроз, но нечто прямо противоположное – люди стали заметно больше нуждаться в защите, политики же опасаются, что это приведет к росту расходов; одновременно богатые ощущают себя достаточно сильными для того, чтобы сопротивляться введению налогов, которые позволили бы получить средства, необходимые для финансирования защиты.

Что касается условия (б), то хотя значительный рост общего достатка во второй половине XX столетия и привел к существенному увеличению численности людей второй категории и соответствующему уменьшению количества людей, принадлежащих к третьей категории, это отнюдь не означало, что теперь они стали неотличимы от первой категории (т. е. у них появилась способность противостоять серьезным рискам рынка труда благодаря собственному накопленному богатству и использованию собственных знаний об инвестиционных рисках и возможностях). Это одна из причин того, почему, как представляется, было бы неразумно ставить размеры пенсий людей со средними и низкими доходами в зависимость от результатов использования их индивидуальных активов на фондовом рынке (ниже мы еще вернемся к обсуждению данного вопроса).

В первый период неолиберального режима (конец 1970-х – начало 1990-х годов) в странах, применявших новый подход (принадлежавших в основном к англо-американскому миру), росла безработица, а уровень оплаты труда оставался практически неизменным. Континентальные же страны Западной Европы избегали значительных изменений на рынке труда и сокращений социальных расходов. В англоязычных странах первоначальные изменения последовали за дерегулированием рынков капиталов и разработкой сложных финансовых технических приемов распределения рисков. Тем самым для многих людей, принадлежавших ко второй категории, и для довольно многих представителей третьей категории открылась возможность действовать так, как будто они были выходцами из первой категории. Одним из направлений использования этой возможности стала практика, когда представители первых двух категорий брали ипотечные кредиты на суммы, в некоторых случаях превышавшие 100 % стоимости жилой недвижимости. Избыток над ипотечной задолженностью направлялся не на дальнейшие инвестиции в жилую недвижимость или другие активы, но на поддержание уровня потребления. Когда люди из первой категории берут деньги в долг, они направляют их на покупку активов, которые будут способствовать увеличению их состояния и доходов. Использование заемных средств для финансирования повседневного потребления не соответствует модели поведения людей из первой категории. Это катастрофа. В рассматриваемый нами период произошел значительный рост потребительской задолженности, вызванный расширением использования кредитных карт. Источником финансирования этих высокорискованных уровней кредита стали вторичные рынки. Перед началом финансового кризиса 2008 г. в ряде стран уровень частной задолженности превысил объем совокупных располагаемых доходов (тема, поднятая ОЭСР еще в 2005 г., за два-три года до того, как с последствиями краха столкнулся каждый из нас). В прошлом высокие уровни задолженности могли позволить себе только очень состоятельные граждане. (Деньги в долг, конечно же, брала и беднота, что лишь ухудшало положение многих заемщиков, но действительные суммы займов были невелики.) Отличительной чертой стран, где в начале XXI в. сложились очень высокие уровни задолженности, являлось то, что они были обусловлены значительными объемами кредитов, которые приходились на людей с относительно низкими доходами (принадлежавших к нижней части второй категории и частично к третьей категории).

Теперь нам известно, что деятельность финансовых рынков, которые были движущей силой системы в целом, основывалась на неточных расчетах. Происходивший с начала 1990-х годов и до 2008 г. рост в значительной степени питался не увеличением реальных доходов, а расширением задолженности. Приспособление к реальности может потребовать возврата потребительских расходов в странах Запада к уровню, на котором они находились бы при отсутствии неустойчивого кредитования. Именно это и происходит во время нынешней рецессии.

Оглядываясь назад, мы видим, что можем рассматривать этот период потребления, питаемого долгами (которое я называю приватизированным кейнсианством), как попытку воплощения в реальности следующего утверждения: с точки зрения способности частным образом справляться с основным финансовым риском люди, образующие вторую категорию, уже входят в первую категорию. Ее последствия оказались катастрофическими в силу неустойчивости самих ее оснований. Одновременно потерпела крах идея о том, что современная социальная политика может более не учитывать классовое неравенство в доходах и сопутствующие ему «старые» социальные риски. Уровень владения богатством по-прежнему играет фундаментальную роль в определении того, способны ли отдельные люди, располагающие теми или иными состояниями и знаниями, справляться с рисками. Проблема усугубляется характерным для нашего времени ростом неравенства. В той степени, в которой на финансовых рынках ведется игра с нулевой суммой, богатство (и знания, которые оно способно привлечь) позволяет его владельцам заключать наилучшие сделки. Те же, кто не обладают значительными состояниями, обречены довольствоваться малым.

Проблема пенсионного обеспечения

Особенно резко некоторые из этих вопросов проявляются в случае, когда мы обращаемся к политике пенсионного обеспечения. (Эта дискуссия опирается на недавние исследования Б. Эббингхауса, Т. Висса, Э. Нойбергера и Н. Уайтсайда.) Трудности, связанные с финансированием государственных и профессиональных пенсионных систем в период повышения продолжительности жизни населения, привлекают повышенное внимание неолибералов, которые не упустят возможности поделиться своими тревогами с общественностью. Ситуация осложняется тем, что в настоящее время в число пенсионеров входит крупная когорта поколения «беби-бума», т. е. людей, родившихся в первые годы после окончания Второй мировой войны. Впоследствии уровень рождаемости, а значит и численность рабочей силы, благодаря взносам которой формируются пенсионные фонды, были значительно более низкими. В выпуске от 25 сентября 2003 г. ведущего мирового неолиберального журнала «The Economist» опубликовали иллюстрацию, получившую широкую, но печальную известность после краха 2008 г. На рисунке были изображены три колонны (довольно часто пенсионные системы описываются как покоящиеся на различных «столпах»), одна из которых, вся в глубоких трещинах, накренилась и вот-вот должна рухнуть. Подпись под ней гласила – «государственные пенсии». Вторая колонна тоже была покрыта поверхностными трещинами, но стояла ровно. Это – «трудовые пенсии». Третья, чистая ровная колонна олицетворяла собой «частные пенсии». Прошло два года, и ожидания миллионов людей, связанные со взносами, из которых формируются частные пенсии, сменились тревогой, вызванной утратой ими стоимости, поскольку фонды, осуществлявшие крупные инвестиции на вторичных рынках, стали свидетелями того, как лопаются возникшие при их непосредственном участии «мыльные пузыри». «Старые» риски пенсионной политики – бесчеловечные в сущности, поскольку индивид может умереть еще до того, как станет бесполезным для рынка труда, – никуда не делись; они просто стали неудобными.

Отчасти тревоги по поводу неустойчивости государственных и трудовых пенсий являются надуманными. В наши дни к поколениям получающих пенсии людей относятся многочисленные беби-бумеры, а плательщиком пенсионных отчислений является поколение низкой рождаемости. Завтра пенсионерами станут представители поколения низкой рождаемости, что будет означать уменьшение объема пенсионных выплат и повышение устойчивости системы, потому что обязанность по уплате пенсионных взносов возьмет на себя более многочисленное поколение детей беби-бумеров. Еще одна причина кризиса, затронувшего теперь уже многие трудовые пенсии, заключалась в том, что в период высоких доходов на фондовом рынке в 1990-е годы многие фирмы устроили себе «пенсионные каникулы», так как их инвестиции в пенсионные фонды оказались чрезвычайно прибыльными. Это означало, что в течение ряда лет фирмы не перечисляли в пенсионные фонды ни цента новых взносов. Казалось бы, при наступлении плохого инвестиционного климата фирмы должны были повысить уровень своих платежей или использовать средства, сэкономленные за время пенсионных каникул. Ничего подобного. Они просто объявили о наступлении кризиса пенсионных средств, требующего осуществления таких радикальных мер, как ограничение льгот, связанных с участием в пенсионных планах, и запрет на участие в них новых поколений работников. Сказанное вовсе не означает, что современные пенсионные системы свободны от проблем или что пенсионные планы не нуждаются в прочной финансовой основе. Но атмосфера кризиса, созданная вокруг пенсий, закрытие большого количества корпоративных пенсионных планов и исключение из оставшихся новых поколений сотрудников – все это свидетельствует о стремлении работодателей избежать ответственности перед своими работниками.

С точки зрения пенсионного обеспечения чистая маркетизация оставила бы человека один на один с частным рынком. Учитывая дальние горизонты пенсионного планирования, это означает, что люди со скромными доходами и испытывающие трудности с управлением своими повседневными расходами отложат вопрос о собственном пенсионном обеспечении до тех пор, пока не приблизятся к нетрудоспособному возрасту и не лишатся всех шансов создать адекватную пенсионную корзину. Итогом этого были бы незащищенность и в конечном счете бедность. Социальная политика индустриального общества, компенсирующая отрицательные воздействия рынка, заключалась в создании национальной системы государственного пенсионного обеспечения в различных формах и системы регулируемых государством трудовых пенсий. Но в результате развертывания этого процесса выигрывает и рыночная экономика, ведь вышедшие на пенсию и приближающиеся к пенсионному возрасту люди остаются надежными потребителями товаров и услуг, предлагаемых частным сектором. Потребление с их стороны носило бы устойчивый характер и даже могло бы выполнять контрциклическую функцию в интересах частного рынка, так как, в отличие от рыночных доходов, пенсии не подвержены сильным колебаниям. К тому же пенсионные отчисления рабочих и служащих позволяют финансовым институтам формировать крупные денежные фонды, используемые в азартных играх на рынках деривативов. В условиях изменения баланса сил в современной неолиберальной экономике рыночные отношения все больше распространяются на пенсионное обеспечение. Финансовые институты, высокие доходы которых оправдываются тем фактом, что они несут риски от инвестиций пенсионных денежных фондов, настаивают на изменении пенсионных планов, так чтобы распределить эти риски и на пенсионеров. Следствием этого становится дальнейшее снижение уровня защищенности.

В большинстве донеолиберальных планов трудовых пенсий предлагались пенсии, основывавшиеся на размере ожидаемого жалованья или заработной платы перед выходом на пенсию. Имеются в виду так называемые планы постоянной пенсии (defned benefts – DB – schemes). В отличие от них планы постоянных взносов (defned contributions – DC – schemes) предлагают негарантированные уровни пенсионного дохода, так как их размер определяется инвестиционной стоимостью индивидуальных отчислений. В этом случае индивидуальный плательщик взносов получает ряд преимуществ. В частности, он может в любое время легко узнать стоимость своих инвестиций, а также получить информацию о том, насколько «полегчала» его пенсионная корзина из-за необходимости выплаты вознаграждения за администрирование пенсионными средствами. В этом отношении классические планы постоянных пенсий гораздо менее прозрачны, так как они в значительной степени зависят от доверия будущего пенсионера к целостности схемы. Тогда, когда пенсионные фонды вели очень осторожную политику инвестиций, такие планы, вероятно, были оправданными. Но как только менеджеры фондов получили возможность осуществлять инвестиции на новых вторичных рынках, доверие такого рода стало проблематичным. И вновь мы видим, как усиление маркетизации (возросшая рыночная активность пенсионных фондов) разрушает некоторые воспринимавшиеся как данность институты; хорошо это или плохо – кто знает?

Однако использование планов постоянных пенсионных взносов означает, что участвующие в них будущие и реальные пенсионеры несут рыночный риск инвестиций пенсионных отчислений и своих собственных инвестиционных решений, разделяя его с финансовыми институтами, которые принимают решения о том, как следует осуществлять вложения денежных средств, и прибыль которых зависит от умения управлять этим риском. Перед нами прекрасный пример процесса, который имеет фундаментальное значение для неолиберализма, характеризующегося доминированием в нем корпораций, когда финансовые институты избавляются от бремени и перекладывают его на обычных людей. Отдельные плательщики пенсионных взносов должны использовать свои знания в противостоянии с очень хорошо информированными и пользующимися профессиональными услугами операторами. Неудивительно, что вторые одерживают верх в рыночной конкуренции. В данном случае мы снова сталкиваемся с проблемой знаний. Если же плательщику постоянных взносов изменила удача или он принял неправильное решение и инвестиции не принесли желаемой отдачи, ему и только ему придется нести убытки. В отличие от коллективных государственных или трудовых пенсионных схем этот плательщик не является частью сообщества, распределяющего риски между собой.

Неолибералы настаивают на необходимости аналогичного «реформирования» и трудовых пенсий. Но наиболее предпочтительным вариантом, по их мнению, является упразднение или ограничение минимальных уровней и соответствующих пенсионных соглашений, и государственных пенсионных планов в пользу сугубо индивидуальных схем, когда люди выбирают планы пенсионных инвестиций на открытом рынке. Традиционно по поручениям плательщиков пенсионных взносов в отношения с инвесторами вступали государственное учреждение или организации работодателей (и то и другие обладали необходимыми экспертными знаниями). В случае же осуществления предложений неолибералов индивид остается один на один с инвестиционным фондом. В идеале, пусть и без сколько-нибудь заметного влияния либеральной идеи, государство требует, чтобы его граждане использовали частный пенсионный механизм, гарантирующий пенсионным фондам приток клиентов, но оставляющий их на рынке в одиночестве, предоставляя свободу заключения любых сделок. Основные примеры такого рода сочетаний государственного принуждения и свободного рынка, на которые так любят ссылаться неолиберальные комментаторы, предлагают нам Чили времен диктатуры А. Пиночета и Сингапур, режим правления в котором никак не назовешь демократическим. Гораздо труднее убедить в необходимости использования механизмов, основанных на принуждении, избирателей в странах, где проводятся свободные выборы.

Для того чтобы смягчить проблемы, связанные с использованием пенсионных планов, предусматривающих заранее установленный размер взносов, участникам этих схем может быть предоставлена возможность коллективного распределения рисков в рамках профессиональной группы или всего населения страны. Кроме того, могут быть приняты меры к тому, чтобы структуры, управляющие размещением денежных средств, не имели возможности переложить основное бремя рисков на плательщиков взносов, не обладающих совершенными знаниями. Реформированная система постоянных пенсионных взносов соответствовала бы реформированному неолиберализму. С одной стороны, это означало бы признание реалий пенсионного финансирования в рыночной экономике (если трудности не слишком преувеличены) и шагом в направлении к схеме постоянных взносов. С другой стороны, коллективизация риска и государственное регулирование означают признание отрицательных последствий этой схемы с точки зрения рыночной защищенности простых людей.

Переоценка программы реформирования рынка труда

В свете более широкой точки зрения на роль классового неравенства в противостоянии рискам может быть пересмотрена и неолиберальная программа реформирования рынка труда. В соответствии с крайней ее формой отдельные люди должны взять на себя ответственность за управление своими собственными рисками занятости, включая образование и профессиональное обучение, необходимые для того, чтобы справляться с изменениями структуры занятости в будущем. Они никак не должны полагаться на помощь государства в поиске работы или в освоении тех или иных трудовых навыков, поскольку, согласно неолиберальным воззрениям, государственная политика отрицательно воздействует на результаты функционирования рынков, а связанные с ней программы расходов ведут к увеличению налогового бремени. Таким образом, государству как агенту снижения уровня неопределенности отводится предельно ограниченная роль. Однако это не означает, что ответственность перекладывается на работодателей. Неолиберальная модель не предполагает оказания ими помощи трудящимся. В идеале на неолиберальном рынке труда фирмам нет необходимости даже в том, чтобы брать на себя ответственность за повышение квалификации наемных работников как ценного для них ресурса. Участники рынка – это индивидуальные продавцы трудовых услуг, время от времени предлагающие себя фирмам внаем. После того как потребность в услугах отпала, продавцов труда увольняют или они покидают предприятия по собственному желанию ради лучших условий найма. Эта часть неолиберальной концепции настолько далека от реальности, что относительно ее полного осуществления имеются очень большие сомнения. В то же время нельзя не упомянуть о предпринимаемых в этом направлении шагах, таких как распространение краткосрочных трудовых контрактов, трудовых договоров с нулевым временем, когда работники рассматриваются как самозанятые, даже если они выполняют всю свою работу для одного работодателя. Для осуществления тех или иных видов необходимой деятельности фирмы все чаще используют не собственных сотрудников, а обращаются к услугам внешних подрядчиков. При этом договоры заключаются с другими фирмами, специализирующимися на найме работников, обладающих необходимыми профессиями, а не с отдельными людьми. Повторим еще раз: реальный неолиберализм представляет собой игру, которую ведут друг с другом не отдельные индивиды, а корпорации. Непрерывно упоминаемый в риторике неолибералов человек – не более чем фигура речи.

Подавляющее большинство трудящихся, включая многих из тех, кто обладает высокой квалификацией, плохо представляют себе, какие знания им могут потребоваться в будущем. С точки зрения рынка это не является проблемой. Если достаточно большое количество людей будут использовать различные средства подготовки самих себя к требованиям рынка труда в будущем, то некоторые из них обязательно добьются успеха. Возможно, этого будет достаточно для того, чтобы удовлетворить потребности работодателей. Остальные могут быть «отбракованы». Пусть они ищут работу, на которой будет востребован их относительно низкий уровень квалификации, ведь их инвестиции в профессиональную подготовку не оправдали себя. Заработная плата таких работников снизится до уровня «расчистки» рынка. Та же самая логика обычно применяется в отношении предпринимателей: попытки многих из них воплотить в жизнь разнообразные идеи терпят фиаско, но достаточно и тех, кто добивается успеха в условиях динамично развивающейся экономики. Успешные предприниматели присоединяются к кругу людей, изначально достаточно богатых для того, чтобы не подвергать себя высокому риску. Так будут поступать многие из преуспевающих людей, поскольку они имеют доступ к упомянутым выше ресурсам знаний. Эта модель способствует углублению неравенства, так как она ведет к увеличению самоподдерживающегося разрыва между теми, кто добился успеха, и людьми, по тем или иным причинам потерпевшими неудачу.

В реальной жизни чистая неолиберальная модель встречается очень редко, но она является подразумеваемой официальной позицией ЕС, МВФ и ОЭСР. Она же задает направление государственной политики многих стран мира, осуществляющих реформы рынков труда (о чем свидетельствуют хотя бы условия оказания помощи по выходу из кризиса Греции, которые обсуждались в главе II). Сохранение защиты труда в течение столь длительного времени обычно связывается с неспособностью государства отстоять законные интересы трудящихся. Гораздо реже упоминается рациональная основа этого сопротивления. Отказ от признания важности проблемы знаний или информации для обычных трудящихся приводит к тому, что неолиберальный подход порождает экстерналии, выражающиеся в значительных прямых (способности и навыки работников) и косвенных потерях. Во втором случае имеется в виду неадекватность предъявляемого в экономике спроса, обусловленная неопределенностью относительно будущего рабочих, что, в свою очередь, подрывает их уверенность как потребителей, а также раздражающий внешний эффект тревоги и страха. Возможно, мы должны будем смириться с некоторыми из этих издержек. По сравнению с общими результатами маркетизации они выглядят не такими уж важными. В какой-то степени эффективность рынка – вопрос отказа от одних целей в пользу других. В некоторых случаях новые рынки создаются для «захвата» того, что было внешним эффектом на первом рынке. В других случаях мы можем оценить экстерналию как достаточно важную для того, чтобы вызвать отклик в публичной политике.

Отсюда возникает вопрос, кто должен нести издержки такого отклика. Согласно классической модели публичной политики государство полностью берет на себя заботу об экстерналиях, осуществляя финансирование тех или иных мероприятий из средств, собранных благодаря налогообложению фирм и отдельных людей. Таким образом, фирмы получают возможность прибыльно вести хозяйственную деятельность, перекладывая издержки, связанные с возникающими внешними эффектами, на другие части общества. В той степени, в какой акционеры корпораций, как правило, обладают большими состояниями, чем средний гражданин, эта политика подразумевает перекладывание бремени экстерналий с богатых людей на среднего гражданина. В этом и состоит аргумент в пользу прогрессивного налогообложения (введение более высоких ставок налогообложения на доходы от прибылей и очень высокого денежного вознаграждения). В частности, государство во многих случаях стремится переложить на продуцентов внешних эффектов по крайней мере часть издержек устранения их последствий (например, используемый в регулировании принцип «загрязнитель платит»). На рынке труда в соответствии с этим принципом работодатели обязаны уплачивать взносы в фонды социального страхования. Однако в тех случаях, когда фирмы способны полностью переложить издержки экстерналий на потребителей (или, как в случае с платежами, связанными с трудом, на наемных работников), воздействие предпринимаемых государством мер может оставаться регрессивным по своему характеру. Наконец, государство имеет возможность применять различные стимулы, направленные на то, чтобы фирмы предпринимали свои собственные действия по интернализации внешних эффектов. Речь может идти о рыночных потребностях фирм (как в случае с профессиональным обучением на уровне компаний и пенсионными схемами) или о потребности в заключении соглашений с профсоюзами, позволяющих поддерживать хорошие отношения с наемными работниками.

Таким образом, не существует простой формулы, способной связать различные интересы и результаты политики, и неолиберальный климат наших дней породил целый спектр разнообразных ответных действий. Изначально его диапазон устанавливается очевидной невозможностью применения на практике неолиберальной парадигмы, предлагающей игнорировать все внешние эффекты, которые не могут быть устранены самим рынком. Далее многообразие порождается различиями во властных отношениях между работодателями, наемными работниками, их представителями и другими во множестве различных контекстов, а также доступностью для разных акторов различных средств достижения компромиссов, отражающих силу их позиций.

Как отмечалось в главе I, поиск решений проблем, возникающих на рынках труда в странах – членах ЕС, привел к появлению в Дании подхода, известного как «гибкие гарантии занятости». Он предполагал перемещение фокуса политического внимания с защиты рабочих мест на создание занятости, а также позволил работодателям переложить бремя соответствующих расходов на государство. Законы о защите труда, обязывающие работодателей сохранять уже имеющиеся рабочие места, были ограничены, но не упразднены. Обязанности по уменьшению степени неопределенности будущего рабочих (поддержание высокого уровня пособий по безработице), а также оказанию помощи в поиске работы и переобучении были возложены на систему социального страхования. Забота государства в области рынка труда сместилась с сохранения рабочих мест на обеспечение занятости, а бремя расходов было возложено на налогоплательщиков в целом. Общее налогообложение использовалось для того, чтобы освободить работодателей от части платежей, необходимых для функционирования системы. Известно, что системы, основанные на сильных законах о защите труда, характерны для стран Южной Европы, где обязанности по уменьшению степени неопределенности будущего рабочих возлагаются на работодателей, которые должны сохранять даже те рабочие места, в которых, возможно, больше нет необходимости. Как ни парадоксально, но подход, основывающийся на «гибких гарантиях занятости», был создан в Дании – стране с сильным рабочим движением, славными социал-демократическими традициями и низким уровнем неравенства в обществе.

Почему политические конфигурации, характерные для стран с относительно сильной социальной демократией, продуцируют модель рынка труда, предусматривающую перекладывание корпорациями части бремени расходов на налогоплательщиков в целом, в то время как страны Южной Европы с их разобщенными или слабыми рабочими движениями и высокими уровнями неравенства оставляют основную нагрузку на предпринимателях? Все дело в условиях социал-демократического общественного компромисса. Учитывая принятие рыночной экономики, что предполагает признание необходимости поддержания конкурентоспособности фирм, напористая социал-демократия обязана была освободить их от части издержек, связанных с обеспечением защищенности и уверенности рабочей силы в завтрашнем дне, даже в том случае, если работодатели получают выгоду от удержания рабочей силы в долгосрочном периоде. (В той степени, в которой фирмы будут получать выгоду от использования этой рабочей силы в краткосрочном периоде, они могут брать на себя соответствующие расходы.) Поэтому и в условиях первоначальной социал-демократии, и в условиях напористой социал-демократии предполагается, что большую часть расходов, связанных с компенсацией воздействий экстерналий, берут на себя государство и налогоплательщики.

Обратимся к самым показательным примерам, предлагаемым странами Северной Европы. Несмотря на последние неолиберальные сдвиги во многих областях политики, их социал-демократическое наследие выражается в низких показателях неравенства, высоком уровне государственных расходов, перераспределительном налогообложении и важной роли национального правительства, которая никогда не ставилась под сомнение. Поэтому усиление корпоративной власти могло привести не к ослаблению власти государства, а к передаче ему управления внешними эффектами (или, скорее, корпусу налогоплательщиков; при этом уровень налогов определялся исходя из их способностей к уплате). Необходимость сохранения открытости экономик Скандинавских стран обусловила весомость доводов работодателей относительно того, что они нуждаются в гибком рынке труда, и способствовала их избавлению от затрат, связанных с обеспечением стабильной занятости. Восприятие сопутствовавшего этому ограничения прав наемных работников на законную занятость (за исключением богатой нефтью Норвегии) облегчалось тем фактом, что профсоюзы сохранили свою силу не только в общенациональных политических центрах, но и на индивидуальных рабочих местах. Следовательно, у рабочих были основания надеяться, что ограничение прав вовсе не обязательно приведет к произвольным или неоправданным увольнениям. Таким образом, сочетание сильной профсоюзной власти и перераспределительной налоговой системы способствовало возникновению доверия между сторонами процесса, что облегчило принятие рабочими и профессиональными союзами как освобождения фирм от обязанностей по финансированию, так и возросшей гибкости рынка труда. Если данное утверждение справедливо, то мы имеем дело с важным, хотя, возможно, и случайным примером того, как публичная политика посредством использования механизмов поддержки и побуждения к доверию становится опорой и маркетизации, и регулирования. Следовательно, передача корпоративных обязанностей государству не всегда является примером защиты интересов корпораций в полном согласии с неолиберализмом третьего рода. В данном случае фирмы не паразитируют на государственной политике, но получают выгоды в рамках разумного социального компромисса между государством, капиталом и трудом. При этом выигрывают все пошедшие на взаимные уступки стороны.

Едва ли не полную противоположность представляет собой модель рынка труда стран Южной Европы, характеризующаяся высокой защитой наемных работников и низким уровнем пособий по безработице. Она сформировалась в послевоенный период в контексте достаточно закрытых экономик, крупных фирм, защищенных государством, и относительно малочисленного класса наемных работников. Значительная часть населения этих стран была занята земледелием и находилась вне сферы классических отношений промышленной занятости. Основная ответственность за защиту труда возлагалась на работодателей. Последние, в свою очередь, были защищены от внешней конкуренции. К тому же во многих случаях профсоюзы и трудовые инспекции не обладали силой, достаточной для принуждения работодателей к соблюдению трудового права. Большое количество трудящихся были и остаются вовлеченными в теневую хозяйственную деятельность. Защищенная часть рабочей силы составляла меньшинство, подразделявшееся, в общем, на две категории: работников крупных фирм, занятых физическим трудом, которые могли ассоциировать себя с коммунистическими движениями, если их к тому времени еще не удалось усмирить, и государственных служащих. Государству необходимо было гарантировать лояльность своих служащих. Руководствуясь политическими соображениями, а также в силу относительно низких издержек оно могло сосредоточить основные усилия на обеспечении этих двух групп пенсиями, социальным страхованием и защитой труда.

Индустриализация и либерализация рынка, включая программу создания единого рынка ЕС, подорвали основы «южной модели». Столкнувшись с международной конкуренцией, фирмы осознали всю тяжесть бремени расходов, связанных с защитой труда. Переход сельского населения к «нормальной» занятости привел к нехватке средств и возникновению напряжения в бюджетах в странах с низким уровнем налогообложения. В условиях крайне неравномерного распределения доходов выигрывали прежде всего самые состоятельные люди. Эти системы всегда защищают «своих», тех, кто находится внутри, за счет исключенных групп. В прошлом такой группой были крестьяне, в значительной степени остававшиеся за пределами современного общества. В отсутствие крестьянства и в условиях сохранения обращенной вовне политики возникла новая группа исключенных трудящихся – молодые люди, иммигранты, женщины и старики. В настоящее время они образуют крупную группу безработных, а также временных работников, не имеющих доступа к широким правам защищенных рабочих. Южноевропейского социального компромисса более не существует. Богатые все так же избегают налогообложения в обществах, в которых сохраняется очень высокая степень неравенства; возрастающий спрос приходится удовлетворять за счет социальных бюджетов, что обусловлено неадекватным развитием экономик, многим секторам которых не удалось отыскать постпротекционистские сравнительные преимущества. Большое количество людей, не имеющих защищенных рабочих мест, создают дополнительную нагрузку на бюджеты, связанную с социальной защитой. Отсутствовали попытки создания систем обменов с положительной суммой, подобных «гибким гарантиям занятости». Вместо этого бремя гибкости вынуждены нести временные и другие маргинальные группы трудящихся, следствием чего становится фрагментация рынков труда. Между тем промышленные отношения и политические истории стран Южной Европы привели к формированию контекста низкого доверия, в котором профсоюзам и трудящимся, вероятнее всего, придется вести тяжелые баталии, отстаивая достижения прошлого. Они высказывают подозрения (возможно, вполне обоснованные), что единственным результатом реформ будет ухудшение положения занятых, но никак не продвижение в сторону более конструктивного нового общественного компромисса.

Сопоставление положения в Скандинавских странах и государствах Южной Европы дает пример различия между напористой и оборонительной социал-демократиями. Во второй группе государств не было ни сильных профсоюзов, ни истории длительного пребывания у власти социал-демократических правительств. После окончания Второй мировой войны в течение нескольких определявших дальнейшее развитие десятилетий, когда в Скандинавских странах уверенно набирала силу социал-демократия, в Греции, Португалии и Испании у власти находились правые диктатуры, а в Италии основная партия, представлявшая интересы рабочего движения, ассоциировалась с коммунизмом и не участвовала в формировании правительства.

Обобщая сказанное, мы можем сформулировать первую часть основного требования напористой социал-демократии в условиях капиталистической экономики: чем меньше глубина неравенства в классовой власти в производственном контексте и в обществе в целом, тем более уверенно чувствуют себя рядовые работники; те же, кто представляют их экономически и политически, твердо убеждены в своей способности защищать интересы трудящихся, принимая происходящие изменения. Это означает, что социал-демократия способна быть не оборонительной, а напористой, отстаивая конструктивные перемены в социальной политике. Вторая часть требования состоит в том, что такое общество имеет все возможности для осуществления инноваций и успешного развития.

Перейдем к более подробному обоснованию второй части. Участники политических дебатов, включая даже сторонников сильной социальной политики, нередко стоят на той позиции, что государство всеобщего благосостояния, возможно, и необходимо для решения социальных проблем, но оно должно рассматриваться как источник разного рода барьеров и препятствий на пути к целям, которые могут быть достигнуты экономикой, освобожденной от тревог и забот о гражданах. В последние годы важный вклад в общеевропейское обсуждение данной темы внесли сторонники «государства всеобщего благосостояния и социальных инвестиций». Эти авторы (Джулиано Боноли, Геста Эспинг-Андерсен, Энтони Гидденс, Антон Хемерик, Натали Морель, Бруно Палиер, Иоаким Пальме и Франк Ванденбрюке) предлагают программу, во многом схожую с той, что рассматривается в моей книге. Имеется в виду разработка и воплощение в жизнь модели социальной политики, не просто направленной на пассивную защиту трудящихся от «выходок» рынка, но предусматривающей действия, нацеленные на повышение конкурентоспособности. Признание необходимости обеспечения конкурентоспособности и использование в качестве показателей успеха результатов рыночной деятельности означают, что данная модель совместима с неолиберализмом второго рода. Признание ценности политики, направленной на поиск возможностей структурирования и улучшения функционирования рынков, объединяет ее с нашей позицией отрицания неолиберализма первого рода. В то же время игнорирование проблем корпоративной власти и рабочего представительства, а также использование бесклассового анализа «новых социальных рисков» отличают модель участников дискуссии от нашего подхода, поскольку она пренебрегает проблемой неолиберализма третьего рода, неолиберализма не столько рынков, сколько корпоративной власти. Кроме того, сторонники «социальных инвестиций», критикуя «пассивную политику» (т. е. трансфертные платежи, связанные с предоставлением социальных льгот), упускают из виду важную роль, которую играет в скандинавских системах высокий уровень пособий по безработице, облегчающий признание трудящимися рисков нестабильности рабочих мест в новой экономике. В случае внесения корректив концепция государства всеобщего благосостояния и социальных инвестиций способна стать основным инструментом любой социал-демократической политической стратегии. И сторонники, и противники государства всеобщего благосостояния рассматривают его прежде всего как защитника рабочих и других граждан от неопределенности, т. е. как воплощение оборонительной социал-демократии. Но социальные инвестиции служат делу подготовки трудящихся к участию в изменяющихся инновационных видах хозяйственной деятельности. Таким образом, они являются частью напористой политики, обеспечивая защиту от неопределенности посредством подготовки людей к изменениям.

Основа обсуждаемой нами модели – положение о том, что взрослые граждане рассматриваются в первую очередь как трудящиеся; в государстве всеобщего благосостояния условием приобретения гражданских прав является оплачиваемая занятость. Оно подтверждается историей рабочего движения, ведь присутствие более низких социальных классов в политике обусловливалось зависимостью всего общества от результатов труда их представителей. До сих пор в идеологии современных рабочих движений Скандинавских стран главным является положение, согласно которому уровень их силы определяется трудовой деятельностью их членов. Подобные утверждения могут оспариваться, но мы уверены, что они по-прежнему сохраняют фундаментальное значение. В послевоенные годы широко обсуждался вопрос о целесообразности присутствия на рынке труда матерей. В последнее время, особенно после того как глобальная конкуренция осложнила поиски оплачиваемой работы для всех граждан развитых стран, некоторые наблюдатели ставят вопрос о целесообразности стремления к вступлению в ряды рабочей силы всех граждан, а не только матерей. Как подчеркивает Гай Стандинг, предложивший наиболее убедительное обоснование этого тезиса, сегодня характер труда многих, если не подавляющего большинства рабочих трудно описать иначе, как жалкий и убогий. Постоянная занятость означает, что индивид предоставляет сам себя в распоряжение работодателя или клиента для выполнения задач, которые во многих случаях являются скучными, утомительными, трудными и напряженными. Данная точка зрения прекрасно «схвачена» в названии исследования проблем труда, проведенного Карлом Седерстремом и Питером Флеммингом, – «Мертвец за работой». В то же время существенная часть современной занятости характеризуется значительной сервисной составляющей, «вторгающейся» в человеческие взаимоотношения гораздо дальше, чем это происходит в процессах изготовления материальных благ, следствием чего становится маркетизация определенных межличностных контактов. Сам по себе этот феномен вовсе не является чем-то новым. В экономической истории индивидуального обслуживания, предшествовавшего промышленному производству, счет времени идет на тысячелетия. Но в наши дни оно приобрело новое важное звучание и поднимает вопросы, на которые необходимо найти ответы. Многие работники сферы услуг, от медиков до продавцов магазинов, должны приветливо, с улыбкой на лице встречать всех клиентов, независимо от собственных чувств и эмоций. Большинство работников промышленности и сельского хозяйства избавлены от подобных требований.

В прошлом социал-демократия «третьего пути» приложила немало сил, чтобы вычеркнуть вопросы, связанные с улучшением условий труда и трудовых отношений, из повестки дня. Настало время вернуть им законное место в политике в сфере труда. Проблемы труда занимают центральное место в политике. Необходимо, чтобы они играли столь же важную роль в определении политической идентичности. Гражданские права, основывающиеся только на абстрактных доводах и риторике о необходимости их существования, всегда будут оставаться уязвимыми. Всегда будет существовать возможность их ущемления, обусловленная реалиями власти. Историческая точка зрения на права, полученные в результате подъема рабочих движений, заключалась в том, что они основывались на зависимости экономики и общества от продуктов труда. Наш труд необходим для того, чтобы заставить систему работать. Правда, финансовые институты попытались создать такую экономику, в которой деньги делают еще большие деньги без участия человеческого труда, за исключением усилий трейдеров фондового рынка и рынка деривативов. Но эта затея провалилась. Далее, условием смещения акцента в государственных расходах на социальные инвестиции государства всеобщего благосостояния и строительство производственной инфраструктуры является сокращение социальных трансфертов благодаря увеличению доли трудоспособных взрослых. Социал-демократы должны выступить против решения этой задачи посредством снижения уровня жизни тех, кому приходится жить на социальные пособия и другие трансферты. Следовательно, их число должно сократиться благодаря получению ими оплачиваемой работы.

Перейдем к более практическому вопросу: чем выше численность занятой рабочей силы, тем шире становится «фронт работ». Данное положение нуждается в пояснении, так как более очевидным представляется убеждение, в соответствии с которым существует определенная «порция работ», которые необходимо выполнить. Более того, при повышении производительности, которое означает сокращение количества необходимого для продуцирования данного объема выпуска труда, эта «порция», вероятно, уменьшается в размерах. Следствием такого рода мышления становится политика, направленная на сокращение численности рабочей силы: скорее уменьшение, чем увеличение пенсионного возраста, создание условий для того, чтобы уменьшить количество работающих матерей, и ограничение иммиграции. В течение 1980–1990-х годов данный подход был принят во многих странах континентальной Европы и привел к катастрофическим последствиям. Издержки раннего выхода на пенсию достигли предела возможного. Верность традиционной модели «мужчины-кормильца» не стала препятствием для выхода на рынок труда женщин, а привела лишь к снижению уровня рождаемости. Европейским странам не удалось предотвратить рост иммиграции, движущей силой которой был разрыв в уровне жизни между Европой и другими частями мира, из которых в основном прибывали иммигранты, что увеличило численность незаконно проживавших людей, занятых в основном в теневой экономике и не участвовавших в формировании налоговой базы. Как показал Геста Эспинг-Андерсен в своей книге 1999 г. «Социальные основания постиндустриальных экономик», в конечном итоге страны, принявшие этот подход, пришли к более низкому уровню занятости, чем два значительно отличающихся друг от друга типа национальных экономик, отдавших предпочтение максимизации рабочей силы. Имеются в виду Скандинавские страны и англоязычный мир. Или, говоря шире, социал-демократы и неолибералы выиграли, а консерваторы континентальной Европы оказались в числе про игравших. Социал-демократические Скандинавские страны добились расширения рядов рабочей силы за счет увеличения количества женщин, занятых в государственном секторе, – профессионалов, социальных работников и администраторов государства всеобщего благосостояния. По мнению Эспинг-Андерсена, англоязычным странам, в первую очередь США, удалось добиться схожего результата благодаря очень высоким уровням неравенства, когда часть людей была достаточно богата для того, чтобы пользоваться услугами большого количества личного обслуживающего персонала (на нерегулируемых рынках труда и в отсутствие профсоюзов) с заработной платой, достаточно низкой для того, чтобы очень состоятельные граждане могли нанимать столько работников, сколько им захочется. Ученый оценивает вторую модель как более жизнеспособную по сравнению со скандинавской, поскольку неравенство, скорее всего, будет только углубляться, а налогоплательщики в конечном итоге выступят против сохранения североевропейского государства всеобщего благосостояния.

Нам точка зрения Эспинг-Андерсена представляется слишком упрощенной. Он не учитывает динамизм других, помимо общественных (государственных) услуг, секторов экономик североевропейских стран. Он пренебрегает разнообразием стран континентальной Европы (достаточно упомянуть о политике женской занятости во Франции). Он преувеличивает степень гомогенности англоязычного мира. В действительности сектор общественных услуг плохо развит только в США. Одновременно Эспинг-Андерсен переоценивает роль частного личного обслуживания. В США достаточно велико и количество социальных работников, особенно женщин, предоставляющих услуги, схожие с теми, которые оказывают в Скандинавии или любых других странах. Многие заняты в секторе коммерческого ухода, а многие другие работают в благотворительных организациях и секторе общественных услуг. Впрочем, тогда Эспинг-Андерсен, да и никто другой не знали, в какой степени занятость в США, Англии и некоторых других странах поддерживается потреблением, финансируемым благодаря сомнительным долгам.

Тем не менее, несмотря на перечисленные ошибки, ключевой вывод Эспинг-Андерсена остается верным. Еще более важно, что чем выше занятость, особенно чем более возрастает женская занятость, тем больше создается новых рабочих мест. Если женщины пополняют ряды армии наемного оплачиваемого труда, у них возникает потребность в помощи для неоплачиваемой работы по дому, которой они были заняты большую часть времени. Домашние заботы варьируются от ухода за детьми, престарелыми родственниками и уборки до покупки уже готовых к употреблению овощей в упаковке, а не овощей, только что доставленных с полей; о чем бы ни шла речь, все это создает оплачиваемую занятость для кого-то еще, обычно для других женщин. Даже если в хлопотах по дому принимает активное участие мужчина (что позволяет облегчить решение проблем, связанных с нахождением равновесия между рабочим и свободным временем), семья, скорее всего, будет использовать больше оплаченного труда других. Источником финансирования дополнительных услуг, а также поддержки финансируемых государством услуг по уходу выступает в этом случае дополнительный доход, который приносят два места работы.

Оплачиваемый труд создает оплачиваемые рабочие места. Данный процесс обусловлен не только внутренними следствиями изменений в ведении домашнего хозяйства, но и более общими обстоятельствами: чем больше людей отдают свое время труду, тем больше людей тратят заработанные деньги. Бо́льшая часть этих расходов направляется в местную экономику, создавая занятость в магазинах, кафе и ресторанах, а также в других секторах услуг. Если покупатели приобретают промышленные товары, то занятость может создаваться не в национальной экономике, а в развивающихся странах. Для жителей последних это будет означать расширение возможности присоединения к глобальной экономике и приобретения товаров, многие из которых будут производиться в развитых экономиках, способствуя повышению в них степени устойчивости занятости. Кроме того, оплачиваемый труд способствует созданию более широкой налоговой базы, обеспечивающей ресурсы для увеличения государственных расходов, что ведет к увеличению количества рабочих мест и – посредством социальных инвестиций государства всеобщего благосостояния – лучшему «оснащению» экономики и дальнейшему росту сферы приложения труда.

Возникает динамичная открытая экономика. В этом, за исключением положения о расширении налоговой базы с целью предоставления общественных услуг и соответствующего расширения занятости в государственном секторе, и заключается общая программа неолибералов и напористых социал-демократов. В оппозиции к ней находятся консерваторы, традиционалисты-мужчины, ксенофобы и обороняющиеся социал-демократы, смотрящие на мир с точки зрения прошлых завоеваний, стремящиеся удерживать их как можно дольше и видящие только угрозы. Они свято верят, что в этом мире должны как можно дольше сохраняться лишь некоторые из достижений. Напористые социал-демократы, как сторонники положительного подхода к государственным расходам в форме социальных инвестиций государства всеобщего благосостояния, демонстрируют свое превосходство над неолиберализмом сразу в нескольких отношениях. Во-первых, они осознают реальный вклад социальных инвестиций в расширение общих производственных возможностей экономики. Во-вторых, признание необходимости использования возможностей общества для борьбы с рыночными несоответствиями способствует большей его сплоченности, когда граждане ставят перед собой более высокие, чем максимизация прибыли в собственных интересах, цели. В-третьих, открывается возможность создания контекста защищенности, необходимой для тех, кто ошеломлен происходящими социальными изменениями и глобализацией; в противном случае растерявшиеся люди могут пополнить ряды ужасных консерваторов, традиционалистов-мужчин, ксенофобов и увязших в обороне социал-демократов.

Программа социальных инвестиций государства всеобщего благосостояния включает активную политику на рынке труда не только в смысле «трудовых пособий», условием получения которых является вынужденное согласие безработных на замещение любых имеющихся вакансий, но и в смысле предоставления возможностей переобучения, а также оказания помощи в поисках работы (вероятно, с возмещением затрат на переезд на новое место). Кроме того, такая политика предполагает расширение общих образовательных возможностей. Эксперты в этой области немедленно вспомнят о специальном профессиональном образовании, безусловно имеющем важное значение с точки зрения обеспечения предложения на рынке труда людей, обладающих навыками, соответствующими задачам, которые перед ними ставятся, независимо от того, идет ли речь о хирургах или о каменщиках. Не менее важное значение имеет и предложение людей, обученных думать и разумно применять эти навыки, так как они являются источником инноваций и инициативы, которые могут быть использованы для повышения результатов в повседневном процессе труда в любом секторе экономики. Как ни парадоксально, современные тенденции поиска эффективности посредством измерений, целеполагания и определения общего направления результатов учебы все более ограничивают возможности приобретения этих ценных отличительных черт либерального образования. Наконец, что менее очевидно, сторонники государства всеобщего благосостояния и социальных инвестиций подчеркивают важность государственного финансирования охраны материнства и детства, что способствовало бы участию женщин в функционировании рынка труда и облегчило бы семьям с двумя работающими родителями нахождение баланса между рабочим и свободным временем. Оплачиваемая занятость женщин не только открыла перед многими из них возможность обогатить свою жизнь и привнести новые навыки, востребованные прежде всего в секторах услуг, но и помогла в решении проблемы защищенности. Семьи, в которых оба (или все) взрослых регулярно получают доход, лучше справляются с неопределенностью, касающейся занятости каждого из них.

В следующей главе мы рассмотрим некоторые положительные результаты применения этого подхода.

Литература

Bonoli G. The Politics of the New Social Policies. Providing Coverage against New Social Risks in Mature Welfare States // Policy and Politics. 2005. Vol. 33. P. 431–449.

Bonoli G. Time Matters: Postindustrialization, New Social Risks, and Welfare State Adaptation in Advanced Industrial Democracies // Comparative Political Studies. 2007. Vol. 40. No. 5. P. 495–520.

Cederstrom C., Fleming P. Dead Man Working. Alresford: Zero Books, 2012.

Crouch C. Privatised Keynesianism: An Unacknowledged Policy Regime // The British Journal of Politics and International Relations. 2009. Vol. 11. P. 382–399.

Ebbinghaus B., Wiß T. The Governance and Regulation of Private Pensions in Europe // The Varieties of Pension Governance: Pension Privatization in Europe / ed. by B. Ebbinghaus. Oxford: Oxford University Press, 2011a. P. 351–383.

Ebbinghaus B., Wiß T. Taming Pension Fund Capitalism in Europe // Transfer. 2011b. Vol. 17. No. 1. P. 15–28.

Esping-Andersen G. Social Foundations of Postindustrial Economies. Oxford: Oxford University Press, 1999.

Esping-Andersen G., Gallie D., Hemerijck A., Myles J. Why We Need a New Welfare State. Oxford: Oxford University Press, 2003.

Giddens A. The Third Way: The Renewal of Social Democracy. Cambridge: Polity, 1998.

Hemerijck A. Changing Welfare States. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Knight F. H. Risk, Uncertainty and Profit. Boston, MA: Houghton Miffin, 1921 (Найт Ф. Риск, неопределенность и прибыль / пер. с англ. М.: Дело, 2003).

Morel N., Palier B., Palme J. Towards a Social Investment Welfare State? Bristol: Policy Press, 2012.

Neuberger A. A Handbook for DC Pension Design. Forthcoming.

OECD 2006. Has the Rise in Debt Made Households More Vulnerable? / OECD Economic Outlook 2006. Paris: OECD, 2006.

OECD 2012. Employment by Job Tenure Intervals. Paris: OECD, 2012. <http://stats.oecd.org/Index.aspx?Query-Id=9591>.

Standing G. Work after Globalization. Cheltenham: Edward Elgar, 2009.

Vandenbroucke F., Hemerijck A., Palier B. The EU Needs a Social Investment Pact. Opinion Paper 5, May 2011. Brussels: Observatoire Social Européen, 2011.

Whiteside N. Creating Public Value: The Case of Pensions // Public Value / ed. by J. Benington, M. E. Moore. Basingstoke; N.Y.: Macmillan Palgrave, 2011. P. 74–85.

V. Государство всеобщего благосостояния и напористой социал-демократии

Утверждения, прозвучавшие в предыдущей главе, требуют, чтобы мы наглядно продемонстрировали способность эгалитарных обществ, в значительной мере учитывающих интересы наемного труда, добиваться высоких экономических результатов. Для этого нам достаточно обратиться к довольно простым статистическим данным, позволяющим сравнить показатели различных государств. Как известно, статистический анализ способен нарушить логику выстраиваемых доводов. Используемые нами данные приведены в приложении к главе, так что каждый читатель, при желании, имеет возможность свериться с фактами. В самой же главе V излагаются выводы, сделанные нами на основе статистического анализа приведенных данных. Поскольку книга посвящена прежде всего проблемам европейской социал-демократии, наше внимание будет сосредоточено на странах – членах ЕС, а также ассоциированных с ним Норвегии и Швейцарии. Вне поля нашего анализа остаются очень маленькие страны с населением менее 1 млн человек, ибо они нередко имеют очень высокие характеристики (например, первое место в мире по такому показателю, как доход на душу населения, занимает Люксембург). Точно так же мы исключаем из рассмотрения беднейшие страны – члены ЕС, т. е. пока не входящие в ОЭСР Болгарию, Латвию, Литву и Румынию. Отчасти это решение обусловлено тем, что нас интересуют в первую очередь относительно богатые общества, отчасти – совсем прозаической причиной: большая часть статистических данных заимствована нами в базе данных ОЭСР (естественно, в ней содержатся сведения преимущественно о членах организации). Кроме того, мы анализируем и данные по США – крупнейшей развитой экономике мира. К тому же в данном случае мы имеем дело с образцовым примером успешного неолиберального капитализма. Используемые статистические данные, если не указано иное, относятся к 2010 г. – последнему году, данные по которому доступны в полном объеме. Это позволяет нам принять во внимание только первоначальное воздействие кризиса 2008 г. Последующий кризис стран Южной Европы, к сожалению, остается вне сферы нашего анализа.

В предыдущей главе утверждалось: чем меньше глубина неравенства в классовой власти в производственном контексте и в обществе в целом, тем более уверенно чувствуют себя рядовые работники; те же, кто представляют их экономически и политически, твердо убеждены в своей способности отстаивать интересы трудящихся, принимая происходящие изменения. Это означает, что социал-демократия способна быть не оборонительной, а напористой, выступая за конструктивные перемены в социальной политике. Вторая часть требования состоит в том, что такое общество имеет все возможности для осуществления инноваций и успешного развития.

Чтобы убедиться в справедливости этого утверждения, необходимо обратиться к простым средствам измерения неравенства и оценки позиций наемных работников, позволяющим выявить наиболее важные аспекты классового неравенства. Для измерений степени неравенства используется ряд показателей. Самым простым из них является коэффициент Джини (назван в честь предложившего его итальянского статистика Коррадо Джини). Численное значение коэффициента Джини выражает степень неравенства в обществе. Если бы весь доход получал один, самый богатый человек, значение коэффициента Джини составило бы 1,00. Если бы доход распределялся в обществе абсолютно поровну, то коэффициент составил бы 0,00. В рассматриваемых нами странах коэффициент Джини варьируется от примерно 0,25 (Дания и Швеция) до 0,40 (США). Показатели неравенства Дании и Швеции являются самыми низкими в мире. В нескольких, преимущественно африканских, странах, а также в других частях развивающегося мира показатели неравенства превышают американский, достигая уровня 0,50. Большинство показателей, используемых в приложении к главе, представлены в процентном выражении. Поэтому для простоты восприятия мы умножили значения коэффициентов Джини для разных стран на 100, так что они находятся в диапазоне от 25 до 40. В идеале нам необходимы были бы коэффициенты Джини для богатства, а не для дохода, однако в настоящее время соответствующие сопоставимые данные доступны лишь для небольшого количества государств. Поэтому мы не должны забывать, что богатство распределяется гораздо более неравномерно, чем доход.

Оценка позиций наемных работников с точки зрения их силы является более трудной задачей. В качестве соответствующего показателя мы выбрали долю членов профессиональных союзов в общей численности занятой рабочей силы, поскольку они остаются единственными автономными организациями, представляющими интересы лиц, работающих по найму. Следует помнить, что членство в профсоюзах само по себе не отражает степень силы профсоюзов, поскольку в некоторых случаях они занимают достаточно прочное положение в обществе, даже несмотря на относительно низкий уровень участия наемных работников. Мы еще вернемся к рассмотрению этого обстоятельства, а пока примем исходную посылку, согласно которой сила профсоюзов по крайней мере отчасти зависит от показателей членства наемных работников.

В качестве показателя силы переговорной позиции рабочих можно было бы использовать такой индикатор, как длительность пребывания у власти социал-демократических партий. В нашем случае отказ от него обусловлен проблемой определения того, когда партия действительно является социал-демократической. Одного названия недостаточно, так как оно ничего не говорит нам о подходе партии к проблемам силы переговорной позиции наемных работников (подробнее о роли партий см. главу VIII).

Количественные значения показателей неравенства и юнионизации представлены в табл. П.1 (см. с. 165–166 наст. изд.). Чтобы приблизительно оценить общее положение, мы можем объединить страны в несколько групп в зависимости от значений рассматриваемых характеристик. Первую группу образуют государства с очень высокими значениями избранной переменной (места с 1-го по 6-е), вторую – с высокими (7–12-е места), третью – с низкими (13–18-е места), четвертую – с очень низкими (19–23-е места). Путем дальнейших преобразований мы получаем группы, представленные в табл. V. 1 (страны с очень высокими или очень низкими показателями обеих рассматриваемых характеристик выделены курсивом). В названиях всех групп используется слово «относительно», так как они формировались исходя из относительного положения той или иной страны в общем списке в зависимости от значений рассматриваемых нами показателей. Удаление одной или двух стран из этого набора или добавление в него новых привело бы к изменению мест, занимаемых крайними членами соответствующих групп. Приведенные нами данные могут использоваться только для очень широких сравнений.

В качестве показателя экономического успеха мы прежде всего рассматриваем уровень занятости. Он имеет важнейшее значение для рабочих с точки зрения их защищенности: удастся ли им в случае необходимости найти работу? Центральную роль этот показатель играет и с точки зрения экономического успеха страны в целом, так как отображает количество людей, которые могут входить в состав занятой рабочей силы. Наконец, он лежит в основе одного из главных положений неолиберализма, в соответствии с которым страны с высокими уровнями неравенства и слабыми или отсутствующими профсоюзами будут более успешными, чем эгалитарные государства с высоким уровнем занятости. Согласно общепринятому подходу уровень занятости определяется как доля населения в возрасте от 15 до 65 лет, участвующего в оплачиваемых работах. Следовательно, при расчетах этого показателя не учитывается учащаяся молодежь, но показатели ее долей в разных странах различаются незначительно.

Таблица V.1. Группировка различных стран мира в зависимости от степени неравенства и силы переговорной позиции наемных работников

Данные, представленные в табл. П.2 (столбцы 2, 4, с. 168 наст. изд.) в приложении к этой главе, свидетельствуют об отсутствии отрицательного воздействия низкого уровня неравенства на показатели занятости. Если мы обратимся к двум крайним категориям низкой и высокой занятости (группа А и группа Б в табл. V.1), то увидим, что шесть из десяти первых мест по показателям занятости занимают страны группы А и только одно – страна из группы Б (США). Более высокие места, чем США (государство с наилучшими показателями из группы Б), занимают страны со «смешанной» силой – Швейцария, Германия и Великобритания.

Уровень занятости – важный показатель здоровья экономики. Можем ли мы использовать его и как индикатор инновационных возможностей экономики в целом? Далеко не всегда. Возможно, что экономика стран, в которых наемные работники занимают сильные позиции, следствием чего становится устойчивая занятость, находится в состоянии стагнации, как это имело место в бывшем советском блоке. Довольно информативно инновационные возможности отражает количество зарегистрированных в стране патентов. Этот показатель, безусловно, далек от совершенства, поскольку в одних отраслях экономики патенты играют гораздо более важную роль, чем в других. К числу первых относится, например, фармацевтическая промышленность, к числу вторых – финансовая сфера. Соответственно, страны с развитой фармацевтической промышленностью по сравнению с теми, которые специализируются на развитии финансового сектора, будут иметь более высокие показатели регистрации патентов. Тем не менее многие международные организации использовали рассматриваемый нами индикатор как довольно приблизительный показатель развития инновационной деятельности. В частности, ОЭСР собирает данные о количестве патентов, регистрируемых в соответствующих ведомствах США, стран – членов ЕС и Японии. К сожалению, отчетность о патентах поступает со значительным отставанием по времени, и самые последние надежные данные, которыми располагает ОЭСР, относятся к 2002 г. (см., в частности, табл. П.1, столбец 5). Данные о регистрации патентов, по аналогии с данными о показателях занятости, используются и в табл. П.2 (к сожалению, у нас нет соответствующих данных для Норвегии и Швейцарии). Из приведенных в ней данных отнюдь не следует, что низкий уровень неравенства и сильные позиции труда ассоциируются с плохими экономическими результатами. Имеет место прямо противоположная ситуация. И вновь единственной страной, сочетающей высокий уровень неравенства и слабые позиции наемных работников, являются США. Единственной страной с низким уровнем неравенства, продемонстрировавшей плохие патентные результаты, стала Словения. Однако эта страна представляет собой исключительный случай государства из региона Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) с наилучшими экономическими результатами (с точки зрения занятости).

Имеющиеся данные не позволяют утверждать, что низкие уровни неравенства и сильные позиции наемных работников обусловливают высокие уровни занятости и инноваций. В данном случае возможно существование большого количества промежуточных переменных. К тому же мы располагаем не точными, а в значительной степени приблизительными данными. Но мы можем использовать их для опровержения одного из центральных утверждений неолиберализма, в соответствии с которым равенство и сильные профсоюзы уничтожают рабочие места и оказывают отрицательное влияние на инновации. Если бы оно было верным, ситуация, когда большинство эгалитарных стран демонстрируют самые высокие экономические результаты, была бы невозможна.

В предыдущей главе высказывалось предположение о том, что для стран, характеризующихся высокими уровнями классового неравенства, типичные подходы к защищенности труда зависят в большей степени от сильных законов о защите занятости, чем от высоких пособий по безработице. У нас появилась возможность проверить это утверждение. В табл. П.1 (столбцы 6, 7) содержатся показатели силы законов о защите занятости и уровня пособий по безработице, рассчитанные специалистами ОЭСР. В табл. П.3 представлены группы стран, полученные благодаря использованию в качестве критериев различных сочетаний показателей неравенства и юнионизации. Объединение этих двух группировок в табл. П.4 позволяет сравнить группы стран из табл. V.1, использующих различные методы решения проблемы незащищенности.

Следуя нашим рассуждениям, в зависимости от участия в процессе перехода к гибким гарантиям занятости на рынке труда страны из группы А табл. V.1 (сильная позиция труда) должны попасть либо в столбец I, либо в столбец II табл. П.4. Это справедливо в отношении всех стран из группы А. Относительно стран из группы Б (слабые позиции наемного труда в целом) мы ожидали, что часть из них окажется в столбце IV (слабая защита труда от неопределенности, чисто неолиберальный случай), а часть (страны, в которых в прошлом существовали протекционистские режимы) – в столбце III. Мы видим, что чистой неолиберальной модели соответствуют только Польша и США. Греция и Испания, как и предполагалось, расположились в «протекционистской» ячейке. Но рядом с ними находится Эстония, что стало сюрпризом. Из двух других южноевропейских стран групп Б и В Португалия продемонстрировала более высокие, по сравнению с нашими ожиданиями, уровни пособий по безработице, в то время как уровень защиты от безработицы в Италии оказался ниже ожидаемого, хотя она – единственная страна из своей группы, которая стоит в данной части таблицы. Таким образом, положение стран с высокими показателями неравенства подтверждает выдвинутый нами тезис об отношениях между классовым неравенством и подходами к неопределенности, с которой сталкиваются наемные работники; более сложными являются промежуточные случаи.

Впрочем, основной интерес государственной политики, связанной с рассматриваемыми нами проблемами, сосредоточен отнюдь не на связи различных форм защиты труда с типичными уровнями неравенства, но на отношении первых к экономическому успеху. В табл. П.5 представлены позиции стран из групп, сформированных в зависимости от режимов защиты труда, их успехов с точки зрения занятости и регистрации патентов (по аналогии с уровнями неравенства и юнионизации в табл. П.2). Полученные данные свидетельствуют в пользу тезиса о гибких гарантиях, в соответствии с которыми сочетание высоких пособий по безработице и относительно слабых законов о защите труда (группа II) непосредственно связано с очень высокими уровнями занятости. В то же время сильные результаты демонстрируют некоторые «старорежимные» (с высоким уровнем защиты в целом; столбец I) страны, в особенности те из них, в которых имеет место низкий уровень неравенства. Вопреки неолиберальному тезису плохие результаты с точки зрения занятости характерны для большого количества стран с низкими уровнями пособий по безработице. Соответственно, мы не можем прийти к однозначному решению, действительно ли «протекционистская» в целом группа (III) показывает худшие результаты по сравнению с группой стран с неолиберальной позицией (IV). Невозможность определенных выводов обусловлена сложными зависимостями причин и следствий; вероятно, странам с высоким уровнем безработицы было бы трудно предоставлять значительные по размерам пособия людям, лишившимся работы. Тем не менее эти данные едва ли могут рассматриваться как веские свидетельства в пользу положения о том, что подход, основанный в первую очередь на наказании (слабая защита занятости, низкий уровень пособий по безработице), приводит к высоким экономическим результатам – за исключением США.

Большинство представленных здесь групп стран хорошо знакомы специалистам по сравнительной политике на рынке труда и социальной политике: близкие друг к другу и, как правило, высокие результаты демонстрируют государства Северной Европы, а также, в зависимости от рассматриваемых показателей, континентальные европейские страны, расположенные к северу от Альп и Пиренеев; схожие друг с другом, но низкие результаты характерны для южно-, центрально– и восточноевропейских государств. Согласно данным одного из исследований, проводившихся до финансового кризиса 2008 г., схожие и высокие результаты демонстрировали англоязычные Ирландия, Великобритания и США. Сегодня положение этих государств далеко не так однозначно.

В продолжение нашего анализа рассмотрим еще один элемент государства всеобщего благосостояния и социальных инвестиций. В книге «На пути к государству всеобщего благосостояния и социальных инвестиций?» под редакцией Н. Морель, Б. Палиера и И. Пальме опубликованы результаты исследования Риты Николаи, посвященного динамике государственных расходов в трех ключевых областях инвестиций, связанных с социальной политикой, которая обсуждалась нами в предыдущей главе: активная политика на рынке труда (АПРТ), политика в отношении семьи и политика в сфере образования. Данные о государственных расходах представлены как их доля в ВВП. Николаи рассматривает те же страны, что и мы, за исключением Эстонии и Словении. В табл. П.6 в том же формате, что и в табл. П.2, представлено ранжированное распределение стран между группами А – Г. Последние по времени данные, использовавшиеся Николаи, относятся к 2007 г.

Едва ли не в каждом случае участники группы А (низкий уровень неравенства, сильные профсоюзы) занимают более высокие места, чем представители группы Б (высокое неравенство, слабые профсоюзы), за исключением высоких результатов Испании в АПРТ и низких результатов Нидерландов в образовании. (Следует отметить, что в Нидерландах, как и в Германии, значительная часть системы образования, т. е. подсистема профессионального образования, финансируется работодателями.) Необходимо упомянуть и о том, что США заняли последние места в двух из трех ранжированных списков (за исключением образования). Труднее объяснить картину, которая открывается при обращении к двум неравномерным группам (В и Г).

Высокие места Бельгии и Франции позволяют высказать предположение о существовании сильных традиций в сферах расходов, не связанных с переменными, которые находятся в центре нашего внимания. В данном случае мы имеем дело с ограничениями приблизительных данных и соответствующего анализа. Все системы обладают своими собственными характеристиками. Например, в последние годы Франция не слишком успешно справлялась с проблемой занятости – определенно хуже, чем Германия. В то же время по показателям рождаемости первая из стран значительно превосходила вторую. Известно, что в благополучных странах высокие показатели рождаемости, как правило, связаны с экономической уверенностью. Согласно данным опросов, французские пары испытывают большую уверенность в возможности обеспечения детей, чем немецкие. Данные одного из недавних исследований, функции координатора которого исполняла Уте Кламмер, позволяют предположить, что отчасти ответ заключается в более высоком уровне предоставления пособий по уходу за детьми во Франции, а также в том, что француженки больше уверены, что они смогут найти в будущем оплачиваемую работу. Немецкие пары сталкиваются с более высоким риском потери работы одним из партнеров, чем французские, что сказывается на их готовности заводить детей. Схожие примеры стран, в которых реальность не соответствует ожидаемым моделям, встречаются на каждом шагу. Например, довольно часто можно услышать, что Великобритания и США проводят во многом схожую социальную политику. В действительности в первой из этих стран действует финансируемая государством система здравоохранения, которую американские консерваторы считают чуть ли не символом коммунизма.

Коллективные переговоры – координация и охват

Мы можем повысить качество нашего анализа, если перейдем от рассмотрения степени юнионизации к использованию силы своей переговорной позиции наемными работниками. В целом ряде стран роль профсоюзов закреплена институционально, а в некоторых других они организованы таким образом, что их реальная сила превышает ту, которую подразумевает показатель юнионизации. Это можно выразить с помощью двух переменных – координации коллективных переговоров между работодателями и профсоюзами, а также охвата. Первый из них отражает способность участников переговоров к стратегическим действиям, объединению усилий работников целого ряда предприятий и отраслей. Чем ниже уровень координации, тем в большей степени сила переговорных позиций наемных работников зависит от положения на рынке отдельного предприятия или профессиональной группы. Таким образом, координация действий профсоюзов или наемных работников является формой защиты от рынка. Вторая переменная – степень охвата переговорами – позволяет нам учесть то обстоятельство, что во многих случаях профсоюзы могут вести переговоры относительно величины заработной платы и условий труда в интересах не только своих членов, но и более широкого круга наемных работников. В табл. П.1 (столбцы 8 и 9) учитываются данные по обеим переменным (при проведении соответствующих расчетов использовались данные за 2010 г., представленные в ежегодном докладе ЕС о трудовых отношениях).

В табл. П.7 представлены группы стран, сформированные на основе двух рассматриваемых переменных (как и в предыдущих случаях с другими переменными). Таблица П.8, в свою очередь, связывает эти элементы с введенной нами ранее переменной неравенства в классовой власти. Так, в группу 1 табл. П.7, характеризующуюся тесной координацией и высокой степенью охвата, попадают все страны из группы А (Дания, Швеция, Финляндия, Норвегия, Австрия, Словения и Нидерланды), отнесенные к ней благодаря самым низким показателям неравенства и самым высоким значениям юнионизации. В этой группе 1 к ним присоединяются Бельгия и Германия. Большинство стран из группы Б (США, Португалия, Польша и Греция), отличающихся самыми высокими показателями неравенства и самой низкой степенью юнионизации, характеризуются более слабой координацией и низким охватом. Эти страны в наибольшей степени соответствуют идеальной неолиберальной модели трудовых отношений, но высокими экономическими результатами могут похвастаться только США.

Переменная координации требует к себе особого внимания. Исследования функционирующих в разных странах мира систем трудовых отношений (особенно последние изыскания Франца Тракслера) позволили установить два вида ситуаций, когда профессиональные союзы, как представляется, не возражают против ограничения заработной платы, заключая прежде всего соглашения, направленные на противодействие росту инфляции. Ситуации первого типа возникают в случаях, когда имеет место тесная координация; второго – когда организованный труд в форме профсоюзов доминирует в секторах, сталкивающихся с интенсивной конкуренцией на экспортных рынках. В первом случае представителям профсоюзов, действия которых оказывают непосредственное влияние на уровень заработной платы и цен в экономике, хорошо известно, что давление на работодателей в сторону повышения оплаты труда в отрасли может иметь отрицательные последствия для всех работников. Следствием повышения заработной платы членам профсоюзов становится рост цен, с которыми они сталкиваются, делая покупки. В научной литературе такие системы переговоров называют всеохватывающими. Подразумевается, что их исход охватывает значительные части рабочей силы, вынуждая участников коллективных переговоров учитывать общие интересы. В системе коллективных переговоров со слабой координацией индивидуальные участники не учитывают общеэкономические последствия своих решений. Они могут настаивать на повышении заработной платы для членов своего профсоюза, не принимая во внимание воздействие роста оплаты труда на предприятии или в отрасли на экономику в целом. Схожее воздействие оказывает и фактор экспортного сектора. В отрасли с высокой долей экспортируемой продукции участникам переговоров от профсоюза известно, что повышение заработной платы, вероятнее всего, приведет к ослаблению конкурентоспособности их собственной страны, что повлечет за собой отрицательные последствия с точки зрения занятости. Поэтому они должны будут вести переговоры с учетом этого фактора. Приведенные доводы распространяются в первую очередь на небольшие страны, имеющие сильные сектора, поставляющие продукцию на экспорт и играющие значительную роль в экономике. В крупнейшей экономике Европы, в Германии, действует другой механизм. В ФРГ доминирующие позиции в трудовых отношениях занимает самый большой профсоюз страны IG Metall, объединяющий работников металлургической промышленности, машиностроения и электротехнической отрасли, занимающих центральное место в экспорте промышленной продукции. Поэтому по сравнению с другими ориентированными на экспорт экономиками немецкая экономика в значительно большей степени зависит от выдвигаемых этим профсоюзом требований.

Эти аспекты координации коллективных переговоров показывают важное ограничение силы организованного труда. В странах с наиболее сильными профсоюзами рабочие организации используют свою мощь не для отрицания логики рыночной экономики, а для приспосабливания ее к интересам трудящихся, которые профсоюзы представляют при принятии жизненно важных решений, в то время как неолиберализм оставляет это право исключительно за менеджментом. Данные характеристики сильных централизованных систем коллективных переговоров известны начиная с 1970-х годов. Мы не без оснований могли бы ожидать, что с тех пор они претерпели очень сильные изменения под воздействием деиндустриализации, глобализации и неолиберализма. В действительности же перечень стран, демонстрирующих названные выше характеристики и связанные с ними высокие экономические результаты, остался почти без изменений. Данная форма трудовых отношений весьма близка к тому, что мы называем неолиберализмом второго рода. Профсоюзы принимают реальность рыночной экономики, а не пытаются игнорировать ее или отправить на «свалку истории» с целью перехода к новой социальной системе. Нет, они ведут борьбу за право представлять интересы своих членов с учетом имеющихся ограничений, одновременно приспосабливаясь к маркетизации, чтобы смягчить ее влияние и компенсировать отрицательные последствия для рабочей силы. Перед нами очень важный пример сочетания маркетизации и компенсации ее отрицательных сторон, которые не находятся в оппозиции друг другу, но способствуют поступательному развитию. В подобной системе трудовых отношений профсоюзы могут сыграть ту же роль, которую в далеком прошлом, по мнению Эдмунда Берка (преувеличивавшего ее значение), сыграла аристократия: ее особенные интересы стали общим интересом в силу ее важнейшей роли в обществе в целом. Но профсоюзы способны сыграть эту роль только в том случае, если характеристики и их самих, и системы коллективных переговоров будут способствовать созданию стимулов к соответствующему поведению. Величайший парадокс заключается в том, что система коллективных переговоров может функционировать соответствующим рынку способом только тогда, когда ее структура наиболее близка неолиберальным предписаниям.

В странах группы А, а также в Германии имеет место творческое напряжение между силой профсоюзов и(или) сильными институтами коллективных переговоров (в ФРГ оно возникает иным способом), позволяющими организованному труду занять важную социальную позицию, а также государственной социальной политикой, предусматривающей значительные расходы, с одной стороны, и жесткой дисциплиной, связывающей достижение трудовых и социальных целей с высокой рыночной конкурентоспособностью, – с другой. Государство всеобщего благосостояния способствует участию в функционировании рынка труда максимального количества своих граждан. Напористая социал-демократия отнюдь не является стратегией поиска укрытий от рыночных воздействий. Она основывается на поиске способов примирения этих воздействий с социальными правами и обязанностями в процессе игры с положительной суммой.

Расширение государства всеобщего благосостояния и социальных инвестиций

Понятие государства всеобщего благосостояния и социальных инвестиций может быть расширено с тем, чтобы включить в него и другие области государственной политики (например, создание инфраструктуры, необходимой для обеспечения передовых видов хозяйственной деятельности). Одна из важнейших характеристик постиндустриальных экономик заключается в том, что центрами динамичного хозяйственного развития становится небольшое число крупных городских центров, во многих случаях – столичные города (более подробный анализ этого феномена и требования, которые он предъявляет к политике государства, см. в докладе ОЭСР за 2006 г. «Конкурентоспособные крупные города в глобальной экономике»). На первый взгляд мы сталкиваемся с парадоксальным явлением, ведь совсем недавно считалось, что свобода таких секторов экономики, как информационные технологии, от географических связей позволит фирмам размещаться везде, где только пожелают их владельцы, в отличие от предприятий обрабатывающей промышленности, которые должны строиться вблизи источников сырья и маршрутов перевозки основных промышленных товаров. Однако возможность осуществления постиндустриальных видов хозяйственной деятельности практически в любом регионе во многих случаях означает лишь то, что они концентрируются в небольшом числе наиболее благоприятных мест. Если бы постиндустриальное развитие было отдано на откуп рыночным силам, его субъекты неизбежно собрались бы в особенно привлекательных для них по тем или иным случайным причинам местах, тогда как на других территориях наблюдался бы отток населения, что лишало бы эти территории возможности экономического развития. В таких «благословенных» центрах концентрируются и люди, ищущие работу. При этом их количество во многих случаях превосходит возможности работодателей, так как потенциальные работники, как правило, не имеют информации, которая позволила бы им сделать правильный выбор. Неэффективным является рынок и в тех случаях, когда на него выходят мигранты. В общем, высокая концентрация миллионов людей в городах создает проблемы для коллективного пространства: скученность, анонимность, проблемы с поездками внутри городов, накопление мусора и хлама в больших количествах в безнадзорных местах и, наконец, рост преступности.

Очень богатые люди имеют возможность защититься от этих проблем, свойственных мегагородским коллективным пространствам, создавая частные коллективные области: охраняемые места проживания, частные службы безопасности, привилегированные формы транспорта, которые не могут позволить себе другие горожане, частные школы и больницы. В дополнение к подобным приобретаемым за деньги привилегиям у богатых жителей есть возможность избегать очередей – важнейшая проблема, возникающая в местах массовых скоплений людей. Одним из аспектов возрастающего неравенства между людьми является увеличивающийся разрыв между элитами столиц и крупных городов и беспокойной жизнью большинства горожан, а также разбитыми жизнями меньшинства, привлеченного в большой город невозможностью устроиться на работу где-либо, не способного найти ничего лучше, кроме временной занятости, и обреченного на отсутствие дружеской поддержки в анонимных, неблагоприятных городских пространствах. Разрушительные последствия роста постиндустриальной экономики мало чем отличаются от описанных еще Карлом Поланьи отрицательных процессов, сопровождавших рост городского промышленного хозяйства.

Решения этих проблем, которые предлагает капиталистический рынок, напоминают его ответ для безответственных финансовых рынков: полное бездействие в течение длительного времени; проблемы постепенно накапливаются и обостряются, но узкий круг элиты чувствует себя прекрасно и ни о чем не беспокоится; в конечном итоге происходит крах. В случае большого города функционирование рынка приводит к тому, что хозяйственная деятельность в столице (крупном городе) и прилегающих районах становится слишком дорогой и фирмы постепенно перебираются в другие места. Но этот процесс протекает очень медленно, и его последствия малозаметны. Во-первых, бизнес начинает заниматься поиском собственных решений в ответ на общую ситуацию только тогда, когда происходит значительное увеличение расходов, связанных с наймом персонала; однако наступление этого момента откладывается из-за продолжающегося притока мигрантов из других регионов. К тому же в местах, расположенных «где-нибудь еще», изначально отсутствовали факторы притяжения, что было причиной их непопулярности; отсюда значительное сопротивление переезду на «новые площадки». Передислокация откладывается до тех пор, пока не будут исчерпаны все возможности расширения родного для фирмы города, с его непрерывно возрастающей протяженностью маршрутов городских и пригородных поездок. Между тем все более высокие издержки несут и те, кто живут полной стресса жизнью успешного города, но получают низкие или умеренные доходы, и те, кто остаются в областях страны или региона, численность населения которых постепенно убывает. При этом мигрируют наиболее энергичные жители, а возможности тех, кто остается в родных местах, неизбежно сокращаются. Лишь небольшая часть этих издержек, или трансакционных издержек очень медленного приспособления к растущему региональному дисбалансу, приходится на денежные издержки рыночной экономики. В данном случае мы имеем дело с классическими внешними эффектами.

Мы вновь видим, что интенсивная маркетизация, процесс, который помог построить постиндустриальную экономику, требует компенсирующих действий, препятствующих возникновению трудностей и лишений (некоторые из них чреваты огромными бедствиями). Соответствующая государственная политика должна учитывать некоторые аспекты проблемы.

Во-первых, если молодые люди могут найти работу только в нескольких крупных городах, то они лишаются поддержки своих семей, друзей и местных сообществ, способных помочь им в этих поисках. Следовательно, они нуждаются в защите и финансовом содействии, которое могли бы оказать социальные службы в городе назначения. Но неолибералы выступают против установления подобных пособий. Безусловно, развернувшаяся в наши дни фронтальная атака на поддержку безработных осуществляется ровно тогда, когда географическая природа экономических изменений делает ее наиболее необходимой. Выступая против действий государства, неолибералы цинично встают на сторону консерваторов, перекладывающих основную ответственность за помощь людям, испытывающим трудности, на их семьи и местные сообщества. (Пример доводов об ответственности сообществ, которые приводит Найл Фергюсон, см. в главе III.) Цинизм заключается в том, что неолибералы традиционно выступают в защиту географической мобильности, что снимает ответственность с местных сообществ. Поэтому потребность в политике социальной защиты населения, которую отстаивает оборонительная социал-демократия, будет сохраняться все то время, пока продолжается процесс усиления дисбаланса между крупными городами и остальными регионами.

Во-вторых, в процессе жизни крупных городов появляется множество отрицательных коллективных пространств – многолюдные опасные улицы, запущенные транспортные системы, трущобы, загрязнение атмосферы. Все это классические примеры рыночных экстерналий. Рынок предлагает единственное решение – дорогостоящие формы частной коллективной защиты для небольшого по численности меньшинства. Для того чтобы создать среду, благоприятную для жизни многочисленных жителей городов, вновь необходима классическая государственная политика, условиями осуществления которой являются налогообложение и общественные расходы. Это еще раз доказывает, что оборонительная социал-демократия продолжает играть важную роль.

В-третьих, факторы, определяющие привлекательность некоторых крупных городов и благоприятные условия для их постиндустриального роста, лишь иногда являются чистыми продуктами рынка. Они могут быть результатом выгодного географического положения или осуществлявшейся в прошлом государственной политики, как в случае большинства европейских столиц. Как правило, в течение столетий на их развитие выделялись дополнительные государственные средства. Сюда же относятся варианты, когда государство направляло крупные инвестиции на развитие определенных областей, часто в военных целях (достаточно упомянуть Южную Калифорнию). Таким образом, рынок сам по себе никак не сможет помочь ни в ситуации, когда начнет снижаться привлекательность непомерно разросшегося крупного города, размеры которого отрицательно воздействуют на былые преимущества, ни (что более вероятно) тогда, когда необходимо будет повысить привлекательность города, считавшегося прежде неблагоприятным для работы и жизни. Во втором случае рынок способен предложить только значительное снижение оплаты труда до уровня, когда резко увеличивается отдача от инвестиций. Тогда основой процветания города становятся низкая заработная плата и плохие условия труда. Более проактивная политика требует «продажи» города потенциальным «потребителям». Речь идет отнюдь не о его превращении в выставляемый на рынке товар в буквальном смысле слова, так как он всегда остается экстерналией. Город может быть «выставлен на продажу» только по аналогии, когда группы государственных и частных акторов предпринимают шаги, направленные на то, чтобы сделать его привлекательным и комфортным для работы и жизни местом, чтобы в нем были созданы соответствующая инфраструктура и средства «производства» и(или) привлечения квалифицированной рабочей силы. Таким образом, городской маркетинг является примером напористой социал-демократии, когда общественные и частные усилия направляются на создание ценных для рыночной экономики коллективных активов. В докладе ОЭСР обсуждаются важные примеры действий, которые предпринимались в рамках региональных экономических стратегий стран Северной Европы. Правительства этих государств тесно координируют свою собственную деятельность по созданию и улучшению инфраструктуры с усилиями ведущих фирм, университетов и других научно-исследовательских организаций. Финляндия превратилась в один из важнейших центров инвестиций в развитие информационных технологий отнюдь не благодаря своей географической привлекательности. Залогом ее успеха стала тяжелая и творческая работа, направленная на объединение усилий государственного и частного предпринимательства.

Литература

Ahles L., Klammer U., Wiedmeyer M. Labour Market Insecurities of Young People and Family Formation. France and Germany Compared. Unpublished GUSTO paper, 2012.

Klammer U., Letablier M.-T. Family Policies in Germany and France: The Role of Enterprises and Social Partners // Social Policy and Administration. 2007. Vol. 41. No. 6. P. 672–692.

Morel N., Palier B., Palme J. (eds). Towards a Social Investment Welfare State? Ideas, Policies and Challenges. Bristol: Policy Press, 2012.

Nikolai R. Towards Social Investment? Patterns of Public Policy in the OECD World // Morel et al. (eds), q.v. 2012.

OECD 2006. Competitive Cities in the Global Economy. Paris: OECD, 2006.

OECD, various years. <http://www.oecd.org/statistics>.

Traxler F., Blaschke S., Kittel B. National Labour Relations in Internationalized Markets. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Traxler F., Brandl B., Glassner V. Pattern Bargaining: An Investigation into Its Reasons, Causes and Evidence // British Journal of Industrial Relations. 2008. Vol. 46. P. 33–58.

Visser J. Data Base on Institutional Characteristics of Trade Unions, Wage Setting, State Intervention and Social Pacts, 1960–2010 (ICTWSS). Version 3.0. Amsterdam: Amsterdam Institute for Advanced Labour Studies, 2011.

Приложение

Таблица П.1. Показатели неравенства и статистика занятости для 23 стран

Окончание табл. П.1

Примечание.

Названия столбцов:

1 = Страна

2 = Коэффициент Джини

3 = Юнионизация (выраженная в процентах доля членов профсоюзов в общей численности наемных работников)

4 = Занятость (выраженная в процентах доля населения в возрасте 15–65 лет, занятая оплачиваемым трудом в той или иной форме)

5 = Патенты (индекс количества патентов, зарегистрированных в соответствующих ведомствах европейских стран, Японии и США, в отношении к численности населения)

6 = Сила законов о защите занятости (в соответствии с индексом ОЭСР)

7 = Уровень возмещающего пособия по безработице (в соответствии с индексом ОЭСР)

8 = Координация коллективных переговоров (в соответствии с индексом Йелле Виссера, используемым в базе данных «Институциональные характеристики профсоюзов, установления заработной платы, вмешательства государства и общественных договоров» (ICTWSS))

9 = Полнота охвата коллективными переговорами (в соответствии с индексом Йелле Виссера, используемым в базе данных ICTWSS)

Таблица П.2. Места, которые занимают по показателям занятости и регистрации патентов страны, объединенные в различные группы в табл. V.1

Примечание. Названия стран: AT = Австрия; BE = Бельгия; CZ = Чехия; DK = Дания; EE = Эстония; FI = Финляндия; FR = Франция; DE = Германия; EL = Греция; HU = Венгрия; IE = Ирландия; IT = Италия; NL = Нидерланды; NO = Норвегия; PL = Польша; PT = Португалия; SK = Словакия; SI = Словения; ES = Испания; SE = Швеция; CH = Швейцария; UK = Великобритания; USA = США.

Таблица П.3. Страны, сгруппированные в зависимости от используемых ими средств защиты наемного труда

* СЗЗЗ = сила законов о защите занятости; ** УВПБ = уровень возмещающего пособия по безработице.

Таблица П.4. Страны, сгруппированные по неравенству (А – Г) и используемым ими средствам защиты наемного труда (I–IV)

Таблица П.5. Места, которые занимают по показателям занятости и регистрации патентов страны, объединенные в различные категории в табл. П.3

Примечание. Названия стран см. в табл. П.2.

Таблица П.6. Общественные расходы на социальные инвестиции в государстве всеобщего благосостояния

Окончание табл. П.6

Примечание. Названия стран см. в табл. П.2. Количественные данные отображают долю ВВП (в процентах), которая направляется на государственные расходы в рамках осуществления соответствующей политики, в 2007 г. ИСТОЧНИК: [Nikolai, 2012].

Таблица П.7. Коллективные переговоры между работодателями и профсоюзами – координация и охват

Таблица П.8. Группировка стран в соответствии с переменными классового неравенства (А – Г) и трудовых отношений (1–4)

VI. Противостояние угрозам и врагам

Самый важный вывод, который следует из предыдущей главы, заключается в том, что напористая социал-демократия представляет собой не просто мечту или далекую перспективу, но реальность наших дней. Она действительно существует в небольшой, но важной части мира – на северо-западе Европы. Казалось бы, попытки перехода к этой модели должны предприниматься и в других странах, по крайней мере европейских. Напротив, мы видим, что даже при заметных успехах этих эгалитарных государств всеобщего благоденствия у них появляются характеристики, присущие либо неолиберальной, либо оборонительной социал-демократической модели. Углубляется неравенство в доходах, увеличивается количество молодых людей, вынужденных соглашаться на заключение трудовых договоров о временной работе. Едва ли не повсеместно снижаются показатели членства в профсоюзах, а также степень координации и охвата переговорами о заключении коллективных соглашений. Несмотря на этот отрицательный опыт, европейский северо-запад остается наиболее эгалитарным регионом мира, а его относительное положение изменилось не слишком сильно, поскольку в других странах положение дел еще более ухудшилось. В наши дни местные элиты североевропейских стран уделяют недостаточное внимание положительным аспектам характеристик достигнутого успеха, выдвигая на первый план свою роль в ограничении движения к свободным рынкам и безраздельному доминированию менеджмента в фирмах. И здесь нет ничего удивительного, так как элиты этих государств всегда могут сослаться на пример США и любых других развитых стран мира с их высокими уровнями неравенства во власти и доходах, настаивая на необходимости заимствования «передового» опыта.

Мы столкнулись с парадоксом, который заключается в следующем. В то время как напористая социал-демократия однозначно обладает свойствами, способными в будущем привести к построению более успешного, эгалитарного мира, что позволило бы населению старых постиндустриальных государств добиться повышения конкурентоспособности, сохраняя добытые в прошлом выгоды снижения уровня неопределенности, все более усиливается опасность утраты нового мира до того, как мы успеем вступить в него. Возникновение этого парадокса вызвано комплексом причин. С одной стороны, демографические изменения, и в первую очередь старение населения, ведут к увеличению доли расходов, направляемых государством всеобщего благосостояния на трансфертные платежи (прежде всего пенсии), и у него остается меньше средств для активной политики на рынке труда или для развития инфраструктуры. Для того чтобы избавиться от данной проблемы, достаточно использовать в текущей политике простые и надежные решения. Имеется в виду увеличение официального возраста выхода на пенсию и сосредоточение усилий на максимизации доли взрослого населения в оплачиваемой занятости. Чем больше граждан государства всеобщего благосостояния занято общественно полезным трудом, тем меньше объем социальных пособий и тем шире налогооблагаемая база. Это положение, обсуждавшееся нами в главе IV, было и остается верным. Далее, как уже упоминалось в той же главе, имеет место определенная зависимость между финансированием системы охраны материнства и детства и численностью следующего поколения рабочей силы. Чем лучше такая система, тем больше матерей имеют возможность работать. Чем больше работающих матерей, тем шире налоговая база и тем выше рождаемость. Чем выше рождаемость, тем больше в стране работающих подростков и молодых людей в возрасте 15–20 лет, а значит и налогоплательщиков. Весьма полезным в этом смысле является и приток рабочей силы из других стран, поскольку большинство иммигрантов находятся в трудоспособном возрасте и характеризуются более высокими показателями участия в составе рабочей силы. Это способствует улучшению соотношения между налогоплательщиками и иждивенцами. В то же время высокие показатели иммиграции вызывают стресс у некоторых групп коренного населения. Возникающие опасения и страх эксплуатируются правыми ксенофобскими и националистическими движениями. Очевидно, что в сильных государствах всеобщего благосостояния общество лучше справляется с этими стрессами, поскольку предлагаемые ими «подушки безопасности» снижают уровень тревожности низкоквалифицированных рабочих из числа граждан страны (см. посвященную этой проблеме работу Антонио Мартина и Гульельмо Меарди).

Пожалуй, главные тревоги связаны со снижением показателей членства трудящихся в профсоюзах. Несмотря на это, в некоторых странах, в первую очередь в Германии и Нидерландах, в бесперебойно функционирующих механизмах трудовых отношений сохраняются высокие уровни координации и охвата коллективными переговорами. Однако профсоюзы ожидает немало опасностей в будущем, поскольку они берут на себя ответственность, но теряют силу и власть. До тех пор, пока государство и работодатели признают полезность сильных институтов коллективных переговоров, они будут стремиться к тому, чтобы сохранить их. В то же время признание работодателями права трудящихся на представительство собственных интересов означает, что первые вынуждены нести определенные издержки, поскольку должны делиться информацией со вторыми. Поэтому европейские работодатели постоянно апеллируют к примеру США, где ограничения на обращение с трудящимися существуют лишь в нескольких секторах экономики. Если профсоюзы зависят прежде всего от своих прошлых институциональных достижений, не подкрепляемых властью, которую дает им членство трудящихся в настоящее время, они рискуют утратить все завоеванные когда-то в противостоянии с работодателями права. О том, что так и происходит, свидетельствует растущее количество временных работников не только в государствах Южной Европы, но и в Германии, Нидерландах, а также в Скандинавских странах.

Современные проблемы членства в профсоюзах существенно отличаются от тех, с которыми рабочее движение сталкивалось в 1980-х годах. В то время профсоюзы представляли в основном интересы рабочих-мужчин, трудившихся в переживавших сокращение размеров отраслях обрабатывающей промышленности. В наши дни во всех развитых странах, за исключением Австрии и Германии, большинство членов профсоюзов составляют женщины, а основным сектором является предоставление общественных (государственных) услуг, а не производство товаров. С преобладанием женщин в сфере общественных услуг, особенно на нижних уровнях, тесно связаны следующие аспекты. Прежде всего, профсоюзы остро нуждаются в привлечении новых членов из сектора частных услуг, а также молодежи. Для профсоюзов занятые в государственном секторе служащие представляют собой ценную базу как часть социал-демократического движения, связанного в силу профессиональных интересов их членов с социальной политикой и социальной защитой, находящимися в центре внимания социальной демократии. Однако не следует забывать об опасности, таящейся в этой ситуации. Как правило, социал-демократические правительства обеспечивают устойчивую хорошую занятость и соблюдают права государственных служащих на коллективные переговоры, в то время как в частном секторе эти условия ухудшаются. В результате государственные служащие превращаются в привилегированную cadre guardé социальной демократии, что вызывает недовольство других трудящихся и ослабляет один из важнейших лозунгов «эсдеков». В соответствии с ним социал-демократическое движение занимает позицию морального превосходства, так как выступает против всех и всяческих привилегий за всеобщее равенство в правах. К тому же, как мы убедились в предыдущей главе, сильные профсоюзы играют в рыночной экономике конструктивную роль только в том случае, когда рабочее движение является всеохватывающим.

Ответ неолибералов на эту проблему? Сведение к нулю членства в профсоюзах и резкое ухудшение условий занятости в государственном секторе – в этом состоят важнейшие задачи политики приватизации и заключения контрактов на представление публичных услуг с частными фирмами. Реакция социал-демократии должна состоять в требовании повышения частных стандартов до уровня государственных, включая расширение членства в профсоюзах и их представительства в сфере частных услуг. Необходимо обеспечить представление интересов временных работников, а также тех, кто вытеснен в сферу фальшивой самозанятости или находится в таком же ненадежном положении. Неудача в решении этих задач приведет к тому, что профсоюзы, независимо от того, идет ли речь о государственном или частном секторе, будут представлять лишь относительно привилегированные внутренние группы, оставив на произвол судьбы наиболее уязвимых с точки зрения трудовых отношений, а значит более всего нуждающихся в представлении интересов работников.

Важнейшей причиной того, что профсоюзам не удается привлечь достаточное количество работников, занятых в частном секторе сферы услуг, особенно в тех случаях, когда речь идет об относительно небольших фирмах и ненадежной занятости, является противодействие работодателей. Социал-демократическим правительствам необходимо принять законы, которые защищали бы право людей на вступление в профессиональный союз и признание его требований на их рабочих местах. В данном случае разумным quid pro quo были бы совместные действия профсоюзов и работодателей, направленные на разработку форм координации и охвата, которые обеспечивали бы чувствительность коллективных переговоров к потребностям рынка (см. обсуждение в главе V).

Еще одна проблема заключается в том, что большинство трудящихся критически относятся к организационной форме профсоюзов (как и многих других ассоциаций, начинавших свою деятельность еще в XIX–XX вв.). Имеется в виду объединение, основанное на отношениях формального членства и уплате членских взносов. Выполняя эти требования, участники объединения получают право на участие в дискуссиях, принятии решений и выборах. Объединение само по себе принимает форму бюрократии, которую возглавляют избираемые руководители. Данная модель реально функционирует только в небольших по размерам структурах, способных легко выполнить обещание об участии в деятельности объединения его рядовых членов. На «долгоживущих» производствах членство в профсоюзе является частью культуры рабочего места и отрасли. Гораздо труднее перенести эту модель в новые сектора, появление которых в последние три десятка лет привело к радикальным изменениям в структуре экономики. Молодые поколения рабочих использовали для связи с широкой публичной ареной другие, более гибкие и «короткоживущие» организационные формы, социальные сети и другие электронные средства коммуникаций.

Профсоюзы, как и другие схожие с ними по «устройству» ассоциации, учатся использовать новые средства информации (например, для организации тех или иных кампаний и конфликтных действий). Но это отнюдь не гарантирует увеличение количества членов профсоюзов, регулярно уплачивающих членские взносы. Как ни парадоксально, культурные привычки людей, живущих в начале XXI столетия, возвращаются к формам организационной деятельности, получившим распространение в конце XIX в. среди французских анархо-синдикалистов. В соответствии с этой моделью профсоюз или другая конфликтная организация не нуждается в массовом членстве. Ей достаточно небольшого ядра преданных делу militants (активистов) при условии, что они, в случае если руководство выступит с призывом к действиям, будут способны быстро собрать вокруг себя гораздо большее количество сторонников. Если бы в XIX в. во Франции существовал Facebook, в числе его основных пользователей обязательно были бы анархо-синдикалистские профсоюзы. Однако переход на эту модель не способен решить проблему пополнения рядов плательщиков взносов, что означает отсутствие у профсоюзов серьезных ресурсов. По сравнению с рабочими организациями Австрии, Бельгии, Германии, Нидерландов, Скандинавских стран или Великобритании французские профсоюзы и в наши дни не располагают ресурсами, необходимыми для поддержания на должном уровне технической и организационной деятельности. Они столкнутся с еще более трудными проблемами, если должны будут взять на себя ответственность за исполнение роли, связанной с присутствием на рынке (см. соответствующее описание в главе V). Отсюда несвоевременность лозунга о «возвращении» к свободной организационной принадлежности, провозглашаемого движениями, основывающимися на социальных средствах информации.

Вероятно, решение дилеммы может быть найдено в двух совсем не похожих друг на друга организационных формах, рожденных XIX столетием (хотя эти источники представляются нам маловероятными). Они отражают слабости рабочего движения на начальном этапе его развития; но и в наши дни оно не может похвастаться силой.

Во-первых, рабочим организациям необходимы средства охвата трудящихся, особенно (но не только) молодых, не работающих на крупных предприятиях или в организациях, предоставляющих общественные услуги, в которых профсоюзы традиционно поддерживают коммуникации со своими членами. Новая рабочая сила, вынужденная трудиться в ненадежных условиях (прекариат), занята прежде всего в небольших, зачастую ad hoc организациях, в которых нередко невозможно определить истинного работодателя. Скорее всего, работники будут оставаться в такой организации короткое время. Первые профсоюзы, сталкивавшиеся с подобными проблемами, искали новых членов по соседству, в местных сообществах. В силу противодействия работодателей они не могли организовать коллективные переговоры и представительство интересов работников, но пытались помочь им в удовлетворении других нужд. В частности, в XIX в. профсоюзы поддерживали связи с похоронными обществами, чтобы облегчить беднейшим трудящимся бремя затрат, которые понесли бы их семьи в случае смерти кормильца и при погребении его тела. Современные профсоюзы имеют возможность предоставлять различные услуги, и не только по таким печальным поводам. Например, итальянские профсоюзы уже предлагают помощь в заполнении ежегодных налоговых деклараций. Если одной из важных характеристик современной жизни является стирание границ между миром труда и миром социальной жизни, то вскоре мы, вероятно, столкнемся с такими примерами, как организация профсоюзами ухода за детьми в интересах работающих матерей.

Второй пример – модель Федеральной палаты труда (Австрия) – не имеет почти ничего общего с первым. В ряде континентальных европейских стран фирмам предписывается обязательное членство в общенациональных торговых палатах. Отчасти эта традиция унаследована от немецких торговых гильдий, отчасти она коренится в наполеоновской модернизации и рациональном порядке. Члены таких торговых палат уплачивают соответствующие взносы. Сами же палаты играют важную официальную роль, так как правительство страны обязано консультироваться с ними по вопросам публичной политики. Однако внутреннее управление палат является полностью автономным, а их руководство избирается фирмами-членами. Торговые палаты действуют на местном, региональном и общенациональном уровнях (формируя, тем самым, свой географический базис) и представляют все виды хозяйственной деятельности в своих областях; таким образом, они выражают общие интересы делового сообщества, а не неких особых отраслей (если только сектор не является доминирующим). Они также обеспечивают равные условия игры для всех фирм, а не только возможности оказывать привилегированное влияние немногим избранным, как это происходит в модели корпоративного лоббирования. Неудивительно, что торговые палаты как институт резко критикуются неолибералами. Тем не менее торговые палаты живут и находятся в поиске новых ролей. Одной из них является участие в решении проблем географического дисбаланса в экономическом развитии (см. обсуждение в главе V).

Эквивалент этого института для трудящихся существует только в Австрии, хотя в прошлом возможность заимствования опыта соседей и создания аналогичной палаты в Германии рассматривали немецкие консерваторы, предшественники неолибералов. В обязанности трудовых палат входит представление интересов всех работников физического и умственного труда (Arbeiter und Angestellte). Они привлекают внимание к различным проблемам, а правительство обязано проводить соответствующие консультации. Как и в случае с моделью торговой палаты, источник финансирования трудовых палат – обязательные платежи (в данном случае взносы наемных работников). При этом они являются самоуправляемыми. Палатам не разрешается участвовать в конфликтных действиях или ассоциировать себя с отдельными политическими партиями. Рожденные во времена Габсбургской империи, трудовые палаты рассматриваются левыми критиками как зависимый от государства соперник профессиональных союзов. Их основная задача состоит не в том, чтобы быть застрельщиком забастовочного движения, но в перехвате инициативы у профсоюзов в качестве официальных представителей интересов трудящихся по целому ряду вопросов. В действительности трудовые палаты поддерживают хорошие отношения с австрийскими профсоюзами в рамках своеобразного разделения труда. В то же время большинство специалистов в сфере трудовых отношений рассматривают трудовые палаты как приятный своей стариной типично австрийский анахронизм.

Не пора ли пересмотреть эту точку зрения? Профсоюзы рискуют превратиться в движение, представляющее интересы уменьшающегося в размерах ядра постоянных работников в нескольких секторах экономики. Поэтому создание трудовых палат позволило бы решать проблемы тех работников, кому приходится соглашаться на ненадежную занятость (прекариат). В дополнение к участию в дискуссиях с правительством и работодателями не так давно трудовые палаты начали использовать новые средства обращения к большому количеству молодых работников, находящихся вне сферы надежной занятости, – например, посредством участия в совместной деятельности с альтернативной венской газетой «Der Falter». Примечательно, что в Австрии временная занятость растет не так быстро, как в соседних с ней странах со схожими режимами защиты наемного труда. Заимствование института трудовых палат (что предполагает принятие мер, направленных на недопущение бюрократизации их деятельности и на использование социальных сетей для развития коммуникаций между организациями и работниками), возможно, помогло бы другим странам добиться снижения остроты проблем, с которыми сталкиваются лица, находящиеся вне рынка труда. Трудовые палаты могли бы объединить свои усилия с профсоюзами, дополняя их деятельность с тем, чтобы способствовать устранению имеющихся на рынке труда пробелов в представительстве.

Угроза со стороны корпоративного богатства

Помимо демографических и организационных проблем, на пути прогресса напористой социал-демократии стоят политические барьеры. Капиталистические элиты хотели бы сравняться с американскими не только в отношении власти на производстве; они не возражают и против такого же высокого и непрерывно растущего уровня неравенства, как в США, обусловленного экстремально высокими доходами самой богатой части населения и низким уровнем перераспределительного налогообложения. Следствием последнего становится недостаточное финансирование государства всеобщего благосостояния и общественной инфраструктуры. К тому же глобализация открывает самым богатым людям и корпорациям, стремящимся к уменьшению фискального бремени, возможность перемещения в разбросанные по всему миру налоговые гавани. Необходимо обязательно упомянуть и о том, что глобализация отнюдь не означает исчезновения условий для прибыльного производства товаров и предоставления торгуемых в международном масштабе услуг в Северной Европе. Сохранению конкурентоспособности региона способствуют квалифицированная рабочая сила и высококачественная инфраструктура. Иначе смогла бы Германия сохранять положительный торговый баланс с остальным миром, в то время как США имеют огромный торговый дефицит? Крупнейшие американские корпорации и самые богатые люди страны более не желают участвовать в уплате налогов, благодаря которым формируется квалифицированная рабочая сила и создается сильная инфраструктура. И первым, и вторым достаточно того, что они извлекают прибыль из этих свойств, являющихся продуктами гораздо более сильного стремления предшествующих поколений к преодолению рыночных несоответствий и предоставлению общественных и коллективных благ.

Проблема ЕС и США

Глобализация играет огромную роль в процессе изменения баланса сил между капиталом и остальным населением. Неудивительно, что левые сталкиваются с искушением заимствовать все более популярную ксенофобию правых с целью поиска возможностей возвращения к национализму и экономическому протекционизму. Одним из важнейших аспектов разбалансированной природы политической деятельности в постдемократических обществах является то, что националистические правые силы во многих случаях становятся реальным или потенциальным политическим партнером неолибералов – идет ли речь о создании коалиций (Нидерланды) или о сосуществовании в рамках одной партии, как в случае с английскими консерваторами или республиканцами в США. Неолибералы – основные инициаторы и активные участники процесса глобализации, и проводимая ими политика подразумевает интенсивное осуществление неограниченных межнациональных взаимодействий, включая обеспечение высокого уровня иммиграции. Таким образом, они не разделяют программу действий ксенофобов, но находят ее полезной, используя как ложную мишень для критики, которая при ее отсутствии могла бы быть направлена на группы, интересы которых представляют неолибералы. Иммигранты и международные организации принимают на себя большую часть обвинений, которые в ином случае могли бы «посыпаться» на глобальные корпорации.

В этих условиях для социал-демократических движений более логичным ответом был бы экономический национализм, но они должны преодолеть такой соблазн. Отчасти потому, что выдвижение обвинений в адрес иммигрантов и иностранцев означало бы «перенос критического огня» на тех, кто не несет ни малейшей ответственности за экономические проблемы наших дней. Кроме того, протекционизм сам по себе является опасной ловушкой, поскольку он предполагает лишение внутренних потребителей доступа к товарам, произведенным за границей, посредством установления либо прямых запретов на импорт, либо высоких ввозных пошлин. Использование подобных инструментов неизбежно влечет за собой ответные действия со стороны торговых партнеров. Таким образом, адвокаты экономического национализма и противники глобализации должны принять во внимание общее снижение объемов международной торговли и неизбежное значительное ограничение потребительского выбора. Внутренние производители обрадуются снижению интенсивности конкуренции. Одновременно будут ослабевать стимулы к инновациям и удовлетворению запросов потребителей. Последние попытаются избежать контроля, препятствующего приобретению ими товаров в странах, в которых качество продукции поддерживается на высоком уровне, что приведет к необходимости создания полицейской сети, обеспечивающей надзор за поведением потребителей. Если внутренние производители принадлежат к частному сектору, то рост пользующихся политическими привилегиями экономических элит (одна из основных проблем реального неолиберализма, рассматриваемых в этой книге) лишь ухудшает ситуацию. Если производство переходит под контроль государства, возникающая монополия еще больше ослабит стимулы к повышению качества продукции и удовлетворению потребителей. Попытка выйти из этой спирали ухудшающегося качества приведет страну к тому, что она столкнется с проблемой, когда производимая в ней продукция должна будет конкурировать с превосходящими ее по качеству товарами из государств, участвующих в процессе глобализации. Скорее всего, внутренние производители столкнутся с глубоким кризисом сбыта, а народное хозяйство в целом окажется под гораздо более сильным воздействием неподконтрольных государству сил, чем прежде, поскольку в различных секторах экономики значительно возрастет доля импортируемой продукции. По существу, этот сценарий был воплощен в жизнь в странах, в которых функционировала социалистическая система производства.

Казалось бы, у нас имеется только два варианта. С одной стороны, мы можем согласиться с неизбежностью глобализации и сопровождающим ее переходом власти и богатства к международной капиталистической элите, находящейся вне пределов демократического контроля. С другой стороны, мы можем сделать выбор в пользу режима национальной защиты, когда власть и богатство передаются местным капиталистическим элитам. Последние предлагают нам товары и услуги низкого качества, и после краха этого режима национальной экономике страны придется иметь дело с еще более жестокой и опасной глобализацией, чем прежде. Однако у нас есть и третья возможность, которой должна воспользоваться социал-демократия, да и любая другая политическая сила, отвергающая и крайний неолиберализм, и возвращение к протекционистскому национализму. Речь идет о создании наднациональных структур, способных представлять интересы, выходящие за пределы воздействий рыночных сил и глобальных корпораций.

Эти структуры уже существуют, но в ослабленной форме. Учитывая доминирующую политико-экономическую силу неолиберального капитализма, они действуют в основном как его агенты, а не как ограничители его власти. Имеются в виду Всемирная торговая организация и МВФ, Всемирный банк (для слаборазвитых стран) и ОЭСР (для экономически развитых стран), а также ЕС (для европейских государств). В главе I мы упоминали о том, что в последнее время некоторые из этих организаций отошли от позиции крайнего неолиберализма, которую они занимали на протяжении 1980–1990-х годов, выступая адвокатами бескомпромиссного вплоть до бессмысленности дерегулирования. Они имеют возможность принять и регулятивную повестку дня, которая выходила бы за границы создания и «поддержания порядка» на рынке. В частности, ОЭСР осуществляет сильную программу противодействия коррупции в отношениях между государством и бизнесом. Социал-демократы и неолибералы из числа сторонников чистого рынка полностью согласны с этой программой, в отличие от приверженцев корпоративной власти, т. е. неолибералов третьего рода. Всемирный банк всерьез занимается проблемами бедности, а также создания и развития инфраструктуры. Более крупной проблемой является ВТО, поскольку эта организация осуществляет чисто неолиберальную программу слежения за соблюдением правительствами практически всех государств мира правил свободной торговли. Право на вступление в ВТО и использование выгод простого и легкого доступа на мировые рынки предоставляется только тем странам, которые сами придерживаются этих принципов. Возможно, ВТО следовало бы добавить к уже действующим критериям членства в организации определенные социальные поправки, направленные на то, чтобы лишить доступа к режиму свободной торговли государства, в которых допускается использование рабского и детского труда, отсутствуют безопасные и здоровые основные условия труда или применяются другие жестокие, бесчеловечные практики.

Необходимость этого шага обусловливается тем, что требования ВТО исключительно о соблюдении принципов свободной торговли поощряют фирмы и страны к использованию неудовлетворительных трудовых и экологических практик как наиболее простых способов достижения успеха в конкурентной борьбе. В данном случае нейтралитет невозможен – либо международный регулятивный режим отвергает важность всех рыночных несоответствий и внешних эффектов, настоятельно требуя чистого рынка, либо он признает, что рынки способны не только творить благо, но и нести с собой зло. Один из способов решения этой задачи состоит в том, чтобы ВТО дополнила свои критерии членства в организации соблюдением в странах трудовых кодексов, одобренных Международной организацией труда (МОТ), в которой представлены не только национальные правительства (как в ВТО), но и работодатели, а также профсоюзы. По мнению Гая Стандинга, в последние годы под давлением неолиберальных стандартов многие соглашения МОТ в значительной степени игнорируются, но сам механизм функционирует. Не хватает лишь политической воли, так как под влиянием ведущих корпораций правительства многих стран мира расслабленно наблюдают за тем, как крупный бизнес извлекает прибыли из человеческих страданий. Важно отметить, что данная проблема носит чисто политический, а не технический характер. Имеются все необходимые инструменты, и, если правительства стран мира озаботятся этой международной проблемой, они способны организовать взаимодействие и с толком использовать их. Возможность этого наглядно проявилась после террористической атаки на Нью-Йорк в сентябре 2001 г. В наши дни в качестве одного из инструментов борьбы с терроризмом используется такое жесткое регулирование межгосударственных финансовых трансакций, которое в обычных условиях или когда речь заходила об уклонении от налогов, правительства большинства стран мира, включая США, считали невозможным.

Рассмотрим в этом контексте роль Европейского союза в подготовке соответствующей программы действий. В качестве основной цели европейской интеграции всегда провозглашалось создание рынков; в то же время в Европе оставалось место для четко выраженной (хотя, быть может, игравшей и подчиненную роль) социальной политики, направленной на исправление внешних воздействий. На начальном этапе осуществления проекта создания общего рынка в 1950-х годах основные усилия его участников были направлены на устранение торговых барьеров между странами. Таким образом, это был проект маркетизации. Однако в нем «звучали» и темы социальной политики, выражавшиеся в общей приверженности «невиданному ранее профсоюзу» и сельскохозяйственной политике, вращавшейся вокруг проблем благосостояния фермеров. Следует упомянуть, что на общеевропейском уровне осуществлялись одна-две программы, направленные на предотвращение «сваливания» в нисходящую спираль социальной политики, которое могло быть вызвано обострением международной конкуренции. Вот, пожалуй, и все. В общем, социальная политика оставалась прерогативой государств – членов Европейского экономического сообщества. Необходимость такого решения была обусловлена тем, что эти страны находились на этапе построения государств всеобщего благосостояния и должны были добиться демократической легитимности в глазах своих граждан.

В начале 1990-х годов в рамках проекта по созданию общего европейского рынка происходит значительное усиление амбиций в области социальной политики, совпавшее по времени с пребыванием у власти в ЕС Жака Делора и Романа Проди. Перед нами классический пример действий, целесообразность которых отстаивается в этой книге: проект, направленный на усиление рынка, сопровождался социальной политикой, основные меры которой были направлены на уравновешивание определенных ограниченных экстерналий и недопущение «гонки на выживание». По сравнению с предшествовавшими сорока годами в социальной сфере был достигнут впечатляющий, но в конечном итоге ограниченный прогресс. Это может объясняться тем фактом, что начиная с середины 1990-х годов в стратегии создания и поддержания рынка произошли значительные изменения, а у ее исполнителей появились новые, гораздо более «острые», чем раньше, инструменты. Теперь основное внимание уделяется рынкам труда и связанной с ними социальной политике. Последняя предусматривает не предотвращение, но поощрение «гонки на выживание». Стратегический поворот был вызван обеспокоенностью европейцев проблемой конкуренции с США, с их ограниченными трудовыми правами, слабыми профсоюзами и слаборазвитым государством всеобщего благосостояния. Одновременно начался массовый прием в ЕС новых стран-членов, прежде всего из Центральной и Восточной Европы. Во многих из них и правительства, и новые зарождавшиеся элиты стремились как можно дальше уйти от любых возможных ассоциаций с моделью государственного социализма, для чего использовали нерегулируемую маркетизацию в очень крупных «дозах». В ЕС начался новый этап движения к маркетизации, включавший масштабную приватизацию в секторе общественных услуг. Предполагалось, что приватизация создаст условия для дальнейшей межгосударственной конкуренции в этой сфере.

Но ЕС не полностью отказался от логики, предполагавшей сочетание маркетизации и компенсации воздействий рынка. В значительной степени интерес к активной политике на рынке труда был обусловлен успехами Дании и Голландии, которым удалось совмещать усиление маркетизации труда с развитием определенных трудовых прав. В то же самое время и другие международные организации, активно проповедовавшие необходимость маркетизации (особенно ОЭСР и Всемирный банк), начали откликаться на логику необходимости мер, противодействующих экстерналиям. Отчасти это было вызвано их стремлением к повышению устойчивости рыночной экономики, включая попытку сдержать все более растущее неравенство. Однако, как мы видели в главе I, после начала кризиса в Греции и других странах Южной Европы Европейская комиссия, ЕЦБ и МВФ незамедлительно вернулись к политике крайней маркетизации. На разрушение социальной политики были нацелены и решения Европейского суда, ограничивающие роль коллективных действий на рынке труда. ЕС вновь превращается в силу, направленную на маркетизацию, но гораздо более агрессивную, чем прежде. В прошлом он допускал возможность социальной политики на уровне государств – членов ЕС, в наши дни пытается воспрепятствовать попыткам защиты социальной политики на этом уровне, а о ее развитии на общеевропейском уровне нет и речи.

Как и следовало ожидать, оказавшись под воздействием ускоренного движения к маркетизации, трудящиеся отрицательно отреагировали на этот процесс. От Греции до Швеции начались поиски возможностей защиты институтов национальной социальной политики от посягательств европейской бюрократии. Эта реакция носила исключительно оборонительный характер, так как разработка новой политики, направленной на защиту интересов трудящихся на национальном уровне, означает бегство от реальностей глобализации. Разделение программ маркетизации и смягчения ее последствий на общеевропейском и национальном уровнях, соответственно, отрицательно повлияет на разработку сбалансированной политики в Европе. «Кости брошены», и выпавшие на них числа предрекают неудачу попыток создания сбалансированной стратегии – практически во всех европейских странах нарастает социально-экономическое и политическое неравенство. Социал-демократия, уже вынужденная вести оборону в условиях нарастания нового неравенства, сталкивается с опасностью перехода к обороне на национальном уровне, что никак не кончится добром.

Проблема еще более усложняется из-за того, что глобальное организованное сообщество состоит не только из национальных государств и ряда слабых регулятивных институтов. Оно включает также и США. Это не просто одно из государств. Это держава, институты которой располагают властью, выходящей далеко за пределы того, что можно было ожидать исходя из размеров экономики страны и численности ее населения. Чтобы понять причины огромной власти США, мы должны ввести понятие внешних эффектов еще одного типа – сетевых экстерналий, которое обычно применяется к конкуренции между фирмами. Представьте себе две фирмы, разрабатывающие во многом схожие друг с другом новые продукты. Но одна из этих фирм владеет близкой к монополии распределительной сетью, которой она воспользуется для продаж нового продукта. Товар ее конкурента не имеет шансов на успех на рынке, даже если его качество будет находиться на самом высоком уровне. Этому продукту слишком трудно попасть в места продаж. Владение сетью – сетевая экстерналия – является более важной, чем качество товара.

Применим это понятие к отношениям между странами. США обладают рядом важнейших преимуществ сетевой экстерналии:

• Доллар является единственной глобальной валютой; когда одно из рейтинговых агентств сообщило о планах снижения кредитного рейтинга страны, администрация США ясно дала понять, что она имеет возможность решить все долговые проблемы, включив «печатный станок», поскольку большинство государств мира держат свои активы в долларах. Таким образом, США располагают средствами устранения экономических дисбалансов, недоступными ни одной из других стран капиталистического мира.

• Английский язык является единственным глобальным языком. Это имеет не только важнейшее деловое и культурное значение; данное обстоятельство оказывает воздействие и на научную репутацию. Университеты и ученые оцениваются исходя из количества публикаций в определенных, так называемых высокорейтинговых научных журналах. Все они печатаются на английском языке, подавляющее большинство этих изданий редактируются в США и «гнездятся» в американских сетях. Поэтому большинство ученых вынуждены представлять часть своей работы национальной аудитории, часть – международной. Для американских исследователей (а также британских и ученых из других англоязычных стран) в этом нет никакой проблемы, но остальным ученым приходится мириться с тем, что части их научной деятельности как будто не существует.

• США имеют возможность использовать свою военную мощь едва ли не в любой части мира. Особая роль производства вооружений в американской экономике открывает для государства множество возможностей по оказанию помощи отраслям оборонной промышленности и применению к ним протекционистских подходов. Однако эта государственная помощь и поддержка не рассматривается как вмешательство в экономику, и американское правительство считает себя вправе читать остальному миру лекции о важности свободной торговли и отказа от субсидирования народного хозяйства.

• На массовом рынке США получают признание культурные продукты, а также формируются повсеместно распространяющиеся модные течения. Тем самым значительно повышаются шансы, что потребитель выберет американскую продукцию, а не товары, произведенные на более узкой национальной основе, независимо от их качества.

• Американские корпорации, находящиеся в самом сердце финансового сектора, устанавливают стандарты ведения бухгалтерского учета в остальном мире. Три финансовых рейтинговых агентства из Нью-Йорка превратились в мощную частную форму регулирования деятельности правительств разных стран мира. При этом используемые ими критерии оценок полностью соответствуют принятым в США воззрениям. Не имеет никакого значения, превосходят ли продукты этой системы «выпуск» других систем или уступают им, – доминирующие позиции американской сети гарантируют успех «сделанного в США». Благодаря тяжелому уроку, преподанному нам в 2008 г., когда США занимали господствующие позиции на финансовых рынках, мы знаем, что они предлагают очень плохие продукты. Но остальному миру приходится мириться с этим, дожидаясь, пока правительство США не примет решение об изменении правил. Очевидно, что ни малейших шансов поставить их под сомнение не имеют ни отдельные европейские страны, ни другие государства мира.

Преимущества этих сетевых внешних эффектов помогают объяснить относительно высокие экономические результаты США. Впрочем, экономисты, стремящиеся увидеть в них оправдание отсутствию в США трудовых прав и слабому государству всеобщего благосостояния, едва ли задумываются об этом. Международные сравнения, с результатами которых вы познакомились в предыдущей главе, показывают, что США в большинстве случаев занимают крайние позиции: предельно высокая степень неравенства, предельно слабые профессиональные союзы, предельно декларативные законы о защите занятости и предельно низкий уровень пособий по безработице. Это единственный случай, когда страна с подобными крайними характеристиками одновременно демонстрирует сильные результаты в хозяйственной деятельности. Другие государства со схожими институциональными характеристиками, как правило, не располагают глубоко укорененными демократическими институтами и не могут похвастаться большими экономическими успехами. Отчасти Sonderweg (особый путь) США объясняется монополией страны на целый ряд сетевых экстерналий.

В тех случаях, когда выгоды от сетевого доминирования извлекают корпорации, мы ищем защиту у антимонопольных органов. Но глобальный экономический режим не предусматривает функционирования органов власти, способных воспрепятствовать тому, что США, занимающие господствующие позиции в мире, единолично определяют правила международной экономики. Поэтому мы должны искать возможности создания и развития альтернативных сетей – так, чтобы страны мира получили хотя бы небольшую свободу выбора, чтобы ни одна из сетей не могла занять мировые доминирующие позиции. Основным кандидатом на исполнение данной роли является Европейский союз, и социал-демократия чрезвычайно заинтересована в том, чтобы развитие пошло по этому пути. Правда, основатели ЕС отнюдь не собирались создавать сеть, которая стала бы потенциальным соперником США. В то время европейцы очень сильно зависели от США и были благодарны американцам за военную и экономическую поддержку. Немногие европейцы, за исключением, возможно, французов, осознавали все потенциальные последствия подразумевавшегося согласия с доминированием американской сети. Но с течением времени и в значительной степени случайно Европейский союз создавал и развивал свои собственные глобальные сети, особенно в таких областях, как антимонопольная политика и принятие общих стандартов. Тем не менее пока он остается младшим партнером США. В настоящее время ситуация стала еще более сложной, поскольку сложились условия для создания новых сетей все более усиливающимися государствами с растущими экономиками. В первую очередь к ним относятся Китай и Россия. Не следует забывать и об Индии и Бразилии, способных нарастить экономическую мощь быстрее, чем европейские страны, поскольку они начинают свой путь как уже существующие политические образования, а не как группа чрезвычайно пекущихся о своем суверенитете национальных государств. Начиная соответствующее движение, названные выше страны способны продемонстрировать более высокие результаты, чем те, которых в прошлом добились страны ЕС. Однако следует помнить, что эта группа стран, за исключением, возможно, Индии и Бразилии, отстоит от ценностей социальной демократии гораздо дальше, чем США.

Важнейшим шагом на пути к глобальному присутствию европейской сети стало введение в обращение единой валюты. Вот пример того, как автономия государства-нации приносится в жертву ради превращения страны в часть глобально эффективной Европы. Однако в первоначальном договоре недооценивалась степень необходимых жертв, так как правительства стран – членов ЕС были рады поверить в чрезмерно упрощенные экономические выкладки, согласно которым ЕЦБ достаточно было наблюдать за динамикой агрегированных показателей объема и структуры денежной массы в Европе в целом. Многие специалисты указывали на несоответствие этой функции реальным потребностям. По их мнению, рано или поздно обязательно должна была возникнуть необходимость в более пристальном отслеживании налогово-бюджетной политики в отдельных европейских странах. Это время пришло. Мы отнюдь не имеем в виду, что теперь ЕЦБ должен стать поборником повсеместной строгой фискальной дисциплины и жесткой экономии. В предшествующих главах мы пытались объяснить, что в наши дни основные проблемы налогово-бюджетной и денежно-кредитной политики состоят совсем не во всемерном ограничении инфляции и tout court контроле над государственными расходами. Речь идет об использовании государственных расходов и государства всеобщего благосостояния, о том, какое количество стран способно создать государства всеобщего благосостояния и социальных инвестиций. Вне всяких сомнений, существует необходимость в том, чтобы воспрепятствовать национальным правительствам использовать государственный долг как средство долгосрочного финансирования государственных расходов в отсутствие должной организации сбора налогов. В то же время нельзя забывать и потребности в поощрении релевантного финансирования расходов в соответствии с моделью социальных инвестиций. Данная альтернатива надзору с целью осуществления жесткой экономии означает, что отслеживание деятельности национальных правительств должно осуществляться еще более тщательно и на бо́льшую глубину, чем в настоящее время. Однако результатом этого будут более сильный евро, более сильная Европа, а значит и более сильные национальные экономики, способные не допускать хронической задолженности и осуществлять важные программы государственных расходов. Предлагаемая альтернатива состоит не в «возвращении» государственного суверенитета, но в подчинении глобальной экономике, в которой доминируют «чужие» сети (в наши дни и ближайшем будущем – сеть, созданная США, впоследствии – сети, «сотканные» другими государствами мира). Переход из мира, в котором правят национальные государства, в мир, управляемый глобальными экономическими отношениями, неизбежно будет сопровождаться жертвами в форме избавления от былых привычек и стереотипов. Но у нас имеется возможность выбора того, чем именно мы готовы пожертвовать. Проблема заключается практически в полном отсутствии общенациональных политических форумов, участники которых (те, кто контролирует демократические дебаты) честно и откровенно обсуждали бы условия различных вариантов выбора.

Великобритания, вероятно, является европейской страной, которая более других верит в жизнеспособность национального суверенитета. Но, несмотря на националистические одежды, в которых обычно предстает ее еврофобия, в действительности Великобритания пытается заполучить долю побольше в американской сети глобального доминирования. И в некоторых отношениях она может рассчитывать на достижение этой цели. Как известно, родиной английского языка является Англия. Ее участие в военных предприятиях США не подвергается сомнению. Обе страны исповедуют общий подход к нерегулируемым финансовым рынкам. Тем не менее Великобритания не имеет никаких прав на совместное с США определение режима правления за исключением некоторых английских аудиторских фирм, которые вместе с американскими «коллегами» разрабатывают правила, направляющие глобальное корпоративное руководство на высшем уровне. Несмотря на то что данный взгляд на проблему разделяют очень немного английских политиков и банкиров, позиция, которую занимает Британия (пребывание на «обочине» и непрерывный поиск разного рода лазеек с периодическими угрозами выхода из ЕС), означает, что она жертвует ролью, которую могла бы сыграть в формировании общеевропейской системы (если бы она в полной мере участвовала в деятельности европейских институтов), ради пассивного участия в некоторых компонентах сети глобального доминирования США.

Многим социал-демократам трудно рассматривать США иначе как олицетворение сил добра, хотя бы в силу исторического происхождения этой страны как земли свободы и равенства (по крайней мере, для белых людей), ее важнейшей роли в защите свободы от тирании нацистских и социалистических государств в XX столетии, ее борьбы с экстремистскими и фанатичными исламскими движениями по всему миру, а также репутации государства, поддерживающего различные прогрессивные идеи (как в случае с феминизмом). Но ход истории неостановим. Важнейшим политическим фактом, касающимся США в XXI в., является то, что в институтах, задающих направление развитию страны и осуществляющих руководство государством, доминируют корпоративные лобби. Несмотря на то что Демократической партии удалось выиграть президентские выборы даже с такой фигурой, как Барак Обама, она в значительной степени зависит от денежных средств, поступающих от корпораций и самых богатых американцев. В отсутствие поддержки с их стороны невозможно выиграть ни президентскую гонку, ни выборы в Конгресс США. Не случайно попытки президента Обамы реформировать финансовый сектор и улучшить предоставление государственных медицинских услуг – два краеугольных камня его предвыборной платформы – были безнадежно скомпрометированы еще до начала осуществления преобразований. Планы президента наталкивались на сопротивление буквально везде – от советников из числа бывших сотрудников финансовых корпораций в самом Белом доме до корпоративных лобби в Конгрессе. США всегда будут находиться в авангарде движений, выступающих против регулирования безответственной банковской деятельности или ограничения экономической деятельности с целью извлечения прибыли, способной привести к экологическим катастрофам. США будут оставаться застрельщиком и мировым лидером движения за ликвидацию государства всеобщего благосостояния, снижение трудовых стандартов, а также выступать с нападками на профсоюзы, представляющие интересы трудящихся. В стране будут сохраняться наивысший в развитом мире уровень неравенства в доходах и регрессивная система налогообложения.

Если бы США были просто одним из многих государств мира, все эти факты (кроме сопротивления участию в борьбе с экологическим кризисом) можно было бы рассматривать как прискорбные для граждан страны и ее прогрессивных сил. Остальной мир это волновало бы не слишком сильно. Но доминирование США, обусловленное преимуществами сетевых экстерналий, и «дурной пример», который они подают элитам другим государств, означают, что резкий дисбаланс политических сил в этой стране имеет важное значение для всех нас. Условием продвижения социал-демократических ценностей является использование альтернативных источников глобальных сетевых внешних эффектов. Единственный потенциально приемлемый кандидат на эту роль – Европа. Вот почему, несмотря на очень сильное смещение современной политики ЕС в сторону неолиберализма, английские правые совершенно справедливо всегда относятся к европейской интеграции как к потенциальному вызову со стороны левых сил, – вызову, направленному против политической власти богатства, на страже которой стоят США. Расширение и упрочение сетевых экстерналий ЕС имеет существенно важное значение для перехода к новой стадии социал-демократического движения; это означает потребность в сильном евро, налогово-бюджетном федерализме и трансцендентности национальной автономии. Между тем европейские капиталистические элиты по-прежнему находятся в поиске способов, используя которые они могли бы добиться приближения своих государств к американской модели «нового неравенства». По этой причине борьба за выбор направления социальной политики ЕС имеет фундаментальное значение для будущего социальной демократии.

Осознание того, что в мире доминируют интересы одного-единственного государства, позволяет глубже понять суть претензий неолиберализма на роль политического движения, определяющего жизненный выбор всех остальных. Это господство ведет к систематическому ограничению многообразия подходов к социальным и экономическим проблемам, разрабатываемых и используемых в других странах. Предполагается, что рынок обеспечивает многообразие, но в условиях давления со стороны современной ортодоксии происходит сужение рынка подходов к самому рынку. На рынках исчезает рынок. Тем самым открывается возможность проактивной социал-демократии, предлагающей альтернативу неолиберальной ортодоксии, но в контексте капиталистической экономики. Альтернативы действительно существуют и продолжают развиваться в некоторых странах и в некоторых секторах, но они пока скрыты под завесой общей ортодоксии. Процесс возрождения социал-демократии в значительной мере состоит в том, чтобы привлечь внимание к имеющимся альтернативам.

Литература

Butzbach O. Varieties within Capitalism? The Modernization of French and Italian Savings Banks, 1980–2000. Unpublished PhD thesis. Florence: European University Institute, 2005.

Frank R. H. The Darwin Economy: Liberty, Competition, and the Common Good. Princeton: Princeton University Press, 2008 (Фрэнк Р. Дарвиновская экономика. Свобода, конкуренция и общее благо. М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2013).

Martin A., Meardi G. Inmigración, Bienestar y Actitudes ante el Compromiso Igualitario. Unpublished GUSTO paper. 2012.

Standing G. The ILO: An Agent for Globalization? // Development and Change. 2008. Vol. 39. No. 3. P. 355–584.

VII. Социал-демократия как высшая форма либерализма

Высказанная в конце предыдущей главы точка зрения, согласно которой социальная демократия представляет собой важнейший источник альтернатив в рамках капиталистического общества, вызывает ощущение déjà vu. На ум сразу же приходят аналогии с начальным этапом рабочего движения. Одновременно она бросала вызов влачившейся по «старым рельсам» форме капитализма, неизменность которой была обусловлена огромной мощью обслуживаемых ею интересов. За прошедшее с тех пор время многое изменилось. В первые десятилетия деятельности движения основные усилия социал-демократов (или социалистов, как их еще называли) были направлены на разрушение капиталистической системы и ее замену различными формами государственного контроля, которые в конечном счете уступили место различным расплывчато определяемым формам общественного хозяйственного управления. В наши дни у этой программы действий почти не осталось сторонников, так как рынок убедительно продемонстрировал свои способности удовлетворять многие (но не все) потребности населения, в то время как государственный контроль в рамках государственного социализма показал свою самую темную сторону. Все остальные альтернативы, как и всегда, выглядят предельно туманными. В главе I упоминалось, что с течением времени социал-демократия превратилась в подход, предусматривающий использование капитализма и рынка посредством применения таких инструментов, как регулирование, налогообложение, предоставление общественных (государственных) услуг, представительство интересов относительно беспомощных людей и сильное представительство наемных работников при посредничестве профессиональных союзов. Тем самым капитализм был поставлен на службу более широким человеческим целям, чем те, которых позволял достичь рынок сам по себе. В наши дни социал-демократия провозглашает себя серьезной инновационной силой, от которой по-прежнему зависит представление альтернатив в рамках рыночной экономики. Но эти альтернативы подвергаются опасности маргинализации, так как на них надвигается «локомотив» неолиберализма, раздавливающий все, что попадается на его давно проложенном рельсовом пути.

Размышляя о более чем столетней истории европейской социал-демократии, мы приходим к выводу, что ее триумфальные победы были одержаны тогда, когда она обеспечивала политический и экономический плюрализм, а также более широкую, чем когда-либо предлагавшаяся капиталистическими обществами, инклюзивность, способность включать в свои ряды почти всех и все. Поэтому в качестве ее «пробирного клейма» должен рассматриваться не государственный контроль, а либеральные достижения. Данная перспектива становится базисом оптимистичных оценок будущего социал-демократии при условии, что мы сможем противостоять враждебным элементам текущей и будущей общественной внешней среды, которые мы обсуждали в предыдущих главах этой книги.

Несмотря на программные недостатки, старые социалистические левые лучше многих современных социал-демократов понимали природу власти в капиталистических обществах. Они хорошо видели, что проблема неравенства была вопросом не просто различий в доходах, но соотношения сил, вопросом власти. Этому способствовало то, что, как марксисты, они верили в конечную трансценденцию, выход за пределы капитализма. Полагая революцию неизбежной, они не оставляли без внимания ни одной язвы капиталистического общества и не желали подчиняться правилам нормальной политической борьбы. В отличие от них эсдеки хорошо понимали нереалистичность марксистских оценок будущего, но верили в возможность решения проблем посредством парламентской политической деятельности, воспринимая капитализм как уже прирученного и одомашненного «зверя». Данная позиция, так же как марксистские мечтания, была попыткой ухода от реализма.

Что если у нас нет возможности уйти от действительности ни первым, ни вторым способом? Что если власть капиталистов является основным препятствием на пути создания более справедливого общества, но ни она, ни неравенство не могут быть устранены, а рыночная экономика, основывающаяся на частной собственности, предлагает гораздо более захватывающие перспективы, чем народное хозяйство, основывающееся на «общественной» собственности, которая в конечном итоге всегда сводится к государственному контролю? Сосредоточение всей власти в руках государства, пусть даже от имени народа, в действительности означает ее концентрацию в руках небольшой властной элиты, которая будет использовать имеющиеся полномочия в собственных интересах (в частности, для подавления оппозиции). Людям, жаждущим власти, присуще своекорыстие, и чем шире круг полномочий, тем более опасными становятся властолюбцы. В соответствии со знаменитым изречением лорда Джона Дальберга-Актона: «Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». Социал-демократия, как политическое движение людей, в большинстве своем не обладающих реальной властью, не имеет права забывать об этой важнейшей либеральной максиме – если только ей не придется спасаться от себя самой.

Социал-демократия действительно превосходит либерализм, но не так, как представлялось социалистическим мыслителям. Фундаментальное значение различия между политическими правыми и левыми силами состоит в проведении границы между теми, кто обладает общепризнанной властью (правые), и теми, над кем они господствуют (левые). Если силы, над которыми доминировали, превращаются в господствующие, то бывшие левые становятся правыми, и наоборот. В этом и состояла обычная история переходов власти между соперничающими друг с другом кликами, во многих случаях с применением насилия, характерная практически для всех предшествовавших демократии обществ. Если данная точка зрения и является упрощением, то в самой незначительной степени. Во многих случаях существуют группы, не входящие в состав признанных властей, но свято верящие в них и в представляемый ими строгий порядок. Поэтому их представители выражают желание, чтобы власти заходили в своих действиях еще более вправо, чем они считают удобным для себя. Важным историческим примером в данном случае является прокоролевское движение во Франции в период реставрации Бурбонов, члены которого были большими роялистами, чем сам король. В наши дни на дальнем правом фланге находятся популисты, придерживающиеся расистских воззрений. Эти политические аутсайдеры неустанно призывают существующую власть к жесткому применению имеющихся у нее полномочий.

Карл Маркс был убежден в том, что поскольку к левым силам относится рабочий класс, то цикл изменения положения правых и левых неизбежно завершится, так как рабочие являются последним угнетенным классом, представляющим большинство народа. Его приход к власти означал бы полное исчезновение властных отношений. Но масса как таковая не способна прийти к власти. Она лишь выдвигает своих представителей, обещающих править по ее поручению, но неизбежно (по крайней мере, отчасти) следующих собственной властной программе. Трудящиеся же массы остаются там, где они всегда находились. Более высокая вероятность приобрести определенное политическое влияние появляется у рабочих тогда, когда у них имеется возможность выбора между конкурирующими элитами, и там, где общество предоставляет трудящимся множество различных институтов. И наоборот, эта вероятность снижается в том случае, когда трудящиеся противостоят монополистической элите, провозгласившей себя их единственным представителем, и там, где были ликвидированы институты, представлявшие якобы враждебные классы.

Данное положение прекрасно иллюстрируют примеры политических партий, которые создавались и развивались для того, чтобы представлять интересы трудящихся масс, – социалистических, социал-демократических и рабочих партий. Когда эти партии приходят к власти в капиталистической экономике, остающейся капиталистической, общепризнанные в обществе силы сохраняются, но начинается борьба между экономической элитой правых и политической элитой левых. Стороны могут достигать компромиссов по отдельным вопросам, но в зависимости от их природы политические левые либо сохраняют свои позиции, либо их уступки заходят настолько далеко, что левые становятся неотличимы от правых. Если же по инициативе таких партий на место капиталистическому хозяйству приходит экономика, контролируемая исключительно государством, то сходит на нет и политико-экономическая борьба между левыми и правыми. Левые захватывают власть и в экономике, и в политической сфере. Всякий раз, когда такая система просуществует более чем несколько лет, это приводит к тому, что левые становятся единственной, нетерпимой к каким бы то ни было соперникам властью, тем самым превращаясь в новых признанных правых. Сущность этого процесса была прекрасно схвачена Джорджем Оруэллом в блестящей повести-притче «Скотный двор». Конечный результат процесса проявляется, в частности, в присущей странам бывшего советского блока путанице с понятиями «левые» и «правые». Парадоксально, но левые, взявшие в свои руки политическую власть, могут оставаться левыми только тогда, когда у них складываются напряженные отношения с существующими экономическими правыми.

Поскольку рабочий класс не способен одержать победу, выражающуюся в становлении коллективного контроля над политической и экономической системой, – так, как это могут сделать элиты общества, – постольку общества и политические режимы с сильными социал-демократическими движениями, сосуществующими с рыночными экономиками, образуют наилучший доступный контекст для защиты многообразия и созидательного политического напряжения. В 1950-х годах казалось, что жизнь в Осло и Стокгольме не слишком отличается от повседневности Праги или Варшавы: узкий, ограниченный выбор товаров, первенство коллективного обеспечения над индивидуальным, а вся полнота власти принадлежала партиям с сильной социалистической риторикой. Но скандинавская модель возникла на основе свободных выборов и открытых дискуссий, а модель стран Центральной Европы – в результате боевых действий Советской армии и последующего насильственного подавления всех соперничающих сил. Дальнейшее развитие обществ этих двух типов проходило совершенно разными путями. Скандинавские страны превратились в наиболее транспарентные и открытые общества в мире. Их экономики и другие сферы общественной жизни отличаются очень высокими уровнями инноваций. Напротив, в Чехословакии и Польше воцарились мрачные полицейские государства, а их окостеневшие экономики продемонстрировали невосприимчивость к нововведениям. Социал-демократии стран Северной Европы никогда не пытались упразднить конкурентные выборы или рыночную экономику; мощные профсоюзы действовали в одном ряду, но отдельно от политических партий; небольшие по размерам, в высшей степени открытые экономики функционировали без применения протекционистских мер. Некоторые из этих условий, и прежде всего открытость небольших экономик, налагали жесткие ограничения на сильную социал-демократию, так как политическая деятельность должна была осуществляться в условиях существования мощных рыночных сил. Столкновение с ними продуцировало созидательный характер подходов к политическому и экономическому развитию. Как отмечалось в главе V, это сочетание действенно и в наши дни, оставаясь залогом успеха в форме государства всеобщего благосостояния и социальных инвестиций, в котором существуют сильные скоординированные трудовые отношения и энергичная рыночная экономика. Очевидно, что даже в условиях преобладания неолиберального ландшафта, когда национальные экономики многих государств принимают одну и ту же форму с одними и теми же возможностями и недостатками, скандинавская комбинация обладает каким-то секретом, позволяющим североевропейским странам получать и использовать конкурентные преимущества.

Однако социал-демократы Скандинавских стран интерпретировали эту ситуацию совсем иначе, по крайней мере на первых порах. В течение нескольких десятилетий они были убеждены в том, что ведут борьбу за то, чтобы превзойти капитализм. Социал-демократы не относились к сторонникам централизованных коллективных переговоров, когда профессиональные союзы принимают во внимание общие интересы и соглашаются на условия, способствующие поддержанию конкурентоспособности национальных экономик (см. описание в главе V). Они стремились к максимально возможному одностороннему усилению организованного труда. Однако то обстоятельство, что социал-демократы пытались всемерно усилить власть труда в открытых экономиках, привело их к достижению совсем другого, не входившего в первоначальные намерения, но оказавшегося еще более ценным результата. Аналогично, когда английские социалисты создавали государственную службу здравоохранения, которая остается единственным величайшим свершением Лейбористской партии, они никак не предвидели, что со временем служба будет представлять собой огромный комплекс превосходных медицинских практик. Англичане разделяли общее для всех социалистов в начале XX столетия убеждение, согласно которому основной причиной плохого здоровья, болезней людей является капиталистическая эксплуатация. Построение же социалистического общества должно было привести к превращению общенациональной системы здравоохранения в незначительную часть сферы общественных услуг. Человеческие свершения далеко не всегда соответствуют первоначальным намерениям – даже самые успешные достижения.

Оглядываясь назад с высоты пройденных лет, мы можем проанализировать реальные достижения сильного рабочего движения и попытаться предсказать будущее. Тем самым наш прогноз базируется на реальных основаниях, а не на пустых мечтах. Мы приходим к выводу, что либеральная капиталистическая среда не просто благоприятствует социальной демократии. Последняя в этих условиях продуцирует более высокую степень либерализма, чем традиционный, предоставленный самому себе, либерализм. Дело в том, что столкновение социал-демократии и либерализма порождает стимулы к поиску новых созидательных компромиссов. Это тем более верно в наши дни, когда либерализм существует в форме неолиберализма третьего рода с корпоративным доминированием. Современная неолиберальная экономика представляет собой совокупность отношений между корпорациями, с одной стороны, и государством, а также разного рода организациями – с другой, когда граждане подвергаются риску превращения в пассивных, не являющихся участниками процесса пользователей, когда они перестают выступать одной из сторон договоренностей. Неолиберальные политики и интеллектуалы догматически привержены свободным рынкам, функционирование которых сопровождается исчезновением многообразия, сужением диапазона и масштаба альтернатив. Еще одним следствием этого подхода становится игнорирование важных рыночных несоответствий, отрицательно воздействующих на трудящихся и никак не влияющих на тесные взаимовыгодные отношения внутри элиты.

В соответствии с одной из важнейших исходных посылок либерализма общество, постоянно сталкивающееся с различными вызовами, в котором отсутствуют устойчивые гегемонии, довольно часто продуцирует разного рода созидательную напряженность, порождающую инновации и многообразие. Данное положение применяется в первую очередь к политике, где оно ассоциируется с ситуацией непрерывного противостояния интересов укорененной властной элиты и необходимости избегать углубления неравенства в различных его аспектах. В экономике эта напряженность проявляется в понимании предпринимательства по Йозефу Шумпетеру. Предпринимательство рассматривается как процесс созидательного разрушения, посредством которого инноваторы снова и снова находят новые сочетания в прошлом независимых элементов. Отсюда остается один шаг до отождествления либерализма с многообразием и появлением сомнений в знаниях, в том числе и в области публичной политики.

Ключевую роль здесь сыграл философ Карл Поппер. Как и Карл Поланьи, он родился и получил образование в Вене. Выступая против тирании, фашизма и государственного социализма, Поппер подчеркивал несовершенство любых человеческих знаний, даже тех, которые были получены в результате научных экспериментов. Из чего следует необходимость постоянной открытости человеческого сознания, признания необоснованности надежд на определенность, отказа от ограничения источников знаний только теми из них, которые представляются наиболее удобными. В отличие от своего земляка из Австрии и коллеги по Лондонской школе экономики Фридриха фон Хайека – одной из важнейших фигур в современном неолиберальном пантеоне – Поппер в интерпретации проблемы неопределенности отнюдь не предполагает, что все сущее должно быть оставлено рынку. Философ настаивал на необходимости постоянного пересмотра и переосмысления теорий и знаний, используемых и в науке, и в политике, рассматривая теории рынка в общем ряду со всеми другими. Поппер называет данный подход социальной инженерией. Сам ученый использовал это понятие там, где необходимо, но неолиберальные мыслители впоследствии полностью исказили его, применяя для описания осуществлявшихся сверху комплексных социальных реформ. Поппер имел в виду нечто прямо противоположное. Его инженер – это наладчик, специалист, способный проникать в суть проблем, возникающих в процессе поступательного развития общества, и брать их под свой контроль. В отличие от Поппера неолибералы верят в то, что им удалось найти совершенную систему.

По своим политическим взглядам Карл Поппер был социал-демократом, но принадлежал к крайне либеральному крылу этого течения. Следуя логике выдвинутых Поппером аргументов, один из его наиболее известных последователей, Ральф Дарендорф, вышел из рядов Социал-демократической партии Германии и вступил в Свободную демократическую партию (СвДП), т. е. стал либералом. Дарендорф подверг анафеме стремление к определенности или утопическим состояниям общества, так как цель утопизма состоит в достижении конечной точки, в которой устраняются все конфликты и заранее известны все контуры идеального государства. По Дарендорфу, данный тип мышления был свойствен и социал-демократам, что не позволило им войти в число сторонников постоянного соперничества, многообразия и широты взглядов. По той же самой причине он отвергал воззрения Хайека и всех тех, кто стремился к достижению совершенства посредством рынка. В 1990 г. в переписке с польским коллегой Дарендорф вызывающе написал: «Если капитализм является системой, то с ним должно бороться так же упорно, как и с коммунизмом. Любая система означает рабство, включая “естественную” систему всеобщего “рыночного порядка”».

Формальная социальная демократия социал-демократических, социалистических и рабочих партий давно отказалась от поисков совершенного общества; действительно, в наши дни защищающаяся социал-демократия находится на противоположном полюсе политических амбиций. Но и утопизм, и оборонительная социал-демократия остаются уязвимыми перед лицом брошенного им Ральфом Дарендорфом обвинения в попытках уклонения от конфликтов и инноваций. В то же время ему так и не удалось найти ответ на самую главную загадку либерализма: как не допустить закостенения элит? Как добиться того, чтобы социальные вызовы и контролируемые конфликты, которые Дарендорф справедливо рассматривал как существенно важные, способствовали расширению возможностей инноваций? Его собственная либеральная партия – немецкая СвДП – превратилась в одного из самых догматичных в Европе проводников совершенного рыночного порядка.

Основная проблема современного либерализма (скорее, как политического движения, а не философии) заключается в том, что с точки зрения обеспечений многообразия общества он зависит от сложившегося в нем определенного баланса сил. Либерализм способен только на то, чтобы управлять уже существующими силами, но не продуцировать новые. Он может добиться толерантного отношения друг к другу католиков и нонконформистов, знает, как следует откликнуться на требования о «принятии в гражданство» нового среднего и рабочего класса. Но он не может ответить на вопросы о том, как будут определять себя те или иные новые группы и какие требования они предъявят. Это не политика, а администрирование. Поэтому либерализм повсеместно утрачивает былые позиции и влияние. Единственная возможность сохранить и то, и другое – вступление в союз с левыми или правыми группами, представляющими в большей степени атавистические идентичности. Если под воздействием растущего неравенства и появления господствующих элит происходит изменение баланса сил, то либерализм с трудом находит возможность бросить социальный вызов. В наши дни с данной проблемой столкнулись либеральные партии едва ли не всех европейских стран.

Мы должны предложить новые формулировки основных интересов народных масс, так как современные элиты не способны им соответствовать. Взять на себя исполнение этой миссии может лишь социал-демократия в союзе с такими силами, как экологические движения. Эсдеки доказали свое умение лучше чем любые другие партии продвигать интересы женщин и способствовать интеграции меньшинств. Они проявляют большую чуткость к «зеленым» проблемам, чем правоцентристские партии. Все сказанное выше справедливо и в отношении профсоюзов. Бо́льших успехов, чем социал-демократы, в представлении интересов женщин и этнических меньшинств добились очень немногие, прежде всего религиозные организации, действующие в современном обществе. Социал-демократия не утратила способность исполнить свою историческую роль в капиталистическом обществе. Она по-прежнему представляет интересы групп и классов, лишенных в нем власти. Это постоянная роль социал-демократии, и при ее отсутствии неолиберализм перестал бы рассматриваться как часть либеральной «семьи».

В то же время многое из того, что сопровождает принятие данной роли, плохо сочетается с историческими традициями социал-демократии, с преобладающей сегодня ее защитной формой или с направлением, соответствующим некоторым аспектам «третьего пути». Для того чтобы установить преимущества и недостатки этой позиции, нам необходимо рассмотреть три ключевые области, в которых перед социал-демократией откроются новые перспективные возможности и в которых ей предстоит преодолеть немало трудностей. Эсдекам придется признать преемственность исторической традиции, представленной этими трудностями. Для преодоления последних необходимо будет адаптировать традиции к новым реалиям. Решению данной задачи способствует заключение социал-демократией союза с экологическими и некоторыми другими новыми радикальными движениями. Такой нам видится социал-демократия в XXI столетии.

Защищая институциональное многообразие

Прежде всего необходимо защитить экономическое и социальное многообразие от установления господства денежных интересов и денежной оценки всего ценного. В прошлом равенство (справедливо или нет, теперь не имеет значения) рассматривалось как враг многообразия; в наши дни оно является его союзником. Идея экономической конкуренции получила новую интерпретацию и в антимонопольном законодательстве США, и в неолиберальной экономической теории. Теперь она рассматривается не столько как непрерывное соперничество большого количества фирм, сколько как ситуация, когда конкуренция приводит к победе нескольких доминирующих корпораций. Тем самым продуцируется и неравенство, так как гигантские корпорации являются важнейшим источником исключительно высоких доходов и сокращения многообразия, поскольку на рынках господствуют всего несколько фирм-победителей. В качестве политического и социального эквивалента этого могла бы рассматриваться ситуация, когда некий особый набор маршрутов, ведущих к власти, возобладал бы над всеми остальными; другими словами, речь идет об историческом поражении всех классов, осмеливавшихся бросить вызов господству богачей. В том, что в политических институтах доминируют корпоративные лобби, совместно отражаются оба этих аспекта – и экономический, и социально-политический. По мере развертывания процесса либерализм переосмысливается как корпоративный неолиберализм, которому уже нельзя доверять защиту многообразия. Способны ли социал-демократы, которые длительное время ассоциировались с убеждением в единообразии государственного контроля, принять на себя обязанности по защите многообразия?

В прошлом в качестве угрозы плюрализму институтов от имени демократии рассматривались политические левые. Ораторы-социалисты задавались вопросом о правомерности деятельности неизбираемых судов, правовые решения которых противоречат «воле народа», как выражались партийные вожди социалистов (сами они репрезентировали себя как людей, автоматически представлявших голос народа). В не столь отдаленном прошлом социалисты и социал-демократы высказывались резко против создания автономных центральных банков, так как они не позволяют представителям народа манипулировать определенными экономическими переменными в интересах избирателей.

Осознав наивность ранних воззрений демократических вождей, которые якобы являются простыми выразителями воли народа, мы видим, насколько опасными могут быть эти аргументы. Само понятие единой «воли народа» позволяет использовать риторику для того, чтобы скрыть глубокие разногласия и неопределенности, существующие в любом свободном обществе. Верховенство закона должно быть защищено от вмешательства политиков, пусть даже демократически избранных, поскольку все интерпретации понятия «воля народа» весьма уязвимы перед лицом манипуляций. Поэтому неизбираемость суда имеет существенно важное значение. Аналогично не соответствуют интересам народа и обещания политиков, стремящихся к переизбранию, бесплатного предоставления услуг, которые якобы будут финансироваться из налоговых поступлений. Этот путь ведет к возникновению хронического государственного долга, издержки которого существенно превышают издержки налогообложения. Независимый центральный банк способен обезопасить граждан от такого рода манипуляций, не допуская превращения долга в хронический. Эти действия отнюдь не являются вмешательством в демократический процесс. Напротив, они защищают демократию от тех, кто стремится манипулировать ею в интересах своей собственной политической карьеры. Схожие доводы применимы и в тех случаях, когда речь идет о защите государственных средств информации от политического вмешательства, а также об автономии государственной статистической службы.

В течение нескольких первых десятилетий своей истории рабочее движение было окружено институтами общества, сформированными в интересах прежде всего земельной аристократии и городской буржуазии, не способных и не желавших прикладывать волевые усилия для того, чтобы откликаться на проблемы трудящихся. В этих условиях апелляция к «воле народа», выступления против сформированных элитами судебных органов, центральных банков и других институтов были понятными, хотя утверждения о возможности существования подобной «единой воли» всегда являются порочными. В наши дни сформировался совсем другой контекст. Современные суды, теле– и радиовещательные компании, возможно даже некоторые центральные банки, развиваясь, «заработали» себе универсальное гражданство, и теперь их права воспринимаются как должное. Более того, во многих странах этим институтам угрожают не столько политические левые, сколько правые, уверенные в том, что способность богатства манипулировать политическим мнением открывает им возможность пренебрегать важными либеральными различиями. В Италии, например, правоцентристская коалиция позволила Сильвио Берлускони изменить отношения между законом и избранными политиками в пользу вторых, чтобы обеспечить выигрыш различных судебных дел, в которых они были лично заинтересованы. В Греции правое правительство манипулировало статистическими данными с целью вступления страны в зону евро. В Венгрии правое правительство увольняет судей и гражданских служащих по политическим основаниям, а также изменяет конституцию с тем, чтобы она соответствовала интересам определенных политических групп. В Великобритании Консервативная партия пытается добиться сокращения количества мест в парламенте страны, что позволило бы ей изменить в свою пользу электоральную географию. Кроме того, она подвергает сомнению обоснованность практики, когда неизбираемые судьи выносят решения по делам, связанным с правами человека.

Превращение социал-демократии в основного защитника этих независимых институтов означает для нее необходимость пребывания на незнакомой враждебной территории. Но в данном случае существенно важно то, что социал-демократия действует в интересах общества, нуждающегося в защите от еще более усилившихся групп богачей с особыми интересами, которые, чувствуя себя очень уверенно, предпринимают множество нападок на институциональный плюрализм. Одновременно в защите нуждаются и политические инструменты борьбы со злоупотреблениями, которым отдает предпочтение сама социал-демократия, как это происходит, например, когда хронический государственный долг, используемый для поддержания низких налогов, выдается за кейнсианское управление спросом. Демократия отнюдь не означает, что политическая власть должна иметь возможность делать все, что она пожелает, демократия должна защищать собственные интересы от тех, кто сосредоточил в своих руках основную власть, в чем нуждаются прежде всего те, кто обычно находится «по ту сторону» властных отношений.

Точно так же, как нам необходимо защищать многообразие всех публичных институтов, а не только якобы демократических, в защите нуждаются и многообразные формы капитализма (не только способствующие максимизации доходов акционеров). К ним относятся различные формы взаимопомощи и кооперативы, а также малые предприятия, которые в большей степени зависят от финансовых контрактов с местными банками, чем от фондовой биржи. Они обеспечивают многообразие, ценность которого может значительно возрасти в том случае, если акционерная модель столкнется с кризисом. Но начиная с 1990-х годов многообразие капитализма непрерывно подвергается серьезным нападкам со стороны неолиберальных лобби, настаивающих на том, что гарантии эффективности способна предложить только такая форма, как максимизация доходов акционеров. Как ни парадоксально, мы очень часто слышим отрицательные сравнения государства всеобщего благосостояния, которое будто бы предлагает «один размер для всех», и рынка, которому приписывается огромное разнообразие. В действительности рынок располагает своими собственными способами приведения к единообразию. В 1980–1990-е годы в Великобритании и правительства консерваторов, и правительства новых лейбористов способствовали правовым изменениям, направленным на превращение в обычные банки строительных обществ, представлявших собой одну из форм взаимопомощи граждан. Одним из следствий этого была передача контроля над деятельностью данных обществ от их членов в руки акционеров. Во время кризиса 2008 г. часть банков, созданных на основе строительных обществ, оказалась в числе наиболее пострадавших финансовых институтов. Сохранившимся строительным обществам, деятельность которых регулировалась более жестко, в значительной степени удалось благополучно пережить трудные времена. Более высокая степень разнообразия форм корпоративной организации способна стать надежной защитой в тех случаях, когда одна из них сталкивается с кризисом (даже если ее описывали как наиболее эффективную из всех возможных).

Тем же путем, что и английские строительные общества, прошли итальянские сберегательные банки. Они играли важнейшую роль в предоставлении кредитных линий малым и средним предприятиям, во многом определявшим динамизм итальянского бизнеса в некоторых регионах страны. В то же время эта форма деятельности в значительной степени зависела от государственного регулирования. Процесс международной банковской реформы, получивший известность как «Базель II», привел к тому, что сберегательные банки были поглощены конгломератами, в результате чего местные менеджеры были в значительной степени ограничены в правах по предоставлению займов малым фирмам. Тем самым когда-то процветавшая часть итальянской экономики лишилась одного из важнейших видов ресурсов. Один размер всем не подходит, но от всех потребовали приспособиться к одному размеру. Реформы предназначались для того, чтобы добиться увеличения соотношения капитала и активов в банках, что, как ошибочно предполагалось, позволило бы обеспечить адекватную защиту интересов клиентов. При этом в процессе осуществления новой политики решающее слово принадлежало крупным банкам. (В действительности данный подход оказался несостоятельным с точки зрения предотвращения участия банков в деятельности спекулятивных рынков.) В то же время итальянское правительство пользовалось определенной свободой в осуществлении реформ, и оно выбрало позицию невмешательства. Как показал Оливье Буцбах, во Франции защита многообразия сберегательных банков, несмотря на изменения и преобразования, осуществлялась более эффективно. Как известно, в этой стране высоко оценивается полезность государственного регулирования, но, как ни парадоксально, идея защиты местного многообразия является общей для всего политического спектра.

Ответ социал-демократии на проблему чрезмерного единообразия в условиях капитализма – иначе говоря, отсутствия рынка в рынках – отнюдь не простая задача. Ее первоначальное предпочтение единообразия, базировавшегося на государстве, при переходе на «третий путь» сменилось не менее догматической приверженностью к модели максимизации доходов акционеров. Новые возможности социал-демократии связаны не столько с ее прошлыми политическими предпочтениями, сколько с ее структурной позицией как надежного «прибежища» для критических мнений и выразителя интересов не принадлежащих к элите групп. Современный капитализм нуждается в большем разнообразии институциональных форм. Основную опасность для социал-демократии представляет не близость к центрам господствующей капиталистической власти, а правоцентристские политические силы. Кроме того, сегодня многие готовы к расширению позитивного государственного регулирования. Таким образом, во многих странах социал-демократия должна занять позицию, которая позволяла бы ей отвечать на новые вызовы более эффективно, чем другие политические силы.

Еще одной областью, в которой социал-демократия должна чувствовать себя более уверенно с точки зрения принятия необходимых мер, являются международная банковская система и изменения в способах регулирования ее функционирования, поскольку в ней открывается широкое пространство для созидательных компромиссов. На первый взгляд можно было бы ожидать, что банкиры стремятся к полному дерегулированию финансовой системы, так как они получили бы возможность неограниченной максимизации прибылей. Остальное население, которое должно оплачивать спасение банкиров, когда те совершают ошибки, результатом которых становится кризис, скорее всего, выступает за регулирование. Но при более детальном рассмотрении возникает вопрос: не должны ли проявить заинтересованность в регулятивной защите сами банкиры? Ведь они несут ущерб от таких форм поведения, которые разрушают взаимное доверие, репутацию финансистов в глазах населения и затрудняют осуществление конфиденциальных сделок в долгосрочной перспективе. Тот факт, что ведущие банки манипулировали ставкой LIBOR, являющейся добровольным рыночным соглашением между кредитными организациями, а не продуктом государственного регулирования, позволяет предположить, что банкиры не способны поддерживать порядок в собственных рядах. Если эти соображения являются достаточно вескими, то у нас есть основания ожидать, что банкиры потребуют расширения регулирования хотя бы для того, чтобы восстановить взаимное доверие. В финансовом мире уже происходит нечто подобное, однако мы должны помнить о существовании трех ограничений, ослабляющих полезность настоящей реформы.

Во-первых, принятие англо-американских пакетов мер по спасению банков и европейская конверсия банковского кризиса в кризис суверенных долгов ясно дали банкирам понять, что их рискованные действия не будут иметь никаких последствий, так как банки будут спасены за счет налогоплательщиков в целом. Отсюда вопрос: если банкиры, идя на риск, имеют возможность получать краткосрочные прибыли, будучи надежно защищенными от последствий убытков, стоит ли им отказываться от привычного образа действий? Во-вторых, ведущие мировые финансовые операторы, благодаря своему огромному богатству и глобализированной отчужденности, уже настолько далеки от любого национального государства, что им нет никакого смысла беспокоиться о том, как их рискованные действия отразятся на репутации. Если практически все ведущие банки вовлечены в рискованные спекулятивные действия, то мы утрачиваем способность использовать потребительскую власть для того, чтобы избежать воздействия тех, кто ведет себя крайне отрицательно; мы вынуждены оплачивать их счета. (Это еще один пример того, что господство на рынках небольшого количества гигантских фирм приводит к изменению баланса сил и потребитель лишается былой власти.) В-третьих, краткосрочные перспективы извлечения банками выгоды на вторичных рынках настолько велики, что у них появляются очень сильные стимулы к полному отказу от учета любых долгосрочных интересов.

Правительства всех стран заинтересованы в принятии мер, направленных на регулирование банковской деятельности с целью избежать продолжения безответственных действий на рынках. Это позволило бы изменить систему стимулов в секторе так, чтобы у банков возникло желание присоединиться к компромиссным коалициям относительно регулирования. В то же время в условиях глобализации экономики правительства отдельных стран либо опасаются перетока банковских инвестиций в государства с более щадящими нормативно-правовыми режимами, либо сами хотели бы оказаться в их числе. Поэтому некоторые из них присоединяются к антирегулятивным коалициям, объединяющим группы, выступающие против реформирования системы. В данном случае поиск продуктивных компромиссов между рынками и ограничениями будет зависеть от групп национальных правительств, готовых действовать с учетом долгосрочных последствий и изыскивать средства наказания государств, пытающихся подорвать международное регулирование. В принципе достижение компромиссов вполне возможно. Большинство групп со специфическими интересами, из которых состоят сложно устроенные общества, получат выгоду от сочетания маркетизации и мер, направленных на преодоление ее отрицательных последствий. Но социал-демократы должны быть в первом ряду тех, кто берет на себя организацию международных действий.

Преодоление внешних эффектов

Второе важнейшее направление будущей политики в гораздо большей степени соответствует инстинктам социал-демократов. Имеется в виду преодоление внешних эффектов, продуцируемых рыночной деятельностью, но игнорируемых неолиберализмом. Решение данной задачи предполагает выявление случаев, когда расширение рынка в той или иной области приводит к возникновению новых проблем, а также применение понятия экстерналий не только в узком (например, в отношении таких проблем, как загрязнение окружающей среды), но и в более широком его значении. Отметим, что согласно экономической теории обнаружение проблемы, связанной с неким внешним эффектом, не означает обязательной необходимости в ее разрешении.

В данном контексте важным примером является многообразие человеческих целей. Рынки захватывают все новые и новые пространства, претендуя на присутствие в самых разных областях жизни людей. В первые десятилетия роста капитализма наиболее привлекательные возможности расширения рынков предлагало промышленное производство (в первую очередь изготовление различных материальных продуктов). В постиндустриальном обществе капиталисты сосредоточили внимание на поиске новых возможностей прежде всего в широчайшем спектре видов деятельности, связанных с предоставлением самых разных услуг, а также стремятся расширить диапазон рыночных видов деятельности за счет новых областей жизни. Мы уже упоминали о том, что эти стремления являются важнейшим мотивом к коммерциализации здравоохранения, образования, безопасности и ухода за нуждающимися. Поэтому мы должны все время задавать себе один и тот же вопрос: действительно ли возможность поиска фирмами новых прибыльных видов деятельности в названных выше направлениях является более ценной, более значимой, чем тревоги, которые вызывает состояние сферы общественных услуг, и проблемы, связанные с близкими нерыночными отношениями между политиками, государственными служащими и корпорациями?

Более сложной задачей является защита многообразия человеческих целей, которую мы уже обсуждали в контексте разделения домашнего и оплачиваемого труда. В западных индустриальных обществах некоторые области жизни были защищены от рынка благодаря гендерному разделению труда: процессы труда семьи, женского труда протекали в значительной степени вне рынка (за исключением приобретения товаров, необходимых для ведения домашнего хозяйства). «Превращение женского труда в товар», происходившее по мере того, как женщины пополняли ряды рабочей силы, принесло множество положительных экстерналий, поскольку было средством расширения политических и социальных прав лучшей половины человечества. Однако не обошлось и без отрицательных последствий, таких как проблемы баланса «работа – жизнь» в многочисленных «бедных временем» семьях, вынужденных «жонглировать» двумя оплачиваемыми работами при необходимости содержать дом и воспитывать детей, в свою очередь, сталкивающихся со все более острой конкуренцией на «образовательном рынке». Рост объема государственных услуг по уходу за детьми в некоторых странах – классический пример, иллюстрирующий основную тему этой книги: маркетизация создает проблему, и общественные услуги спешат на помощь либо в форме непосредственного обеспечения ухода, либо в форме субсидирования частных услуг, что одновременно способствует развитию экономики. Возникает вопрос: насколько далеко мы можем зайти в оказании семьям помощи в решении проблемы соотношения рабочего и свободного времени? Что еще может быть сделано в рамках государственной политики или учреждениями гражданского общества? Или мы должны воспринимать рост напряженности жизни как отрицательную экстерналию, с которой нам следует смириться, так как превращение женского труда в товар несет с собой множество преимуществ?

Рабочий, занятый в обрабатывающей промышленности, сталкивается с различными опасностями и во многих случаях со скверным внешним окружением. Но он имеет возможность отстранения, когда личность человека отчуждена от его трудовой деятельности. Не так обстоит дело с людьми, в трудовые обязанности которых входит личное обслуживание клиентов. Имеются в виду медицинский персонал, официанты, учителя, продавцы и представители многих других профессий. Они должны всегда пребывать в хорошем настроении, с улыбкой обслуживая клиентов и покупателей независимо от того, как они в действительности чувствуют себя в данный момент и насколько плохо ведут себя клиенты и покупатели (вероятно, сами являющиеся жертвами стрессов, связанных с их собственной трудовой деятельностью). Работа на износ, нарушение жизненного равновесия – вот отличительные черты экономики услуг. Во многих случаях к ним добавляются чувство незащищенности и тревога по поводу возможной потери работы, характерные для неолиберального рынка труда с его простым режимом найма и увольнения (находит выражение в случайных, временных работах). В некоторых странах неолиберализму удалось полностью исключить обсуждение вопросов труда и занятости из политической повестки дня. Нас поощряли рассматривать самих себя как потребителей и клиентов, как инвесторов на финансовых рынках (хотя ими является незначительное меньшинство) и как пользователей общественных услуг; но нам отказывают в возможности обсуждения проблемы персонала по специальной просьбе и во имя «интересов производителя». Существенно важно было бы возвратить вопросы качества трудовой жизни в политические дебаты, избавиться от табу на обсуждение этой проблемы. Эсдеки находятся в лучшем положении, чем кто-либо другой, с точки зрения достижения этой цели, поскольку они издавна ассоциируются с рабочим движением. В то же время социал-демократия несет часть ответственности за вторжение труда в остальную часть жизни посредством (необходимой) поддержки «гражданства рабочих людей» (см. главу IV).

Еще один пример – стремление к знаниям. Некоторые «плоды просвещения» прекрасно торгуются на рынке: исследования, тесно связанные с разработкой товарной продукции, а также образование и обучение как необходимый этап подготовки (пусть даже косвенной) к трудовой деятельности. Однако, если процесс порождения знаний в целом тесно связан с разработками товаров, он по определению не позволит добиться принципиально новых достижений. В свою очередь, рынок не способен предъявить спрос на товары, о возможности существования которых никому не известно. Деление атома, создание компьютера, существование ДНК и генома – все эти научные достижения были сделаны до того, как появилась возможность оценить огромный потенциал их использования в хозяйственной деятельности. Первоначально эти товары и технологии не входили в число торгуемых на рынке. Поэтому большая часть открытий в фундаментальных научных исследованиях финансировалась государством или благотворительными фондами, руководствующимися в своей деятельности критериями, используемыми вне пределов рынка. В этом смысле, как убедительно показывает Мариана Маццукато в своей книге «Предпринимательское государство», государства самых разных типов проявляют гораздо большую готовность к принятию рисков неудачи, чем частные инвесторы, несмотря на неолиберальную доктрину, в соответствии с которой только частный сектор способен отважно справляться с инновационными рисками. Многие поколения политиков хорошо понимали роль государства в развитии науки, что нашло выражение в рождении понятия академической свободы (появилось на свет в XIX в. в додемократической нелиберальной Германии), в огромном финансировании науки в США (несмотря на официальное неприятие в Америке идеи о том, что деятельность государства способна привести к положительным результатам), а также бытовавшей в Англии традиции соблюдения должной дистанции между обеспечением научных исследований государственным финансированием и отбором проектов, достойных выделения денежных средств. В наши дни существует высокая вероятность отказа от этой модели. Под напором неолиберальной идеологии (особенно третьего, корпоративного рода) государства все чаще выражают желание получить быструю отдачу от вкладываемых средств, «ценность за деньги», отпущенные на финансирование науки. Ценность за деньги, качество по разумной цене, обычно означает требование получения того, полезность чего не вызывает у корпорации ни малейших сомнений. Поэтому корпорации все смелее и все громче требуют предоставления им права едва ли не решающего голоса в принятии решений о выборе направлений финансирования науки. В результате свойственное корпорациям неприятие риска постепенно вытесняет принятый в государственном финансировании подход, основывающийся на принятии рисков.

Это очень четко проявляется в относительно недавно принятой программе финансирования научных исследований ЕС. Ее авторы стремились угодить корпоративным лобби и пошли на полный разрыв с историческим наследием, выражавшимся в признании необходимости «чистой» науки, до сих пор оказывающим остаточное влияние на ведущие национальные системы европейских стран и США. Программы ЕС тесно связаны с установленными потребностями корпоративной или государственной политики. Европейцы хотели бы, опираясь на потенциально довольно значительные ресурсы и огромную потенциальную научную базу европейских стран, создать нечто подобное «научному зданию» США. Но научно-исследовательские программы ЕС никогда не приведут к фундаментальным научным прорывам, если они будут оставаться столь же тесно связанными с проблемами рынка (или с актуальными проблемами государственной политики стран-членов). Неоклассическая экономическая теория, из которой черпает свои идеи неолиберализм, как известно, плохо справляется с проблемами инноваций и происхождения предложения или спроса на новшества; основным предметом ее исследований являются равновесие и приспособление к незначительным изменениям при существующем положении дел. Поэтому теория инноваций разрабатывалась в рамках неортодоксальных экономических течений, к которым принадлежали Йозеф Шумпетер, эволюционная или поведенческая экономика. Неудивительно, что попытки неолиберальных политиков «протащить» ортодоксальный равновесный подход в такую область, как научная политика, в большинстве своем приводят к разочаровывающим результатам.

Точно так же под влиянием неолиберализма правительства многих стран все сильнее стремятся к тому, чтобы школьные и университетские курсы в возможно большей степени соответствовали требованиям рынка труда. Отсюда повышается роль корпораций в разработке программ обучения, а молодых людей поощряют принимать решение о месте учебы, исходя из потенциала будущих заработков. Маркетизация образования не в узком значении продажи, но в более широком смысле торгуемости на рынке труда направлена на более эффективное служение обществу посредством внедрения в процесс принятия решений об образовании учета издержек. Как и во всех других случаях, маркетизация сопровождается внешними эффектами, одним из которых, возможно, является смертельный удар по идее знаний как самоцели человека (ею может быть, например, познание законов химии или чтение стихов ради их звучания самих по себе), а не только как средств, которые могут быть использованы на рынке. Чистый рыночник постарался бы убедить нас в том, что знания сами по себе как неторгуемые на рынке блага могут не иметь денежной оценки, а значит по определению лишены ценности; таким образом, избавление от них понятия образования является ценным примером того, как рынок уменьшает наши бесполезные траты. В ответ мы могли бы предложить контраргументы трех уровней.

Во-первых, в соответствии с приведенным выше аргументом о научных знаниях мы не знаем и не способны предсказать их «судьбу». Пусть некое знание не имеет практической пользы сегодня, то уже завтра все может измениться. Если же мы ограничим свои знания и способности только теми, о полезности которых нам уже достоверно известно, то рискуем попасть в ловушку внезапных перемен. Приведем один пример. Когда Великобритания решила присоединиться к американскому вторжению в Афганистан, выяснилось, что нет ни одного англичанина, который умел бы говорить на языках, распространенных в этой стране. Вот образчик того, как бесполезные знания были вытеснены в процессе осуществления в недалеком прошлом реформ, направленных на то, чтобы приблизить образование к требованиям рынка.

Во-вторых, в нашей общей борьбе против неолиберального господства существенно важным является отстаивание положения о том, что многие из вещей, которые нельзя выставить на рынок, обладают реальной ценностью для наших собственных жизней, и мы будем всеми силами защищать их. Если же удовольствие от получения чистых знаний рассматривать как чувство, достойное презрения, то точно так же будут относиться к любви (за исключением такой ее эрзац-формы, как проституция), восприятию красот природы (за исключением коммерческих живописных ландшафтов в популярных у туристов местах) и смеху (за исключением комедийных программ).

Наконец, в-третьих, огромную опасность представляет собой поощрение молодых людей к тому, чтобы они рассматривали образование главным образом как средство получения очень высоких доходов. Достичь этой цели удастся очень немногим, а большинству придется согласиться на более скромные заработки. Следовательно, им суждено будет испытать горькое разочарование. Не допустить этого позволяет восприятие образования как чего-то такого, что открывает людям доступ к хранилищам знаний, которые они ценят и которыми обладают ради самих знаний.

Перечень проблем, относительно которых должна развернуться полемика по вопросу о рыночных экстерналиях и несоответствиях, направленная на поддержание многообразия целей человеческой жизни, отнюдь не исчерпывается приведенными выше примерами. В стремлении к этой цели нам приходится преодолеть сильное искушение, заключающееся в попытке защитить такого рода вещи, не только используя ценностные суждения, но и подводя под них фундамент рациональных расчетов либо дополняя их (или конкурируя) заявлениями от имени рынка. Например, для того, чтобы определить, как соотносятся друг с другом преимущества, которые может принести строительство новой автомобильной или железной дороги, и сопутствующий ему экологический ущерб, довольно часто используются расчеты в рамках анализа «затраты – выгоды». На этом пути, безусловно, можно добиться прогресса, и применение подобных инструментов необходимо всемерно поощрять. Но на определенном этапе анализа нам придется признать, что оценка некоторых затрат выходит за пределы элементов, которые могут быть выражены в денежных значениях. Например, как оценить ущерб, нанесенный природному ландшафту, если речь идет о местах, где нога человека ступает очень редко? До тех пор пока мы принимаем действительно существующие рыночные цены в качестве единственного средства оценки человеческих ценностей – что означает отрицание существования внешних эффектов, – нам никак не избежать ценностных суждений и привнесения их в политические конфликты. Мы должны принять (и научиться тепло приветствовать) эту борьбу между первой и второй формами неолиберализма как источник продолжающегося многообразия и инноваций в либеральном и разнородном обществе.

Циничные политические наблюдатели не преминут заметить, что, если оставить в стороне церковь и университеты, очень немногих избирателей действительно тревожат вопросы нематериальных ценностей. Поэтому политикам якобы следует сосредоточиться на проблемах «хлеба и масла». В реальной жизни этому совету следуют совсем немногие действительно успешные политики. Практически все политические деятели, когда дело касается ключевых пунктов их кампаний, апеллируют к нравственным ценностям. Кто-то может сказать, что это все не более чем «слова, слова, слова…». Возможно, в отношении большинства политиков такое утверждение абсолютно справедливо. Но им приходится использовать риторику не просто так, а потому, что, по мнению самих политических деятелей, они отвечают на потребность публики. Пожалуй, это особенно справедливо в отношении США – страны, которая, как представляется, прошла дальше всех остальных вниз по пути к материализму и акционерной стоимости. В центре американской политики находятся дебаты по вопросам религии, обращения с человеческими эмбрионами, патриотизма, активного участия в общественной деятельности и идентичности. Неудивительно, что эти дискуссии отодвигают на второй план проблемы нравственного поведения на рынке, особенно на рынке труда. В то же время, если оказалось возможным мобилизовать такую крупную нацию по вопросу об абортах, почему бы не добиться того же самого, подняв вопрос о том, как будут обращаться с родившимися и поставленными на ноги детьми, когда они в конце концов пополнят ряды рабочей силы? Социал-демократия имеет все возможности для решения этой задачи. Ее политики должны подключиться к риторике, используя приемы, на применение которых они имеют куда больше прав, чем другие, и вести дискуссии на своей собственной территории.

Общее благо

Настало время обратиться к рассмотрению особых случаев внешних эффектов, связанных с общим благом. Последнее либо не может быть сведено к совокупности индивидуальных благ, либо, если такая возможность существует, условием его получения отдельными людьми становится координация их действий на более высоком уровне. Вторая из этих ситуаций является более простой для анализа, и мы начнем с нее рассмотрение проблемы в целом.

Существует множество различных случаев, в которых мы осознаем, что должны были бы поступать «хорошо». Одновременно у нас возникают опасения, что в этих случаях те, кто будут действовать «плохо», получат преимущество перед нами. У банка может появиться желание привлечь в качестве своих клиентов людей с сомнительной задолженностью, поскольку, согласно расчетам, кредитная организация способна взять на себя издержки, связанные с теми из них, кто в конечном счете откажется от своих долговых обязательств. Единственное условие – принятие на обслуживание определенной доли рискованных клиентов от общего их количества. Однако в том случае, если такую возможность предложит единственный банк, в него стекутся все клиенты с плохими долгами. Вследствие этого его прибыли упадут ниже уровня, который будут получать остальные кредитные организации, отказывающиеся принимать любые плохие долги. Это может привести к краху рассматриваемого нами банка. Другой пример. Представьте себе, что некая фирма, специализирующаяся на пошиве верхней одежды, захочет повысить заработную плату своим очень низкооплачиваемым работникам на фабрике в Бангладеш (выпускает футболки и джинсы). Даже существенное повышение оплаты труда минимально отразилось бы на цене конечных продуктов в западных магазинах, так как доля заработной платы швейников в конечных затратах весьма невелика. Но если почин этой фирмы не будет подхвачен, даже небольшого изменения ее отпускных цен на продукцию окажется достаточно для того, чтобы она потеряла существенный объем продаж, уступив долю рынка соперникам, сохранившим мизерную заработную плату на своих фабриках.

Одно из решений подобных проблем состоит в том, что все заинтересованные фирмы приходят к соглашению о принятии плохих долгов и о повышении заработной платы. Но тогда мы сталкиваемся с двумя другими проблемами. Во-первых, если на соответствующем рынке присутствует небольшое количество фирм, то те из них, кто придерживается соглашения, едва ли смогут повлиять на тех, кто действует по собственному усмотрению. Следовательно, фирмы, отказавшиеся от участия в соглашении, получат множество преимуществ. Во-вторых, подобные добровольные соглашения – особенно те из них, которые предусматривают применение санкций к нарушителям договоренностей, – вероятнее всего, будут восприняты как нарушение антимонопольного законодательства ЕС. В соответствии с ним единственным источником поставок любого товара может быть только абсолютно свободный рынок; если такие цели, как оказание помощи в доступе к услугам банков людям с плохими кредитными историями или повышение нищенской заработной платы, не могут быть достигнуты в рамках свободной конкуренции, то в соответствии с антимонопольным законодательством они должны рассматриваться как «плохие» цели. Только политические действия способны освободить нас от такого рода моральных «смирительных рубашек».

Более общий характер носит проблема реальных коллективных и общественных благ, потребление которых не поддается индивидуализации, или коллективных действий против антиблаг, которые опять-таки не могут быть индивидуализированы. Но даже в этих случаях опыт потребления благ и антиблаг получают отдельные люди. Наши тревоги, связанные с ущербом, наносимым природной среде, изменениями климата и биоразнообразием, обусловлены тем, что они воздействуют на жизни миллионов и миллионов отдельных людей (и, безусловно, некоторых бессловесных животных). Эту фундаментальную гуманистическую позицию разделяют социал-демократы и либералы, включая неолибералов, хотя она и не является всеобщей. Например, некоторые течения в христианстве и исламе исходят из того, что человек в своих действиях должен стремиться прославить Господа. Эти деяния ценятся выше любых последствий, которые они могут иметь для жизни отдельного человека. Для коммунистов на первом месте стоят коллективные интересы класса. Между ними и судьбами отдельных представителей класса проводится довольно четкое разграничение. Рассматриваемый экономистами-рыночниками «индивид» имеет гораздо больше общего с автоматическим вычислителем, чем с реальными людьми, с их страстями и чувствами реальных человеческих существ; безусловно, в экономической теории в качестве «индивидов» могут рассматриваться и гигантские корпорации. Некоторые защитники окружающей среды воспринимают Землю как нечто, нуждающееся в нашей заботе во всех отношениях, кроме имеющейся на ней разумной жизни. К тому же лагерю относятся апелляции к патриотизму или некоему великому делу, ради которого создается patrie или движение как целостность, стоящая выше и над составляющей его массой людей. Отметим, что во многих случаях такие абстрактные цели персонифицируются в личности отдельного человека – монарха или революционного вождя. Те, кто придерживаются либеральной гуманистической традиции, должны предельно подозрительно относиться к любым призывам к достижению коллективных целей, которые не могут быть сведены к чувственному опыту реальных человеческих личностей (возможно, и других живых существ). Таким образом, между благами, приносящими удовольствие непосредственно и индивидуально, и благами, удовольствие от которых должно разделяться с другими, остаются определенные различия. Подчеркнем, что участниками этого обобществления становятся отдельные люди, получающие индивидуальный опыт использования блага.

Обобществляемые блага подвержены проблемам доверия. Для того чтобы принести жертвы, необходимые для получения коллективного блага (такие, например, как утрата части дохода в связи с уплатой налогов), мы должны быть уверенными в том, что обязательно получим свою долю или что она непременно достанется тем, кому мы готовы прийти на помощь. И вновь возникает уже знакомая нам проблема коллективных действий. Имеются в виду трудности недопущения к пользованию благом «безбилетников», не желающих внести должный вклад в его получение. Вследствие этого у нас могут появиться опасения относительно размеров собственного вклада, от которых совсем недалеко до желания самим воспользоваться «бесплатным проездом». Подобные вопросы приобретают особую важность в условиях усиления взаимозависимости мира, в котором все более расширяются возможности социальной и природной сред по нанесению ущерба друг другу. Это классическая теория социал-демократии. По уровню подготовки к решению проблем с эсдеками не может сравниться ни одно из других политических движений за исключением «зеленого». Одновременно эта территория остается уязвимой перед лицом проблем доверия.

В главе II мы обсуждали парадокс, заключающийся в том, что рабочий класс – исторически «частный» (или «обездоленный»), исключенный из рассмотрения коллективных потребностей общества – превратился в хранителя коллективных целей. Это обусловливалось тем, что частные ресурсы рабочих были настолько малы, что для достижения тех или иных целей требовались коллективные действия, в то время как более богатые люди могли полагаться на частное предоставление благ. Изменение положения было связано с повышением благосостояния большей части рабочего класса. Трудящиеся получили возможность материально обеспечивать самих себя при условии низкого уровня налогообложения, что стало ахиллесовой пятой социал-демократии. Возможно ли подняться над народными массами, если политика рассматривается с точки зрения непосредственных личных интересов? В 1990-х годах это стало важнейшей проблемой всех демократических режимов, особенно тех, в которых рыночная экономика, казалось, предлагала все для удовлетворения индивидуальных нужд и была способна обойтись без проблемы доверия, преследовавшей коллективные действия. В общем, партии всего политического спектра нашли ответ на это превращение выборов в подобие индивидуального выбора на рынке – «ваша» школа, «ваша» больница, «ваша» полиция. Избиратели, в свою очередь, не могли знать, что вопросы о хозяйственной деятельности государства являются более крупными, коллективными вопросами, что они очень сильно затрагивают индивидуальные жизни, но не могут быть редуцированы предлагаемым способом. В результате возможности избирателей как граждан были существенно ограничены. Парадоксально, но то, что выглядело как признание индивидуальной свободы, в действительности оказалось возвращением к практике обращения с обездоленными личностями, не способными удержать в сознании никаких других идей, кроме непосредственно воспринимаемых индивидуальных интересов. Это и есть неолиберальная модель гражданства.

История завоевания права на политическое гражданство, права голоса на выборах, в значительной степени является вопросом о группах, лишенных гражданства, которых возмущает отсутствие прав, вследствие чего они начинают коллективную борьбу за включение. Это могли быть целые общественные классы, члены религиозных меньшинств, группы, потерпевшие поражение в гражданских войнах, этнические общности и женщины. Во многих случаях (хотя, в общем, данное положение не распространяется на женщин) эта коллективная осведомленность, включая осведомленность о том, какие политические движения поддерживали предоставление прав и кто был основным противником, способствовала формированию их коллективных политических идентичностей на протяжении деятельности поколения. Парадоксально, но они были связаны с социальным целым посредством идентичностей, зачастую выражавших исключенность групп из этого целого в прошлом. Но как только люди привыкают к тому, что являются гражданами, их идентичность, служившая «правом на вход», утрачивает значение и они остаются обычными отдельными гражданами, пришедшими к согласию с политическим классом, разделенным на партии. Последние обращаются с гражданами во многом точно так же (безусловно заимствованный метод), как и конкурирующие производители товаров. Способно ли население, обладающее «по праву рождения» всеми гражданскими правами, которые во все большей степени определяются по аналогии с коммерческими продуктами, воспринимать их так же серьезно, как те, кому приходилось годами и десятилетиями бороться за них?

Маркетинговая риторика завела нас в cul-de-sac чисто индивидуальной постановки проблем. Изменение приемов ораторского искусства могло бы помочь людям увидеть случаи, когда они стремятся к достижению своих индивидуальных целей в одном ряду с другими; при этом цели сами по себе могут оставаться индивидуальными. В любом случае заботу о многих из этих коллективных благ проявляет значительная часть общественного мнения. В их число входят городская и сельская природная среда, достойные государственные и общественные институты, а также средства массовой информации. Но это отнюдь не означает мягких призывов к всеобщей национальной коллективности, как будто в стране не было никаких конфликтов интересов или как будто ей приходится противостоять иностранным оппонентам. Политические партии очень легко находят и внутренних противников коллективного блага, особенно если речь идет о слабых, не способных сопротивляться группах, таких как иммигранты или получатели социальных пособий. Кризис 2008 г. и его последствия показали многим из нас, что богатые и сильные элиты могут представлять гораздо более опасную угрозу нашим интересам. В большинстве европейских стран вновь стали возможны разговоры о проблеме неравенства и критика поведения банков, частных фирм, предоставляющих общественные услуги, и других групп, выражающих корпоративные интересы. Появляется возможность «подвинуть» неолиберализм в общественных дебатах, лишить его господствующего положения и продемонстрировать, что для достижения индивидуальных целей во многих случаях необходимо использовать коллективные средства.

Принимая вызов

Сложность проблемы, с которой столкнулась социал-демократия, определяя свою новую роль, заключается в том, что в открытом обществе ни частная собственность, ни государство не являются надежными защитниками прав и свобод. И первая, и второе стремятся к постоянному расширению диапазона контроля, а связанные с ними господствующие группы будут действовать, исходя прежде всего из своих собственных интересов, несмотря на то что и рынки, и демократия различными способами предлагают им стимулы к служению общественным целям. От этой проблемы нас не избавляют ни постановка задачи перед социал-демократическим государством, ни решение оставить ее на усмотрение рынка. Открытость, инновационность и многообразие зависят от разрывов и пространств, существующих вокруг и между государствами, корпорациями и другими важными игроками. Ни первым, ни вторым, ни третьим не под силу захватить эти пространства, «населенные» активными группами гражданского общества, которым и принадлежит решающая роль.

Мы уже были свидетелями борьбы на этой арене в прошлом. Промышленные и студенческие бунты в конце 1960-х – 1970-х годах инициировали бурные дебаты о проблеме «неуправляемости», в ходе которых громко прозвучало положение об отсутствии уважения к должному порядку у современного, не испытывающего почтения ни к кому и ни к чему населения. Социал-демократы участвовали в этих дискуссиях не слишком активно, так как противостоящими оппонентами в них выступали крайне левые и консервативные силы. Социал-демократия оказалась между этих двух «огней». Консерваторы были встревожены начинавшейся анархией. Неолибералы восприняли новое стремление перейти от порядка и контроля к свободе как поиск свободы в рамках рынка, который, вообще говоря, является в значительной степени контролируемым пространством. Самым популярным сообщением, которое в неявной форме несли с собой в 1980-е годы неолиберальные проповеди, стал призыв «Заканчивайте протестовать и вперед по магазинам!». В 1990-е годы появилось новое обращение: «Не можешь позволить себе покупки? Бери беззалоговый кредит!» Таким образом, доктрина, начинавшаяся как «монетаризм», – вновь подтвердив заказ на обеспечение контроля над денежным предложением – стала ассоциироваться с безответственным частным предложением денег (банковский кризис), что привело к массовым протестам людей, возмущенных деятельностью банков, финансовыми ограничениями и капитализмом в целом. Круг замкнулся, и в политическую повестку дня вновь был внесен пункт о неуправляемости. В 1970-е годы одним из самых популярных был вопрос о возможности сделать так, чтобы демократия не представляла опасности для капитализма. В наши дни он звучит несколько иначе – как призыв к marktkonforme Demokratie (конформной, удовлетворяющей условиям рынка демократии).

У нас нет ни малейших оснований для сомнений в способности органов власти и правопорядка вернуть контроль над ситуацией после каждой вспышки возмущения. Вопрос не в этом. Проблема заключается в том, что инновационный потенциал открытого общества непосредственно зависит от неспособности его самых мощных институтов (в первую очередь корпораций и государства) держать ситуацию под своим контролем, т. е. в существовании истинно общественных пространств, которые время от времени приходят в «возмущенное» состояние. Но если никто не желает взять на себя труд по их защите, общественные пространства становятся уязвимыми. Кому можно доверить решение этой задачи, если не государству и другим крупным институтам? Ответ состоит в том, что в данном случае эти институты необходимы как агенты, но не как принципалы. Гражданские группы никогда не отказывались от ответственности за состояние определенных, важных для них частей публичной сферы. Таким образом, у них сохраняется возможность и готовность к наблюдению, критике и мобилизации. Мы уже упоминали об огромном количестве групп, принадлежавших ко всему политическому спектру Великобритании, мобилизовавшихся на защиту государственных лесных угодий от приватизации (см. главу II). Вам не кажется странным, что эти группы доверяли содержание лесов правительству, которое намерено было передать их в частные руки? В действительности они рассчитывали на собственные возможности наблюдать за действиями государства и критиковать его, если оно будет нерадиво относиться к охране лесных угодий. Более всего гражданские группы боялись, что в случае приватизации лесов они лишатся этой возможности. Данный пример в буквальном смысле относится к случаю с «пространством», однако схожая логика полностью применима ко всему диапазону абстрактных пространств – от научных исследований до политических протестов. Когда мы доверяем или рынку, или государству? Тогда, когда уверены, что можем доверять их организации, тому, что они не лишат нас возможности наблюдать, критиковать и мобилизоваться в ответ на предпринимаемые ими действия или происходящие события.

Урок для социал-демократии состоит в том, что никогда не следует позволять своему движению, своей партии, своим профессиональным союзам слишком далеко заходить в поддержке государства, так как это сопряжено с риском утраты важнейших для нее публичных пространств. Точно так же должны вести себя по отношению к рынку неолибералы доброй воли.

Литература

Butzbach O. Varieties within Capitalism: The Modernization of French and Italian Saving Banks, 1980–2000. Unpublished PhD thesis. Florence: European University Institute, 2005.

Dahrendorf R. Out of Utopia // American Journal of Sociology. 1958. Vol. 64. No. 2.

Dahrendorf R. Refections on the Revolution in Europe: In a Letter Intended to Have Been Sent to a Gentleman in Warsaw. L.: Chatto and Windus, 1990 (Дарендорф Р. После 1989: Мораль, революция и гражданское общество. Размышления о революции в Европе. М.: Ad Marginem, 1998).

Mazzucatto M. The Entrepreneurial State. L.: Demos, 2011.

Popper K. The Open Society and its Enemies. L.: Routledge and Kegan Paul, 1945 (Поппер К. Открытое общество и его враги: в 2 т. М.: Ника-центр, 2005).

Schumpeter J. Capitalism, Socialism and Democracy. L.: Routledge, 1942 (Шумпетер Й. А. Капитализм, социализм, демократия. М.: Экономика, 1995).

VIII. О партии

От книг подобных этой читатели ожидают, что основное внимание автор уделит политическим партиям. Я сознательно избегал любых партийных вопросов, поскольку их полнообъемное содержание отвлекло бы внимание политических комментаторов от более глубокого структурного феномена, формирующего направления политики, и от политиков, которым в этой главе будет уделено больше внимания. Идентичность правящей партии – только один из факторов, воздействующих на модели политики, рождающиеся в определенное время в разных местах. Парижские власти всегда будут искать способы более жесткого регулирования финансовых трансакций, чем это принято в Лондоне, даже если в первой столице у власти находится голлистское правительство, а во второй – Лейбористская партия. В силу исторических причин все партии, составляющие политический спектр Франции, являются сторонницами сильной роли государства, в то время как английская экономика в значительной степени зависит от деятельности лондонского Сити. Буржуазные правительства североевропейских стран всегда будут поддерживать более сильное государство всеобщего благосостояния, чем демократические администрации США, так как первые имеют положительный исторический опыт функционирования этой системы, в то время как в Вашингтоне доминируют корпоративные лобби, действующие от имени и по поручению богатых американцев, которые очень не любят платить налоги. Поэтому я хотел отобразить борьбу между различными политическими подходами на уровне более глубоком и устойчивом, чем тот, на котором ведутся избирательные кампании (основывающиеся преимущественно на рекламных лозунгах).

Вторая причина, по которой я не уделял особого внимания партиям, становится понятной, если вспомнить о том, чем заканчивалась предыдущая глава книги. Наличие государства и партий – это необходимое, но не достаточное условие достижения целей социал-демократии. Идея о том, что человек может делегировать политическим лидерам ответственность за решение глубоко волнующих его лично проблем, подразумевает, что никто из политиков не заслуживает такого доверия. Аналогично никто не будет перекладывать свою ответственность за воплощение идеи, в которую верит он лично, на партию (она в лучшем случае включит эту идею в свою программу в качестве одного из пунктов). Социальная демократия должна быть более широким движением, чем партия, тем более что эсдекам, участвующим в тех или иных кампаниях, нередко приходится объединять усилия с людьми, имеющими различные партийные пристрастия или не имеющими их вовсе. Это хорошая новость для граждан, которые хотели бы сыграть отведенную им роль, но не желают участвовать в выборах или медленно подниматься вверх по партийной иерархии. Вы вносите свой вклад в дело социал-демократии всякий раз, когда участвуете в кампании, направленной против отрицательного воздействия маркетизации. Это могут быть призывы к улучшению ужасных условий труда рабочих-швейников в странах третьего мира, или к ограничению воздействия телевизионной рекламы на маленьких детей, или в защиту неких идей, необходимость которых игнорируется рыночными процессами. В последнем случае речь может идти о самых разных, очень далеких друг от друга вещах. Например, о выделении местной общине необходимого ей земельного участка, предназначавшегося для частного строительства. Либо о защите культурного или научного проекта, который ценен уже сам по себе. То же самое происходит всякий раз, когда вы уплачиваете профсоюзные взносы или агитируете знакомого стать членом профессионального союза. В каждом из перечисленных случаев социал-демократия соответствует той роли, которую мы ей назначили, – роли главного борца с крайностями неолиберализма первого и третьего родов.

С этой точки зрения диапазон возможного участия в социал-демократической деятельности, а также в усилиях, направленных на то, чтобы придать цивилизованный характер маркетизации, является очень широким. Доступ к этому делу открыт не только небольшим группам политиков с их советниками и учеными, но и большим массам людей «без отрыва» от их повседневности. Некоторые могут возразить, что многие из перечислявшихся нами вещей делаются совсем не социал-демократами, а людьми, которые следуют своим религиозным убеждениям, являются ответственными гражданами или просто выполняют свою работу. Это не проблема. Организации, члены которых объединены некоей общей идеей (политические, религиозные или любые другие), всегда стоят перед выбором: либо они рассматривают себя как передовой отряд широких масс, как часть более широкого и более аморфного, чем они сами, движения, либо включают в свои ряды только истинных приверженцев более узко определенного проекта. В соответствии с принятым в главе VII подходом я являюсь сторонником первой точки зрения и выступаю против узости и ортодоксальности, против того, чтобы заранее назначать правых и виноватых. Напротив, я всегда готов принять новые прозрения, от кого бы они ни исходили. Неприемлемость неолиберализма обусловлена, в частности, тем, что для выделения различных групп общества используется очень четкий узкий фокус. Но для того чтобы оспорить его положения, мы не хотели бы обращаться к движениям, основанным на сходных принципах, таким как ортодоксальный марксизм или радикальный ислам. Основная критика неолиберализма должна обращаться к многообразию и неопределенности человеческих целей и средств их достижения, что с необходимостью должно отражаться в способе организации конфликта.

Наконец, отказ от рассмотрения повседневных партийных проблем позволил мне сосредоточить внимание на изучении направлений использования исторического наследия социал-демократии наиболее уместными в наши дни способами без тесной их увязки с существующими партийными программами или проблемами отдельных национальных государств. Таким образом, моя цель состояла в рассмотрении направлений политики, ее типов и целей, а не проведения избирательных кампаний.

Высока вероятность, что практическим осуществлением этих идей будут заниматься национальные правительства, включая социал-демократические. Следовательно, мне никак не избежать вопроса о партиях. Использовавшийся в предыдущих главах подход отнюдь не предполагает фаталистический структурализм, лишенный акторов. В них много говорилось о лоббистских группах, представляющих интересы самых состоятельных людей, благодаря усилиям которых международные финансовые рынки все еще нуждаются в должном регулировании, а функции по предоставлению общественных (государственных) услуг передаются «избранным» фирмам на льготных условиях. Это вызывает немалую озабоченность профсоюзных лидеров, которые изыскивают способы добиться, чтобы улучшение жизни трудящихся не оказало отрицательного воздействия на конкурентоспособность фирм. На этом фоне перед нами предстало множество энергичных групп, пытающихся привлечь внимание правительств к тому, что они рассматривают как отрицательные экстерналии, вызванные различными аспектами маркетизации. Данные утверждения оспариваются теми, кто пытается показать, что маркетизация будто бы соответствует интересам общества в целом.

В предыдущих главах четко и ясно была охарактеризована денежная политическая опора неолиберализма. Но если отвлечься от членства в профсоюзах, я лишь бегло перечислил элементы соответствующей базы социал-демократии, упоминал о неравенстве в силе различных классов. Возникает вопрос: является такое неравенство причиной или следствием политики? Конечно, и тем и другим. Низкие уровни неравенства в значительной степени ограничивают способность богатства к превращению в политическую силу. Отсюда существенно более низкая вероятность того, что результаты политики будут содействовать усилению неравенства и т. д. Структура общества и результаты осуществления политики, взаимодействуя, усиливают друг друга. Богачи и корпорации непрерывно работают над тем, чтобы эти взаимодействия оборачивались в их пользу, и социал-демократы не имеют права пустить дело на самотек (об этой опасности мы говорили только что).

Как я уже упоминал, по-моему, одной из самых важных сильных сторон социальной демократии является ее потребность в интернализации противостояния императивов рынка и императивов целей, которые игнорируются или уничтожаются рынком. Вспомним хотя бы пример с профсоюзами, пытающимися согласовать нужды своих членов с конкурентоспособностью. Но, как мы увидели в главе V, профсоюзы действуют подобным образом только тогда, когда они имеют определенную структуру. Если мы отвлечемся от профсоюзов и обратимся к массовым кампаниям, которые, по нашему мнению, являются членами более широкого социал-демократического семейства, большинство из них вообще не сталкиваются с подобными ограничениями. Организованная некоей группой кампания в защиту местной природы, которой угрожает строительство новой железнодорожной линии, отнюдь не должна искать равновесие между рельсовыми путями и потребностью в сохранении местных лесов и полей. Но должны же существовать точки соприкосновения интересов, в которых эти конфликты разрешаются? И если социал-демократы считают поиск таких взаимоприемлемых решений заботой кого-то другого, они обречены на то, что их движение пополнит собой массу других протестных групп.

Приведенные выше рассуждения подводят нас к нормальному случаю политических партий, стремящихся стать правящими. Это трудная цель. Партия должна будет сформулировать общие требования и идеи, с которыми она выступит в ходе избирательной кампании, одновременно разрешая конфликты между ними и потребностями рынка. В большинстве стран Западной и Центральной Европы партии, которые исторически были носителями социал-демократических идей, являются одной из двух крупнейших общенациональных партий. Может показаться, что мы получили удовлетворительное решение агентской проблемы: «Продолжайте в том же духе, социал-демократические партии, продолжайте!». Однако ряд серьезных проблем, к рассмотрению которых мы переходим, заставляет усомниться в правильности этого решения.

Что делать с сокращением основного электората?

Во-первых, в наши дни происходит сокращение основного корпуса избирателей, отдававших свои голоса социал-демократическим партиям, равно как и консервативным и христианским – в данном случае нет никакой разницы между правыми и левыми. Партии лишаются своих традиционных социальных корней, уходящих в численно уменьшающиеся доиндустриальные и промышленные классы, а также в религиозные общины. При этом обычному трудящемуся населению (скорее, чем экономическим элитам) пока не удается генерировать устойчивые новые политические идентичности. В результате все без исключения партии перешли к подходу, основанному на использовании «универсальной ловушки», гоняясь за любыми готовыми проголосовать за них избирателями. В процессе такого поиска «неубиваемым» гандикапом является всякая четкая и ясная идентичность. Для правоцентристских партий данная проблема имеет не слишком серьезное значение, так как они обслуживают в основном группы, преследующие собственные финансовые интересы, что обеспечивает непревзойденное по твердости и непоколебимости чувство, направляющее повседневную деятельность правительства. Партии же получают полную свободу слова и дела в предвыборной агитации. Социал-демократические партии находятся в более трудном положении, поскольку не обладают таким же мощным источником силы. Отсюда серьезная опасность срыва с какого бы то ни было социального якоря и утраты понимания своего предназначения. Наглядный пример тому – социал-демократические партии, пошедшие по «третьему пути». Во многих случаях он заканчивается попытками установить, подобно правоцентристским партиям, связи с частным и корпоративным богатством.

Мы полагаем, что политическая идентичность обычных трудящихся постиндустриального общества уже сформировалась, но пока не получила полного признания. По большому счету важнейшее различие между промышленной и постиндустриальной рабочей силой, по крайней мере на Западе, заключается в том, что ряды первой в подавляющем большинстве состояли из мужчин, в то время как во второй «армии труда» преобладают (но не доминируют) женщины. Защита интересов женщин стала важнейшим достижением демократической политики за последние 30 лет. В индустриальном обществе большинство женщин голосовали на выборах за правоцентристские, прежде всего христианские партии. В наши дни женщины-избирательницы из европейских стран с более высокой вероятностью, чем мужчины, отдадут свои голоса за социал-демократические и «зеленые» партии.

У нас нет достаточных оснований утверждать, что феминизм – это новая социальная демократия. Скорее, данная интерпретация является неолиберальной и относится к случаям, когда феминизм выступает за маркетизацию женского труда. Фактически сформировалась общая для неолибералов и социал-демократов повестка дня, направленная против консервативных интересов. Безусловно, ни социал-демократия, ни любое другое массовое политическое движение не могут превратиться в феминистское в том смысле, что они были бы «антимужскими». Но неолибералы полностью расходятся с социал-демократами относительно некоторых элементов феминистской повестки. Вспомним хотя бы о полемике по вопросам политики охраны здоровья и ухода за детьми в государстве всеобщего благосостояния и социальных инвестиций. В этой дискуссии даже не упоминалось о том, что такая политика может быть враждебна интересам мужчин.

В индустриальном обществе в социал-демократической политике доминировали мужчины. Но у нас нет никаких оснований рассматривать ее как «антиженскую». Скорее, интересы женщин интерпретировались в ней под мужским углом зрения, как в случае профсоюзного требования о признании «заработной платы кормильца семьи», т. е. такой, которая позволяла бы мужчине содержать на свой заработок неработающую жену и детей, о которых она заботится. Современная политика оставляет пространство для интерпретации интересов всех групп, включая мужчин, с женской точки зрения – не «антимужской», но основанной на равенстве полов с менее выраженными мужскими требованиями о возможности сбалансированной жизни. Как уже обсуждалось, классическое индустриальное общество защищало определенные области жизни от воздействий рынка тем, что они оставались в сфере домашней жизни и хозяйства, где отношения, как предполагалось, подчинялись совсем другим правилам. Современная маркетизация разрушила большую часть этой защиты, освобождая женщин и детей и открывая им вход на рынок. Имеются в виду рынок труда (для женщин) и рынок потребительских товаров и услуг (для женщин и детей). Однако за это освобождение, как и всегда в случаях с маркетизацией, пришлось заплатить определенную цену. В нее входят, например, коммерциализация свободного времени и детства или воздействие на семейную жизнь увеличившейся продолжительности рабочего времени, о которой мы упоминали ранее. Отсюда возникает ряд политических проблем. Устранение барьера между семьей и рынком означало, что вслед за матерями и детьми должна прийти политика. Одним из первых, но, вероятно, далеко не последних важных шагов стала политика по охране материнства и детства. Необходимо, чтобы постиндустриальная политика серьезно отнеслась к семье и ее отношениям с миром труда. Политика промышленного общества смотрела на мир с мужской «колокольни», когда дом и семья виделись чем-то далеким, предметом ведения женщин, церкви и связанных с нею партий. Постиндустриальное общество приносит с собой иные конфигурации, когда на первый план выходят женщины с их более широкими подходами и подвижным фокусом внимания на жизнь. Все это представляет собой перспективный материал, который должна «взять в работу» социал-демократия. Его использование позволяет строить идентичности, основывающиеся (но не ограничивающиеся) на жизненном опыте женщин, а также связывающие друг с другом трудные ежедневные встречи с маркетизацией и широкие общественные проблемы противостояния ее отрицательным экстерналиям. Если мы все должны быть трудящимися, вероятно отдавая работе больше своего времени (и каждый день, и с точки зрения более позднего выхода на пенсию), исполняя роли, требующие от нас личной вовлеченности, мы неизбежно столкнемся с необходимостью привнесения проблем трудовой жизни в политическую повестку дня, наравне с вопросами здравоохранения, попечения и ухода, образования и безопасности. Одним из каналов этого уже являются профсоюзы, при условии, что им удастся разглядеть открывающиеся возможности и убедить гораздо большее количество трудящихся в своей способности решить данную задачу.

Преодоление слабостей рабочего движения

Во-вторых, я представил в книге определенный тип профсоюзного движения, наиболее благоприятствующий социал-демократии. Он характеризуется широким представительством рабочей силы – включает в свои интересы все ключевые сферы экономики, и прежде всего сектор частных услуг, а его организация в значительной степени ограничивает согласие учитывать потребность в поддержании конкурентоспособности. Подобные движения существуют в большинстве малых стран Западной Европы, а также в Германии. Вот, пожалуй, и все. Профсоюзы, не соответствующие названным выше характеристикам, ожидает незавидная судьба. Они либо становятся слишком слабыми и не способны достичь многого (как в большинстве стран Центральной и Восточной Европы), либо защищают интересы непрерывно сокращающегося меньшинства трудящихся, но не могут взять под свое крыло основную часть рабочей силы (эта угроза нависла над Испанией, а совсем скоро с ней могут столкнуться страны Северной Европы), либо обретают немалую силу, но не имеют возможности использовать ее таким образом, чтобы не нанести ущерба нормально функционирующей экономике, даже если к этому стремятся профсоюзные лидеры (как это случается в Италии и происходило в Англии, пока ее тред-юнионы окончательно не «выдохлись»). Последствия этой проблемы усугубляются тем, что под давлением неолиберализма и изменений в профессиональной структуре профсоюзы повсеместно утрачивают черты, ассоциировавшиеся с их совместимостью с сильной социал-демократией. Данная ситуация, в частности, обусловила желание эсдеков, выбравших «третий путь», разорвать связи с профсоюзами. Вследствие этого социал-демократии пришлось отказаться и от основного пункта организованного противостояния неолиберализму: от мира труда как источника социальных вопросов и от практически единственного института современного общества, который управляется и действует в интересах обычных трудящихся. Все перечисленное выше – детали ловушки, попав в которую социал-демократия «третьего пути» оказалась в корпоративных и неолиберальных «объятиях» (со временем становившихся все более крепкими).

Модель профсоюзного движения, функционирующего в интересах наемных работников, но учитывающего рыночные ограничения (см. главу V), можно рассматривать как одну из особенностей кейнсианского периода, когда основное требование времени состояло в том, чтобы государственные гарантии полной занятости не привели к инфляции. Затем правительства отказались от предоставления гарантий полной занятости, а после столкновений с «острыми углами» рынка и возникновения страха безработицы стало казаться, что правящие элиты являются более чем подходящей заменой ответственных профсоюзов. Создалось впечатление, что для использования упомянутой выше модели не осталось никаких разумных оснований. Но, как мы видели в главе V, эта форма профсоюзного движения сохраняет жизнеспособность и в современных условиях, когда императивом являются переговоры не об инфляции, а о маркетизации, ее несоответствиях и отрицательных последствиях. Социал-демократия должна сохранять если не все, то некоторые связи с такой силой, как ответственное профсоюзное движение, способное помочь ей в этих переговорах. Помимо этого, эсдеки могли бы взаимодействовать с другими организациям подобного типа (там, где они существуют), такими как кооперативы, общества взаимной помощи и потребительские движения.

Многое предстоит сделать совместными усилиями социал-демократических правительств и профсоюзов. Я полагаю, что перечисленные задачи едва ли могут быть решены без прихода к власти социал-демократов. Профсоюзы нуждаются в расширении прав и власти, чтобы достойно представлять интересы тех, кто трудится в секторе частных услуг, а также занят на условиях нестандартных трудовых договоров. Только встав на такой путь, они смогут избежать ловушки, когда профсоюзам приходится представлять только интересы стареющего и относительно привилегированного меньшинства рабочей силы, численность которого неуклонно сокращается. В обмен на расширение полномочий профсоюзам необходимо объединиться с другими структурами, которые потребуют от них сочетать поиск средств примирения интересов трудящихся и средств повышения конкурентоспособности. Это предполагает изменение подхода к защите занятости в пользу нового баланса гарантий занятости и гибкости рынка труда. В данном случае защите существующих рабочих мест уделяется меньше внимания, а основной акцент переносится на сильную поддержку перемещений трудящихся по рынку труда.

На практике этот поиск будет иметь значительную специфику в зависимости от того, в какой стране он осуществляется. В странах, расположенных на северо-западе Европы, уже функционирует государство всеобщего благосостояния и социальных инвестиций и профсоюзы участвуют в экономической конкуренции на основе квалификации работников и высокоразвитой инфраструктуры. Им необходимо лишь восстановить постепенно утрачивавшиеся позиции. Иная ситуация сложилась во Франции, Италии и Великобритании. Они отчасти встали на путь, ведущий к созданию государства всеобщего благосостояния и социальных инвестиций, но национальные профсоюзы не слишком хорошо структурированы для исполнения координирующих ролей. К тому же в Англии они на протяжении 30 лет были исключены из публичной политики. Но эти проблемы могут быть довольно легко устранены. Для части стран Южной Европы и большинства центральноевропейских государств, за исключением Словении, рассматриваемые нами задачи могут оказаться слишком трудными. Неизбежным для них представляется противоположный, бесперспективный путь развития – поиск возможностей повышения исключительно ценовой конкурентоспособности. Для того чтобы некоторые из этих стран свернули с него, требуется крупный сдвиг в государственных расходах, которые необходимо будет направить на повышение квалификации рабочей силы и создание высококачественной инфраструктуры. В ряде центральноевропейских стран, благодаря позитивным аспектам советского наследия, уже имеются некоторые необходимые для этого элементы. Негативной его частью является то обстоятельство, что профсоюзы стран ЦВЕ в очень немногих случаях занимают сильную позицию, которая позволила бы им участвовать в рассматриваемом процессе.

Ситуация, сложившаяся в странах Южной и Центральной Европы, может рассматриваться по меньшей мере как шанс для социал-демократии вернуться к старой простой программе построения основ государства всеобщего благосостояния и трудового права. Именно это до некоторой степени происходило в государствах Южной Европы после падения в них фашистских режимов и в центральноевропейских странах после принятия ими программы ограниченной социальной политики как одного из условий вступления в ЕС. Однако путь ценовой конкуренции становится все более трудным. Для многих секторов экономики он означает необходимость соперничества по оплате и условиям труда со странами Восточной Азии, в которых они находятся на гораздо более низких уровнях. Социал-демократии этих европейских стран больше других нуждаются в повышении уровня транснационального регулирования условий труда (например, посредством введения стандартов МОТ в правила ВТО). Парадоксально, но вполне объяснимо, что некоторые части населения европейских стран реагируют на происходящие события прямо противоположным образом. Они пытаются укрыться от воздействий глобализации в рядах ксенофобских движений. И здесь мы вплотную подошли к проблеме построения наднациональной социал-демократии.

Выходя за рамки национального государства

Наконец, наиболее трудной обязательной задачей социал-демократии является выход за пределы национального государства. Исторически надежнейшей базой всех демократических политических партий было государство-нация. Отсюда мощнейший стимул к приходу к власти на этом уровне, в то время как местный и наднациональный уровни оставались на втором плане. Социал-демократические партии полностью подчинялись данному правилу. Поэтому величественные «здания» государства всеобщего благосостояния, в возведении которых они сыграли такую важную роль, однозначно являются национальными. Когда социал-демократы (и другие) говорят об универсальности социальных пособий или о необходимости предоставить каждому равные возможности доступа к услугам и шансы на улучшение жизни, эта их вселенная и чувство каждого человека останавливаются на государственных границах. Кроме того, единственным исключением из обсуждавшегося выше сокращения социальных баз политической идентичности является этническая принадлежность. Отчасти в силу сокращения других баз, отчасти из-за роста напряженности, вызванного глобализацией, практически во всех странах произошло заметное усиление правых, ксенофобских, расистских и антиевропейских партий. Поэтому остальные партии вынуждены подчеркивать свою приверженность нации и государству. Для того чтобы продемонстрировать ее, они выступают в защиту населения своей страны от разного рода иностранцев.

На страницах этой книги я попытался показать (в основном в главе VI), что в глобализированной экономике национальное государство более не является адекватным инструментом наблюдения за маркетизацией и не способно продемонстрировать соответствующую эффективную политическую реакцию. Поэтому основное внимание граждан должно быть перенесено на политику на более высоких уровнях – не столько для того, чтобы участвовать в ведении дел их собственным государством на этих уровнях, сколько для того, чтобы способствовать усилению участия наднациональных институтов в разработке демократической политики, поскольку целый ряд проблем может быть разрешен только здесь, «наверху». И вновь социал-демократия, а также другие левые и «зеленые» партии сталкиваются с особой проблемой, так как правые партии имеют возможность перепоручить значительную часть дел, которые они хотели бы вершить на наднациональном уровне, транснациональным хозяйственным группам, в то время как сами политики ханжески прикрывались бы национальными флагами.

Наднациональная демократическая политика не требует, чтобы граждане отождествляли себя с этими более высокими уровнями. Необходимо лишь, чтобы они положительно откликались на избирательные программы и призывы к действиям со стороны движений, возникающих в гражданском обществе. Чувство национальной принадлежности имеет слишком большое значение для легитимации государства всеобщего благосостояния (не только в странах Северной Европы), чтобы социал-демократы захотели выходить далеко за его границы. Но это отнюдь не исключает привлечения внимания к тому, что национальные государства всеобщего благосостояния зависят от наднациональной защиты. То же самое справедливо и в отношении многих других важных областей политики. Например, некоторые партии, участвующие в текущих дебатах по поводу транснационального регулирования финансового сектора, утверждают, что они примут соответствующие меры на уровне отдельных государств, в то время как другие уверены в том, что действенными могут быть только наднациональные решения, но поскольку они невозможны, то ничего и не следует делать. Поэтому нам необходимы партии, которые могли бы заявить о своей готовности к совместной работе с другими правительствами в мероприятиях ЕС или на глобальном уровне. Они знают, что следует делать – и во многих случаях предпринимают все необходимое – на практике, но преимущества, которые они получают, когда бьют в националистические барабаны, заставляют их возможно реже обращаться к гражданам на наднациональном «языке». Однако сила подобных доводов в значительной степени зависит от того, не изменятся ли позиции ЕС и Европейского суда, которые в настоящее время подрывают национальную социальную политику посредством все большего расширения доктрины конкуренции. Для того чтобы это произошло, необходимо проведение кампаний, направленных на изменение политики на уровне ЕС, а также международное сотрудничество партий, а не попытки побега с общеевропейского уровня.

В то же время многие страны нуждаются в переносе процессов принятия решений на более низкие, чем общегосударственный, уровни. Исторически отличительной чертой социал-демократии как политической силы была четко выраженная централизация в традициях французского якобинства XVIII–XIX столетий, которое очень точно воспринимало группы лиц, отстаивавших местные и сельские интересы, как бастионы консерватизма, выступавшие резко против модернизационных и демократических влияний. Впоследствии эти подозрения распространились на все группы с особыми интересами, находившиеся вне тесных рядов рабочего движения, подвергнутого критике в предыдущем разделе. Эта традиция еще более усилилась в послевоенной Европе, когда католическая церковь, опасавшаяся утраты своего влияния перед лицом светской коалиции либеральных и социалистических сил, отстаивала идею субсидиарности – принятия решений на самом низком из возможных местных уровней – как средства защиты верных Ватикану местных общин. Это заставило социал-демократов и социалистов еще ближе идентифицировать себя с национальным государством. Но, как свидетельствует история самой церкви, которая в прежние времена была наиболее важной централизующей силой Западной и Центральной Европы и за ее пределами, важнейшие социальные группы, преследующие собственные интересы, очень редко характеризуются постоянными предпочтениями относительно центра или локальности либо, как минимум, испытывают потребность в том, чтобы у них были такие предпочтения. Точно так же, как в наши дни некоторые социал-демократические интересы требуют наднациональных институтов, другие нуждаются в местничестве. Это тем более справедливо в том случае, когда маркетизация представляет интересы транснационального капитала, противостоящего имеющим важное значение и большую ценность местным интересам.

IX. Насколько реальны перспективы?

Эта книга начиналась с утверждения о том, что социал-демократии большинства европейских стран необходимо отказаться от оборонительных позиций, которые она занимает в настоящее время, и проявить напористость. Закат индустриального общества отнюдь не означает, что эсдеки могут сворачивать свою деятельность. Наряду с «зелеными» движениями они являются единственной политической силой, которая стремится привести капитализм в соответствие с более широкими потребностями общества. (Популистские националистические и расистские движения пытаются произвести впечатление, что они являются критиками капитализма, но на самом деле их программы реформ, точно так же как у их фашистских и нацистских предшественников, ограничиваются требованиями наказаний иностранцев и представителей меньшинств, которые в действительности относятся к числу главных жертв системы.) В начале XXI столетия программа социал-демократии является более обширной, чем когда-либо прежде, так как капиталистическая хозяйственная деятельность, столкнувшись с сокращением обрабатывающей промышленности, ищет новые возможности излечения прибыли и все более настойчиво вторгается в ранее свободные от нее области жизни. Помимо того что социал-демократии необходимы политические партии, способные формировать доминирующие избранные правительства, она имеет возможность использовать массовые действия граждан, разделяющих ее основную цель. Тем самым, с одной стороны, роль партий еще более укрепляется, а с другой – массовые гражданские действия способны отчасти заменить их в случаях поражения на выборах.

Угасание индустриализма сопровождалось сокращением численности классов, поддерживавших социал-демократические партии. В то же время партии получили потенциальный доступ к важным новым силам, порожденным постиндустриальным обществом. В главе VIII мы бегло рассмотрели направления изменений партийной политики, необходимых для учета перспективы женского участия. В главе VII мы так и не ответили на вопрос, какие группы населения могут быть носителями социал-демократии как инновационной и оспаривающей силы. Как представляется, эту роль с легкостью способны взять на себя более молодые поколения. Позиции неолиберализма и социал-демократии позволяют им осуществлять поиск новых стержневых сторонников среди женщин и молодых поколений. Этому способствует упадок традиционного консерватизма, который «не выпускал» женщин из дому, а от молодежи требовал почтения к существующей власти. Неолиберализм предложил обеим группам свободу рынка, но никак не задаром. С точки зрения женщин потенциал неолиберализма резко снизился, так как он отвергает социальную повестку дня и общественные (государственные) услуги, примирявшие жизнь на рынке и дома. Неолиберализм обещал молодым людям, что индивидуальная рыночная свобода позволит им сделать хороший стартовый рывок на пути к взрослой жизни. Но, как становится все более очевидным, в трудовой жизни эта свобода требует quid pro quo подчинения управленческому администрированию и согласия на заключение рискованных трудовых договоров.

Социал-демократия занимает гораздо более прочные позиции среди этих важнейших групп населения, чем ее соперники, но только если рассматривать ее в предлагаемом в этой книге смысле – как движение и набор идей, включающие участие в нем политических партий, но выходящие за их пределы. Я утверждал, что и партии, и профсоюзам необходимо – и они могут себе это позволить – отказаться от ментальности, основанной на сплоченности рядов и централизации, унаследованных из прошлого, когда им приходилось действовать в условиях враждебного общества. Маловероятно, что новые поколения, выросшие в условиях постиндустриального общества, когда-нибудь согласятся с необходимостью дисциплинированного политического поведения, которого требовали от своих членов традиционные партии. Современные партии должны смириться с более свободными разнообразными отношениями, а социал-демократам необходимо рассматривать свою политику не в узком, а в более общем смысле, как политические действия, осуществляемые в самых разных областях жизни. Это положительное движение расширяет возможности каждого из нас. Имеется еще одна причина для того, чтобы приветствовать более свободные, не требующие «вечной» верности отношения между партиями и их сторонниками: степень доверия политическим руководителям и лидерам других организаций будет такова, что они никогда не смогут предать нас. Это особенно справедливо для левых движений. Вспомним хотя бы знаменитое стихотворение Роберта Браунинга «Вождь-отступник» (1845), в котором он обращается к поэту Уильяму Водсворту. Эти строки не раз отдавались эхом в каждом последующем поколении:

За горсть серебра порвал он с друзьями,

За ленту на фрак стал для братьев чужим,

Погнавшись за тем, что отвергнуто нами,

Отверг он все то, чем мы дорожим.

Купившие – с ним серебром расплатились,

Им незачем золото тратить свое;

А было – делились мы с ним медяками,

Горд сердцем, он пурпур считал за тряпье.

…

(Перевод М. А. Донского)

Любое движение будет более устойчивым, если его сторонники относятся к своим лидерам со здоровым скептицизмом и постоянно отслеживают их действия, пока не убедятся, что могут полностью доверять им. Наилучший способ избежать крушения иллюзий заключается в том, чтобы не ставить лидеров на первое место. Для этого движению нельзя складывать все свои «яйца» в корзину результатов деятельности одного (или нескольких) руководителя. Благонамеренным лидерам надо с уважением воспринимать подобное отношение сторонников своего движения, осознавая его ценность; в обществах будущего такое отношение, вероятно, будет единственным, на которое они смогут рассчитывать. Поэтому современная социал-демократия должна положительно относиться к тому, что она превращается в центр требующего пристального внимания, непослушного, но созидательного и честного «семейства» кампаний и движений.

Эта книга не предназначена для использования в качестве «списка покупок», когда необходимо сделать выбор той или иной конкретной политики. В ней рассматривались направления общей политики социал-демократии. Данный подход играл особенно важную роль в тех случаях, когда мне нужно было подчеркнуть, что социал-демократия должна рассматривать будущие потребности гораздо более широко, чем организация, сосредоточенная на своем манифесте и предвыборной программе. В то же время партиям, организациям по проведению кампаний и заинтересованным лицам действительно требуются некоторые очень четкие указания относительно той или иной политики и предпринимаемых в ее рамках действий. Ниже мы рассматриваем примеры из различных областей и последствия осуществления политики, основанной на общей позиции; читатели могут попытаться применить схожую логику и к другим направлениям политики.

Рынки, регулирование и общественные услуги

В наши дни почти все социал-демократические и даже социалистические партии отказались от идеи общественной собственности или государственной экономики, согласившись с тем, что большинство товаров и услуг будут производиться частными фирмами. Но и в этом случае остаются довольно широкие возможности для осуществления той или иной политики. Некоторые из рассматривавшихся нами в книге общих тем, посвященных возрождению социал-демократии (признание важнейшей роли рынка и необходимость быть готовым к его отрицательным экстерналиям; поиск созидательных возможностей многообразия; проведение различия между истинными рынками и теми, на которых доминируют корпорации), предлагают ряд руководящих принципов разработки конкретной политики. Во-первых, в связи с финансовым кризисом господствовавшая в 1990–2000-х годах идея о том, что англо-американская модель максимизации акционерной стоимости представляет собой наилучшую из возможных форм капитализма, нуждается в тщательном пересмотре. Особое внимание необходимо уделить одному из ее следствий, согласно которому краткосрочные оценки стоимости активов фондовыми рынками должны рассматриваться как важнейший показатель стоимости фирмы. Известно, что в недалеком прошлом использовались, и довольно успешно, и другие формы учета и корпоративные структуры, быстро и, как тогда казалось, временно отодвинутые в тень растущими рынками вторичных ценных бумаг и деривативов. Некоторые из этих альтернатив, такие как финансирование посредством заемного капитала и облигаций, равно как и различные формы мутуализма (взаимопомощи), в большей степени соответствуют условиям деятельности отраслей, испытывающих потребность в длительных исследованиях и разработках или организации пенсионного обеспечения. Использование этих форм является одним из способов, при помощи которых социал-демократия, как источник альтернатив внутри капитализма, способна поощрять многообразие, отвергаемое неолиберализмом. Схожим образом нуждается в защите пространство для малых и средних предприятий и многообразия, которое они вносят благодаря своим товарам и услугам. При осуществлении конкурентной политики необходимо придерживаться жесткой линии, ограничивая монопольную власть крупных корпораций; потенциально социал-демократы могут прийти к согласию по данному пункту с неолибералами первого рода.

Во-вторых, многие рынки нуждаются в регулировании. Позиция неолиберализма по этому вопросу остается двусмысленной. С одной стороны, важнейшие лозунги неолиберальной политики призывают к «дерегулированию», «дебюрократизации», к тому, чтобы «государство прекратило “ездить” на предприятиях». С другой стороны, регулятивное государство во многих случаях рассматривается как неолиберальная альтернатива социал-демократическому государственному контролю. Приватизация бывших государственных предприятий практически всегда влечет за собой необходимость учреждения регулятивного органа, так как в этих отраслях обычно сохраняются монополии или олигополии. В то же время цель неолиберального регулирования отличается от «обычного» регулирования, рассматриваемого в большинстве случаев как чистый бюрократизм, так как первое носит ограниченный характер с точки зрения попыток заставить фирмы вести себя так, как будто они функционируют на более совершенных рынках. Обычно это означает регулирование цен и различных аспектов обращения с потребителями. В данном случае мы имеем дело с полностью обоснованной отправной точкой, однако у нас есть возможность продвинуться еще дальше, рассматривая интересы потребителей более широко и принимая во внимание экстерналии. В некоторых случаях так и делается. Имеется в виду практика, когда, например, электросетевые компании сталкиваются с экологическими ограничениями в районах, где они занимаются строительством линий электропередачи, или когда энергетическим фирмам вменяется в обязанность консультирование потребителей относительно возможностей экономии электроэнергии (что противоречит интересам компаний, стремящихся к максимизации продаж). В целом область политики – это «место», в котором разворачиваются конфликты и заключаются компромиссы между нашими тремя формами неолиберализма. Чистые неолибералы первого рода будут выступать за регулирование, сосредоточенное исключительно на создании рынков. Неолибералы второго, социал-демократического, рода озабочены тем, чтобы в задании, выполнение которого будет поручено регуляторам, непременно упоминалось о важнейших внешних эффектах. Корпоративные неолибералы третьего рода будут «кормить и поить» регуляторов, а также использовать любые другие методы, обеспечивающие «легкость прикосновений» и закрытые в нужный момент глаза.

Поэтому следует принять все меры для того, чтобы не допустить «захвата» регуляторов. Роль «неусыпного стража» могла бы взять на себя всегда готовая к проведению общественных кампаний, бдительная социал-демократическая семья в своем расширенном составе, тем более что политики всех партий весьма уязвимы и могут быть легко и просто привлечены к участию в таких захватах. Но группы, занимающиеся проведением кампаний, имеют возможность внести дополнительный вклад в дело защиты регулирования. Во многих случаях неолиберальные утверждения, согласно которым регулирование превращается в худшие формы бюрократизма, являются полностью справедливыми. Действительно, правила могут перестать соответствовать первоначальным основаниям, по которым они принимались, но они сохраняются, превращаясь в бремя для предприятий (и синекуру для чиновников) и дискредитируя важные цели, для достижения которых вводилось регулирование. Особенно наглядно мы видим это в таких областях, как здравоохранение и обеспечение безопасности, где избыточная, неразумная осторожность способна приводить к принятию абсурдных правил, угрожающих усугубить некоторые очень серьезные проблемы. Во многих случаях такие ситуации являются результатом слишком часто повторяющегося прискорбного жизненного цикла гражданских кампаний. Энергично и самоотверженно проведенная кампания способствует решению реальных проблем; для того чтобы закрепить достигнутые успехи, в конечном счете принимаются новые нормы и правила, и кампания сходит на нет; введение регулятивных правил поручается администрации, которая не осведомлена о причинах, вызвавших первоначальные выступления, и целях борьбы, к тому же нормы и правила внедряются обыденным бюрократическим способом. Все это дискредитирует и правила, и исходную реальную проблему. Государственный аппарат с большим трудом справляется с таким положением дел, поскольку во многих случаях причиной их возникновения является он сам. Устранить их способны лишь порождаемые гражданским обществом группы пылких подвижников, в течение длительного времени испытывающих интерес к определенной насущной проблеме. Поэтому гражданские действия и кампании никогда не должны рассматриваться как подчиненные и замещаемые действиями государства.

Наконец, приверженность поиску многообразия организационных форм обусловливает необходимость проверки едва ли не универсальной в наши дни посылки современных политиков, в соответствии с которой приватизация или передача общественных услуг на исполнение частным фирмам автоматически ведут к повышению их качества. Эта идея получила настолько широкое распространение, что Европейская комиссия отказывается говорить об общественных (государственных) услугах, предлагая использовать термин «услуги, представляющие общий интерес». Европейская комиссия убеждена, что рынок гарантирует поставки товаров и предоставление услуг наивысшего качества. Но, как было показано в предыдущих главах книги, такое положение справедливо только в отношении рынков, на которых существует реальная конкуренция. В большинстве случаев приватизации предоставления общественных услуг о создании или усилении конкуренции не было и речи; данная функция просто передавалась в руки корпораций, что отнюдь не является синонимом рынка. Отсюда возникает пространство для дебатов относительно того, что более выгодно потребителям – общественные услуги или рыночная конкуренция. Вероятно, и то и другое предпочтительнее, чем предоставление услуг поставленным вне конкуренции корпоративным политическим фаворитом. Приватизация или аутсорсинг общественных услуг должны осуществляться только в тех случаях, когда возможность получения конечными пользователями выгод от расширения выбора не вызывает ни малейших сомнений. Отрицательные последствия чрезмерной близости должностных лиц государства и корпораций всегда перевешивают выгоды, которые способны принести приватизация и аутсорсинг в отсутствие конкуренции. Предположим, что государство стремится к повышению эффективности предоставления общественных услуг посредством использования методов, подтвердивших свою действенность в частном секторе. Оно способно решить эту задачу очень просто – достаточно пригласить на соответствующие должности в государственном секторе менеджеров, хорошо зарекомендовавших себя в частном бизнесе. Если государство считает целесообразным привлечь к финансированию инфраструктурных проектов средства частного сектора, то более выгодной для него была бы не приватизация, а выпуск облигаций. Если необходимо усиление конкуренции в предоставлении общественных услуг, во многих случаях у правительства имеется возможность стимулировать более острое соперничество хозяйственных единиц государственного сектора.

Однако здесь мы сталкиваемся с более сложной проблемой. Автор книги «Homo economicus» Даниэль Коэн, критикуя господство экономических идей над человеческой жизнью, утверждает, что поставки некоторых наиболее желанных в постиндустриальных обществах благ, таких как образование, услуги по поддержанию здоровья и некоторые аспекты информационных технологий, могут эффективно осуществляться вне рынка. Более того, рынок далеко не всегда способен обеспечить качественное предоставление этих благ. В настоящее время правительства многих стран предпринимают экстраординарные шаги для того, чтобы навязать корпоративную рыночную модель школам, университетам, больницам и другим учреждениям, предоставляющим услуги в сфере здравоохранения. Для всех этих организаций данная модель является незнакомой, и переход на нее потребует немалых усилий. Схожие «акробатические упражнения» проделываются для того, чтобы искусственно ограничить предложение, а значит создать рынок культурных и информационных продуктов, которые в противном случае можно было бы безвозмездно получить в Интернете. Социал-демократии, как единственной серьезной политической силе, еще не полностью приверженной неолиберальной корпоративной модели, необходимо сосредоточить усилия на изучении и новых, и исторических форм предоставления такого рода услуг.

Короче говоря, развитие в сторону маркетизации не должно подвергаться сомнению в принципе, но мы обязаны пристально наблюдать за этим процессом, выявляя различные несоответствия рынка и связанные с ними в некоторых случаях угрозы. Последние, независимо от того, угрожают ли они потребителям, рабочим или третьим сторонам (как правило, речь идет о таких экстерналиях, как экологический ущерб), образуют основное содержание политики XXI столетия. Подвергшиеся отрицательным воздействиям группы естественным образом обращаются за «лекарствами» к политике. Социал-демократы не могут обещать, что они всегда будут поддерживать жалобы относительно воздействий рынка, но занимаемая ими позиция благоприятствует выступлениям на стороне тех, кто ратует за благие дела. Мы не можем a priori знать, что именно будет считаться благими делами; определение входящих в них составляющих – предмет политических дебатов и борьбы. Но если на этом поле останутся только убежденные неолибералы, то ни о каких дискуссиях и борьбе не может быть и речи. В последние годы данная сфера была особенно богата на события. Внимание групп, которые берут на себя проведение кампаний, привлекали такие проблемы, как рабский и детский труд в цепочках поставок многонациональных корпораций, использование в изготовлении продуктов ингредиентов, опасных для здоровья людей, хищническая эксплуатация природных ресурсов предприятиями пищевой промышленности, а также вопросы охраны окружающей среды. Составной частью этой новой политики являются кампании, нацеленные непосредственно на корпорации, когда государства и партии остаются в стороне. Во многих случаях в ходе таких кампаний поднимаются важные этические вопросы.

Социальная политика и налогообложение

Государство всеобщего благосостояния стало несчастной жертвой неолиберальной пропаганды. Этому во многом способствовала соглашательская позиция многих социал-демократических партий, отказавшихся от борьбы с неолиберальной гегемонией. В наши дни государство всеобщего благосостояния изображается не как комплекс гражданских прав, ассоциирующийся с тем, что мы являемся частичками общенационального сообщества, которое заботится о нас в трудные времена, но как механизм передачи денег от трудящихся тем, кто не желает работать, делая вид, что нетрудоспособен, или прибывшим в страну иммигрантам, присоединившимся к этой и другим группам отъявленных лентяев. Если политики, придерживающиеся социал-демократических воззрений, попытаются сделать ставку на выявление и критику огромного количества искажений роли государства всеобщего благосостояния, они обречены на поражение в конкурентной борьбе с представителями правого политического крыла. Эсдекам следовало бы привлечь внимание избирателей к тому, что многие из нас или наших близких могут стать безвинными жертвами экономических колебаний и других жизненных несчастий. В этих случаях временная помощь со стороны государства всеобщего благосостояния оказалась бы вполне уместной.

Более продуктивной (и вновь бросающей вызов неолиберальному стереотипу) является задача перехода к модели государства всеобщего благосостояния и социальных инвестиций. В сочетании с не менее важной политикой предоставления щедрого по размерам замещающего дохода в периоды безработицы в случае, если мы ожидаем, что трудящиеся должны принять риски рынка труда и изменений, это может стать фирменным знаком социал-демократии, ее важнейшим политическим подходом, позволяющим соединить исторические корни и требования современной повестки дня. Центральную роль в данном случае будет играть дружественная по отношению к семье трудовая политика. Помимо этого, рассматриваемый нами подход включает политику в отношении инфраструктуры, в частности тех ее направлений, которые непосредственно связаны с текущими производительными потребностями (такими как дорожное строительство и подготовка работников); политику формирования предпринимательского государства, более активного и готового к принятию рисков, чем большинство видов деятельности в частном секторе (таких как исследования); и политику улучшения условий жизни в городской среде.

Ключевой темой является посредническая роль сильной публичной политики относительно рынков, способствующая их функционированию и даже развитию, но защищающая граждан от их отрицательных воздействий. В предыдущих главах книги мы довольно подробно проанализировали последствия такого рода политики для рынка труда. Аналогичные усилия могут предприниматься и относительно других направлений социальной политики. Одним из примеров могло бы быть местное экономическое развитие. Значение этой области экономической политики непрерывно возрастает, так как города и регионы стремятся привлечь на свои территории фирмы и другие организации, способные обеспечить занятость местного населения и ведение хозяйственной деятельности в условиях новой глобальной экономики. Деиндустриализация стала причиной кризисов, с которыми столкнулись даже те отрасли, которые не могли похвастаться развитыми видами промышленной деятельности. Ответом на них должны стать новые решения. Это главная цель государственной политики, направленной на развитие инфраструктурных возможностей и повышение квалификации трудящихся. В то же время здесь, как и в других случаях, мы сталкиваемся с сильной тенденцией, заключающейся в экспансии корпоративного неолиберализма. Ответственные за экономическое развитие местные власти устанавливают тесные отношения с небольшим количеством крупных корпораций, способных открыть новое производство, построить торговый центр или другие объекты. Как правило, местные фирмы, общественные группы и профсоюзы остаются в стороне от такого рода процессов. В результате местные предприниматели сталкиваются с ограниченностью своих возможностей, а территория попадает во все более усиливающуюся зависимость от небольшого количества крупных фирм, начинающих диктовать свои условия местным властям. В конечном итоге на местной Мэйн-стрит остаются только те магазины, которые принадлежат самым крупным торговым сетям, заполонившим собой и другие города.

Социальная политика и другие действия государства с необходимостью требуют финансирования посредством налогообложения. Отметим, что финансирование посредством хронического государственного долга не относится к числу приемлемых альтернатив. Во многих случаях данное положение рассматривается как главное политически уязвимое место социал-демократии. Если выборы превращаются в аукционы по снижению налогов, то чисто неолиберальные партии получают постоянное конкурентное преимущество – до тех пор, пока они не требуют расширения военных расходов или не настаивают на необходимости мер, подобных тем, которые осуществлялись для спасения банков. Разговоры о неизбежности «восстаний» налогоплательщиков ведутся начиная по меньшей мере с 1970-х годов, когда критики впервые объявили о том, что терпение плательщиков налогов из стран Северной Европы достигло предела. Прошло 40 лет, но в этих государствах, а также в ряде других стран европейского северо-запада сохраняются ставки налогов, значительно превышающие принятые в США. Дальнейшее повышение уровней налогообложения не является ни возможным, ни желательным, ни необходимым. Государству до́лжно выйти на налоговое плато. Но попытки найти максимальные уровни налогообложения, терпимо воспринимаемые населением, оказались безуспешными. Эта неудача обусловлена главным образом значительными различиями в формах правления, принятых в разных странах. Одна из важнейших переменных – воспринимаемая эффективность государственных расходов, а также то, какая доля граждан считает, что средства, получаемые благодаря уплате налогов, используются разумно и оправданно. Следовательно, основное внимание должно уделяться повышению эффективности государственных расходов, а также предоставлению гражданам страны общественных услуг, воспринимаемых получателями как полезные.

Еще одним важным аспектом социальной политики является возрождение (создание) сильных профсоюзов или других форм представительства трудящихся (см. главу V), которые охватывали бы всю рабочую силу, когда подходы к членству соответствовали бы потребностям и той ее части, которая не имеет гарантированной занятости (прекариат), а структуры способствовали бы движению в одном направлении с рыночными силами, а не против них. Данная область имеет важное значение и для правящих социал-демократических партий, и для более широкого левоцентристского сообщества. Для того чтобы противостоять возможным угрозам со стороны работодателей (особенно в секторах частных услуг), препятствующих вступлению трудящихся в профессиональные союзы и профсоюзной деятельности в целом, вероятно, потребуется вмешательство государства. Поскольку никто не желает, чтобы профсоюзное движение попало в зависимость от государства, это должно стать сигналом к широким общественным действиям. Данное положение особенно справедливо в отношении временных работников, а также различных форм ложной самозанятости. Профсоюзы пренебрегают теми, кто работает на свой страх и риск, но ортодоксальные организационные подходы к членству, вероятно, не соответствуют условиям их труда. Поэтому необходимо добиться внесения в политическую повестку дня вопросов о новых стрессах и несчастьях трудовой жизни, чтобы они заняли место рядом с проблемами потребления и использования общественных услуг. Многие из этих стрессов являются следствием не личных проблем и несоответствий, но плохого функционирования организаций, а также необоснованного и авторитарного менеджмента. Таким образом, речь идет о вопросах общественной важности.

Транснациональная политика

Наиболее трудная и едва ли не самая важная задача состоит в перемещении фокуса внимания дебатов социал-демократии по проблемам разработки политики государственного руководства и регулирования, включая налогообложение, на европейский и глобальный уровни. В предыдущих главах мы несколько раз обращались к вопросу о том, что невозможно регулировать глобальную экономику, находясь на национальном уровне. Международное регулирование требуется не только для совершения международных трансакций, но и для предотвращения попыток политического шантажа со стороны корпораций, угрожающих перенести производство в страны с более мягким регулированием и низкими налогами. Это отнюдь не означает, что на международном уровне полностью отсутствует соответствующая деятельность; правительства разных стран мира практически ежедневно принимают участие в совместных действиях, направленных на решение рассматриваемых нами проблем. Задача состоит в том, чтобы национальная демократия поддержала европейские и международные усилия.

Но кризис, который должен был наглядно продемонстрировать необходимость в международных действиях, оказал прямо противоположное воздействие на политических левых. В какой-то степени это стало панической реакцией в духе se sauve qui peut, которой едва ли можно было избежать во время кризиса. В то же время в панике не заинтересован вообще никто. В Европе позиция левых отчасти объясняется чисто неолиберальной реакцией ЕС на кризис, разразившийся в Греции, Испании и Португалии. Социал-демократия и юга, и севера Европы приходит к выводу, что она нуждается в большей автономии от Брюсселя, что позволило бы развить собственные антикризисные подходы. Но автономия от ЕС отнюдь не означает автономии от глобальных фондовых рынков, корпоративных инвесторов и рейтинговых агентств, которые являются основными агентами неолиберальной политики – до тех пор, пока политическая сила не встанет на путь протекционизма, как это начинают предлагать левые в Греции и других странах. Ранее мы уже высказывали мнение, что социал-демократия должна противостоять подобным подходам.

Протекционистские экономики – не лучшее место для социал-демократии. В них господствуют деловые круги, пользующиеся политическим покровительством, и(или) государственные бюрократии, присвоившие себе диктаторские полномочия. Сильная социальная демократия всегда ассоциировалась со свободной торговлей (некоторые из причин этого мы рассматривали в главе V). Но для того чтобы внешняя среда свободной торговли (в высшей степени неолиберальная) была совместимой с социальной демократией, надо сделать возможным неолиберализм второго рода – т. е. необходимы средства обращения с рыночными несоответствиями, отрицательными экстерналиями и потребностью в общественных благах – на уровне, на котором осуществляется свободная торговля. В наши дни это означает мир в целом. Однако из этого не следует, что в мире должен быть установлен единый социал-демократический режим. Но нам необходимы средства для достижения определенного уровня глобального регулирования. Как обсуждалось в главе VI, такие инструменты уже существуют, но они пока сравнительно слабы. Задача социал-демократов заключается в том, чтобы укрепить, усовершенствовать эти инструменты. Эту важную область уже «обжили» участники кампаний гражданских действий, выступающих против нарушений прав трудящихся в цепочках поставок или уклонения от налогов. Проблема состоит в том, чтобы более эффективно использовать возможности партий. Им необходимо изменить свою риторику и сосредоточить усилия на достижении целей в кооперации с представителями других стран, а не в рамках национального сепаратизма.

Это особенно справедливо на уровне ЕС, где социал-демократия способна и должна бороться с неолиберальной гегемонией. Наиболее простой способ демократизации ЕС и побуждения партий и правительств к совместной конструктивной работе состоит в принятии правила, в соответствии с которым члены Европейской комиссии должны избираться Европарламентом, а не назначаться странами-членами. Тем самым Европейская комиссия превратилась бы в общеевропейское правительство, что заставило бы все партии направить усилия на разработку межнациональных программ, а также способствовало бы серьезному отношению к выборам в Европейский парламент. Но вероятность принятия такого решения близка к нулю, так как правительства европейских стран очень высоко ценят возможность назначения еврокомиссаров и не преминут заметить, что, в отличие от них самих, Европейская комиссия не обладает должной демократической легитимностью. Тем не менее политические интересы социал-демократических (и некоторых других) партий требуют, чтобы это простое предложение было внесено в повестку дня, иначе оно никогда не станет предметом обсуждения.

Основания для оптимизма

При желании едва ли не каждый мог бы легко доказать, что эта новая социал-демократическая программа не соответствует реалиям наших дней. Неолиберализм сохраняет и идеологическую гегемонию, и всю полноту власти в форме корпоративного богатства и нерегулируемых финансовых рынков. Мы предлагаем выставить в качестве его противника социал-демократические партии с их непрерывно сокращающимся основным электоратом, профессиональные союзы, численность которых тоже уменьшается, и пестрое сборище активистов-экологов и борцов с корпорациями. При этих словах многим из читателей придет на память начало Второй мировой войны, когда польская кавалерия бросалась в атаку на немецкие танки. Но эти пораженческие настроения представляют собой не более чем еще один аспект неолиберальной гегемонии, еще один способ обоснования «отсутствия альтернативы». Нам важно выйти за пределы данного подхода и рассмотреть уязвимые места неолиберализма.

К тому же степень его идеологического доминирования часто преувеличивается. Рассмотрим причины этого, возвратившись к предложенным мною определениям трех родов неолиберализма. Первый из них, стремящийся к чистым рынкам, представляет собой форму, рассматриваемую как идеологическая доминанта. Она включает идеи о свободе выбора, низких налогах и индивидуальной свободе и образует основу мышления членов американской «Чайной партии». Несмотря на поражение ее кандидата на президентских выборах в США в 2012 г., многие левые по-прежнему опасаются, что эти идеи являются неотразимо привлекательными для избирателей. Важно отдавать себе отчет в том, что в демократических государствах нет крупных партий, политика которых основывалась бы целиком и полностью на неолиберальных идеях. Да, чисто неолиберальные партии существуют (Свободная демократическая партия в Германии, голландские либералы), но численность их членов остается незначительной. При ближайшем рассмотрении оказывается, что партии, воспринимаемые как крупные и неолиберальные, всегда дополняют неолиберализм другими составляющими. При строгом анализе выясняется, что дополнения несовместимы с неолиберализмом, но они делают партию более популярной, чем в том случае, если бы та придерживалась строго неолиберальной программы. Христианско-демократические партии и Республиканская партия в США добавляют к неолиберальным элементам ценности, основывающиеся на религии, традиции и общинности, никак не совместимые с положением о примате рынка как единственного источника ценности (стержневая идея неолиберализма первого рода). К традиционализму и национализму апеллируют и более светские консервативные партии (например, в Эстонии и Англии). Если считать британских Новых лейбористов, американских Новых демократов и скандинавские буржуазные партии неолибералами, то достигнутая ими политическая сила основывается прежде всего на сочетании неолиберализма с элементами социал-демократии.

Сама по себе чистая неолиберальная доктрина является слишком интеллектуальной, чтобы мобилизовать массы. Для ее популяризации могут использоваться лозунги об индивидуальной свободе, но они – лишь половина истории о рынке. Вторая ее часть – дисциплина и ограничения: рынок позволяет нам пользоваться индивидуальной свободой в той степени, в которой мы способны к этому посредством исключительно рынка. Если мы хотим обладать вещами, которые или не можем себе позволить, или не имеем возможности получить на рынке, либо вещами, которые будут уничтожены рынком, то нашему желанию никак не суждено материализоваться. В прошлом экономическая теория пользовалась репутацией «мрачной науки», так как она преподносила нам уроки дефицита и ограничений – необходимости выбора неких вещей, в результате чего людям приходится обходиться без других благ. Отчасти идеологический триумф неолиберализма в 1970–1980-е годы объясняется тем, что его адептам удалось полностью перенести внимание публики с этой стороны картины на свободу выбора только в смысле возможности обладания теми или иными благами, игнорируя необходимость отказа от того, что не попало в круг выбора. Однако никому не под силу скрыть ограниченную реальность предоставляемого нам рынками; поэтому прорыночные, неолиберальные идеи всегда должны подкрепляться обсуждавшимися выше дополнениями.

Адвокаты неолиберализма третьего рода (корпоративного) очень редко осмеливаются открыто рассуждать о достоинствах предпочитаемой ими модели. Впрочем, британское правительство довольно близко подошло к созданию формального списка крупных корпораций, которые входят в круг его «приятелей». Для каждой из таких корпораций назначен «куратор» из числа членов кабинета, к которому они имеют привилегированный доступ, облегчающий лоббирование собственных интересов. Первоначально в 2011 г. участниками этой схемы стали 38 фирм; впоследствии к ним добавились еще 12, а в соответствии с имеющимся планом в 2013 г. их количество увеличится на 30 компаний. Время от времени отдельные корпорации будут выступать с дерзкими заявлениями о том, что их монопольное положение соответствует интересам потребителей. К тому же общая товарная реклама способствует формированию дружелюбного образа гигантских корпораций. При отсутствии такой рекламы публика рассматривала бы корпорации как крупные сосредоточения богатства и власти. Поэтому едва ли хоть одно из основных политических движений встанет под эти «знамена», чтобы завоевать популярность в массах. При этом многие из них с готовностью приняли бы корпоративные деньги в форме разного рода взносов. Намного более широкое распространение получила практика, когда неолиберализм третьего рода «пристраивается в хвост» идейным единомышленникам первого рода.

Остается неолиберализм второго, в значительной степени социал-демократического рода: самое широкое использование рынков там, где это возможно и полезно, при постоянной готовности к проверкам, регулированию и противодействию рыночным воздействиям там, где они угрожают разрушить некоторые общепризнанные цели и ценности, оставляя другие недостижимыми. Большинство альянсов, заключаемых неолибералами с другими политическими силами, в точности выражают такого рода компромисс, идет ли речь о религиозных, националистических, консервативных или социал-демократических ценностях. В то же время социал-демократия сама по себе, особенно в союзе с «зелеными» движениями, находясь в собственных рамках, наиболее явным образом придерживается того же компромисса между рынками и контролем над их воздействием на другие ценности. Последние, конечно же, имеют самый широкий диапазон и не способны сформировать внутренне связный пакет; поэтому остается необходимость принятия трудных решений о выборе ценностей. Но решающее значение имеет то обстоятельство, что распространение господствующей идеологии, связанной с неолиберализмом, происходит не вокруг него самого в сухой и не допускающей компромиссов чистой форме, а вокруг его разумного и взвешенного исправления. Одной из составляющих этого процесса сбалансированного внесения корректив являются последние изменения в подходах к рынкам МВФ, ОЭСР и Всемирного банка. В последнее время данный процесс получил новый импульс к развитию, обусловленный все более широко распространяющимся отрицательным отношением к функционированию глобальной финансовой сферы (наиболее чистое выражение совместной борьбы неолиберализма первого и третьего родов с неолиберализмом второго рода).

Формулируя сущность неолиберализма второго рода в виде лозунга «Рынкам, которые служат людям, – да, тирании рынков – нет!», мы получаем мощную риторическую основу. Ее более трезвая и спокойная форма предлагает довольно перспективную политическую программу. Осуществляя ее, социал-демократы – идет ли речь о партиях, профсоюзах или других движениях – не должны бояться возвысить свой голос, защищая интересы непопулярных меньшинств. Последние находятся в центре общественного мнения и политической реальности.

Проблема лежит не в сфере идеологии, а в сфере власти групп с особыми интересами, которые выигрывают от неолиберализма других родов; короче говоря – власти капитала. Последняя отчасти встроена в глобальный мобильный финансовый капитал, что определяет фундаментальное значение международного политического сотрудничества, а также является одной из причин, обусловливающих значительные трудности на пути к достижению этой цели. Однако власть капитала осуществляется и на общенациональном, и на местных уровнях посредством финансирования политических кампаний, владения средствами массовой информации, ресурсов, используемых для лоббирования, а также способности привлекать к себе на службу самых одаренных людей. Было бы глупо утверждать, что все перечисленное выше – не более чем «бумажные тигры». В некоторых отношениях глобализация капитала и сопровождающее ее углубление неравенства возвращают нас к типичному для XIX – начала XX в. дисбалансу классовых отношений, когда политика обслуживала интересы небольшой по численности элиты. На «чашах весов» покоятся два основных различия. С одной стороны, существующая власть избавлена от такой угрозы, как растущий и набирающий силу рабочий класс. С другой стороны, мы живем в открытом обществе, граждане которого пользуются широкими правами. В то же время население относится к существующей власти не столько с уважением, сколько критически, с подозрением, и в некоторых случаях оно становится неуправляемым. При этом политикам необходимы голоса населения, а фирмы нуждаются в растущем потреблении. Эти изменения и определяют современную форму действий оппозиционных политиков, отличительными чертами которой являются существенное ограничение роли сплоченных массовых организаций и одновременное возрастание роли деятельности, связанной с проведением множества различных кампаний, включая потребительские движения, направленные в равной степени и на корпорации, и на правительство.

Развернувшиеся в 2012 г. в развитых странах кампании, отразившие конфликт интересов между 1 % наиболее богатых людей и остальными 99 % населения, впервые за многие десятилетия подняли вопрос о новом разделении в обществе. Обычно границы пролегали между средним классом и рабочим классом или между основной массой населения и меньшинствами получателей социальных пособий и иммигрантов; эти разделения ни в коем случае не относились к числу тех, которые проводили бы черту между теми, кому принадлежит реальная власть, и остальным населением или угрожали бы легитимности власть предержащих. В случаях, если действия последних вызывают растущую оппозицию, носители власти будут вынуждены искать компромиссы. Очевидно, что это будут неудовлетворительные компромиссы, поскольку они обусловлены сохраняющимся огромным дисбалансом власти – 99 % никогда не смогут объединиться. Однако, если мы будем убеждать себя, что сделать ничего невозможно, что нет никакого смысла участвовать в кампаниях, вступать в профсоюзы или партии, не будет и никаких компромиссов с существующей властью.

Наиболее серьезные вызовы неолиберальному порядку брошены народами Греции, Испании и других стран Южной Европы, где в настоящее время существуют реальные основания опасаться и массовых беспорядков, и абсолютной неспособности людей и институтов справиться с шоковыми воздействиями на уровень жизни, возможности занятости и общественные услуги. Власти не смогут решить эти проблемы с помощью репрессий, как это было в прошлые десятилетия (хотя в Греции и Испании речь идет о не таких уж далеких 1970-х годах). Необходимо будет искать и находить компромиссы. К сожалению, участники протестов на юге Европы должны будут защищать социальную модель, которая не способна стать фундаментом для построения в будущем динамичной экономики, но это все, что у них имеется; по этой причине и они обращают свой гнев на ЕС или правительство ФРГ, стоящие за банками и «рынками» (на которые и должно быть направлено основное внимание протестующих). Выбор того, где именно должны вестись важные социальные баталии, едва ли возможен. Тем более важно, чтобы вызовы бросались, а критика велась возможно более широким фронтом. «Они» – те, кто пребывает у власти, нуждаются в нас – тех, кто трудится на своих рабочих местах, тех, кто делает покупки, голосует, в общем, действует (даже если не испытывает почтения к властям) и делает все это охотно. Они способны заплатить должную цену за то, чтобы у нас сохранялась эта готовность к труду.

Литература

Browning R. The Lost Leader // Browning R. Bells and Pomegranates. No. VII. Dramatic Romances and Lyrics. L.: Moxon, 1845.

Cohen D. Homo economicus. Paris: Seuil, 2012.

Content

Колин Крауч
Как сделать капитализм приемлемым для общества

Предисловие

Благодарности

I. От оборонительной политики к напористой социал-демократии

Проблемы неолиберализма

Открывая социальную демократию заново

План книги

Литература

II. Сегодня все мы неолибералы (отчасти)

Рыночные несоответствия

Внутренние конфликты неолиберализма

Литература

III. Маркетизация и несоответствия рынка

Маркетизация и доверие

Рынки и нравственность

Карл Поланьи и внешние эффекты

Рынки и устранение свойственных им недостатков: комплексные взаимоотношения

Литература

IV. Капитализм и государство всеобщего благосостояния

Защита от опасностей рынка труда

Проблема пенсионного обеспечения

Переоценка программы реформирования рынка труда

Литература

V. Государство всеобщего благосостояния и напористой социал-демократии

Коллективные переговоры – координация и охват

Расширение государства всеобщего благосостояния и социальных инвестиций

Литература

Приложение

VI. Противостояние угрозам и врагам

Угроза со стороны корпоративного богатства

Проблема ЕС и США

Литература

VII. Социал-демократия как высшая форма либерализма

Защищая институциональное многообразие

Преодоление внешних эффектов

Общее благо

Принимая вызов

Литература

VIII. О партии

Что делать с сокращением основного электората?

Преодоление слабостей рабочего движения

Выходя за рамки национального государства

IX. Насколько реальны перспективы?

Рынки, регулирование и общественные услуги

Социальная политика и налогообложение

Транснациональная политика

Основания для оптимизма

Литература