Инна Тронина

Дух неправды

По древним традициям индуизма женщина считалась основным социальным злом, духом неправды, гением тьмы…

Глава 1. Санкар

Среди гор и дворцов, сделанных из белого и розового мороженого, синеватым пламенем горели водка, коньяк и кальвадос.[1] Официантки, одетые в джинсовые костюмчики, обутые в невероятно популярные «козьи ноги» – нечто среднее между ходулями и обувью, – ловко, коленками назад, передвигались между пятью длинными столами. Они крохотными половниками черпали огненную жидкость из термостойких бокалов и поливали все без исключения блюда – от коктейлей и фруктов до жаркого и ухи. В конце концов, огня стало так много, что с гор мороженого потекли ручьи, и собравшиеся дамы принялись со смехом подставлять под них золочёные ложечки. Хозяин торжества, известный шансонье Михаил Печерский, как всегда, угодил гостям.

– Да плевать я хотел на эти дресс-коды! Я сам себе голова и пока ещё в состоянии придумать что-нибудь кроме этих дурацких фраков и платьев-коктейль! Сегодня молодые дамы или те, кто себя таковыми считает, обязаны были прибыть в одежде лакированной кожи одного из цветов радуги! И обязательно с массивной длинной цепью на шее, плевать, из какого металла! Пусть хоть с собачьей будки снимет и наденет, мне всё равно! А остальные вольны одеться во что угодно, даже в тапочки и в пижаму! А почему нет, очень оригинально, ха-ха! Как проснулся после бурной новогодней ночи, так пусть и едет ко мне! Это и есть настоящая демократия, мои милые друзья и подруги! Вы посмотрите, как вас тут много, какие вы разные, и ведь всем хорошо, никто не скучает! Я уверен, что вы никогда не видели тех же козьих ножек, грациозных барышень на мохнатых копытцах! Они цокают среди вас, возвышаясь над толпой, являя собой пример лёгкости и беззаботности! Кроме того, люди-сатиры будут избавлены от такой пакости, как ревматизм. Идеальная конструкция для того, чтобы разгрузить суставы! Если бы это чудо было изобретено раньше, я сейчас не был бы весом в сто пятьдесят килограммов!

Печерский заразительно расхохотался, продемонстрировав восторженным гостям свою бесподобную голливудскую улыбку. Высокий, пузатый, черноглазый, со смоляной, кольцами, бородой, наряженный то ли в хитон, то ли в рубаху оранжевого шёлка, он походил на цыганского барона. Для прикола хозяин пожертвовал мочкой уха и вдел туда серьгу-полумесяц.

– Но я даю вам всем клятву, положа руку на сердце, – Михаил Печерский, блеснув перстнями, припечатал потную ладонь к левому плечу, – что я через несколько месяцев выйду на сцену коленками назад! Непременно выйду, а если проспорю, то сбрею бороду и окрашусь в блондина. Мне будет очень стыдно, и пусть никто меня не узнает. Вот так, друзья и подружки! А теперь извините, что забрал ваше время, отняв его у наслаждений и любви! Всё это, – он обвёл рукой столы, – ваше! Не стесняйтесь, не робейте, не бойтесь располнеть или перебрать. Хоть раз в год не бойтесь, как ничего не боялся я, когда начинал с исцарапанной гитарой гастролировать в подмосковных электричках. Никто своей судьбы не знает. Людям не дано решать, что им на самом деле нужно. Хочу только обратить ваше внимание на бесподобный бананово-ягодный десерт, который горит в торце третьего от дверей стола. Когда погаснет, милости прошу – вкус отменный! При приготовлении использован коньяк «Медный всадник» – значимый напиток для значимых людей. Сведущие люди говорят, что его нужно пить под музыку Рахманинова, Чайковского или Шопена. Но мы поступим иначе. Итак, «Чардаш» Монти! – Печерский махнул оркестру, который во время его выступления отдыхал. – Для меня! Для всех нас! Итак, маэстро!

Грянул «Чардаш», гости пустились в пляс, пытаясь урвать себе в партнёрши официанток-козочек. Во всех четырёх углах зала вспыхнули бенгальские огни. Громадная искусственная ёлка, унизанная цветами и золотыми шишками, вдруг сдвинулась со своего места и поехала из центра зала к окнам, вызвав у присутствующих восторженные и испуганные вопли.

Разгорячённый хозяин бала, ещё раз пристально осмотрев пирующих и убедившись, что все довольны, резко повернулся и направился к гостю, который, единственный, не принимая участие в забавном шабаше. Высокий жилистый мужчина с жёсткой, будто бы проволочной шевелюрой цвета красной меди, лишь только на висках тронутых сединой был одет так, что в любое другое общество его не пустили бы.

Мятый клетчатый пиджак, белая рубашка с распахнутым воротом, пёстрый шейный платок, потёртые джинсы и далеко не первой свежести ботинки на толстой подошве делали загорелого мачо похожим не то на представителя богемы, не то на бродягу или работягу. Картину смазывал пронизывающий, цепкий и умный взгляд его зелёных глаз под длинными серыми ресницами. Мужчина заинтересованно слушал «Чардаш», и было видно, что мелодия ему не только нравится, но ещё и вызывает в его памяти приятные ассоциации. В зрачках пожилого гостя, возраст которого выдавали разве что глубокие, похожие на шрамы, морщины, плясало пламя подожжённых коктейлей. Он мелкими глотками пил смесь белого виноградного и лимонного соков и, как показалось хозяину, даже не заметил, как мимо проплыла наряженная ёлка.

– Вы верны себе, Райдер?

Михаил Печерский говорил с гостем по-английски. Человек в клетчатом пиджаке два года назад на курорте представился ему как Райдер Миррен, журналист и писатель. В других странах и компаниях этого человека звали под иными именами, а кое-где – только под кличками, но Печерский до сих пор пребывал в счастливом неведении.

– Только соки и безалкогольные экстракты? Лично у меня неплохо идёт сок белого винограда, смешанный с водой и сахарной пудрой, когда я вынужден быть трезвым. Но сегодня я себя не обидел…

– Вам шестьдесят, Майкл? – живо отозвался Миррен, сделал ещё один глоток, и углы его обветренных губ страдальчески скривились. – А мне почти семьдесят пять. Сырые овощи, мюсли, омлет – таков уже давно мой удел. Да и зачем напиваться, когда вечер так хорош? У вас великолепный джаз, Майкл. Я восхищён!

– Посмотрим, как вы восхититесь, когда увидите главный мой сюрприз! Это ведь перст судьбы, что всё так сошлось. Вы неожиданно прилетели из Бостона, а он… Впрочем, несколько минут терпения, и вы обо всём узнаете. Я сделаю два звонка относительно завтрашнего концерта. Надо уладить некоторые формальности, и тогда я смогу посвятить вам не полчаса, а, к примеру, час. Это в Доминикане мы с вами могли целыми днями расслабляться на пляже, заниматься глубоководной рыбалкой и наблюдать за горбатыми китами. Чудесное было время – праздное, лёгкое, какое-то даже нереальное, по крайней мере, для меня. Пещеры; джунгли, водопады!

– Я много повидал в жизни, – медленно сказал Райдер Миррен. допив сок и поставив пустой бокал на поднос официанта. – Но наш разговор в прекрасном Пуэрто-Плата я вспоминаю до сих пор…

– Какой разговор? – Печерский достал свой мобильник. – Мы с вами беседовали подолгу, чем-то сразу заинтересовав, друг друга.

– Я напомню, – пообещал Миррен. – Но вы хотели звонить кому-то, верно? Такой же трудоголик, – как и я. Даже на вечеринке голова болит из-за срочных дел. Не думал, что при подобном ритме жизни дотяну до семидесяти пяти. Правда, рано хвастаться. Ещё три месяца…

– Ничего, старина, вы ещё всех нас переживёте! – расхохотался Печерский, – Вам сносу нет! Вы из прочного материала сделаны – ваша матушка до сих пор здравствует! Завидую белой завистью, тьфу-тьфу!

Печерский сплюнул через левое плечо и отошёл, на ходу набирая номер. Гость в клетчатом пиджаке слушал уже не «Чардаш», а «Балеро» Равеля, и вспоминал их конные прогулки, когда специально для Печерского приводили здоровенного першерона, и танцы в клубах меренге.[2]

В Пуэро-Плата после посещения музея янтаря, они сидели под кокосовой пальмой, пили коктейли, а рядом плескалась изумрудная вода Атлантического океана. Тогда Михаил Печерский, сам того не ведая, назвал женское имя, которое, подобно колокольному звону, тревожило давно загрубевшую душу Миррена.

– А вот и я!

Печерский, сверкая глазами и зубами, налетел на гостя совсем не с той стороны, в которую ушёл, обдав его запахом лаванды и амбры. Крупная бордовая родинка на его правой щеке, свидетельствующая о живости и неординарности характера, казалось, смеялась вместе с ним.

– Не буду больше вас мучить, Райдер. Вы ведь не ребёнок, который может годами ждать чуда. Кстати, тут у меня девочки шепчутся, что вы лёжа выжимаете штангу в сто сорок килограммов. Откуда они это знают?

– О-о, они, вероятно, перепутали меня с Клинтом Иствудом! – польщённый Миррен наконец-то улыбнулся, и Печерский высоко оценил мастерство его дантиста. – Хотя сто-сто двадцать килограммов могу выжать вполне. Но я не увлекаюсь, как многие старики, силовыми упражнениями или методикой вашего соотечественника Владимира Андриянова, помогающей резко поднять потенцию. Ничем хорошим это не кончается. Мой сосед в Бостоне женился на молоденькой, всё время делал эту гимнастику и скоропостижно скончался прямо во время полового акта. У меня всё просто – пробежки, прогулки по берегу океана. И, представьте, мы с Барбарой недавно примерили свои свадебные наряды, в которых обвенчались почти пятьдесят лет назад. Невероятно – они сидят, как влитые! Мой смокинг с цветком флёрдоранжа в петлице и её белое, узкое, плотно облегающее фигуру платье. Она натянула перчатки, взяла расшитую жемчугом сумочку и приколола фату. Я был потрясён, Майкл! Хотя и сам не подкачал!

– Не всем это дано, к сожалению, – вздохнул Печерский.

– Просто надо каждый день работать, двигаться, не лениться – и всё! Никаких излишеств. Если можно дойти пешком, не выводить из гаража автомобиль. На отдыхе не пьянствовать, не валяться целыми днями на пляже, не жрать всё, что предложат в окрестных кабаках, а ходить. Просто ходить как мы с Барбарой. Сразу же завели трёх собак, которых брали с собой, выбираясь на природу. Прихватывали для них палатки, поилки, лежанки, миски. А когда жили дома, просто гуляли – и утром, и вечером, делая длинные концы по линии прибоя. Потом родился первенец, Мартин. Мы тут же купили мини-бассейн, дорожный горшок, стерилизатор и детское автокресло. Если ходили в горы, по очереди тащили его в слинге.[3] Когда жена изъявляла желание поесть крем-суп «Дюбарри» с цветной капустой и козьим сыром, я понимал, что она опять беременна. Через полтора года после Мартина родилась Эми. Они росли парой. Следующая пара – Клэр и Брайан – появились много позже, когда выросли старшие. Из каждого путешествия мы привозили, кроме всего прочего, всевозможные камешки и ракушки, которые я собственноручно оправлял в серебро. Теперь вся наша семья обеспечена эксклюзивными украшениями. Ничего другого им не нужно. Но с годами моя работа позволяла нам всё меньше шансов проводить уик-энды и отпуска вместе…

Под нескончаемое «Болеро» восточная красавица, позванивая цимбалами[4] и украшениями, исполняла индийский «танец живота». Миррен отметил, что танцовщица не босая, как полагается при арабском танце. Бубенчики с монетами, украшающие её босоножки, добавляли в и без того волнующее зрелище дополнительный колорит. В зале стало тихо – все наблюдали за девушкой. Почему-то лиф у танцовщицы был красный, а юбка – белая с золотом, хотя обычно костюм составлял одно целое.

– На побережье штата Мэн ещё живут люда, которые помнят нашу свадьбу в День благодарения, осенью пятьдесят девятого. Я только что окончил Йельский университет. Был свежий, румяный и вечно чем-то удивленный. Мои высоко поднятые брови и распахнутые глаза вызывали в старых дамах слезливое умиление. Многие из них переживали, что такой паренёк не сможет должным образом содержать семью. Мы были совсем не богаты. Мой отец умер, а мать осталась инвалидом после несчастного случая в цирке, где родители выступали. Барбара Блант, длинноволосая блондинка с бирюзовыми глазами, не испугалась трудностей. Она ведь приехала с Аляски, где слабакам вообще не место! Я сразу предупредил невесту, что не смогу подолгу быть с ней, и она согласилась верно ждать мужа. Лишь Мартин родился, когда я был дома. Приезжая, я видел, что собаки меняются, но их всегда остаётся три. Животные старились и умирали, а Барбара с детьми заводили таких же, давали им те же имена. Время летело быстро, и уже по мокрому песку за щенками носились наши внуки. Старшему из них, Эдриану, сейчас двадцать семь. А я всё уезжал и возвращался, пока вконец не запутался в хитросплетении родословных нитей. Каждый раз я заново знакомился с мужьями дочерей и жёнами сыновей, они обижались, а потом прощали. На Рождество не собраться всем вместе – кому понравится такая жизнь? Я благодарен жене за всё – без такого прочного тыла невозможно делать карьеру, добиваться поставленной цели. Она ни разу не изменила мне, Майкл! Это невероятно. Когда мужа годами нет дома, и она сама такая красивая! Я бы понял её, не ругал… Но нет! Три года назад мне посадили на колени правнучку Дорис – лучшую мою подружу…

К девушке, возбуждающей публику трясками, волнами и ударами своего тела присоединился юноша в чалме, набедренной повязке и с голым торсом. При том на нём были ещё бордовые брюки и белые туфли. Он стал демонстрировать что-то вроде мужского танца живота, оставаясь при этом, в отличие от девушки, очень серьёзным. Красавица же ослепительно улыбалась и так призывно двигала разнообразными мышцами, что Печерский не сразу смог оторвать от неё взгляд.

– Из Питера парня на вечер выписал, – похвастался он не только Миррену, но и другим гостям, которые понимали английский. – Он там один такой. И снова обратился персонально к американцу: – Вообще-то верно, чем реже своих чад видишь, тем крепче спишь. У меня от четырёх браков пятеро детей. Я не мог бы, как вы, всю жизнь быть верным одной женщине. К тому же вы редко виделись, а это частенько идёт только на пользу отношениям – если чувство настоящее. Так вот, Настя, моя младшая, решила поступать в театральный. Не знаю, как в Америке, а в России такие вузы ещё с коммунистических времён – предмет мечтаний «золотой молодёжи». Нужно пройти несколько творческих испытаний. Стихи, басни, отрывок из прозы прочитала, а вот на танце срезалась. Оказалось, хромает чувство ритма, а особенно пластика. Да и вообще – надо худеть. Ну, вы понимаете, дочка пошла в папу! – Печерский звонко хлопнул себя по животу. – Так моё сокровище село на тибетскую диету – бобы, сухарики, соки и прочее барахло. Кончилось дело тем, что она скинула двадцать кило и попала в больницу, под капельницу. Только недавно перестала падать в обмороки и зеленеть от вида капусты, которую ей приходилось всё время жрать, как козе! Да ещё в тот день, когда Настю на «скорой» отправили, наша ротвейлерша в клочья разодрала норковую шубу жены. Собаку срочно отдали каким-то дальним родственникам, завели кота, мейн-куна. Так, оказывается, кошки не менее ревнивы, чем собаки. Сука угробила шубу из-за того, что жена была её соперницей – обе любили меня. А кот, гад такой, норовит мне в лицо вцепиться или в горло – получается, мне у жены ночью остаться нельзя. Занял мою половину кровати! – Печерский взял Миррена под локоть. – Пойдёмте. Исчезнем потихоньку. Марина, жена, пока побудет с гостями… Зая, я выйду на часок?

Печерский обернулся к невысокой приятной блондинке с короткой стрижкой и в изящных очках. Хозяйка торжества смотрела на всех с полувесёлой, полурассеянной улыбкой. Казалось, была рада каждому, но думала всегда о своём. Следуя введённому на сегодня дресс-коду, мадам Печерская украсила шею массивной цепью чернёного серебра, на которой висел медальон размером с блюдце.

Наморщив лоб под раздёрганной чёлочкой, Марина торопливо кивнула мужу, потом она продолжила обсуждать с дамами рецепт приготовления фуа-гра[5] и достоинства «жемчужной» ванны,[6] где сквозь воду пропускали кислород.

– Вот мы и освободились, Райдер. Маринка не даст обществу тосковать. Боюсь только, что эта старая выдра, – Печерский покосился на тощую старушонку в платье под крокодиловую кожу и с золотой цепью на шее, – заберёт много её времени. Ей восемьдесят три, а оделась как молодая дама. Бывшая певица, меццо-сопрано, двоюродная Маринкина бабушка. Я так надеялся, что она хоть сегодня не явится! Так нет ведь, первая о себе доложила…

Печерский и Миррен вышли из зала на балкон и жадно вдохнули морозный воздух. Вилла располагалась неподалёку от аэропорта «Внуково», и рёв самолётных моторов мешал жить Марине Печерской. Супруг же, напротив, усматривал в таком соседстве драйв и романтику. Лайнеры взлетали и садились даже первого января вечером, и, казалось, вокруг гудит земля – поля, леса, дороги, реки.

Низкое в эту пору небо нахмурилось, набухло близкими снегами и метелями, почти вплотную накрыло виллу и дохнуло стужей. По сугробам пронеслась позёмка, разошлись тучи над берёзовой рощицей, и в прорехе сверкнули тёмно-рубиновые огни очередного, набирающего высоту, самолёта. Тоненькое противное собачье тявканье донеслось из-за двери, за которой остались гости, и Миррен невольно поморщился.

– Это левретка нашей прелестной тётушки. Сколько раз просил собаку сюда не брать – ноль внимания!

Печерский взял гостя за локоть и хотел провести его на лестницу. На балконе ещё слышался оркестр – играли «Торрадо де Мадридо» Искристый вихрь пролетел над внутренним двориком виллы, закрутился вокруг громадной, на этот раз живой, растущей прямо во дворе ели; закачались на ней шары, звёзды и гирлянды. Взревел за домом мотор грузовика, и почти тотчас же густо, утробно замычал бык.

– Ага, привезли всё-таки! – засуетился шансонье. На недоуменный взгляд американца он ответил своим, озорным. – Год Быка, сами понимаете! Я заказал рыжего, а какого нашли, сейчас гляну, когда вас устрою. Идёмте, нужно только спуститься в гараж…

– Мне много раз доводилось встречать новый год по лунному календарю, – заметил Миррен. – До него ещё далеко. Зачем торопиться?

– А почему не позабавиться? – хохотнул Печерский. – Представляете, сколько визгу будет? Открывается дверь, а там – настоящий бык! Мои друзья и подружки, небось, при слове «бык» представляют бандита или секьюрити, которые ждут хозяев в гостевых домиках. Там установлены мониторы, в зале – камеры, так, что им всё видно. А я не хочу, чтобы эти ребята торчали за столами. С ними не расслабишься как следует.

– И, самое главное, вашим гостям ничто не угрожает, – спокойно заметил Миррен, спускаясь следом за Печерским по металлической узкой лестнице. – Войны девяностых годов завершены. В стране мир и покой. Народ доволен и счастлив. Всё под контролем. К чему этот маскарад?

– Не знаю.

Печерскому вдруг стало отчего-то страшно. В животе похолодело, будто он проглотил кусок льда. Миррен шёл сзади него, но шансонье казалось, что он сейчас смотрит прямо в эти узкие колкие зрачки, в зелёные, как зацветшая вода в пруду, глаза.

Вспомнились все их встречи, беседы, вечеринки и прогулки, и Миррен тогда бывал разным – усталым и бодрым, оживлённым и грустным. Только взгляд американца всегда был одним, и Михаилу Печерскому очень не нравилось это выражение. Это не был спесивый или снисходительный, знакомый многим на земле взор представителя единственной в мире сверхдержавы, адресованный всему остальному человечеству. И, в первую очередь – побеждённому в «холодной войне» противнику. Нет, презрение, даже гадливость, сквозившее во взгляде Райдера Миррена было личным, искренним, выстраданным. Оно не относилось конкретно к Печерскому или кому-либо другому – оно принадлежало здесь сразу всем.

В ресторанах, и на пляжах Доминиканы он смотрел на людей иначе – скорее равнодушно, иногда даже с интересом. Он умел замечательно слушать, увлекательно рассказывать, и Печерскому хотелось встречаться с мистером Мирреном вновь и вновь. Только мешал вот этот взгляд, и сейчас, в гараже, Печерский решил не показывать гостю недавно приобретенный черный «Кадиллак CTS», потому что ему казалось – Миррен опять так смотрит. Янки объездил весь мир, его не удивить ничем и никем. Но это взгляд не пресыщенного роскошью бонвивана – это взгляд господина, которому слишком досаждают его слуги. Даже не слуги – рабы…

«Откуда у него это? Чем я ему не угодил? Да нет, тут не во мне дело. Когда мы ехали по Москве из аэропорта год назад, он тоже так смотрел – не на меня, в окно. На толпу, на дома, на транспорт, вообще на город. Тогда мне даже показалось, что мистера Миррена сейчас стошнит. Может, он болен? У него не в порядке кишечник или желудок? А вдруг что-то с головой? Да нет, он действительно здоров, как тот бык, которого сейчас притащат в зал. Ему очень не нравится здесь, но почему-то он время от времени наведывается в Москву и в Питер. Один раз даже проехал на поезде через всю страну. Говорит, что это нужно для той книги, что он пишет сейчас. О чём эта книга, интересно? Ладно, на этот раз я всё же удивлю тебя, Райдер. И как ты посмотришь на того человека, который ждет нас в библиотеке? Я только гляну в твои кислые глаза и уйду, оставив вас вдвоём. А потом спрошу твоего визави, Миррен, о чём вы говорили. Правда, не факт, что тот мне что-то расскажет…»

* * *

Из подземного гаража, где поблёскивали лакированными кузовами дорогие престижные автомобили, хозяин и гость вышли в коридор. Там были окна, но наглухо забранные алюминиевыми рольставнями. Мужчины молча, прошли под светодиодными лампами. У раздвижной двери их встретили два то ли лысых, то ли наголо бритых охранника в чёрных костюмах и тёмных очках. Амбалы стояли по обе стороны коридора, сложив руки на животах.

Миновав безмолвных стражей, Печерский и Миррен оказались в небольшом холле с дверью-гармошкой, которая тут же собралась в складки. На круглом кованом столике стоял цветочный горшок с крохотной живой ёлочкой, убранной микроскопическими игрушками. Около столика помещался торшер с абажуром в виде букета лилий, и в каждом цветке горела лампочка. Миррен никогда ещё не бывал здесь, но по сторонам не смотрел, нетерпения не демонстрировал. И когда Печерский обернулся, чтобы пригласить его пройти в библиотеку, то вздрогнул, встретившись с тем же отвратительным взглядом. По-видимому, иначе этот человек смотреть не мог, и тайна была скрыта в его длинной бурной жизни.

– Проходите, Райдер, я сейчас приведу его. Присаживайтесь.

Шансонье проводил американца в библиотеку, указал на кожаный диван, заваленный кожаными же подушками. Тут тоже стоял дубовый журнальный столик, и Райдер Миррен, плюхнувшись на диван, немедленно закинул на него ноги. Это ничуть не удивило Печерского; по крайней мере, он никак своего недоумения не выразил.

Ореховые двери с арочными витражами, выполненными в виде покрытых изморозью стекол, вели собственно в кабинет Печерского. Он прошёл мимо широченного стола, заставленного изысканными безделушками, украшенного малахитовым письменным прибором и лампой, больше похожей на сковороду с переломанной посередине ручкой. Несколько секунд постоял у окна, тронул кончиками пальцев вишнёвые шёлковые гардины, взял от хрустальной пепельницы узкую, почти дамскую трубку, поискал кисет с табаком.

Потом махнул рукой, вернул всё на место, зачем-то переставил с подоконника на стол забавную фигурку одноногого пирата с костылём под мышкой и исчез за другой дверью, тоже сделанной в виде арки, но только поменьше. Мобильный телефон заиграл «Хабанеру» из оперы «Кармен», но Печерский, глянув на определитель, отключил трубку и вошёл в уютную комнату, освещенную только отблесками пляшущего в камине огня.

На маленьком диванчике, заваленном бархатными и атласными подушками, сидел парень лет двадцати – миниатюрный, смуглый и черноволосый. Судя по всему, он даже не услышал, когда вошёл Михаил, потому что так и продолжал смотреть на пляску пламени, на роящиеся в раскалённом зеве искры, то и дело поправляя замотанный вокруг горла длинный шарф цвета топлёного молока. Хрупкий юноша выглядел совершенно не празднично – чёрные джинсы и джемпер, короткие валенки на ногах, и, самое главное, мокрые от слез длинные ресницы над блестящими, как маслины, глазами. Оливково-смуглое лицо парня казалось измождённым и болезненным – похоже, у него был жар.

Услышав лёгкий скрип двери, парень сильно вздрогнул. Через секунду он вскочил и попятился к окну, закрытому рулонными шторами. Он снял очки, сунул их в футляр, беспомощно хлопнул веками.

– Санкар, это я, не бойся. Как дела?

Печерский, тяжело ступая, подошёл к парню и уселся рядом с ним на диван. На ночь маленький диванчик превращался в просторное, круглое спальное место.

– Благодарю вас. – Парень говорил с акцентом, но без труда, не задумываясь над каждым словом. – Из полиции нет новостей?

– Из милиции, – машинально поправил Печерский. – Нет, пока не удалось дозвониться до моего приятеля. Но я обязательно сделаю это Санкар, как только представится возможность. Знай только одно – тебя здесь никто не найдёт и не тронет. Я верю, что лично ты ни в чём не виноват, потому и спрятал тебя на время. Температуру измерял?

Михаил заботливо дотронулся до горячего влажного лба парня. Тот опять подпрыгнул, словно к его коже прикоснулись раскалённым железом.

– Да сиди ты, сиди спокойно. Молоко с мёдом пил?

Печерский ещё раздумывал, стоит ли сводить сегодня двух своих гостей; потом тряхнул густыми цыганскими кудрями, прекрасно понимая, что другого случая может и не представиться.

– Вижу, что температуру не измерял. Держи.

Печерский подал Санкару безртутный термометр, и юноша обречённо засунул его под мышку. Через минуту послышался сигнал, означающий, что температура измерена. Михаил глянул на термометр и покачал головой.

– Ничего, тридцать семь и пять. Я думал, будет больше. Есть хочешь?

– Мне достаточно молока, сэр, – забывшись от волнения, сказал Санкар.

Печерский удивлённо уставился на него. Потом вспомнил о Райдере Миррене, который остался в холле, и заторопился.

– Если есть не хочешь, неволить не буду. К гостям тебе выходить нельзя – я имею в виду общий зал. А вот с одним из них ты вполне можешь встретиться. Он уже ждёт, очень хочет увидеться…

Санкар подался назад, и пламя камина заблестело в его зрачках. Маленькой, почти женской рукой, он перебирал складки шарфа, и на тонком пальце блестел золотой перстень с изображением то ли солнца, то ли колеса. Из-под левого рукава Санкара показался белый край повязки, и Михаил снова забеспокоился.

– Как твоя царапина? Не болит?

– Нет, нисколько. Но вы, же обещали никому меня не показывать. Не только у меня, но и у вас могут быть неприятности…

– Санкар, тебе двадцать, а мне шестьдесят. Я втрое дольше тебя живу на свете и понимаю, что можно делать, а что – нельзя. Ты можешь быть спокоен – этот человек никакого отношения к милиции не имеет. Он американец, журналист и писатель. Зовут его Райдер Миррен. Тебе знакомо это имя?

Печерский внимательно следил за реакцией Санкара, но тот только удивлённо взглянул на него, наморщил лоб.

– Что-то слышал… Но здесь, в Москве, я почти не читал американскую прессу. Наверное, видел имя в Интернете… Но почему он хочет встретиться со мной? Наверное, вышла какая-то ошибка. Мы не знакомы – это точно.

– Вот он и хочет познакомиться! – хлопнул Санкара по плечу Печерский. – Я бы на твоём месте не упрямился. Во всяком случае, вреда точно не будет. Он – очень влиятельный человек в Америке, вхожий в круг тамошней элиты. Лично знаком даже с некоторыми из президентов. Как ты знаешь, в Штатах их не называют бывшими. А ты ведь тоже представитель очень знатного и известного в мире семейства. Вероятно, вам будет, о чём поговорить. Кроме того, ты безбоязненно можешь рассказать мистеру Миррену о том, что с тобой позавчера произошло. Чем больше огласки получит эта история, тем труднее будет её замять, выставить тебя виноватым, завести уголовное дело. Ты говоришь, что не хочешь пока обращаться в индийское посольство за помощью, чтобы твоя семья не узнала о драке…

– Я не готов, пока, не готов! Это будет для родителей вторым ударом, а им достаточно одного. Мой старший брат Лал погиб в ноябре в Мумбае. По несчастью, он оказался постояльцем отеля «Оберой», когда исламские боевики атаковали город и захватили заложников. «Декканские моджахеды» требовали выпустить из индийских тюрем всех мусульман. В городе начались взрывы, потом боевики с автоматами ворвались на вокзал, в центральный госпиталь, в рестораны, в элитные отели. Мой брат и его российская жена снимались в Болливуде.[7] Она ждала ребёнка. Когда узнала, что Лал погиб, преждевременно родила девочку. Ребёнок всё же очень слаб, моя мать молится день и ночь. А тут ещё эта кошмарная история со мной, которую до сих пор было даже трудно вообразить. Меня могут обвинить в убийстве. Это позор для семьи, Михаил, это кинжал, вонзённый мною в сердце матери! Отец сейчас в деловой поездке, в Японии, и когда весть дойдёт до него… Они так надеялись, что я здесь получу образование! Покойная бабушка хотела, чтобы её внуки и правнуки учились только в Москве. Михаил, мне стыдно говорить о случившемся с незнакомым человеком, который меня совсем не знает, а потому может не поверить!

– Он говорит, что знал твою бабушку, Кальпану-джи, – поспешно сказал Печерский. – И, судя по всему, мистер Миррен очень её уважает. Мы встретились совершенно случайно на курорте в Доминикане. Я упомянул имя покойной Кальпаны Рани, рассказал, что моя карьера пошла в гору после индийских гастролей, организованных именно ею. Так, представь, Миррен прямо весь вспыхнул радостью! Он не откровенничал со мной, но много расспрашивал о вашей семье, интересовался, кем стали внуки Кальпаны Рани. Про всех я не знаю, но о тебе я ему рассказал. И так получилось, видимо, это перст судьбы, что ты оказался у меня в доме в связи с известными обстоятельствами. А Миррен как раз прилетел в Москву и позвонил мне. Я пригласил его к себе на пирушку, но через некоторое время потихоньку увёл и оставил в холле. Две головы хорошо, а три – лучше, – Печерский с трудом поднялся, потёр поясницу. – Возраст, ничего не попишешь! Завидую тебе, молодому! Идём, Санкар, не пожалеешь!

– Насколько я знаю, моя бабушка ненавидела и англичан, и американцев, – Санкар тоже встал и сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. – Я не знаю ни одного её друга среди них. Мать говорила, что её погубили сикхские боевики,[8] опекаемые агентами ЦРУ. Но я пойду и встречусь с ним потому, чтобы не ставить вас в неловкое положение. Даже если этот человек – один из тех, кто убил её, я всё равно посмотрю ему в глаза. Не бойтесь, Михаил, я умею владеть собой. Я не скажу и не сделаю ему ничего дурного. Только пусть потом он уйдёт и не ищет меня…

– Может быть, ты не всё знаешь, Санкар, – смутился Печерский. – Не торопись, посиди с ним, узнай, чего он от тебя хочет. Как говорят в России, я около него со свечкой не стоял, а потому ничего не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. Потом обсудим это дело, а сейчас идём. Человек и так слишком долго ждёт.

– Идёмте.

Санкар поправил волосы, шарф, рукава джемпера, и вслед за Печерским вышел из комнаты, где было жарко натоплено и темно. В коридоре яркий свет новогодней гирлянды, лампочки которой быстро перемигивались под потолком, заставил его зажмуриться. Печерский взял своего молодого гостя за руку.

– Спокойно, только спокойно, Санкар! Ты сам решишь, что говорить ему, а что нет. В библиотеку вам подадут кофе. Потом, после завершения банкета, я устраиваю грандиозное русское чаепитие! Разумеется, гости не должны видеть тебя, но официант накормит всех пирогами и вареньем, напоит чаем из настоящего самовара. Ты видел когда-нибудь самовар?

– Нет, никогда не видел. Спасибо, Михаил, что вы так заботитесь обо мне. Право, я не заслужил этого.

– Перестань комплексовать, Санкар! – ободряюще улыбнулся шансонье. – Если хочешь знать, то я целиком на твоей стороне в случившемся конфликте! Ты повёл себя так, как только и должен вести себя настоящий мужчина. Думаю, мистер Миррен будет того же мнения. Итак!..

Хозяин виллы дёрнул за шнурок, открывая дверь-гармошку, подтолкнул пария вперёд. Миррен уже слез с дивана и теперь стоял около стеклянного шкафа, заставленного раскрашенными, слепленными из теста игрушками.

Шансонье успел заметить, что американский гость тем же кислым взглядом глянул на свои платиновые швейцарские «ходики», так называемые «часы вечности», которых на всей Земле было меньше ста штук. Уникальный прибор можно было использовать и в океанских глубинах, и на горных вершинах, и в джунглях Амазонки, и в пустыне Сахара. Именно такие часы и требовались Райдеру Миррену, побывавшему, без преувеличения, во всех уголках земного шара.

– Прошу! – Михаил Печерский опять сверкнул ровным рядом вставных зубов. – Санкар Никкам, студент третьего курса геологического факультета Московского университета, родной внук Кальпаны-Рани Тханви– Бхандари, младший сын её любимой дочери Амриты!

Пустые зелёные глаза американца вдруг стали чистыми и прозрачными, как хрусталь. Печерский ещё мгновение назад не мог бы даже вообразить, что Райдер Миррен может так смотреть на кого-то – тепло и нежно, восторженно и радостно. Санкар ничего этого не заметил – он только наклонил голову, демонстрируя ровную нитку пробора в смоляных волосах.

– Мой друг, писатель и журналист из Бостона Райдер Миррен! – произнёс Михаил Печерский, глядя теперь на Санкара.

Молодой человек сдержанно пожал протянутую руку Миррена и вопросительно взглянул сначала на хозяина, а потом – на его гостя, который так и смотрел влажными, прозрачными глазами. Но лицо его оставалось таким же замкнутым, даже грубым, как раньше.

* * *

– Райдер, вы хотели кофе «Калипсо» с корицей? Прошу! – Печерский взял с подноса официанта чашечку. – А тебе, Санкар, больше по нраву с шоколадом и сливками? Изволь! – Печерский передал чашку юноше. – Себе я ничего не взял, у меня ещё много дел в доме. Например, нужно решить, как поступить с быком, – отправить его к поварам или вернуть на ферму…

– Надеюсь, наш индийский друг простит эти кровожадные разговоры? – осведомился Миррен, сделав маленький глоточек «Калипсо». – Майкл, вы, наверное, в прошлом году пугали собравшихся дам громадными крысами?

– Разумеется! Одной особо впечатлительной пришлось оказывать медицинскую помощь. Потом этими тварями позабавились таксы и кошки моих соседей. Между прочим, собаки ловят даже лучше.

– А ещё годом раньше вы зажарили поросёнка, надеюсь? – Миррен встал и, не выпуская чашечку из рук, снова подошёл к застеклённому шкафу. – Из чего сделаны эти фигурки, Майкл? Великолепно! Тоже русские ремёсла?

– Марина – художница по образованию. Помешалась на лепке из солёного теста. Одна из её подруг – настоящая фанатка этого дела. Прекрасный способ убить время, когда скучно и нечего делать. Меня на части рвут, – пожаловался Печерский. – Не помню, когда выспался в последний раз. А Марина лепит композиции, причём тщательно, по граммам отмеряет для теста воду, муку и соль. Да ещё их высушить надо естественным образом. В духовке нельзя – деформируются. Красить их нужно гуашью, а не акварелью. Дальше – лак, и снова сохнуть…

Печерский умолк, потому что во дворе оглушительно захлопали петарды. Санкар чуть не пролил кофе, снова вздрогнув от неожиданности. Из-под ресниц он наблюдал за американцем, когда тот рассматривал фигурки, но пока не мог понять, зачем тот настаивал на встрече. Когда они познакомились с бабушкой, при каких обстоятельствах? Кальпана Бхандари много ездила по миру, неоднократно бывала в Штатах – и в составе государственных делегаций, и как частное лицо.

Санкар не знал свою бабушку. Он родился через три с половиной года после её гибели, потому не мог твёрдо решить для себя, могла ли она поддерживать достаточно тесные отношения с американцем. Может быть, он действительно писатель, занимается Индией, и, вполне вероятно… Впрочем, делать выводы пока рано. Нужно хоть немного поговорить с ним. Скорее всего, Миррен ждёт, когда уйдёт Печерский, и потому болтает о пустяках.

– Вот это фейерверк! – восхитился Миррен, когда грохот прекратился. – Я думал, что дом обрушится. Конечно, на Востоке шумят ещё сильнее, когда по обычаю отпугивают злых духов, но это тоже впечатляет!

– Стараемся! – довольно улыбнулся шансонье. – И организация таких праздников стоит немалых трудов. Кстати, о поросёнке. Два года назад мне привезли целую свинью, да ещё супоросую, то есть беременную! Так она, паршивка, загадила мне весь паркет, да ещё в эту же ночь родила двенадцать поросят! Конечно, гости здорово позабавились, глядя на всё это. Предрекали мне год богатый и счастливый, раз так вышло. Не могу пожаловаться – в седьмом году я заработал неплохо. А вы как его встречали, Миррен? Насчёт Санкара знаю – он прилежно готовился к сессии. Представляете, живёт в ДАСе,[9] на Шверника, в общежитии. А ведь мог бы целый коттедж тут снимать, не то, что квартиру!

– В этом нет ничего удивительного, – возразил Санкар. – Студенты не должны кичиться богатством родителей. Это еще не их средства. До недавнего времени, – по лицу Санкара скользнула тень, – мы отлично ладили. Нас в комнате было трое. Моих предков носили по улицам в паланкине,[10] не давали даже ступить на землю. До сих пор для членов нашей семьи считается зазорным ходить в магазины и на базары. Торговцы приносят товар прямо на дом. Я считал это неправильным, и решил жить иначе.

– Жаль, что твой опыт оказался не совсем удачным, – вздохнул Печерский. – Да, Райдер, вы не ответили, как встречали позапрошлый Новый год. Небось, отрывались на каком-нибудь экзотическом побережье?

– Нет, я бродил в Интернете, – помедлив, ответил Мирен. – Там было много интересного для меня. Такой материал не часто найдёшь.

– Во даёт! – удивлённо восхитился Печерский. – Вот это одержимость! Работать в такую ночь! Смотри, Санкар, и ты таким будешь! Иностранцы не умеют расслабляться, и это вредит их здоровью.

– Нет ничего полезнее любимого дела, Майкл. Конечно, каждый волен выбирать занятие по душе. Но не стоит расслабляться настолько, чтобы в одно не очень прекрасное утро проснуться на руинах своей страны.

Миррен поставил пустую чашечку на стол. Они с Санкаром в упор смотрели друг на друга. Печерский улыбнулся до ушей.

– Ну, старина, вашей державе это не грозит!

– Вы ошибаетесь, Майкл, – медленно, взвешивая каждое слово, отвечал Миррен. – Кому много дано, с того много требуется. Четвёртого ноября моя родина совершила акт покаяния за прежние ошибки не на словах, а на деле. Очень многим моим соотечественникам пришлось сделать над собой чудовищное, нечеловеческое усилие. Я и сам поверил в подобное только тогда, когда оно свершилось. Избрать президентом цветного с арабским именем! Можно ли представить подобное в России?

– Вот уж точно нет, – поморщился Печерский. – Исключено.

– Операции часто бывают болезненными, зато спасают весь организм. Одни идут на риск и страдания, а другие предпочитают заливать проблемы спиртным и парить в иллюзиях. Вы, Майкл, наверное, заметили, что я не пью. Здоровье позволяет, но я сам не хочу. Мне столько пришлось в жизни выпить просто из вежливости, что я навеки обрёл отвращение к стакану… В Германии меня угощали яблочным шнапсом, в Японии – сакэ и сливовыми винами, в Болгарии – «Кадаркой», в Югославии – ракией. И отказаться нельзя – хозяева обидятся. Мне пришлось поневоле употребить столько разнообразного пойла, что сам я всегда предпочту обойтись без алкоголя. Да, кстати, Майкл, что сталось с той свиньей?

– Вместе с поросятами вернули хозяйке. Неохота было всю эту ораву откармливать. А зарезать, сами понимаете, тоже нельзя…

– Пощадите же и быка! – торжественно попросил Миррен. – Не надо проливать кровь в такой день. – Он бросил быстрый взгляд на хмурого Санкара, который, тоже допив кофе, терпеливо ждал главного, ради чего его привели сюда. – И не смеем вас дальше задерживать.

– Да у нас и зарезать-то его некому, – проворчал Печерский. – Так и так после праздника отвёз бы на ферму. Ну, всё, оставляю вас на часик-другой, а после наведаюсь. Не забывайте про чаепитие – это будет сказка. Не просто заварка с лимоном, а горы всякой вкуснятины. Вряд ли вам когда-нибудь придётся увидеть подобное!

И Печерский вышел в коридор, плотно прикрыв дверь. Гости, судя по всему, уже высыпали на улицу немного освежиться. И, как всегда, принялись водить хоровод, вразнобой горланя вечную новогоднюю песенку: «В лесу родилась ёлочка». Но Михаил не пошёл в зал, а направился в противоположный конец коридора, в кухню-столовую, где тихими вечерами они с Мариной и Настей обедали или ужинали.

Белый с позолотой классический гарнитур, с плитой, расположенной как бы в камине, под вытяжкой, сначала не очень нравился хозяину. Но после он привык и даже полюбил изящное, строгое творение итальянских мастеров. Здесь тоже присутствовали еловые лапы – в виде живых гирлянд, от которых в кухне терпко пахло хвоей. Михаил включил свет и сел за овальный стол, выдвинутый в центр кухни, похлопал себя по карманам и пожалел, что не захватил из кабинета трубку.

По счастью, в кармане брюк нашлись зажигалка и пачка «Парламента». Печерский торопливо закурил и, жадно втягивая дым, уронил крупную лобастую голову на холодные, противно дрожащие руки. Ему хотелось побыть одному и обдумать всё происшедшее сегодня, вспомнить каждое слово Райдера Миррена. То, что говорил ему юный Санкар Никкам, беспокойства не вызывало.

Да, стоит попробовать всё же переговорить с приятелем, жена которого работала в пресс-центре Петровки. Узнать, что слышно в Управлении по поводу драки на улице Шверника, результатом которой стала гибель одного человека. Ещё двое получили ранения. Конечно же, он даже не намекнёт на то, что главный подозреваемый в совершении убийства сейчас находится в его вилле и пьёт кофе в компании американского писателя. Придумает что-нибудь нейтральное. Например, Марине с Настей нужно ехать в гости – именно в тот район. И, раз о драке сообщали по радио и телевидению, хочется узнать, так ли это серьёзно.

Повезло, что никто, совершенно никто не знает об их знакомстве с юношей-индийцем. А, значит, не станет проверять городскую квартиру и виллу, даже не заподозрит знаменитого шансонье ни в чём криминальном! Вот уж чего меньше всего ожидал он, так это такого подарочка на Новый год. Это получилось почище родившей свиньи, но что теперь делать? Не всё от нас зависит в этом мире, и надо решать проблемы по мере их появления. Вечером первого января очень трудно застать дома того приятеля, и притом надо, чтобы он хоть немного соображал, ворочал языком. Может ведь даже и не взять в толк, что он него требуется. Он и сам бывший мент, теперь – частный охранник. Связи на Петровке у него сохранились. При желании приятель может помочь Печерскому.

Только вот телефон его отключён до сих пор. Неизвестно, в Москве сейчас Федя Гальцов, или махнул с супругой куда-нибудь на Маврикий. Когда же они в последний раз встречались? Кажется в декабре, на Федином юбилее, когда ему стукнуло пятьдесят пять. Такой роскошный шашлык зажарили – рубленый, с курдючным салом. А потом ещё два – картофельный и с черносливом. И всё это – под Царскую Золотую водку… Эх, Федя, кабы знать, где упасть, и тогда же договориться! Кто бы шепнул мне, что через месяц ты мне потребуешься!

Михаил чувствовал, как горят его щёки – наверное, Марина или про себя, или даже вслух, ругает его последними словами. Еще подумает, уединился в дальней комнате с секретаршей, третьей по счёту. Эта – шатенка. Первая, брюнетка Таня, разбилась год назад на машине. Блондинка Изольда не рассчитала дозу в шприце, когда расслаблялась после работы. Теперь вот Ирина, с виду похожая на строгую училку. В постели, несмотря на старание и немалый опыт, неприятная. Зря Маринка ревнует, мне Ирина ни к чёрту сейчас не нужна. И без неё голова кругом. Да тут ещё завтра концерт, а через три дня – другой. И с арендой зала не до конца не решили. Повышают, козлы, сумму отката чуть ли не каждый день…

Да и Миррен сегодня какой-то чудной, не похож на себя прежнего. Если разобраться, действительно странная история, и зря втравил в неё Санкара. Парню и без того несладко, могут арестовать, если нос в город высунет. Он же индиец, с толпой не смешаться, и идти ему по сути некуда. Может, Миррен поможет? Американцы чтут законы, но ведь Санкар-то мухи не обидит. Если бы можно было по-приличному пойти, заявить о случившемся, потребовать присутствия адвоката… Никаких проблем не возникло бы. Надо всё-таки обращаться в посольство, что бы там Санкар ни говорил. Всё равно его родители узнают об этой идиотской драке. Поезд ушёл, уже ничего не скрыть.

Их же целая компания была, когда налетели бритоголовые, а толку никакого. Санкара с ними оставили одного, считай, на верную погибель. А когда он применил опасный восточный приём из шаолиньского монастыря, и один из «нациков» умер, дорогие дружки из ДАСа сразу же дали против Санкара показания. Мол, не мы били, это вот он. Знает такие способы, что без ножа человека завалить можно. Ещё неизвестно, от чего Санкару хуже сейчас – из-за невольного убийства или потому, что компания у него оказалась сучья…

Печерский слушал пьяные вопли гостей во дворе, хлопанье петард, натужное мычание быка, которого, наверное, вытащили во двор. Потом раздался истошный крик – орал мужик, и Печерский никак не мог понять, кто именно. Заахали дамы, после подключились другие мужчины, и через минуту яростный, нечеловеческий вопль снова ворвался со двора в столовую.

Не хватало ещё, чтобы Миррен услышал. Хорошо, что удалось увести его из зала до того, как начались пьяные припадки и драки. Так ведь и в библиотеку проникают отзвуки дворовой оргии. И густая, несмотря на присутствие рядом женщин, матерщина, и храп тех, кого сморил сон прямо в сугробах, под окнами виллы…

«Миррен и без того сегодня не в духе, и это чувствуется», – думал Печерский, прикуривая одну сигарету от другой. Внезапно ему захотелось пить, и он, с трудом добравшись до крана, пустил воду, подставил стакан. Одного показалось мало, осушил до дна и другой. Правильный мальчик Санкар, идеалист, какими бывают отпрыски богатых и знатных родов, выросшие вдали от гущи народной. Кто-то вроде дворян-декабристов, желавших облагодетельствовать человечество. Не нужно бы ему видеть этот мутный угар, этот паршивый блевотник, да и беседа с Мирреном ему ни к чему. Доносить Райдер не станет, даже если Санкар расскажет ему всё. Не Райдера это дело – вписываться в российские криминальные разборки, кто бы ни оказался их участниками.

Но откуда сегодня эти вот разговоры о политике? Раньше Райдер, наоборот, их избегал. Говорил, что интересуется вечным, а не сиюминутным, Михаил даже не знал, за демократов он или за республиканцев будет голосовать на президентских выборах. Наверное, всё-таки предпочёл Обаму,[11] хоть и преодолев немалое внутреннее сопротивление. С какой-то страстью, с болью он сказал сегодня о необходимости ломать собственные привычки и пристрастия. Лекарство нужно пить, даже если оно невкусное, – это верно. Но почему Райдер поднял тему выборов в присутствии Санкара, да ещё так остро? «Одни идут на риск и страдания, а другие предпочитают заливать проблемы спиртным и парить в иллюзиях…» Не об Индии же сказаны эти слова, но для Санкара, Миррен ведь ни звука зря не произносит.

Он, несмотря на Новый год, абсолютно трезв и собран. Странный тип, если разобраться, вроде бы действительно есть у него двойное дно. Но ведь не покажет он донышко-то, как ни старайся увидеть. Существуют же настоящие писатели, помешанные на Востоке, и на Индии в частности. Но ведь Миррен хотел встретиться именно с потомками Кальпаны Бхандари.

Если он действительно из разведки, как предположил Санкар, то зачем ему этот парень? Никакими секретами он не обладает, учится в Москве на геолога, ездит вместе со всеми на практику. Тянет лямку без всяких ссылок на хрупкое телосложение и знатное происхождение. Кажется, отец Кальпаны, то есть его прадед, был раджой. А другие родственники – брахманами, представителями самой высшей касты. У нас бы такой не вылезал из ночных клубов и разных там куршевелей, а не гнус кормил в тайге…

Михаил Печерский то ли проснулся, то ли очнулся. Его мобильник давно наигрывал «Хабанеру», и на табло высвечивался номер личной трубки Марины. Какого чёрта она, находясь в том же доме, звонит из комнаты в комнату? Могла бы и прийти… Ах, да, думает, что дражайший супруг сидит верхом на секретарше. Вернее, она на нём, а то ещё треснут под десятью пудами живого веса шансонье её нежные косточки.

– Слушаю!

Печерский даже испугался, услышав свой сиплый сорванный голос. Если он завтра не сможет петь, и придётся отменять концерт, неустойка получится огромная. Да и для репутации невосполнимый урон, потом несколько лет не отмоешься. Чего там нужно принять, совсем забыл! Два сырых яйца и две столовые ложки растительного масла? Нет, это, вроде, другой рецепт – чтобы суметь много выпить без последствий. Там ещё две варёные картофелины нужно съесть; он так и делал, пряча клубни по карманам. А после вдевал столько, что впору было умереть, и действительно не пьянел.

Он давно полюбил бренчать на гитаре и петь романсы, будучи «под мухой». Однажды, в Греции, именно в таком виде его и подобрала госпожа Бхандари. Мишку Печерского тогда, помнится, избили и ограбили албанцы – не оставили денег даже на обратную дорогу. Кальпана помогла ему вернуться в Москву, да ещё и пригласила к себе в гости, в Дели, пообещав представить тамошней публике. Знатная индианка спустилась с неба, как сказочная фея, решив на много лет вперёд сразу все проблемы Миши Печерского. В противном случае ему пришлось бы являться к родным дипломатам с фингалом под глазом, в рваных джинсах, с треснувшей гитарой, да ещё крепко пропахшим перегаром.

Он ведь пел албанцам, пил с ними. А они, козлы, подсыпали в красное вино какую-то дрянь, чтобы Миша вырубился, а после обчистили его и бросили на пляже. В те годы за такое поведение тридцатичетырехлетнему выпускнику теоретико-композиторского факультета Московской консерватории, да к тому же ещё временно неработающему, пришлось бы понести суровое наказание. А Кальпана Бхандари иначе смотрела на вещи. Да, интеллигентный молодой мужчина спит на улице. У него нет дома, к сожалению. И в Индии до сих пор так бывает…

– Ты куда пропал, ненормальный! – закричала Марина, возвращая мужа к реальности. – Я что, одна с твоими долбанными уродами управляться должна? Сейчас «скорая» коммерческая приедет…

– А что стряслось-то? – вклинился Печерский. – Бык кого-то забодал, что ли? Кто там орёт?

– Бык! – зло хохотнула Марина. – Да бык лучше всех себя ведёт, чтоб ты знал! Орёт твой однокашник Пауесов. У него белая горячка началась прямо в зале. Ему, оказывается, ни капли, пить нельзя было, а он ни тебе, ни мне ничего не сказал! Сразу говорю, что на порог этого придурка больше не пущу вообще никогда! Выбил башкой окно, прыгнул со второго этажа. Теперь весь в крови валяется во дворе и орёт. Когда ты своего Миррена увёл, тут вообще бедлам какой-то начался. «Тёлка» танец живота решила продолжить на столе, опрокинула бокалы, скатерть загорелась, её юбка – тоже. Так что для «скорой» и тут работёнка найдётся. Сашка Красильников, он же врач, говорит – ожог второй степени. Так что возвращайся, хозяин, без тебя пропадаем. Да, и третья беда до кучи – от всего случившегося шума, левретка куда-то пропала. И у тёти – сердечный приступ…

– Настя где? – испуганно спросил Печерский, чувствуя, что с Мариной тоже не всё в порядке – начинается истерика.

– Вместе с ребятами из охраны левретку ищут по всему дому, и на участке тоже. Не могла же она далеко убежать. Всё, жду тебя, «скорую» вместе встретим, И платить за всё удовольствие нам придётся!

Печерский тяжело вздохнул, сунул «трубу» в просторный карман брюк и торопливо вышел из столовой. Потом хлопнул себя по лбу, вернулся, погасил свет, и забарабанил каблуками по лестнице. Во дворе орали уже несколько человек. Один из них обещал перебить всех к такой-то матери, если к нему кто-нибудь приблизится хотя бы на десять метров, Печерский отодвинул штору, взглянул во двор, и кроме мечущихся теней ничего не увидел. Потом несколько теней сцепились в клубок, покатились по снегу под гирляндами и фонариками. В следующую секунду щёлкнул выстрел. Взревел испуганный бык, и Печерский опрометью бросился во двор, уже плохо понимая, что там вообще творится. Он мечтал лишь о том, чтобы завтра утром все были живы…

* * *

– Ничего особенного, – отвернувшись от окна, сказал Райдер Санкару. – Газовый или травматический пистолет, непременный атрибут здешних вечеринок. Так почему же вы выбрали именно геологический факультет? Когда Майкл об этом сказал, я решил, что ослышался. – Миррен опустил штору и отошёл от окна. – Вы думаете, что это – подходящее занятие для брахмана? Насколько я помню, ваша бабушка была гуманитарием?

– Я хочу способствовать открытию месторождений полезных ископаемых в Индии. В первую очередь, конечно, нефти. Что же касается моего происхождения, сэр, то скажу одно: работа на благо своей страны ни для кого не зазорна. Принадлежность к высшей касте не освобождает от обязательств перед государством и народом, а налагает новые. Так считала Кальпана Рани. И моя мать передала мне, брату и сестре её слова. В существовании каждого человека, и в моём также, имеется некий высший смысл. Человек рождается с определённой миссией, особенно тот человек, которому от рождения даны большие возможности. Я ещё ничего не сделал полезного, но получил немалые средства, которых нет у других. И мне уже ничем не оправдать собственные неудачи – ни бедностью, ни болезнями, ни прочими уважительными причинами. Мне не довелось тратить силы на то, чтобы выжить, а значит, я должен направить их на какое-то сложное дело. Я понятно излагаю свои мысли, сэр?

– Поистине, подобные высказывания в России можно услышать только от потомка индийского раджи! – Миррен очень внимательно, даже более пристально, чем прежде, заглянул в глаза Санкара. – Вы излагаете свои мысли более чем чётко, и всё же… Почему именно Москва?

– Это было желание бабушки, – Санкар отвернулся от Миррена, достал носовой платок и закашлялся. У него внезапно заболело горло.

– Она имела в виду Советский Союз, – мягко напомнил Миррен. – Не думаю, что Кальпана-джи подтвердила бы своё завещание сейчас. Советский Союз тогда – вовсе не то, что мы имеем сегодня, вот в чём дело!

Райдер помолчал немного, как всегда, тщательно обдумывая следующую фразу. Он ждал возражения или согласия Санкара, но тот тоже молчал, глядя перед собой и думая о своём.

– Всё-таки ответьте мне.

– Я не могу решать за бабушку, предполагать, что она подумала бы теперь. Она любила Россию, как бы эта страна ни называлась. Революция дала всем, кто боролся с колонизаторами, мощную надежду на скорое освобождение. И через тридцать лет это произошло! Случилось то, о чём они, в ту пору ещё молодые патриоты Индии, не могли даже мечтать. Люди, которые шли за Махатмой Ганди, за отцом и сыном Неру, за другими руководителями Национального Конгресса, просто за теми, кто имел мужество начать сатьяграху[12] – ненасильственное, но, в то же время, непреклонное сопротивление англичанам. Люди боролись, но в то же время плохо представляли себе, что мечта сбудется ещё при их жизни. Два события приблизили освобождение – Октябрьская Революция и победа во Второй мировой войне. После этого англичане уже не могли бесконечно удерживать рассыпающуюся империю. Я понимаю, вам неприятно слышать эти слова, сэр, но я вынужден произнести их. Я не дипломат, не стеснён этикетом. У меня нет страха перед вами. Мне безразлично, что подумают обо мне другие, те, кто смеялся надо мной в общежитии. А теперь позвольте мне задать вам вопрос, сэр.

Миррен молча кивнул, соглашаясь, и Санкар продолжал:

– Почему вы решили встретиться именно со мной? Я вряд ли могу быть вам полезен, потому что мало знаю о жизни Кальпаны Рани. И это очень плохо. Вам нужно пообщаться с другими родственниками, которым посчастливилось застать дади[13] живой. Мой старший брат Лал, недавно погибший во время терактов в Мумбае, немного помнил её. Ему тогда было пять лет. Сестре Радхике – восемь. Она помнит даже блестящий приём, который дади устроила перед последней поездкой в Пенджаб. Она не взяла с собой ни одной драгоценности – всё лично распределила между собравшимися. Завещание оставила у адвоката. А потом всю ночь сидела в своём кабинете за письменным столом. Утром вылетела в Чандигарх, лишь только приняв ванну и нисколько не отдохнув. А в девять пятнадцать свершилось покушение на Индиру Ганди. Судьбе было угодно, чтобы эти две женщины родились и погибли в один день. Мать Кальпаны Мандира в девичестве носила фамилию Кауль, как и мать Индиры Камала.

– У миссис Бхандари было одиннадцать детей. – Миррен смотрел на Санкара долгим, тягучим взглядом. – Сколько дожили до сегодняшнего дня?

– Две старшие дочери – Анандитта и Бимла, а также Амрита – моя мать. Сыновей, к несчастью, уже нет. Двое умерли детьми, шестеро погибли.

– Поэтому я и говорю с вами, Санкар. – Миррен повертел обручальное кольцо на длинном жёстком пальце. – Нашу с вами сегодняшнюю встречу организовала сама судьба. Ни один человек не мог бы так всё устроить. Вы оказались в доме Майкла Печерского совершенно случайно, а я как раз прилетел по делам в Москву. Такие совпадения – воля богов, не находите? Санкар как все индийцы, вы верите в карму,[14] дхарму и веданту.[15] Я не утверждаю, что был другом миссис Бхандари. Такого и не могло случиться в силу известных вам причин… Но мне пришлось достаточно долго общаться с ней при непростых обстоятельствах. Это было вскоре после того, как Индийский Национальный Конгресс потерял власть в семьдесят седьмом году. Ваш покойный дядя Сурендранат Бхандари внедрял в машиностроительную промышленность новые технологии, и я хотел предложить ему выгодные контракты. Уже тогда он понимал, что без тотальной компьютеризации прорыва в будущее не произойдёт. К сожалению, он погиб именно в Америке, когда посещал Калифорнию. С тех пор прошло много лет, но я не могу забыть эту женщину. Я сравнил бы её с богиней Парвати,[16] восседающей на льве. Носительница божественной власти и гроза злых духов. Именно такой и представлялась мне всегда супруга грозного Шивы. А вы, Санкар, очень похожи на Сурендраната. Автомобильная катастрофа прервала его жизнь в тридцать пять лет. Он почитал старину и боготворил прогресс…

Миррен опять подошёл к окну и увидел выезжающий из ворот микроавтобус с красным крестом. Дорожка из капель крови тянулась от того места, куда упал выбросившийся из окна гость, и обрывалась в центре дворика. Видимо, бедолагу и подняли в автомобиль. Несколько человек, включая охранников и самого Печерского, горячо жестикулируя, эмоционально выражались по поводу происшедшего. Никаких подозрительных, машин Миррен не заметил.

– Санкар, вы не доверяете мне? Вообще-то это разумно – никому не доверять. Но у меня нет никаких оснований желать вам зла. В Доминикане Майкл рассказал мне, как его избили в Греции албанские бандиты – до сотрясения мозга. Ну и ограбили, конечно. Он находился в стране нелегально, плохо знал язык, не мог обратиться к врачу. Ему насыпали в вино снотворного и потом оставили на пляже. Это было осенью, в ноябре. Когда Майкл почувствовал, что его трясут за плечо, решил, что придётся ехать в полицию. А потом он ощутил запах розового масла и ещё каких-то благовоний. Открыв глаза, увидел на своём плече маленькую смуглую руку, будто выточенную из дерева и покрытую лаком. На руке были браслеты и перстни. Дама в изумрудном сари,[17] в индийской шали с золотой нитью и в бирюзовых украшениях обратилась к нему по-английски. Он ответил по-русски, потому что все другие языки начисто позабыл. Миссис Бхандари справляла свой день рождения в кругу соотечественников. Они как раз сошли с борта яхты и направлялись к лимузину. Поняв, что избитый замёрзший парень из Союза, она немедленно вызвала врача и оплатила все расходы. Вы и сами знаете, Санкар, что Кальпана Рани, если уж отдавала кому-то своё сердце, то была предана до последнего дыхания. К сожалению, это был уже восемьдесят второй год, её предпоследний день рождения. Но за то время, что Кальпана Рани была жива, она успела представить Майкла широкой публике. Её авторитет был непререкаем, в том числе и в Союзе. Через миссис Бхандари можно было впрямую выйти на премьер-министра. – Миррен взлохматил свои медные, с проседью, волосы. – Понимаю, что вы от меня ничего доброго не ждёте. Но почему? Я тоже человек. Вот, например, вы вынуждены скрываться, сказал Майкл. Что случилось, Санкар?

Индиец, который, казалось, позабыл о случившемся два дня назад, всё вспомнил и вцепился в блестящие чёрные волосы тонкими смуглыми пальцами. Теперь боль была и в душе, и в теле; она переполняла только что ровно стучащее сердце. Санкара прошиб пот, и ему стало жарко.

– Безгрешных людей нет, дружище, особенно если им семьдесят пять, – мягко улыбнулся Миррен. – Пообещав содействие, я никогда не обманывал. Вы не сможете вечно сидеть здесь. Придётся решать, как быть дальше. И я, возможно, смогу чем-то помочь. Вы ещё не верите мне, Санкар?

– Вы называетесь чужим именем, сэр. Вас зовут не Райдер Миррен. Как я могу вам верить? – Санкар закусил губу и опустил ресницы.

– Это псевдоним. Писатели часто берут себе чужое имя. Я так подписываю статьи и книги. Если угодно, называйте меня Невил Оуэн. Или вообще никак не зовите. Но лучше обращаться по-старому.

– Хорошо, сэр.

Индиец несколько раз вдохнул особым образом – глубоко, закрыв глаза. Он пытался справиться со своими эмоциями старым, проверенным способом. Но Миррен видел, что внешне спокойный аристократический отпрыск близок к панике, и пот градом катится по его совсем потемневшему лицу. Миррен втянул воздух чуткими, как у пса, ноздрями – этот обильный пот пропах страхом.

Санкар Никкам не видел иного выхода, кроме как рассказать Миррену о драке в черёмушкинском дворе, и в очередной раз заявить о собственной невиновности. Если рассердить американца, Миша попадёт в неловкое положение. Люди не любят, когда им не доверяют. Этот американец сказал верные слова – их встреча была устроена самой судьбой. Не Миррен же послал пьяную ораву громил в кожаных куртках. И не он заставил потрясённого совершившимся убийством, совершенно обезумевшего Санкара Никкама бежать именно к Печерскому, а не куда-то ещё.

Пусть узнает, как всё случилось. Хуже не будет, и погибшего к жизни не вернёшь. Как-то глупо это, по-детски всё скрывать, прятать голову под подушку, надеясь, что никто о твоих проказах никогда не узнает. Если Мирен-Оуэн уважает дади, может, согласится втайне сообщить матери и отцу. Объяснит им, что произошло предновогодним морозным вечером на Воробьёвых горах. Официальное сообщение из Москвы, из посольства, не должно оказаться неожиданным для них, как бы потом ни сложилась судьба самого Санкара…

Он пошарил в карманах джинсов, достал плоский футляр змеиной кожи и вынул из него воздушные, почти невидимые очки с прямоугольными линзами. Миррен только сейчас заметил, что парень держится из последних сил и сейчас делает быстрые глубокие вдохи-выдохи. Он то задерживает дыхание, то внезапно словно выбрасывает из себя отравленный страданиями воздух. Да, Санкар ещё и близорук – кроме того, что невысок ростом, подавлен и опустошён. Но его нельзя оставлять таким на ночь. С ним нужно работать до того времени, пока не ослабеет давление стресса на организм. Вряд ли дыхание Капалабхати здесь поможет. Это эффективное йога-упражнение сейчас даже может причинить вред. Санкар загоняет эмоции внутрь, а ему, напротив, нужно просто выговориться.

За окном пошёл густой снег. Даже в наступившей темноте было видно, как белые хлопья заметают подоконник. Санкар вдруг почувствовал себя ненужным и чужим в стране, о которой слышал столько доброго. Ему нравилась Диана, жена брата Лала – высокая гибкая женщина с газельими глазами и светящейся, будто фарфоровой кожей. Они с Лалом играли в сериалах разлучённых влюблённых, и вот теперь смерть разлучила их по-настоящему. Диана обещала назвать свою девочку Кальпаной, и Амрита горячо поддерживала невестку в этом желании.

Санкару захотелось сейчас оказаться в их огромном роскошном доме, обнять мать, отца, сестру, несчастную Диану, которая приехала к ним из Сибири два года назад. Вдохнуть запах хушбу,[18] роз, базаров, кизячных[19] костров, смешанный с густым автомобильным смогом. Сказать невестке, что он видит её девочку живой и здоровой. Что она обязательно вернётся в Болливуд, и опять будет сниматься. А Лал в ином мире будет рад за них. Для чего-то появился этот американец, опять назвался чужим именем. Вправду ли он был знаком с дади Кальпаной? Чем он в силах помочь сейчас, когда нет пути к спасению? Может быть, дади послала внуку возможность отстоять своё доброе имя?

Ведь, как оказалось, Санкар Никкам одинок в Москве. Он чужой, непонятный. Его оклеветали и предали. То же самое говорила и Диана, когда приехала в Дели. Ей всё время снилась сибирская деревня. Среди роскоши и праздности, в обществе расторопных слуг, предупреждавших любое её желание, невестка толковала и с умилением вспоминала, как они с матерью по осени копали картошку. Потом Диана уехала учиться в город, прошла кастинг, стала фотомоделью. Получила контракт в Индии, где и познакомилась с братом Лалом. Санкар плохо её понимал, даже прожив три года в России. А вот сейчас понял…

Миррен расстегнул пиджак, ослабил узел шейного платка. Сел слева от Санкара на диван, вполоборота к нему, свободно бросил руки на колени. И само собой случилось так, что молодой человек невольно подался к нему. Припал к плечу Миррена своим плечом, как бы ища защиты. Миррен без труда вторгся в личное пространство собеседника, и тот не отпрянул, не загородился. Напротив, он даже обрадовался, как-то сразу поняв, что на сдержанного, серьёзного Миррена можно положиться в решении любой проблемы.

Шумный, легкомысленный, переменчивый Миша Печерский способен был спрятать Санкара от милиции на время праздничных каникул. Но точно так же мог куда-нибудь умчаться, даже позабыть о своём госте, который через несколько дней превратился бы из развлечения в обузу. Шансонье не любил чем-то надолго грузить себя. И потому, то ли намеренно, то ли интуитивно, передал право разбираться в деле Санкара Никкама своему американскому другу…

Санкар не помнил, как начал говорить – сперва неуверенно, запинаясь, хоть превосходно знал английский. Он только видел перед собой зелёные умные глаза в густой сетке морщин, в которых читал сострадание и понимание. Как давно, с тех пор, как приехал в Россию, Санкар не видел таких глаз. Не чувствовал, что сидящий рядом человек не просто медленно кивает, слушая сбивчивый, эмоциональный рассказ, но действительно сострадает. Слушает не для того, чтобы развлечься, как большинство людей здесь, не от скуки или желания потешиться чужим горем, а из каких-то иных соображений, которые пока неведомы Санкару.

Индиец знал, что он может говорить хоть всю ночь, и его визави[20] не станет ёрзать, смотреть на часы и зевать. Он пробудет рядом столько, сколько нужно, потому что умеет терпеть и ждать, слушать и говорить. Его жёсткая узкая ладонь с длинными узловатыми пальцами уже давно лежала на плече Санкара. И тому вдруг почудилось, что не чужому человеку говорит он всё это, и не в подмосковной вилле сидит он сейчас, а в родном доме, в своей комнате. И рядом – его отец.

Гопал Никкам, как всегда бывало, держит сына тёплой большой рукой за плечо. А там, внизу, хозяйничают мать е сестрой, которая вернулась в семью после смерти своего мужа. С ними Диана, так не уехавшая к себе в Сибирь. Всё получилось так, как хотел Санкар. Отец не гневается, не упрекает, а внимательно слушает сына. Дома всё спокойно, а, значит, ничего страшного не произошло…

* * *

– Я не хотел идти в ресторан, мне нужно было заниматься. В обще shy;житии трудно найти такую возможность, и я ходил в библиотеку. Там всё время пьют, гуляют, водят чужих девушек на ночь. А наши девушки тоже уезжают куда-то спать. Надо мной всё время подшучивали, дразнили «ботаником», хоть я и не понимаю до сих пор, чем так плоха эта наука. Каждый день я удивлялся, зачем мои сокурсники вообще пошли учиться. Они приползали в общежитие с похмелья, днём отсыпались, вечером снова собирались в компании и выбирали новый ресторан или клуб. А потом скачивали рефераты из Интернета или покупали их по объявлениям, в той же сети или в газетах. За них работали другие люди. Да ещё приходилось приплачивать экзаменаторам, чтобы те закрывали на это глаза. Когда я удивлялся, мне отвечали, что главное – не попасть в армию. На это родителям никаких денег не жаль, отдадут последнее.

Но в тот день мне, как казалось, повезло. Наш стол в комнате остался свободным – за ним не выпивали приятели Серёжи Ганина и не закусывали многочисленные родственники другого моего соседа, китайца Лю. Сергей учится вместе со мной на факультете, а где занимается Лю, я не знаю. Похоже, что его просто за деньги поселили к нам в комнату. Он и его семья – приверженцы учения Фалунъгун,[21] запрещённого в Китае. Им пришлось бежать, чтобы не оказаться в тюрьме. Лю рассказывал нам страшные истории – будто в лагерях у последователей учения забирают внутренние органы на продажу. Вся их семья – врачи невесть в каком поколении. Лю говорил, что его бабушка с дедушкой лечили людей не только с помощью иглоукалывания и массажа, но даже толчёными змеями, ящерицами и лягушками. Дядя Лю снимает в Москве большую квартиру, потому что пользует богатых людей. Но для Лю там места не нашлось – слишком тесно. Ему и самому не хотелось слушаться дядину жену, которая заправляла всем в доме, пока муж целыми днями работал.

В тот вечер Ганин и Лю, каждый со своей девушкой, собрались в японский ресторан. Платил за все Лю – ему как раз исполнилось двадцать три года. Ганин всегда любил… как это по-русски… халяву! И я его угощал, и другие. А он говорил, что нас угостить не может, потому что у него нет отца. Он и у своей девушки, у учительницы, тоже всё время брал деньги. Я бы так никогда не смог, даже если бы умирал с голоду. Серёжа мне на это сказал, что богачам бедняков никогда не понять. Всё это – красивые слова, а жизнь устроена по-другому. Раз дают – надо брать, иначе будешь лохом. Я уверен, что из Сергея, никогда не получится геолог. Он пошёл на факультет только потому, что там был недобор. Сейчас никто не хочет тяжкой работы – всем нужны лёгкие деньги. Но у Ганина не было возможности хорошо устроиться в офисе. Поэтому он рассказывал всем на этажах слезливые истории о своей бедности, а его жалели, кормили. К их компании присоединились ещё две девушки – Таня и Катя. Одна была «эмо»,[22] такая вся чёрно-розовая, со слезами на глазах. И молодая совсем – лет пятнадцать. Катя была постарше, как сказать… гламурная. Она тоже не имела денег, но хотела красивой жизни. Присоединялась к разным компаниям, которые ехали в рестораны.

Они все уже едва не закрыли дверь комнаты, как вдруг вошла Вика! Это моя невеста, из Петербурга. Мы оформляли документы, чтобы летом сыграть свадьбу. Вернее, две свадьбы – русскую и индийскую. Это совсем не похожие обряды. Так было и у брата Лала с Дианой. Она наполовину татарка, но гуляли они в Сибири так же, как русские. Мои родители долго думали, прежде чем благословить Лала на этот брак. В Индии ещё очень сильны обычаи и предрассудки. Брахманы живут замкнуто, невест для своих сыновей выбирают сами, даже не спрашивая мнения молодых. И, конечно же, очень людям не нравится, когда приводят в дом белых, иноверцев. Даже если молодая жена принимает индуизм, это мало что меняет. Индуистом нельзя стать в один день, говорят у нас, как мусульманином или христианином. Индусом надо родиться и долго прожить, соблюдая обряды и совершенствуя душу. Индуизм – не только внешние атрибуты, но целая философия, которую не постигнуть быстро. Даже про такую почтенную, женщину, как Соня Ганди, всё время помнят, что она – итальянка. Это, по-моему, очень плохо, но это так. Она сделала для нашей страны куда больше, чем иной индиец, но прав всё равно больше у него – не по Конституции, а в сознании людей. Но дади Кальпана и тут пришла на помощь своим внукам. Её второе завещание гласило: все мы должны жениться и выходить замуж по любви. В этом вопросе неуместно никакое насилие. Кем бы ни был избранник – нельзя разлучать эту пару, нарушая волю Всевышнего. Её выдали замуж в восемь лет, и она знала, о чём говорила… Для моей матери и её сестёр завещание дади Кальпаны дороже мнения общины. Но, кроме нас с Лалом, только мой двоюродный брат Балабх привёл в дом малайку. Все остальные нашли своё счастье в Индии.

Вика Веретенникова – особенная девушка. Она закончила единственную в Питере школу, где изучают хинди, нашу культуру и обычаи, этикет и кухню. Вика танцует много лучше наших девушек, а внешне очень похожа на них, только кожа светлее. Сари она носит так естественно, будто никогда не надевала ничего другого. Я сказал родителям, что она будет им хорошей невесткой, дочерью, и они согласились. Кроме того, Вика – дворянка, в её старой петербургской квартире на стенах висят портреты предков. А старый прадедушка ходит величаво, как английский лорд. Её предков-девушек вывозили на выпускные балы лицеистов и кадетов. На красавиц не жалели денег, шили им великолепные наряды, покупали украшения. А сколько было дуэлей из-за девиц Веретенниковых! Одна из них протянула ухажёру веер ручкой вперёд, что означало разрыв, и он застрелился прямо на лестнице особняка. Завидные невесты общались с поклонниками посредством мушек, наклеиваемых то на правую, то на левую щёку. У них была целая азбука – как у разведчиков. Я видел там портреты воспитанниц института благородных девиц, юношей и девушек в военной форме – уже при Советской власти. Викина бабушка кончала школу в начале шестидесятых, и в ней тоже угадывалась порода. Милая скромная девочка с «взрослой» причёской, в белом платье, которую я знал уже доктором технических наук! После помолвки родители Вики подарили нам икону святых Петра и Февронии муромских, покровителей всех влюблённых. Это – их семейная традиция, строго соблюдаемая даже во времена атеизма. Мои отец и мать прислали статуэтки-бога любви Камы и богини счастья Лакшми. Казалось, что уже никто не сможет разлучить нас, кроме смерти. Но я узнал после драки с бритоголовыми, во время которой Вику избили и едва не надругались над ней… узнал, что она на допросе дала показания против меня. Добросовестно вспоминала адреса, по которым можно было бы меня найти. Вспомнила даже сквот[23] в центре Москвы, где мы с ней побывали однажды. Мог бы и о Михаиле ей рассказать, но как-то к слову не пришлось. И это спасло меня, пусть даже на время.

Днем я ещё не знал, что будет вечером, и чуть не сошёл с ума от счастья. Вика вошла в нашу прокуренную комнату, прекрасная, как Урваши.[24] Маленькая красная сумочка на цепочке, такие же сапожки и перчатки, шубка из черно-бурой лисицы, распущенные по плечам чёрные волосы! И в ушах – наши фамильные серьги с рубинами, мой подарок! «Наконец-то в городе настоящая русская зима! – радостно сказала она. – И я могу показать тебе шубу! Проклятое потепление климата – рождественская ель стоит на зелёном газоне, почки лопнули на деревьях, как во Франции какой-нибудь! Поедем с ребятами в ресторан, Санкар! Поиграем в снежки, поваляемся в сугробах, а потом будет что вспомнить в Дели!»» Я попробовал увернуться: «Может быть, вдвоём, завтра? Я не одет сейчас, не готов…» Вика тут же рассердилась: «Значит, мой приезд для тебя ничего не значит? Отметить не хочешь? Новый год через два дня, а ты в конспектах закопался, как червяк! Если не любишь, то так и скажи! Я уеду к родственникам, но только потом не обрывай мой мобильник – всё равно не прощу!»

Вика была какая-то слишком взволнованная. Наверное, ей было неловко за меня перед всей компанией. Чжан, невеста Лю, тоже стала просить меня, потому что чем больше группа, тем безопаснее ходить по улицам. Они тоже боялись скинхедов,[25] как и я. Серёжке, Лене, Тане и Кате было всё равно, но их могли избить и ограбить за компанию. Пришлось соглашаться, раз все наперебой уговаривали. Я быстро переоделся, и мы поехали. На метро, до центра, потому что все в одну машину такси не влезли бы, а вызывать две – дорого. К тому же я люблю московское метро и не считаю его прибежищем криминальных элементов, как другие. Некоторые станции – просто дворцы, ими можно подолгу любоваться. Вообще-то Вика обожала ризотто[26] с трюфелями и белым вином, но в тот вечер всё же выбрали японскую кухню. Добрались благополучно, Лю заранее заказал столики. Вика была неотразима в своём нарочито скромном, мягком сером платье. Оно, впрочем, даже с излишней откровенностью облегало стройную, высокую фигуру. Все другие женщины, обнажившие плечи, спины и ноги, выглядели безвкусно, дешево по сравнению с ней. Мы ели суп с яичными хлопьями, ростбиф по-японски, темаридзуси – маленькие шарики с рыбой, креветками и огурцами. Конечно, пили сакэ. Вика болтала по-французски с каким-то любвеобильным туристом, и я не мешал ей. Мне нравилось просто сидеть в полутёмном зале, есть палочками и смотреть на свою невесту. Армянская кровь сделала её похожей на кашмирку. Там, в горах, женщины выше ростом, светлее кожей, прекраснее лицом, чем другие индианки. Неру-Кауль – кашмирцы. Это мои родственники по матери, но я пошёл не в их родню.

Неожиданно Таня-эмо заговорила со мной, спросила про наших йогов. Правда ли они могут улетать из своего тела, видеть прошлое и будущее, умирать по внутреннему приказу. Я отвечал, что могут, но не все. Навыки зависят от степени могущества йога, а их всего три. Йоги второй ступени, это вполне могут выполнять, но только не ради развлечения окружающих. Ясновидение, телепатия, способность долго не стареть, сохранять великолепную физическую форму – набор тех качеств, которыми должен непременно обладать йог. Пока мы с Таней обсуждали эту тему, остальные ушли танцевать. Мою невесту Вику пригласил француз, ужинающий за соседним столиком. Она умела щебетать на многих языках мира. Специально отправлялась в туры, предусматривающие изучение иностранных языков. У неё способности к этому проявились ещё в школе, когда нужно было выучить хинди.

Вика спросила у меня разрешения на танец, и я позволил. Сергей Ганин танцевал с Леной, Вика – с французом, Лю и Чжан – друг с другом. Катя нашла себе, кажется, литовца или латыша. А когда Таня вышла покурить, ко мне подсела прелестная гейша[27] – в золотом кимоно,[28] с выбеленным лицом, со шпильками в замысловатой причёске. Она попыталась меня развлечь беседой, даже спеть. Сказала, что зовут её Момо, персик. В руках у неё была бива[29] – японская лютня. Вообще-то мне интересно было пообщаться с гейшей, раньше я никогда с ними не разговаривал. Причём это была полукровка, имеющая отца-японца и мать-кореянку, что само по себе ценно и редко встречается в московских ресторанах.

Но тут вернулась Вика. Она была почему-то не в духе, много пила сакэ.[30] Потом вдруг сказала, что ей здесь надоело, тем более что в баре не готовят её любимый коктейль – «Белая леди» с джином и «Куантро». Когда нам принесли мандзю, пирожки со сладким бобовым тестом и какое-то блюдо из листьев папоротника, Лю позвонил на мобильный дядя и попросил его срочно приехать на съёмную квартиру. Естественно, Чжан сопровождала жениха. Сергей и Елена собрали со стола остатки кушаний и отправились следом за китайцами. Денег у них никогда не было. Всегда подбирали объедки с тарелок и жевали их по дороге.

Момо-сан,[31] стуча деревянными асида,[32] отправилась нас провожать. Зал был украшен цветами, там курились ароматные палочки, звучала волшебная музыка кото[33] и бива. Я почему-то запомнил именно одну картину, украшающую стены, хотя там их было множество. Тэнгу, крылатое чудовище с длинным носом, которое живёт в горах. От прикосновения веера Тэкгу и у человека вырастает такой же. Смеясь и подшучивая друг над другом, мы вышли на улицу. Шёл искристый снежок, и кривые улочки старой Москвы казались мне добрыми, приветливыми. Прямо английская рождественская открытка! Хотя всем нам, имеющим неславянскую внешность, обязательно следовало носить при себе документы.

Таня удивлялась, как у японцев и китайцев получается так ловко есть двумя палочками. Вика обещала непременно научить её так есть, потому что всегда может пригодиться. Лю вспомнил, что в этом ресторане поёт комусо – бродячий певец в шляпе, скрывающей всё лицо, и в следующий раз мы просто обязаны его послушать. Кроме того, здесь выступает несравненная Айко-сан с игрой на сямисэне.[34] Я рассказываю так подробно, чтобы ещё раз прожить тот вечер. Счастье не вернётся никогда, и я более не буду прежним.

Приехал «Мерседес», забрал китайцев. Мы же спустились в метро – в машине всем не хватало места. Поднялись, проводили домой Катю, которая жила неподалёку от ДАСа. Остались мы с Викой, Сергей с Леной и Таня-эмо. Она всё время болтала, и в её языке сверкала серёжка. Таня рассказывала, как прокалывала язык и чуть не истекла кровью, а мы слушали, начисто позабыв об опасности. На улицах и проспектах, во дворах и переулках было много народу. Люди торопливо несли ёлки, пакеты с едой, громко переговаривались, смеялись. Праздничная реклама огненной рекой затопила Москву. Мы свернули во дворы, чтобы сократить дорогу. Вика приглашала меня встретить Новый год у её родственников, и я соглашался. Думал, что всё сегодня сложилось удачно, не пришлось предъявлять документы, а в прошлый раз нас останавливали трижды. А потом я подумал, что лучше бы и теперь остановили, даже забрали в милицию, потому что…

Это произошло внезапно. Только что дети катались с горок, бегали собаки. А тут сразу – никого, как в страшной сказке. Они приехали на джипе «Ниссан-Армада». Десять человек – пьяных, невероятно агрессивных. Взвизгнули тормоза, и молодчики выскочили из джипа. К несчастью, первым попался им на глаза именно я. С криками «Бей чурбанов!» и «Дави крысятник!» они окружили нашу компанию, хотя прекрасно видели трёх девушек. Я пытался объясниться, но, как видно, зря. Ответом был град ударов – по спине, по голове. Я не успел даже моргнуть, как оказался лежащим на льду, и мой подбородок задирал кверху носок высокого шнурованного ботинка на толстой подошве.

Я уже не думал ни о чём, кроме одного: где Вика? Что с ней? Сергей Ганин истошно закричал: «Я русский, ребята! Мы русские!» Он повторял эти фразы раз по двадцать. Но его выключили электрошокером. «Ты, карлан, порежь черножопого!» – крикнул один из нападавших другому. Я перекатился на спину, вскочил на ноги, поняв, что миром тут явно не разойтись. Таня-эмо с визгом улепётывала к проспекту и громко звала на помощь. Её преследовали двое парней в чёрных куртках, но, по-моему, не догнали. Она очень быстро бегала – занималась когда-то в спортивной секции. Все нападавшие орали что-то вроде: «Слава воинам белой расы!» В руке мальчишки в бейсболке, которого назвали карланом, я увидел десантный нож. Потом Таня сказала, что так называют начинающих скинов, которым нужно доказать свою силу и верность идеям.

Все были пьяны, все без исключения. Вид у парня в бейсболке был совершенно безумный. Он наступал на меня, глядя прямо в глаза. А я пятился от него и прикидывал, какой из приёмов, изученных в шаолиньском монастыре, нужно сейчас применить, чтобы рассеять толпу. Я уже знал, что их человек десять, – это много для нас с Ганиным. Вика, закрыв руками уши, ползла по сугробам куда-то за кусты, и по её пальцам текла кровь. Два юнца поспешно сдирали с неё украшения, приняв не за русскую, а за иностранку. Я уже говорил, что Вика – наполовину армянка, и потому её били тоже. Разорвали мочки ушей, отняли кольца и браслеты, дорогой телефон. Серёжка Ганин говорил не раз, что занимается капоэйрой, это смесь танца с дракой, и никакие скины ему не страшны. Но он уже лежал лицом вверх, у помойных бачков, тоже весь в крови, а один из бритоголовых волок за вывернутую руку, кричащую от боли и страха Елену. Похоже, им было безразлично, что Елена и Сергей – славяне. Раз ходят в компании с «чёрными», значит, тоже виноваты, смешивают кровь, портят породу.

Я не помнил, сколько времени прошло. Из окон домов что-то кричали люди, ругали всех нас вместе, обещали вызвать милицию, но не вызывали. А, может быть, те не хотели ехать. Я уже плохо понимал, что делаю. Несколько раз я отшвыривал от себя парня с ножом, а он поднимался и снова кидался на меня, как фанатик. В конце концов, ему удалось разрезать кожу на моём запястье. В меня издали стреляли из газовых пистолетов. И после каждого выстрела кричали «Слава России!» и «Зиг хайль! Когда я упал, на меня кинулись уже трое. И среди них – высокий плечистый – атлет в камуфляжной форме, которому все орали: «Вождь! Вождь!» Он приехал на чёрном джипе, но вышел не сразу. Зато несколько членов их компании, включая ярко накрашенную девушку, снимали всё на камеры мобильных телефонов.

Операторов было трое, и они увлечённо работали. Сергея били нотами, а Лену, похоже, полоснули по липу ножом. Вику гоняли по детской площадке, сверкая сполохами электрошокером. Она металась между песочницами и качелями, а эти все хохотали. Потом Вика увидела меня, тоже всего в крови, валяющегося у них под ногами и закричала: «Санкар! Санкар!» Тогда какой-то тип поймал её, задрал сзади шубу и стал расстёгивать брюки… Раздался восторженный рёв.

* * *

Я уже получил по почкам, по лицу, по рёбрам, и голова гудела от ударов. Тот, кого называли Вождём, стоял надо мной, как победитель, и его нога всё сильнее давила мне на грудь. Когда я увидел, что собираются делать с Викой, отбросил последние сомнения. Я изучал целых три года боевые искусства не для того, чтобы говорить мерзавцам о чести и совести. Их дубинки с сумасшедшей скоростью мелькали в морозном воздухе, и всё происходящее казалось кошмарным сном. Красная Викина сумочка валялась под занесённой снегом скамейкой, там же я увидел одну из перчаток. Каблук пробегавшего парня с хрустом раздавил тюбик губной помады, выкатившейся из этой сумочки. И звук, который я в тот момент услышал, показался похожим на небесный гром. Я закрыл глаза.

Знаете ли вы имя буддийского монаха Бодхи Дхарма, который жил на юге Индии и в шестом веке? Перейдя через Гималаи в Китай, он посвятил монахов монастыря Шаолинь в тайны индийских единоборств. Я применил один из приёмов калариппаайятту, включающей элементы йоги и гимнастики. Сергей всегда сомневался, что я способен оказать хоть какое-то сопротивление нападавшим. Ганин называй себя «мастером уличных драк» и всегда покровительственно сопровождал меня во время поездок по Москве. Он действительно хорошо танцевал, но в тот вечер очень быстро был выведен из игры. Его били смачно, шумно выдыхая воздух. А Лена, скорчившись у помойного бачка, только кричала, как заведённая при каждом ударе: «Не надо! Не надо!»

Поняв, что её хотят изнасиловать, Вика начала сопротивляться, кусаться, царапаться и кричать. А эти нелюди хохотали над ней, свистели и подначивали насильника. У меня не было времени сосредоточиться, в бой пришлось вступить совершенно неожиданно. И никакой возможности сконцентрировать энергию, кроме как тихо полежать под ботинком Вождя, не оставалось. Я смотрел вверх, на зимние звёзды, и пытался воспламенить свой дух с помощью волевого импульса, сосредоточить его в кончиках пальцев. Я вложил всю душу, всю страсть в этот прыжок и этот удар – совершенно неожиданный для Вождя, который свысока поглядывал на меня брезгливо, как на раздавленную лягушку. Стоявший рядом держал бутылку с бензином, другой приготовил зажигалку. У меня была минута…

Я схватил его обеими руками за ногу и вывернул её, лишив Вождя возможности вскочить. А потом, когда он, отъехав назад по льду, закричал своим: «Кончайте его, суку!», я ребром ладони ударил его по груди, в которой колотилось сердце. И мне показалось, что оно разорвалось. Красно-синий скользкий комок величиной с кулак брызнул кровью и обмяк. Я, ещё не успев сообразить, что произошло, ощутил на своей спине потную горячую тяжесть, вдохнул давно уже ненавистный мне запах перегара и сгруппировался, превратившись в шар. Перекатившись под животом набросившегося на меня сзади бритоголового, я вылез между его ног, вскочил и ударил его по спине точно так же, как Вождя по груди. Но этот не умер – он разжал руки и, скорчившись, застыл на закапанном кровью снегу. В меня из темноты кинули нож, но я увернулся, ударил ногой в живот ещё одного нападавшего и остановился, приглашая желающих вступить в бой со мной.

Однако, «наци» не ринулись на меня, а, наоборот, пустились наутёк. Во дворе внезапно стало тихо, только урчал мотор джипа, в котором никого не было. Тот самый карлан, который хотел меня проткнуть ножом, хромал позади всех. Мне почему-то захотелось раскланяться. Я взглянул на балконы, в открытые, несмотря на зиму окна, и увидел, что схватку снимали ещё и оттуда. Многие действительно зааплодировали, как будто посмотрели увлекательный спектакль. Потом я узнал, что это у «наци» называется «акция». Раз они действуют так нагло, не боясь милиции, значит, чувствуют свою власть и силу…

Окна светились так мирно, так тепло, что мне вдруг захотелось плакать. И я пошёл со двора, сам не зная, куда. Меня уже не интересовало, что происходит с Викой, с Сергеем, с Леной. С каждым шагом я всё яснее осознавал, что убил, по крайней мере, одного из скинов, а второго искалечил, повредив ему позвоночник. Теперь нацисты стали жертвами. Драка покажется невинной шалостью на фоне того, что сотворил я. Сотворил в чужой стране, принявшей меня на учёбу. В стране, которую почитали в нашей семье. Я должен был просто сбить Вождя с ног, но не наносить решающий удар по рёбрам. Надо было поступить как-то иначе. Надо было… А что надо?.. Всё кончено, и мне придётся жить с этим.

Я шёл и, изредка нагибаясь, зачерпывал в горсть снег, мыл им лицо. Крови на нём уже не было. Осталась лишь ссадина на скуле, да ещё резаная рана на запястье. Я замотал носовым платком эту рану и сначала направился в сторону нашего общежития. Но после рассудил, что надо всё-таки не сразу там появляться, а немного позже, когда картина более-менее прояснится. И сам не заметил, как оказался у Катиного дома, откуда совсем недавно мы выходили, беззаботные и счастливые. Я запомнил номер Катиной квартиры, и потому, не задумываясь, нажал кнопку с этой цифрой на щитке домофона. Мне в тот момент больше всего хотелось выпить горячего и сладкого чаю, а после хоть ненадолго расслабиться.

Я слышал, как по проспекту проехала машина с сиреной, но даже не взглянул в ту сторону. Когда услышал Катин голос, сказал: «Открой, это Санкар. Я всё объясню». Заиграла трель, я толкнул дверь и поднялся к лифту. Через пять минут я предстал перед испуганной Катей, которую, похоже, вытащил из ванны. Она была одна дома – мне опять повезло.

Катя открыла мне дверь, и я сразу понял, что она слышала о драке. Она была в жёлтом махровом халате, на голове – тюрбан из полотенца.

– Господи! Что с тобой? Где остальные! Танька позвонила, закричала, что вас там скины убивают… У нас дворника кокнули недавно… А ты сбежал?

Я закрыл за собой дверь, чтобы Катя не простудилась, и спросил:

– Ты одна? Можешь меня послушать?

– Конечно, могу! Танька сказала, что звонила в ментовку…

– Я слышал сирену, когда шёл к тебе. Но они уже убежали, кроме двоих. Вику, Сергея, Лену сильно избили. Мне тоже досталось. Но речь сейчас не об этом. Мне нельзя возвращаться в общежитие…

– Почему?

Катя с ужасом смотрела на меня. И я испугался, что она попросит оставить её в покое. Мы сидели за столиком на кухне. Во дворе слышались крики, лай собак, туда-сюда ездили автомобили. Катя скинула тюрбан, разбросала по плечам мокрые волосы. И я совсем не к месту подумал, что эта девушка очень хороша и похожа на жену брата Лала.

– Я убил одного из нападавших. Точнее, их главаря… вождя. И одного ударил по спине. Он не может даже пошевелиться. Их уже, наверное, нашли. Катя, нет ли такого места, где я мог бы переночевать? Хотел ехать в сквот, к художникам, я им йогу, преподаю… Но потом решил, что там слишком много народу, не за всех можно ручаться. В индийское посольство обращаться сейчас уже поздно, да и сам пока не хочу предавать эту историю огласке. Моя семья будет опозорена…

– Опаньки! – Катя вытаращила свои ореховые глаза. – Ты-ы?! Убил?!!

– Да, я. Не смотри на то, что я маленький и худощавый. Мудрые гуру научили меня использовать систему «прана», которую китайцы называют «ци». Это потенциал жизненной энергии, полученной от матери и приобретённой в течение жизни. Если правильно её сконцентрировать, то можно сделать стойку на указательном пальце. Мне пришлось превратить свои руки в такие, как у филиппинских лекарей. Я немного ошибся, и они, оказались смертоносными. В горячке боя трудно точно рассчитать силу. Надо видеть то, что там происходило, чтобы понять меня…

– Ну, атас! Ты даёшь! – Катя вскочила с табуретки и посмотрела на круглые стенные часы. – Сейчас родаки приедут… ну, родители. – Она отзывалась об отце и матери так же непочтительно, как и все в России. – Не пустят меня тусить в «Газгольдер», а я с одним падонком договорилась. У него там охранник знакомый, пропустит. Поэтому я тебя отведу в соседскую квартиру. Они на праздники свалили как раз к вам, на Гоа. А нам ключи оставили, чтобы цветы поливали и рыбок кормили. Можешь там переночевать, только ничего не трогай. Просто ложись на диван и спи. Потом я Таньку пришлю, с ней передам, что удалось узнать…

Падонками девушки называли парней, а те их – пелотками. Я немного знаю «албанский»,[35] так как часто сижу в Интернете.

– Падонок мой ходит с антифа.[36] Они – враги бонов. Завтра я его растрясу. А теперь айда на метраж,[37] пока тебя тут не засекли!

Катя была прекрасна, но небогата, из-за чего сильно переживала. Ей хотелось красиво отдыхать, и она очень удивлялась моему равнодушию к роскоши. «Ты же брахман, потомок раджи! На тебя дома, наверное, бриллианты с неба сыпятся! Ты столько можешь, а ничего не хочешь. Всегда так и получается – несправедливо…» Катя была ЭрЭнБи,[38] принадлежала к группе молодёжи, которая помешалась на мире гламура. И встретить Новый год в клубе «Газгольдер», в компании вип-персон, было для неё мечтой жизни. Но девчонкой она оказалась доброй, не подлой. Открыла ключом соседскую дверь, провела меня в комнату.

– Телик лучше не смотри, свет не зажигай. Вскипяти чай, потом отрубайся. Сюда никто не сунется, точно. А я побежала – опаздываю…

Катя ушла и закрыла за мной дверь. Я поставил чайник на плиту и всё-таки не стерпел, включил телевизор. Пощёлкал пультом, но не увидел в выпусках новостей никаких сообщений о драке. Наверное, прошло мало времени.

Потом выпил горячего чаю, лёг на диван поверх пледа. Внезапно меня начала бить дрожь. Всё время казалось, что дверь открывается, и входят хозяева квартиры, а я не знаю, что им сказать. В огромном аквариуме плавали большие вуалехвостые рыбки, и по потолку метались блики.

Потом я заснул, как будто провалился в бездонную яму. Я знал, что никакими мантрами[39] я не смогу заставить себя успокоиться, и потому должен забыться. Нужно восстановить праву, но в возбуждённом состоянии сделать это не получится. И я потерял сознание. Казалось, начинался бред, который я путал с реальностью. Бежали куда-то толпой бритоголовые, под полной луной бродила и рыдала моя мать. Вертелся синий огонёк на крыше машины, и лучи её фар всё время пытались поймать меня в перекрестье. Гейша Момо играла на лютне и пела длинную, печальную песню.

Потом мне стало трудно дышать, и я сел на диване. Рванул ворот рубашки и снова полетел в пустоту. Мне приснился ещё один жуткий сон. Тело Лала лежит на погребальном костре, оно уже объято пламенем, Диана хочет броситься в огонь. А моя мать, вся в белом, причитает: «Нет у меня больше сына! О горе мне, горе, нет больше у меня сына!» «Я хочу гореть с ним!» – кричит Диана. А мать ей отвечает: «Для чего тебе гореть с Санкаром?» Я от этих слов очнулся и долго не мог понять, где нахожусь. За окнами было ещё темно, шёл густой снег. Часы показывали семь утра. Зловещая тишина оглушила меня, и я долго сидел на полу, стараясь упражнениями йоги вернуть себе самообладание. В конце концов, я пришёл к выводу – нужно вернуться в общежитие и всё рассказать. Почему должен скрываться я, как будто сам являюсь виновником случившейся трагедии? Я защищался, как мог, и нападавших было несколько человек. Опять вспомнил сон, в котором горел на погребальном костре, и содрогнулся: ведь вчера вечером меня хотели сжечь живьём…

Катя, когда уходила, показала мне, как можно захлопнуть дверь без ключа. Она, наверное, ещё не вернулась из ночного клуба или от своего парня, а её родители никогда меня не видели. Я оделся, осторожно вышел на лестничную площадку, запер обе двери. Вызвал лифт и долго стоял, прижавшись лбом к крашеной стене. Потом спустился, надавил на горящую кнопку домофона. Но не успел сделать несколько шагов в сторону общежития, на меня налетел белый лохматый пёс и звонко залаял. От неожиданности я поскользнулся и едва не упал. А через мгновение увидел, что ко мне бежит Таня-эмо. На её детском рюкзачке болтаются какие-то игрушки, и розовый с чёрным мобильник тоже украшен забавным помпончиком. Она была, как всегда, в полосатых гетрах и розовых кедах, как будто не замечала холода. Я как сейчас вижу её в том дворе – куртка в крапинку, узкие джинсы, блестящая от геля чёлка и чёрный лак на ногтях. Серёжки в ушах, в носу, в углах глаз блестели, как слёзы. Но Таня не плакала – она жевала лепёшку с сыром и запивала её пивом.

– Дурак, в общагу прёшься, да? – Таня свистнула собаке и снова зашептала: – Хоть бы Катьку дождался и спросил! Ты ведь замочил сынка очень крутого предка! Это тебе не пэтэушники с окраин, которые только пиво сосут и слэм[40] танцуют. Катькин падонок про эту банду знает, там почти все с Рублёвки! Антифа так и обалдели, что Фюрера замочили, а потом испугались. Могут на них подумать и всех повязать. Теперь твоё табло[41] по всем каналам! Особо опасный преступник, детишек кушает! Короче, смойся подальше отсюда. Клёво, что я с Джеком вышла и тебя застукала.

Таня смотрела на меня сквозь контактные линзы со звёздочками и поправляла на руке повязку с бутафорской кровью. Вчера в ресторане она объяснила, что это в их среде модно – как будто резала вены.

– Я в том, точечном доме живу! – она показала в сторону. – Флэт есть? Квартира?

– Я не буду скрываться! Ты же видела, как всё было. Не знаешь, что с другими? С Викой, с Леной? Сергея били очень…

– Да я бы его вообще убила! – вдруг зло сказала Таня. – Нас вчера в ментовке допрашивали, недавно только отпустили. Я ментам сказала, что несовершеннолетняя, да и убежала почти сразу – на помощь звать. А те трое подписали знаешь какой протоколъчик? «Фашики» никого не трогали – раз. Вы с Ганиным их оскорбили первые – два! Ты применил запрещённый приёмчик – три! Они-то не знали, что ты убиваешь людей энергией! Вроде решил остальным показать, что такое возможно, и спровоцировал драку. Паровозиком пойдёшь, если поймают. Ганину и девчонкам не в кайф конфликтовать с рублёвскими, сам понимаешь. На них не надейся, им лишь бы самим выскочить, а моё слово ничего не стоит. Пока темно, может, ещё пройдёшь, а потом точно остановят. Если повезёт, найдёшь, куда заплыть на время, хоть Новый год встретить. А потом родакам звони – пусть выручают. Ведь и те, кто на вашу драку из окон пялился, подтвердили, что ты всех бил. Катькин парень из антифа просил передать, что хороший адвокат потребуется. Даже если присяжные будут судить, придётся хреново. Своих у нас всегда пожалеют, даже если они и скины…

Я слушал её и не верил, что всё происходит на самом деле. Я, как истинный индиец, с рождения любил всё живое. Не только родителей, брата и сестру, не только родственников и друзей. Я любил солнце и звезды, ветер и дождь, землю и камни. Я любил так же естественно и незаметно для себя, как дышал, и думал, что иначе нельзя. И я любил Вику даже сейчас, несмотря на то, что произошло. У нас принято перед свадьбой составлять гороскопы. И хотя наш союз астрологи сочли нежелательным, я упросил родителей проигнорировать их. Несмотря на внешнюю мягкость, я всегда добивался желаемого. Переубедить меня не могли даже мать с отцом. Да, я склонялся перед их авторитетом, но думал всё равно по-своему. И сейчас, кажется, пожалел об этом.

Таню кто-то окликнул, и она убежала. Во двор въехала милицейская машина, и я в панике бросился к автобусной остановке, решив, что меня хотят арестовать. Но, похоже, час ещё не пришёл, и машина завернула за угол Катиного дома. Я с бега перешёл на шаг и искренне порадовался, что всегда носил с собой документы, которые и теперь были при мне. Осталось только решить, куда лучше всего направиться.

Подошёл автобус, почти пустой. Я поднялся в салон. До станции метро нужно было проехать одну остановку, а пройти её пешком я не мог. Тупо смотрел в забрызганное тёмное стекло закрытой двери, но видел там не своё собственное лицо, а вскинутые руки бритоголовых, чёрные дырки их ртов и налитые кровью глаза. Отсвет фонаря упал на стекло, и я зажмурился, представив, чем вчера могло бы всё закончиться. Но теперь ищут меня, а не их. Странно, что одно и то же событие можно так по-разному истолковать. Своим преступлением я перечеркнул преступления «наци», и смысл встал с ног на голову.

Когда выходил у станции метро «Академическая», уже точно знал, куда поеду. И если Михаил Печерский не на гастролях, а в Москве, я спасён. Миша примет меня всегда и везде, как принял бы Лала и любого родственника дади Кальпаны. Ведь благодаря ей мог теперь снимать апартаменты в отеле «Пекин», а не мотался с гитарой по поездам и харчевням. Мобильник был при мне, но я боялся звонить. На пересадке у Китай-города мне встретился милиционер, один вид которого привёл меня в ужас. Народу было мало, затеряться в толпе я не мог. На моё счастье, он заметил нескольких азиатов, судя по всему, гастарбайтеров, и направился в их сторону. Я вскочил в подъехавший поезд, из которого вышел на «Пушкинской». И мне показалось очень странным, что станция с таким названием находится в том же городе, где нас вчера били. А потом вздрогнув, представил, что они избили бы и Пушкина, повстречайся он этой элитной банде в черёмушкинском дворе…

Швейцар у входа в «Пекин» меня обрадовал. Сказал, что господин Печерский вернулся с гастролей по Южной Америке два дня назад, а сейчас спит, потому что вечером много играл на бильярде. Разбудить он просил часов в двенадцать дня, а раньше не беспокоить. Я отошёл к киоску, купил газету и уселся в холле гостиницы на диван, закрыв лицо печатным листом. Попробовал прочитать несколько строк и с ужасом понял, что забыл русский язык. Успокоив себя тем, что Михаил знает английский, я представил себе его лицо, вызвал образ и мысленно попросил его проснуться побыстрее, встать и спуститься в холл. Я так страстно умолял его поскорее увести меня в номер, спасти хоть на время от преследования и выслушать, что не особенно удивился, когда через полчаса Печерский появился в холле. Он подошёл к тому же киоску, где я недавно купил газету. Тогда я приблизился к нему, встал рядом и тронул за плечо. Он обернулся и не поверил своим глазам.

– Санкар! Откуда ты взялся? Представляешь – снился всю ночь сегодня! Напролёт! Не такой, как сейчас, а маленький, шестилетка. Хорошенький, как кукла, в клетчатом пиджачке и с галстуком. Волосы у тебя были длинные, до плеч, и глаза огромные. Ты плакал и звал меня. А утром я проснулся от тоски. Захотелось то ли выпить, то ли полистать глянцевый журнал. Я вышел, чтобы купить его, а тут ты. Ну, пойдём ко мне. Расскажешь, что случилось, как живёшь…

* * *

Опершись ладонями на подоконник, Райдер Миррен наблюдал как в банкетном зале гости увлечённо едят со своих тарелочек. Через три стрельчатых окна, распахнутых во вьюжную январскую ночь, пирующих было видно, как на ладони. Кое-кто не пользовался тарелочками, хватал лакомства руками, заталкивал в рот, жевал, а потом снова бежал, к сластям и самоварам. В самом дворике не осталось никого, кроме трёх снежных баб и украшенной ёлки. Упившийся пожилой мужчина в смокинге разгуливал между снеговиками и ёлкой, кланялся им, расшаркивался. Потом снова, описав петлю, возвращался назад. Миррен приоткрыл окно и глубоко вдохнул.

– Извините… – Господин с «бабочкой» задев плечом хвойную ветку, с шарами и гирляндами. – Прошу прощения! Неловко получается, понимаю, с-сударыня… Прекрасно понимаю всё свинство своего положения и стыжусь! Поверьте мне – стыжусь! Имейте сострадание, мадам! – сказал мужчина теперь уже снежной бабе. – Выпил немного больше, чем дозволено, и вот… Вы танцуете бальные танцы, мадам? А ваша доченька? – Он поклонился другому снеговику, поменьше. – Молчите? Да, я смешон и стар, но всё-таки пока способен удивить женщину, потому что лечился у лучших специалистов!

Райдер Миррен знал русский хорошо, но не афишировал это. Сейчас он понял всё. Обернулся и увидел, что Санкар, подойдя близко и прищурившись, рассматривает картину Марины Печерской – одну из многих, украшавших виллу. На картине, навеянной посещением горы Моисея в Египте, багровое солнце поднималось из-за горизонта. Кроме него на полотне, по сути, ничего и не было, но почему-то именно оно привлекало всеобщее внимание. Польщённая художница охотно рассказывала, как они с мужем и дочкой взбирались на легендарную гору в одном караване с туристами, проводниками, бедуинами[42] и верблюдами.

Санкар заметил, что Миррен смотрит на него, и быстро подошёл.

– Вы сомневаетесь? – Он облизал пересохшие от жара губы. – Всё было именно так. Я даже не пытался выгораживать себя, сэр.

– Я в этом не сомневаюсь. – Миррен смотрел спокойно, даже равнодушно. Потом опустил веки и похлопал юношу по плечу. – Похоже, дружище, что ваше положение незавидное. Превышение пределов необходимой обороны – такую статью могут вам вменить запросто. Слишком расплывчатая формулировка, и это очень удобно. Как определить во время драки, что выше, а что ниже предела? Это в Индии вы – брахман, а здесь… – Миррен осёкся и понизил голос. – Скины вам объяснили позавчера, кто вы здесь. Чурбан – и всё. Чернозадый. Кстати, хороший адвокат вряд ли поможет. Он вам необходим, но всё-таки лучше всего предварительно укрыться в посольстве. Если, конечно, вас не перехватят по дороге туда, что очень возможно. Ведь банда состояла из «золотой молодёжи», у которой имеются любящие родственники. Они не пожалеют денег, чтобы найти; задержать и осудить вас. Не получится посадить по закону – расправятся во внесудебном порядке. И ваши родители опечалятся куда сильнее, чем теперь. То, что семья богата, лишь распалит аппетиты коррумпированных чиновников. Возможен международный скандал. Если вас удастся вытащить из тюрьмы, хорошо. Но, вполне возможно, длинные руки пострадавших дотянутся до вас за решёткой. Объявят о вашем самоубийстве – и дело с концом. Я весьма сожалею, но жить и учиться в Москве вам не придётся. Не нужно искушать судьбу, Санкар Никкам. Вы – индиец. Знаете, что такое касты. Только у вас в стране их много, а здесь – три. Правящий класс, силовики и быдло. Силовики защищают правителей от быдла. Защищают не во время бунтов, которых тут почему-то нет. Они просто обеспечивают для элиты возможность жить, как в раю, ездить по пустым улицам, безоглядно тратить деньги, говорить и делать всё, что вздумается. Нижестоящий всегда виноват даже если его убьют, раздавят на дороге, случайно застрелят во время облавы. Исполняя завещание Кальпаны Бхандари, вы приехали сюда с открытым сердцем, веря только в добро. И ни она, ни вы не виноваты в том, что индийский брахман здесь тоже считается быдлом. Простите, Санкар, но это именно так. И потому вам ни в коем случае нельзя сдаваться властям, стараться доказать свою правоту. Вам остаётся одно – бежать из России. Не людям спорить с богами. Так сложилась ваша судьба. Иного выхода нет. Не считайте себя обманщиком, Санкар. Кальпана Рани сказала бы вам сейчас то же самое, что я. Кто знает, а вдруг она сейчас вещает моими устами? – предположил Миррен, и Санкар уставился на него, как безумный. – Вас уничтожат, если вы останетесь здесь, раньше или позже. И никто не защитит. Вас предали все, включая друзей и невесту…

В дверь торопливо постучали, и тут же ввалился Печерский – со слипшейся бородой, всё в той же цыганской рубахе, только разодранной до живота, и с бутылкой шампанского «Луи Родерер» в руке. На жирной шее шансонье сверкала массивная золотая цепь с горящим бриллиантовыми огнями православным крестом. Санкар поднялся навстречу хозяину, а Райдер опять уселся на подоконник. С минуту все молчали, и только старинные напольные часы в углу отбивали полночь.

– Тебя ищут везде, – сказал, наконец, Печерский Санкару и закашлялся. – Влип ты, мальчик, по самое-самое. Наверное, скоро и сюда нагрянут. Такую сумму пообещали за сведения о тебе, что вряд ли кто устоит. Швейцар из «Пекина» видел нас с тобой и уже доложился. Но он не знает, куда мы направились потом. Теперь не только тебе, но и мне хреново придётся. Этот, Вождь или Фюрер, как больше нравится… знаешь, чей родственник?

Печерский, не получив ответа, назвал фамилию, заставившую Миррена обернуться. Индийцу эта фамилия ни о чём не говорила; по крайней мере, он остался безразличным.

– Вон, Райдер знает! Рублёво-успенские ребята так развлекаются. Клубы и сауны надоели, горные курорты тоже. А тут выпили – и давай гоняться за приезжими. Решили в нацистов поиграть.

Печерский немного успокоился, рухнул в затрещавшее кресло, а бутылку поставил на столик.

– Им и в голову не пришло, что ты – тоже вип-персона. Раз шляешься по дворам с народом, значит, и сам вроде прочих. Разве уважаемые люди живут в общагах? А ты живёшь. Ну и получай свою порцию! Им нужен драйв, всё-таки молодость своё берёт. Хочется рискнуть, а где? Все блага сами в рот валятся. Они ни о чём подумать не успевают, как им это уже несут. Так недолго с тоски подохнуть во цвете лет. Вот кто-то и выдал оригинальную идею. Свежие ощущения гарантированы, есть чем вечер занять. Сановные детки и устроили сафари, охоту на «чёрных». Попрактиковаться в условиях, приближенных к боевым. Нет, скорее, это не бой, а травля, когда охотничьи псы крестьянок по полям гоняли. В бой эту пакостную забаву превратил именно ты. И они проиграли тебе этот бой. Они же считали себя неприкосновенными, и вдруг такой облом! Пошли по шерсть, а вернулись стрижеными! Восемь человек сбежали от тебя одного! Вообще-то бритоголовые, боны, в последнее время «на шифре», то есть без униформы ходят. И джипов у них нет – неимущие ребята. Но чтобы перцовым газом девицам лица уродовать, как подружке твоего Ганина, или пытаться сжечь человека живым, как хотели поступить лично с тобой… Виден размах, не находите? «Золотая молодёжь» впрыснула бы себе адреналинчику, а ответили бы за всё совсем другие ребята. Но теперь виновный налицо – ты, Санкар!

Печерский, откинувшись на спинку кресла, шумно дышал. Потом схватил откупоренную бутылку шампанского и припал к горлышку, жадно ворочая волосатым кадыком. Он говорил по-русски, но Миррен слушал его очень внимательно.

– Вся троица, которую ты от смерти спас, отреклась от тебя по первому требованию. Сидели на допросе избитые, в синяках, с порванными мочками ушей, со следами от электрошокеров на телах, и дружно проклинали не налётчиков, а тебя! И не те, что в джипе, получается, хотели позабавиться, убивая людей, а ты! Якобы ещё в ресторане превозносил способности йогов и шаолиньских монахов. Все слышали! Ну а раз ты – зачинщик, то и все последствия на твоей совести. Девушка перцовым газом сама себя изуродовала, когда неумело пыталась воспользоваться баллончиком. И драка произошла самая обычная, каких в Москве вспыхивает по сотне на дню. Не могли же уважающие себя пацаны стерпеть оскорбления заносчивого потомка раджи! В принципе, и говорить не о чем. Только непонятно, зачем правильным пацанам потребовалось с девушек серьги сдирать. В порядке компенсации за моральный ущерб, наверное. Тот сыщик, которому я сегодня весь день звонил, наконец-то нашёлся. Он у своей жены детали уточнил, пересказал, и я пришёл в ужас. Потому и милиция на вызов не ехала так долго – кому охота погон лишаться? Сынок может пожаловаться на некорректное задержание! Твои приятели – тоже люди. Покажут против тебя, и их оставят в покое. Заартачатся – сильно пожалеют. Ты в Индию уедешь, а им куда деваться?

Печерский отставил бутылку в сторону и поднялся, Санкар тоже встал. Миррен наконец отошёл от окна и уселся на подлокотник дивана. Шансонье невольно обратился к нему, словно желая разделить свою тяжкую ношу.

– Райдер, сведения точные, из пресс-центра Главка. Имя убийцы известно, фотография размножена, ориентировки направлены вниз по инстанциям. Кроме того, каждому, кто сообщит о местонахождении Санкара Никкама, выплатят премию. Знаешь какую? Сто тысяч долларов! Для простого человека – гигантская сумма. По телевизору передали, что Никкама видели утром в отеле «Пекин». Моё имя не назвали – пока. Если Санкара здесь застанут, то назовут. Тогда мне конец на букву «П», ребята! Столько работал, бродяжничал, нуждался, страдал! Страшно вспомнить. И ведь за мной сейчас не только Марина с Настей, но ещё громадный коллектив. Музыканты, персонал студии, создатели костюмов, подтанцовка, технические работники. Мы россияне, и отступать нам некуда. Я помню всё, что обещал тебе, Санкар. Мне очень стыдно. Я знаю, что ты прав, но никому не смогу это доказать. Раз тебя назначили виноватым, ты им станешь в любом случае. Только не кори меня! Пойми! Я думал, что у нас с тобой мало времени. Оказывается, его нет совсем. – Печерский закрыл лицо ладонями и замолк.

– Чего ты добиваешься, Майкл? – Миррен смотрел исподлобья.

– Хочу, чтобы Санкар поехал в своё посольство, где ему обязаны посодействовать. С праздниками, конечно, хреново получилось… Конкуренты меня с «солнцевскими»[43] давно уже оженили… 0ни будут рады меня с дерьмом сожрать! Мне ни в коем случае нельзя подставляться. Ты можешь рассчитывать на консульскую помощь, Санкар. Тебе нужно любой ценой укрыться на территории посольства, по возможности покинуть Россию. А из Индии тебя не выдадут, как Лугового[44] в Англию, ха-ха-ха! Когда всё уляжется, я навещу твоих родителей и всё им объясню. В любом случае лично я ничего не могу для тебя больше сделать…

– Сколько я ещё могу здесь оставаться? – Санкар взялся за «трубу».

– Ни в коем случае! – вскричал Миррен. – Вы ведь в розыске. Вас обнаружат по сигналу тотчас же. Вы кому собирались звонить среда ночи?

Печерский между тем допил остатки шампанского из бутылки, по-простецки вытер губы тыльной стороной руки и с шумом вздохнул.

– В Москве живёт мой друг… вернее, друг нашей семьи. – Санкар говорил неуверенно, как будто сомневаясь, стоит ли посвящать американца в личные дела. – Его отца вылечил от запущенного рака лёгких мой дальний родственник. Он делает это с помощью лингама[45] и наложения рук. Отцу врачи давали полгода жизни, прошло десять лет, и он жив. Сын много раз гостил у нас в Дели и в Гималаях. Мы вместе совершали восхождение в зону вечных снегов. Я привёл его ещё к одному нашему родственнику, занимающемуся криойогой.[46] Этот парень телевизор не смотрит принципиально, радио тоже не слушает. Вряд ли он в курсе того, что случилось. А даже если и знает…

– Он индиец? – сухо перебил Миррен.

В это время мобильный телефон в руке Печерского засветился, и тот стал читать какое-то сообщение.

– Нет, – растерянно ответил Санкар.

– Еврей? Мусульманин? – продолжал допытываться Райдер, придвигаясь к юноше и напряжённо прищуривая глаза.

– Нет, он русский. Это имеет значение? – Санкар чувствовал, что попал в капкан, откуда может вырваться, только чудом.

– Огромное, дружище. В этом случае на благодарность рассчитывать трудно. Вы слишком дорого стоите сейчас. И никакие заслуги ваших родственников не остановят жаждущего легко обогатиться. Здесь принято забывать всё, особенно добро. За деньги мать простит смерть сына, жена – убийство мужа. Что уже говорить о вас, всегда чужом человеке?..

Санкар беззвучно шевелил губами, и глаза его за стёклами очков буквально распахивались навстречу Райдеру. ТЕ глаза, огромные, цвета чёрного кофе, с голубыми белками, с загнутыми вверх и вниз ресницами. Никакая косметика не могла сделать эти глаза прекраснее, чем они были. Миррен хрустнул пальцами, но всё равно не мог прогнать наваждение. Маленькая хрупкая фигурка, волна густых чёрных волос, тонкие смуглые пальцы на подлокотнике дивана и вот эти, одновременно страстные и печальные глаза.

Почему-то вспомнилась кастрюлька на костре, кипящий в молоке, лингам, косматый голый старик в очках, измазанный пеплом и глиной. Наверное, так лечили и отца того самого парня, которому хотел звонить Санкар. Говорили, что йог сорок лет провёл в коме, а потом поднялся жить в горные пещеры. Райдер Миррен вспоминал сейчас праздник омовения, Кумхамелу. Тогда он искупался в Ганге, чтобы смыть с себя все грехи, как посоветовали знакомые индийцы. Но они не знали, что это за грехи, думали, что перед ними писатель, белый сахиб, которому нужно вылечить душу и повреждённый в автоаварии позвоночник. Тогда йог и бросил в молоко лингам, дал выпить сахибу, и спина замолчала…

– Вы здесь посидите, я выйду на минутку. С Соней нужно встретиться. Это… ну как бы сказать… эскорт-гёрл.[47] Сообщение прислала на «трубу» – срочно хочет пошептаться. Я дверь закрою и сбегаю в гостиную.

Печерский, спрятав трубку мобильника в карман, с трудом встал на ослабевшие от обильных возлияний ноги, буквально вывалился из библиотеки в коридор. Больше всего на свете ему хотелось прилечь куда-нибудь на кушетку и заснуть, но в этом на данный момент не было смысла. Всё равно разбудят, потому что Санкар Никкам крупно влип. Три года прожил в Москве – и ничего, даже в ментовку ни разу не забрали.

А за последние два дня он успел вляпаться во все кучи, совершить убийство и подставить собственную голову под топор. И не только собственную. – Михаил Печерский рисковал сейчас ещё сильнее, чем когда в Греции пил с албанскими бандитами и пел на золотых приисках Восточной Сибири. Но Санкара-то жалко, добрый, наивный мальчишка, каких в России нет. С таких брали пример хиппи во времена молодости Печерского, возвестившие святую истину, что «Бог есть любовь»…

Он шёл мимо итальянских и бельгийских зеркал в мозаичной оправе и старался не смотреть на себя, безобразно жирного и непотребно пьяного. Стены гостиной, куда он пригласил Соню, украшали зеркальные картины, выбранные и размещённые лично Мариной. Ей не очень нравилась планировка помещения, и было решено таким образом скрыть огрехи. В итоге гостиная расширилась до бесконечности, одним концом уйдя в чистое поле. Свечей, гостей, бутылок с вином, рождественских гусей становилось в несколько раз больше.

Помахивая кисетом от мобильника, болтающимся на золочёном шнурке, Михаил Печерский вошёл в бесконечную и холодную комнату с колоннами и сводами. У дальней, застеклённой стены в сиянии ёлочных огней виднелась его гордость – старинный кабинетный рояль чёрного дерева и бархатная табуреточка под клавиатурой.

Лупоглазая нимфа в джинсах, расшитых янтарём и кристаллами, подаренных одним удачливым олигархом, и в легчайшем жакете из кремовой норки, прикрывавшем отшлифованное до блеска тело, встала с антикварного диванчика и рванулась навстречу хозяину. Жакетка распахнулась, и Печерский увидел, что на Соне нет даже лифчика. Её накачанные гелем груди украшали пятиконечные звёздочки-стикини,[48] а шею – сеточка из тончайших золотых цепочек. Прямые волосы до плеч цвета вишнёвого варенья закрыли изысканные, презентованные ещё одним богатым клиентом серьги-крестики.

– Ну, чего тебе?

Печерский без сил рухнул в кресло. Вместо одной ёлки в углу гостиной он видел даже не две, а три, и Соня прорисовывалась перед ним весьма неотчётливо.

– Какие проблемы, чудо?

– Какие, какие!

Соня, дыша парами разнообразного алкоголя и мятным драже, не ахти как освежающим её дыхание, уселась на подлокотник и вплотную придвинулась к Печерскому. Он мгновенно напрягся, пытаясь по мере сил уследить, чтобы «девушка сопровождения» не увела его великолепные часы с драгоценным браслетом, перстень-печатку или нательный крест.

Такие случаи бывали, и нередко, особенно когда девицу недостаточно тщательно проверяли на честность. Соню Бессараб привёл с собой недавно принятый на работу Саша Пихтовников, со скандалом выгнанный из особняка очередного рублёвского богатея. Мужика обвинили в том, что он ненадлежащим образом следил за двумя детьми банкира, а ещё приставал к его молодой жене.

Пихтовников же уверял, что хозяйки не домогался, наоборот, она хотела с ним переспать. И, получив отказ, оскорбилась, решила навсегда лишить охранника работать в домах представителей бизнес-элиты и правительственных чиновников. Печерский пожалел бедолагу и, наплевав на наветы похотливой банкирши, не советуясь ни с родственниками, ни с друзьями принял его с отвратными рекомендациями. Справедливо полагал, что, даже если человек оступился, ему нужно дать шанс исправиться.

Трудных гиперактивных детей, которые постоянно ругались матом и хулиганили, у Печерского не было. И за свою дородную Марину, давно уже из-за полноты поставившую на себе крест, шансонье ручался. Хозяйка даже не заставляла Пихтовникова сопровождать её при поездке в магазины и в косметические кабинеты, Настя категорически отказывалась от охраны, и потому секыорити имел достаточно времени на амуры с проститутками и игру в рулетку.

– Я жду, золотце. – Печерский зевнул и даже не прикрыл рот рукой. – Давай быстро, мне некогда. Ещё ни один гость не убрался, зараза, кроме тех, что на «скорой» увезли…

– Теперь других гостей жди! – прошептала Соня. Она то и дело оглядывалась на дверь, и глаза у неё были испуганные. – Замок закрой!

– Зачем? – Печерский пожал плечам. – Кто сюда придёт?

– А мало ли! Давай быстро, Мишенька, времени нет.

Соня была совершенно не такой, как всегда, и даже как этим вечером, когда гости съезжались на виллу шансонье. Едва он запер дверь, «эскорт гёрл» усадила его на диван, схватила наманикюренными пальцами за локоть.

– Миш, Сашка, козёл, по мобиле звонил. Сказал, что убийца, которого ищут по всей Москве, у тебя тут прячется… чтобы они быстро сюда ехали. Он проигрался по нулям,[49] ему «бабло»[50] надо где-то найти. Он этого индуса у тебя в машине видел, когда вы приехали. Ну, сперва внимания на него не обратил. А когда по телику передали, что он особо опасный преступник, сразу вскинулся. Сто тысяч баксов на него с неба свалятся. Там про «Пекин» говорили, про то, что индус этот – студент университета… Короче, Мишенька, если ты не знал это, так знай. Не хочу, чтобы Сашка со своей сучкой эти сто тысяч пропивал. Какой-то тип из Красноярска привёз с собой «грелку»,[51] ей лет пятнадцать всего, и Сашка уже с ней в уборной, в кабинке заперся. В стойку там трахались, пока сибиряк пьяный в уголке зала дрых…

– А как ты узнала, что он звонил?

Печерскому показалось, что у него замёрзли губы и наполовину отнялся язык. Потому и речь его получилась смазанной, невнятной, как после инсульта. Михаил не на шутку испугался – и за жизнь Санкара, и за своё собственное будущее.

– Я за ним следила. Хотела его «грелке» фейс[52] маленько попортить. Спряталась за дверь уборной, чтобы их дождаться, а он, урод, один припёрся. Я с той стороны двери стою, а он – с другой. И говорит по «трубе». Не знаю, куда звонил. Наверное, в мусорню.[53] Своими ушами слышала, как он в «загородку»[54] твою их приглашал. Короче, ботва[55] полная. Я дождалась, когда он отвалит, и тебе сообщение послала. Засунь куда-нибудь этого индуса, чтобы Сашке не попёрло! Ты бы эту сибирскую «лавку»[56] видел – толстые ноги носками вовнутрь ставит. И говорит, как доярка! На той неделе мне обещал, что в Турцию вместе поедем, а сам…

– Вот так и войди в положение…

Печерский медленно встал, еле сдерживаясь, чтобы не зарычать по-звериному, не заорать благим матом и не разбить кулаком окно или зеркало.

– Ладно, Сонь, об этом потом. Лучше, если бы нас здесь не увидели. На худой конец – у нас вышел секас.[57] Всё поняла? Так и говори, если спросят. И ни слова больше никому, иначе порежут. Поняла? Онемей и всё. А я век не забуду…

– Да что ты меня учишь-то? – Соня зло усмехнулась. – Я этого Фюрера которого загасили, ещё давно знала. Они саватом, французским боксом занимались. Это смесь кикбоксинга с тейквондо, но патриоты на нём задвинулись. Они на все эти удары руками и ногами благословения у батюшки просят. А после занятий на джипах по Москве разъезжают, находят «чурбанов» и на них отрабатывают удары. Я ведь сама из Молдавии, – одними губам сказала Соня. – Когда только приехала, с девчонкой из Киргизии комнату делила, снимали на двоих. Так её сорок два раза ножом ударили. Может быть, те самые, которых… – Соня всхлипнула. – Миш, иди, времени мало!

Она вскочила, одной рукой дёргая Печерского за рукав, а другой, прижимая к боку прямоугольную, в блёстках, модную сумочку без ручки.

– Москва близко и тянуть они не станут…

– Спасибо.

Печерский похлопал девушку по щеке, и, его сильно качнуло. Неверным шагом он подошёл к двери и не сразу сумел её открыть. Потом буквально вывалился в коридор, изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие, но его руки дрожали. Печерский даже не сразу вспомнил, где именно оставил своего ставшего печально знаменитым гостя. А потом бестолково метался по коридорам, не зная, ставить в курс дела жену или решать проблему самостоятельно.

Нет, Пихтовников-то какой мерзавец! Прав был Мирен, – позабыл он всё хорошее. Вольтанулся,[58] что ли – красавицу Соньку на эту косолапую дебилку сменить! У неё зад по земле волочится, как у медведицы… Чёрт, что-то же делать нужно! Не хватало, чтобы Санкара здесь взяли и угробили! Он ведь и Гопалу, и Амрите обещал присмотреть за парнем, помочь, если возникнут трудности. Их сын раньше никогда надолго в чужую страну не выезжал. И вот, называется, присмотрел! Думал, Пихтовников ему благодарен будет за помощь, сдуру допустил, чтобы тот Санкара увидел. С виду такой простой, надёжный мужик, под два метра ростом. Бывший десантник, между прочим. Ну что ж, понятно, решил «бабла» срубить за просто так, да ещё нужные связи установить на будущее.

Никому доверять нельзя, блин, никому! И Маринке обязательно нужно подготовиться, чтобы ответить, как нужно, если спросят. Да какой, к дьяволу, концерт сегодня вечером, если в глазах всё плывёт? А отменять тоже нельзя… О, Господи, за что мне это? Так всё здорово начиналось – сверкающие лимузины у подъезда, поздравления, поцелуи, разговоры о пустяках. Говядина по-барски, перепела по-французски, креветки с мёдом и гуси с яблоками. Французские и итальянские вина, шотландское виски, ирландские ликёры, русские водки всевозможных сортов. Они до сих пор ещё чай пьют, гости дорогие, каждый из которых из зависти сделал бы то же, что Пихтовников. Просто они не видели здесь Санкара, и в этом вся разница…

* * *

Печерский увёл «гармошку» в сторону и воздвигся на пороге, как статуя командора. Санкар и Миррен о чём-то тихо беседовали, сидя на диване спиной к двери. Печерский закашлялся, и они обернулись.

– Слушайте, ребята, совсем хреново получается! – Шансонье был багровый, вспотевший, почти безумный. – Мой охранник скурвился и позвонил куда надо. В казино проигрался – деньги срочно нужны…

– Ну вот, Санкар, а вы не верили! – почти весело заметил Миррен.

Индиец молчал, затравленно глядя то на Печерского, то на Миррена. Он был так потрясён случившимся, что потерял дар речи.

– Уходим сейчас же. – Миррен оглядел Санкара с ног до головы и заметил короткие валенки. – Вы в этой обуви прибыли?

– Нет, это валенки моей дочери Насти.

Печерский пытался сосредоточиться и не мог. Мысли разбегались, как блестящие ртутные шарики.

– Тогда немедленно переоденьтесь. Ни одной вашей вещи здесь быть не должно! – Миррен словно засветился изнутри и помолодел лет на тридцать. – Быстро, Санкар, время дорого! Соберите всё до окурка! И немедленно ко мне! Речь идёт о вашей жизни и никак не меньше!

– Что вы хотите предпринять?

Печерский увёл штору вверх и стал всматриваться в темноту, но ничего подозрительного не заметил. Кое-кто из гостей играл у ёлки в снежки, а из банкетного зала нестройный хор пел песню Окуджавы «Эх, пане-панове». Лаяли запертые в сарае собаки.

– У него осталась единственная возможность спастись – срочно уехать отсюда вместе со мной. Я как чувствовал – взял у приятеля в посольстве автомобиль с дипломатическими номерами,[59] а не нанял всегда здесь напрокат. Никто не сможет остановить нас ни тут, ни в Москве. В индийское посольство поехать уже не получится, да и перехватить могут на подступах. Слишком многие желают отличиться, как ваш охранник, Майкл. Мы направляемся в «Спасо-Хаус».[60] Там никто не станет искать Санкара, клянусь вам. А после я переправлю его в Индию.

– На Новинский? – Шансонье застыл с раскрытым ртом.

– Его, если арестуют, вряд ли даже до тюрьмы довезут. Надёжнее застрелить при попытке к бегству или при сопротивлении. Напишут, что при Санкаре Никкаме было оружие, или он хотел применить свой приём, и поэтому пришлось… Важно уничтожить его, а отбрехаться потом можно. Чистоплюйство не всегда уместно в реальной жизни. Вы удивлены? Писатель разъезжает на дипломатическом автомобиле и может среди ночи завалиться в своё посольство? Если вырвемся сейчас, потом всё объясню. А пока у нас есть дела поважнее. Поторопите Санкара, он долго копается!

Печерский пробежал через комнату, и пол под ним загудел. Санкар встретил его отчаянным взглядом, но вслух ничего не сказал. Он уже переобулся в лакированные остроносые ботинки на меху.

– Идём скорее, Санкар. – Печерский взял его за ледяную руку. На мгновение шансонье показалось, что из юноши вытекла вся кровь. – Так надо, понимаешь? Поедешь с Мирреном, а после разберёмся. Подумай о родителях. Каково им будет, если ты сгинешь здесь? Да и нас не забывай тоже. Ты ведь друзьям зла не желаешь. Всё своё собрал?

Санкар кивнул, обвёл взглядом комнату с уже потухшим камином, в которой прожил всего один день. Потом быстро вышел к Миррену.

– Вы, кажется, так и явились в пиджаке? – Печерский наморщил лоб, припоминая. – Ваша машина в подземном гараже? Только бы этого урода Пихтовникова по дороге не встретить…

– Ничего, старина, не волнуйтесь. – Миррен смотрел не сердито, не испуганно, а весело, даже торжествующе. – В его интересах нам не попадаться. Ну, Санкар, выше голову! Научитесь не только великолепно драться, но ещё и достойно встречать предательство и подлость. Когда-то в Аппалачских горах меня обрызгал своей отвратительной вонючей жидкостью скунс.[61] Этот проклятый запах не удалить потом ничем – ни стиркой, ни чисткой. Мне было восемь лет, мы путешествовали с отцом и старшим братом. Скунса можно принять за пушистую собачку. Он поворачивается задом, поднимает хвост, топает ножками. А потом на несколько метров стреляет невероятно мерзко пахнущей струёй. И, помнится, встреча со скунсом была первым настоящим разочарованием в моей жизни, Я никак не ожидал от милого зверька такой пакости. Вот и вы, Санкар, не ожидали… Майкл, в подземный гараж можно попасть только тем путём, которым мы пришли сюда? Там стоят секьюрити, насколько я мог заметать. По-другому к моей машине никак не подойти.

– Можно через гостиную… Там окно открывается. Вся стена стеклянная. Попробуем прорваться. Боже, помоги!

Печерский размашисто перекрестился, и все трое вышли из библиотеки. Теми же коридорами, которыми Михаил шёл на встречу с Соней, они добрались до лестницы и тихо, на носках, спустились к гостиной.

– Никого нет… Отлично!

Печерский с порога оглядел гостиную и снова вспомнил, что говорила Соня, и какая ярость захлестнула от этих слов его душу. Надо будет вернуть должок Пихтовникову – такое прощать нельзя.

– Я сейчас открою окно. Вы, Райдер и Санкар, выйдете на улицу, сразу повернёте налево, потом ещё раз налево, и окажетесь перед въездом в гараж. Там есть кнопка – позвоните. Я тем временем войду туда через другую дверь и открою вам. А после выпущу машину за ограду. Тут недалеко, так что вряд ли вам помешают. Звоните три раза подряд и потом – два раза коротко. А то спутаю ещё с кем-то другим…

– Вы прекрасный конспиратор, Майкл, – усмехнулся Мирен. – Но возразить нечего. Пойдёмте, Санкар.

Он взял безмолвного индийца за рукав куртки и потянул за собой в образовавшийся проём. Ветер ворвался в гостиную, заиграл ёлочный мишурой, подвесками на люстре, воланами штор, бахромой покрывал на диванах и крестах. Потом Печерский закрыл стеклянную дверь в окне и всё стихло. Слизнув капельки от растаявшего снега с пересохших губ, он пересёк гостиную и вышел.

Теперь шаг шансонье был твёрдый, а голова – ясная. Наверное, открылось второе дыхание, подумал он. Такое часто случалось во время скитаний с гитарой по городам и весям, когда приходилось удирать и догонять, нападать и защищаться. Тогда всё решали минуты, даже секунды и мгновения, как теперь. Неужели судьба подгадит, и за Санкаром приедут раньше, чем он успеет исчезнуть?

Охранники вытянулись перед хозяином, который шёл нарочито медленно, пошатываясь, навесив на лицо пьяно-слезливую улыбку. Он откровенно зевал, протирал глаза, демонстрируя свою полную недееспособность. Именно так надо выглядеть после свидания с Соней Бессараб, которая в данный момент всё же умудрилась облить физиономию своей счастливой соперницы крутым кипятком из медного самовара. Александру Пихтовникову стало не до Санкара, тем более что он уже успел сообщить в дежурную часть ГУВД. Теперь от него уже ничего не зависело, и он самозабвенно крутил руки оглушительно визжащей Соне, которая отвлекала внимание публики, от хозяина и его особого опасного индийского гостя.

– Стойте!

Миррен, прежде чем завернуть за угол, сделал знак Санкару, и тот замер. Один из гостей Печерского как раз мочился на стену гаража. Он был в наушниках и слушал плейер. Закончив своё дело, он хотел нетвёрдой рукой застегнуть ширинку, но не сумел и пошёл в дом прямо так. Около ёлки он поскользнулся и упал.

Над виллой Печерского и за оградой рвались петарды – люди вторую ночь праздновали наступление нового года. Мириады бриллиантовых букетов, цепочек и шаров всё-таки не могли затмить вечное, величественное сияние зимних звёзд. Луны не было, и это Миррену понравилось.

– Санкар, идёмте! Быстро!

Лёгкой трусцой Миррен добежал до ворот гаража и позвонил. Казалось, он совершенно не чувствует холода в своём мятом пиджаке. На непокрытую голову почтенного джентльмена сыпалась льдистая крупка, и на каждое плечо намело по сугробику. Из виллы доносилось пение того же нестройного хора: «Ты меня на рассвете разбудишь, проводить необутая выйдешь…»

Быстрее, быстрее! – торопил Санкара Печерский.

Как и все находящиеся здесь автомобили, чёрно-муаровый «Крайслер-Таун-Кантри» помыли, обработали силиконовой смазкой и составом «Антидождь», отполировали кузов. В велюровом салоне плавал аромат мандариновых листьев, помогающий при нервном утомлении. Санкар жадно вдохнул этот знакомый до боли запах и слабо улыбнулся. В его висках больно колотилась кровь.

– Садитесь, вернее, ложитесь назад! Вот вам, Майкл, и ответ на вопрос, почему я даже в праздник не пью. Как говорится, улица полна неожиданностей. Можно попасть сразу за ворота?

Миррен моментально пристегнулся. Санкар устроился сзади, подтянув колени к подбородку. Его бил озноб. Печерский хотел что-то спросить у Миррена, но махнул рукой.

Я выйду и открою внешние ворота, – Печерский согнутым пальцем почесал переносицу. – Боже мой, Райдер, что бы мы делали без вас?!

– Господь справедлив, Майкл.

Миррен включил зажигание. Ворота гаража разошлись, и чёрно-муаровый «Крайслер» рванулся вверх по пандусу. Печерский, проваливаясь в снег и распахнув рубаху, побежал к будке. От него валил пар, будто шансонье только что выскочил из бани. «Крайслер» тихо ехал сзади, и в его кузове отражались сполохи новогодних огней.

По лицу Миррена текли ручейки от растаявшего снега. Он достал платок, развернул его, промокнул лоб и щёки. Потом, обернувшись к Санкару, приказал:

– Накройтесь курткой с головой! И не двигайтесь!

Про себя Миррен подумал, что лучше всего было спрятать миниатюрного юношу в багажник, но менять что-либо было уже поздно.

Несмотря на глубокую ночь, веселье на вилле бурлило и плескалось через край. Во дворе, где недавно бродил несчастный маразматик в смокинге, целый взвод девушек модельной внешности искал расположения худощавого ухоженного мужчины, оставившего в подземном городе свой навороченный «Порше». Мужчина был отрешён от всего мирского и топтался в снегу скорее по инерции, делая по шагу туда-сюда, а сам дремал стоя.

Потом к нему присоединился вездесущий, невероятно энергичный администратор Печерского – его тёзка Миша Красильников, лысый, интеллигентный, пробивной очкарик. На Печерского, вышедшего из гаража, и на выехавшую следом за ним машину никто не обратил внимания. Как раз один танец сменился другим, и девушки принялись наперебой предлагать себя мужчине из «Порше» и администратору.

Печерский выматерился, причём не мысленно, но всё же подошёл к воротам. Он надеялся, что будка или будет пуста, или занята дошедшим до кондиции охранником, который даже не сообразит, какую кнопку у него, под носом нажал хозяин. Но фортуна, как видно, в данный момент отвернулась от шансонье. Он предпочёл бы увидеть здесь самого Пихтовникова, но только не Наташу Гнатышину, стройную платиновую блондинку с голубыми глазами.

Она очень успешно занималась боями без правил, часто с одного удара укладывала на землю самого здоровенного мужика и очень гордилась тем, что её-то лично никто и ни разу не сумел побить. Обманчивая внешность субтильной модели неизменно играла Наташе на руку. Печерский охотно посылал её охранять жену или дочку, зная, что Гнатышина защитит их лучше всех. Она ревностно следила за собой – ходила в солярий, каждую неделю посещала косметолога и поддерживала неизменной короткую спортивную стрижку. Раньше Наталья смотрела по-другому, думал Печерский.

То ли нервы уже ни к чёрту после всех треволнений, и подозрительность взыграла сверх меры, или… Если эта стерва не откроет ворота, окажет неповиновение хозяину, значит, она всё знает про Санкара и работает в паре с Пихтовниковым. Её не должно быть здесь сейчас, вот в чём дело! Она заняла место охранника, дежурившего сегодня. То ли он набрался так, что не может сидеть в будке, то ли Наталью выставили сюда как главную ударную силу. Молодая женщина выжидательно смотрела на хозяина, скрестив руки на груди, и Печерский почему-то обратил внимание именно на массивное кольцо из белого золота с бриллиантом, голубым топазом, аметистом, бирюзой и перламутром. Это был подарок Печерского за то, что Гнатышина спасла Настю после дискотеки от своры пьяных хулиганов, одна сначала раскидав и впоследствии задержав всех шестерых.

Тогда Печерский восхищался мастерством своей охранницы. Теперь же пришёл в ужас, вообразив, как сейчас всей тушей грохнется на снег. И, самое главное, Наталья будет стопроцентно права. Ей дадут ещё одну награду за поимку Санкара, возьмут на престижную должность в какой-нибудь крутой службе, может быть даже в ФСО. А отвечать, возможно, и по уголовной статье будет сам шансонье Печерский, который, как дурак, пригрел на груди сразу двух змей, «Прямо Наг и Нагайна, как у Киплинга…» – мелькнуло в мозгу Печерского за какие-то доли секунды. Огни праздничного фейерверка сверкали в серьгах Натальи, подаренных хозяином в одном гарнитуре с кольцом, и мягко отсвечивали на коже её тёплой зимней куртки.

А она и впрямь лихорадочно прикидывала, как поступить, и замешкалась, – чего не делала ещё никогда. Хозяин, пока ещё хозяин хочет выпустить за ворота автомобиль. Кажется, на нём приехал американец, и номера дипломатические, ограждающие от любого досмотра. Вряд ли высокий гость из-за океана, который и в зале-то пробыл совсем немного, будет размениваться на такую сомнительную авантюру. У него спесь написана на физиономии, думала Наталья, вся сжавшись в пружину, как перед броском на противника. В то же время она понимала, что всё это зря, и боя не будет. Какое дело американцу до индийского студента? Что, тот ему сват или брат? И откат, здесь не поможет – мистер явно не бедный. Кроме того, сам индус, вероятно, ничего не знает о том, что сюда едут по его душу, Сашка Пихтовников, который успел заметить его позавчера утром, провернул дело втёмную, никого, кроме Наташи, не поставив в известность. За это, конечно, взял ее в долю. И это справедливо, раз не смог обойтись без помощи очаровательной каратистки.

Она не должна никого выпускать за ворота, но как быть с американцем? Тут такой скандал получится, что «мама, не горюй!» Да и хозяин заподозрит раньше времени, заметив странное поведение Наташи. Спрячет куда-нибудь своего индуса или со злости другую пакость выкинет. Примчись мусора сейчас, вопрос решился бы сам собой. Но даже они не имеют права досматривать такой автомобиль, так чего спрашивать с Гнатышиной? Ведь, случись заварушка, Сашка ломанёт в кусты и выставит её главной виновницей инцидента. Да и вообще заявит, что его хата с краю, а хозяина сливала именно Гнатышина. И Печерскому, и Наталье казалось, что они стоит у ворот целую вечность, а на самом деле прошло минуты две-три.

Но и того хватило, чтобы Миррен, приоткрыв окно со своей стороны, недовольно спросил по-английски:

– В чём дело, Майкл? – И добавил: – Я тороплюсь!

«Шпион проклятый…» – подумала Наталья и облизала губы. Безразличные глаза смотрели на неё из машины. Наталья давно уже научилась молниеносно оценивать, на что способен противник, стоит вступать в схватку или лучше уклониться. Смысл такого взора она поняла прекрасно и ощутила в сердце редко посещавший её страх. Почему в мыслях назвала иностранца шпионом, Наталья и сама не знала. Но почувствовала одно – если сейчас попробует помешать «Крайслеру» выехать за ворота, сильно об этом пожалеет…

«Наталья, вам кто-то звонит!» – писклявым голоском сказал мобильник в её кармане. Опс! Не отключила. Покосилась на дисплей и увидела Сашкин номер. Ну, его в задницу! Лучше всего будет выпустить фирмача. Пусть его в пути перехватят, если сумеют. А она сюда хрен впишется – в другом месте эти баксы срубит. Наталья поспешно сунула «трубу» обратно в карман. Потом она нажала на зелёную кнопку, и ворота открылись. Каратистка с надеждой смотрела на ведущую к шоссе дорогу, но там было темно и пусто.

* * *

«Крайслер» вынырнул из-за кирпичного забора, над которым взлетали, как огни салюта, красные башенки и арки. Вилла Печерского была спроектирована итальянским архитектором как миниатюрный Кремль. В небе нарастал гул очередного самолёта, заходившего на посадку, Райдер, проехав несколько сот метров, притормозил и огляделся. Над элитным посёлком плавало северное сияние, а впереди сгущалась тьма. Миррен знал, что недалеко отсюда располагается пост ГАИ, куда, вероятно, уже передана ориентировка на Санкара. Всё-таки лучше бы ему сейчас быть в багажнике…

Миррен по китайской методике помассировал внутренние углы глаз, потом надавил по три точки на каждой брови, потёр переносицу и под глазами. Не полагаясь только на это средство, достал две капсулы из внутреннего кармана пиджака, бросил в рот. Сказывался проклятый возраст, когда поздно уже ходить на задания. Растренировался в кругу семьи, позабыл, как всё это бывает. Что за паскуд Майкл себе в охрану набрал? Эта вылощенная сучка у ворот работает на Пихтовникова. И ведь не обижал их Майкл. Но тут всегда так – чем больше даёшь, тем больше к тебе претензий. Доброе отношение в России считается признаком слабости.

Все три шлагбаума дипломатический автомобиль миновал без задержек. Гром петард становился глуше, и перед лобовым стеклом расстилались бескрайние подмосковные поля. Чёрно-белый ледяной простор всегда навевал тоску. В этих снегах увязли Наполеон и Гитлер, потому что оказались идиотами. Надо было не переть в лоб, а добавлять наркотик малыми порциями, как в тайских борделях, чтобы люди попали в зависимость и стали послушными. В девяносто первом ни капли крови не пролили, даже ноги не замочили. И, что самое главное, народ уже который год гуляет, как ни в чём не бывало. Миррен давно знал, что так всё и будет.

Принятые меры помогли восстановить работоспособность и сбросить давящий груз усталости. Миррен достал из потёртой сумки смартфон, положил рядом с собой на сидение. Громкую связь он выключил. Пост ГАИ в свете дальних фар просматривался отчётливо, и инспектор, ещё не разглядев номер машины, сделал жезлом знак остановиться.

По встречной полосе в это время двигалась целая кавалькада – автобус, набитый людьми, два джипа, кажется, «Тойота-Ленд-Круизер» и «Гранд-Чероки». Возглавлял колонну роскошный пятисотый «Мерседес». Миррен ясно ощутил, что на его «Крайслер» смотрят сейчас десятки глаз, но не почувствовал страха, даже не встревожился – только вежливо улыбнулся.

Инспектор махнул жезлом, разрешая «Крайслеру» ехать дальше. Колонна направилась к вилле Печерского, оставив над ночным шоссе облака выхлопов и пара. Редкие в эту праздничную пору автомобили боязливо проскакивали мимо поста, и один, кажется, всё-таки попался. Не решившись препятствовать следованию дипломатической машины, инспектор набросился на какого-то обладателя «нужды на колёсах», осмелившегося осквернить своей персоной правительственную трассу.

Миррен знал, что на его пути встретится ещё несколько постов, но был почти спокоен. Почти – это потому, что совершенно спокойным он не бывал никогда. По Кольцевой домчался до Можайского шоссе, которое после переходило в Кутузовский проспект, прямую трассу до конечного пункта назначения. Райдер Миррен никогда ни в чём не был уверен нацело, и сейчас не говорил Санкару Никкаму ни слова.

Но знал, что индиец не заснул, что он жадно ловит каждый звук ночного города, потому что не может взглянуть в окно. А, собственно, ничего особенного и не происходит. Американский дипломат гулял в Рублёво-Успенском и сейчас возвращается в Москву. Миррен мог бы выехать на Можайское сразу, но всё-таки решил немного пропетлять, чтобы убедиться в отсутствии «хвоста». К их с Санкаром радости «хвоста» не было.

«Я вам не отдам его! Не отдам! Потеряли – пеняйте на себя. Может быть, я сейчас везу в машине моего друга, Кристофера Истена, будущего премьер-министра Индии? Из их семьи уже вышли три главы правительства. Почему бы и нет? У Санкара Никкама для этого есть все данные. Но даже если ему не доведётся возглавить Индию, всё равно мистер Никкам непременно займёт пост в правительстве или станет крупным бизнесменом… Нет, всё-таки он выберет госслужбу. Или останется в геологии, что тоже важно в наше время. Став нефтяником, он будет нуждаться в связях. Чем бы ни занялся отпрыск брахманов, правнук раджи, он стоит баснословно дорого. А его чуть не прикончили просто так, и после хотели разменять на сто тысяч долларов! Зарезать цыплёнка, который потом кучу бриллиантовых яиц снесёт! И это сокровище лежит на заднем сидении посольского «Крайслера»! Вот уж сюрприз так сюрприз, Майкл Печерский! Обязательно приеду на твой концерт. Надеюсь, у тебя всё будет о'кей, как и у меня. Теперь не стыдно уйти на покой – в минуту триумфа и умереть не жалко. Жизнь прошла не даром. Мало кто играл сильными мира сего, как шахматными фигурками, вручал им власть и отбирал, часто вместе с жизнью. Но вряд ли во всей Америке кто-то так страстно противился иракской войне, как Райдер Миррен. «Будь ты проклят, если окажешься там! Для нашего рода и моих грехов достаточно. Зря лить свою и чужую кровь негоже. Надо ставить выполнимые задачи!» – так сказал я Эдриану, внуку, когда тот рвался воевать на Ближнем Востоке. Внук остался дома, а его приятель погиб в Багдаде. Бесконечный кошмар – гробы под звёздно-полосатыми флагами на лентах транспортёров. Девушки, ничком лежащие на дорогих им могилах. Стеклянные глаза молодых безумцев в больничных пижамах. Показная бодрость тех, кого тяжёлые ранения спасли от худшего. Дабья,[62] Буш-младший, проклятье Америки, решил возвыситься, но был унижен. Пока я дышу и живу, буду делать всё, чтобы моя страна более не знала такого позора! Я, Чарльз Эрл Честер, опять оказался прав. Надо же, я вспомнил, как меня зовут по-настоящему…»

Из Чарльза он стал Карлом – так казалось благороднее, величественнее. Но сначала были цветы – олеандр и коалы, увитая листьями винограда беседка – буйно-зелёная летом и огненно-красная осенью. Там стояла его плетёная коляска на высоких колёсах. Были старинный фонарь со свечой внутри, фигурные чугунные плиты на полу у камина, макет старой бензоколонки с наброшенным на угол платком в горошек. Там мать до сих пор хранит пластинки столетней давности и современные компакт-диски. Родители служили в цирке, слыли оригиналами, обожали всё эффектное и броское, шумные вечеринки и буйные карнавалы, неприличные знакомства и шокирующие розыгрыши. И потому на каждое кресло, на каждый диван сшили чехлы, одного из семи цветов радуги, а окна закрыли японскими пёстрыми шторами. Они с братом Малколмом разрисовывали стены растениями и животными, придерживаясь африканской тематики. Малколм нарисовал зебру. А Чарльз, вдруг резко изменив направление, увлёкся изображением тюльпанов.

После был скаутский лагерь, приветствия левой, «сердечной» рукой – привычка, сохранившаяся до сих пор. Лилии, нарисованные на листках бумаги, на стенах и на песке, вырезанные из дерева – символ долга перед собой, перед ближними, перед Богом. Тогдашние испытания научили Чарльза Честера преодолевать препятствия, работать в команде, добиваться поставленной цели и неустанно учиться. Мальчик знал, что готовит себя для великих дел, и помнил об этом даже тогда, когда в течение двух лет рекламировал женскую косметику.

Отец, Малколм Честер-старший, казался всесильным и бессмертным – когда играл в покер, пил портвейн, принимал ванну с добавлением молотого кофе и ставил на глаза компрессы, чтобы избавиться от мешков. А потом оказалось, что папа был неудачником. Работал акробатом, фокусником, наездником, дрессировщиком, но так и не нашёл себя в жизни. Когда, упав во время шторма с перевернувшейся лодки, утонул в океане старший сын, Честер получил инсульт и паралич. Перед смертью он просил жену Шейлу и сына Чарльза исполнить его последнюю волю.

Отец страстно желал, чтобы дети добились того, что прошло мимо него. И раз в живых остался один сын, на него вся надежда. Чарльз окончил три университета, выучил шесть языков в совершенстве и ещё на четырёх мог неплохо объясняться. Он навсегда связал свою жизнь с разведкой – как собирался ещё в скаутском лагере. С наиважнейшими и одновременно деликатнейшими поручениями он выезжал в Африку, в Латинскую Америку, во Вьетнам, на Ближний Восток и в Европу. И, наконец, в семьдесят восьмом году Карл Честер под чужим именем прибыл в Индию. В восемьдесят четвёртом он вернулся туда – чтобы завершить начатое.

При его непосредственном участии пало правительство Индиры Ганди, но через три года она вновь стала премьер-министром. Руками охранников-сикхов её удалось навсегда устранить с политической сцены, после чего Индию захлестнуло цунами насилия, пролились моря крови и слёз. Но ни один штат в итоге не откололся от страны. Индия устояла, не рассыпалась, как карточный домик. Многие, коллеги Честера ещё на что-то надеялись, а он давно понял, что проиграл.

Ещё во время первой командировки Карл познакомился с женщиной, которая сумела объяснить ему многое, ничего, в сущности, не объясняя. Её образ вставал перед ним в шуме муссонных дождей и пьянящем аромате бокула.[63] Она носила перстень и серьги с кашмирскими сапфирами огранки «кабошон», когда надевала сари синих оттенков, и уральские изумруды, если выбирала ткани зелёных тонов. А ещё надевала бирюзу и жемчуга, взятые из восточных сокровищниц. Дочь раджи любила роскошь и ничуть не стеснялась этого.

Она могла, улыбаясь, говорить о собственной смерти и с негодованием отвергать идею сделки с совестью. Равнодушно выслушивала угрозы и мольбы, не показывая окружающим ни страха, ни гнева. Это была фанатичка, которую не тронула гибель шестерых сыновей. А несколько лет спустя она сама бестрепетно рассталась с жизнью, несмотря на дарованный судьбой шанс спастись. И гораздо раньше, когда её, будто позабыв, неделю не кормили и не поили в тюрьме, она так и не постучала в дверь, не потребовала прекратить издевательства. А после ни разу об этом никому не напомнила. Она стала для Карла Честера символом израненной, но не покорённой Индии. Ему осталось только убить эту женщину, чтобы не опозориться окончательно…

Недавно Карл спросил у Михаила Печерского про кашмирское кольцо. Шансонье ответил, что его сейчас носит Амрита, мать Санкара.

Он возвращался из Индии в Штаты очень долго. В Турции парился в банях, посещал базары, часами бродил по лесным тропам Понтийских гор. В Париже смаковал сложнейшие салаты для гурманов и пил дорогое шампанское – «Дом Моэт», «Болланже», «Поль Роже» и другие. Гулял по улицам, набережным и площадям. Во многих фешенебельных отелях мира он числился особо важной персоной первой категории. Ему предоставляли лучшие номера, делали скидки, встречали букетами цветов и подарками. По утрам ему подавали в постель английский или континентальный завтрак и вообще всячески старались угодить.

Но он избегал ночевать в мягкой широкой постели; брал напрокат автомобили и уезжал кататься. В Италии он ел карпаччо[64] и каннелони,[65] запивая кушанья сухими сицилийскими винами. В Лиссабоне пил пиво с виноградными улитками, наблюдая, как солнце тонет в Атлантическом океане. Он чувствовал себя полководцем, выигравшим сражение, но проигравшим войну. Карл Честер молился в Ватикане, смотрел на античные развалины Рима и скользил по венецианским каналам на гондолах. Будучи в Португалии, он нанимал катер и носился, едва не взлетая над волнами, вычерчивая зигзаги на пенных гребнях, пытаясь очиститься под порывами ветра, под солёными брызгами и светом луны. Он бесконечно пил кофе, читал и писал, водил к себе в номера красивых женщин, но забыться так и не смог.

Расставшись с последней, очень похожей на молодую Лайзу Миннелли, которая работала горничной на его этаже, Честер вылетел в Вашингтон. Он дремал в самолётном кресле и видел Флориду шестьдесят первого года, море, пальмы и Барбару в шляпе-сомбреро, с крошечным Мартином на руках. Она ждала мужа, который должен был вот-вот вернуться из Конго, до боли в глазах смотрела на сверкающее под яростным солнцем Саргассово море. А Карл, улыбаясь, подкрался к Барбаре сзади и совсем по-детски закрыл её глаза ладонями. Тогда он успешно выполнил первое своё «особое поручение». Спустя двадцать три года он выполнил последнее. Крови Раджива Ганди на его руках уже не было.

Тогда, в девяносто первом, он уже предвидел развязку. Коммунистический монстр доживал последние месяцы. И потому сфера его влияния, из которой столько лет безуспешно пытались вырвать Индию, должна была исчезнуть сама собой. Взрыв, совершённый смертницей-тамилкой в Шри-Перумбудуре, ровным счётом ничего не изменил на карте мира. Прошло семь месяцев, и русские сами спустили алый стяг над Кремлём, низложили советского президента и доложили об этом американскому. Такого, признаться, не предвидел даже Честер. Тогда он думал о сопротивлении, даже о подполье, с которым придётся всерьёз бороться. А спустя семнадцать лет от души смеялся над собой, прежним. Лайнер шёл на посадку, и Честер думал о новом своём назначении – в Западный Берлин. Об Индии он запретил себе вспоминать. То, что было, прошло, и никогда не вернётся. Но оно вернулось вместе с Санкаром Никкамом.

«Крайслер» несся по Кутузовскому проспекту мимо громадных «сталинских» домов, и Карл-Эрик Честер, которого сейчас называли Райдером Мирреном, улыбался. Огни праздничной иллюминации вспыхивали в его азартно прищуренных глазах и делали человека похожим на хищного зверя.

Чаще всего он работал под дипломатическим прикрытием и оттого давно стал своим во многих посольствах и консульствах. Довелось попробовать себя в качестве секретаря, советника, атташе, консула. Случилось возглавить миссию в одной беспокойной африканской стране. Но так бывало не всегда. Честер становился, как сейчас, журналистом и писателем, бизнесменом, даже учёным-зоологом. Он должен был очень много знать, чтобы соответствовать своей роли. Трёх университетских курсов для этого было мало. Он непрерывно учился. Даже сейчас, в семьдесят пять, был жаден до знаний, как ребёнок.

Громада российского «Белого дома» выплыла из предрассветного морозного тумана. Все окна там были тёмные – члены правительства отдыхали. Развлекались, кто как умел и хотел. А тем временем страна теряла своего искреннего друга, который имел очень большие возможности спустя какое-то время влиять на политику Индии. Санкар Никкам никогда не забудет, кто хотел его погубить и кто спас. Не забудет и отплатит сторицей.

Миррен вообразил, как визжат сейчас девицы на вилле Печерского. Как громилы в камуфляже и масках, уложив всех на пол, шныряют по комнатам и ищут Санкара. Как хлопает невинными глазами Марина, растерянно улыбается и ничего не понимает. Как бледнеют и покрываются испариной секьюрити, сообщившие об индийце властям. До тех пор, пока о Санкаре удастся что-либо выяснить, он уже будет в Индии или в Штатах. Как сам захочет, все в его руках. Парень умный, всё поймёт, лишь только немного придёт в себя…

– Санкар, вы в порядке?

Миррен обернулся. Из-под куртки на него глянули совсем больные, мутные от жара знакомые глаза. По щекам Санкара ползли тёмно-вишнёвые, горячие даже на вид пятна.

– Мы почти на месте.

– Благодарю вас, сэр, – пробормотал индиец.

Недуг и травмы, предательство и тупая злоба подкосили его, отняли последние силы и волю сопротивляться, драться за жизнь. Слова Миррена прогнали красивый сон – праздник света «Дивали», тысячи мерцающих огоньков в глиняных плошках, плывущих вниз по течению рек, пылающие чучела злых богов. Бездонное звёздное небо, пение цикад, озарённые очистительным огнём лица собравшихся на берегах людей.

– Вы совершили невозможное. Меня бы убили.

– Разумеется. – Миррен усмехнулся. – Но я ведь сын волшебника. Не верите? А зря. Мой отец одно время был в цирке иллюзионистом. Он умел изрыгать пламя и жонглировать огненными шарами. А ещё он исполнял потрясающий номер с девушкой и саблями. Юная ассистентка, лучезарно улыбаясь, входила в разукрашенный ящик, а чародей протыкал его насквозь кривыми клинками. Трюк пользовался бешеным успехом. – Миррен немного притормозил на съезде с Новоарбатского моста. – Но однажды во время представления из ящика послышался женский крик. Клинок пронзил ногу девушки насквозь и пригвоздил её к стенке ящика. Несчастная циркачка потеряла много крови, но выжила. Пристыжённый факир женился на ней. Скажу вам больше. Она здравствует до сих пор, хотя случилось это очень давно, в конце двадцатых годов прошлого века, перед Великой депрессией. От этого брака, родилось двое сыновей. Как вы уже догадались, один из них – ваш покорный слуга… – Миррен завернул на Новинский бульвар.

– Невероятно… – пробормотал Санкар потрескавшимися губами и потерял сознание.

Миррен не особенно встревожился, но покачал головой.

– Это шок, малыш. Ничего. Покажемся доктору, потом примем несколько видов восточных спа-процедур – и всё как рукой снимет. Уж я-то знаю.

«Крайслер» подрулил к американскому посольству, и Миррен облегчённо вздохнул. Он не думал о том, как объяснит сотрудникам появление юного индийца, да ещё находящегося в обмороке. Ему обычно верили на слово. Тем более не беспокоился Миррен насчёт того, удастся ли без приключений вывезти Санкара Никкама из России – на сей счёт он имел богатую практику. Пожилой джентльмен мечтал сейчас о чашечке кофе по-турецки и об утреннем завтраке – котлетах из печени со специями и овощами и об овсянке с миндалём и виноградом. После завтрака он немного отдохнёт и позвонит внуку в Швецию, чтобы узнать, чем закончилась вчерашняя гонка на снегоходах. Малколм Честер-третий имел в ней неплохие шансы на победу.

Глава 2. Кальпана

Она отдала последние распоряжения слугам, гасившим в столовой светильники, и вышла в сад. Шанта, охотничья индийская борзая, которая во время ужина спала в соседней комнате, бесшумно вскочила и побежала следом за хозяйкой, как делала всегда по вечерам. Шанта сопровождала Кальпану Бхандари во время ежевечерних прогулок по аллеям и тропинкам, и потому её не нужно было звать.

В полном молчании женщина и собака шли мимо розовых клумб, особенно сильно благоухающих в это время, мимо огромных нимов[66] и пакуров,[67] мимо канчонов[68] и курчи,[69] сирисов[70] и джамов.[71] Дойдя до кустов ютхи,[72] Кальпана замедлила шаг, посмотрела на небо, так густо усеянное звёздам, что не хватало места для тьмы. Молодой месяц уплывал за вершины деревьев. Некоторое время Кальпана следила за ним, словно провожая, а потом, подобрав край пурпурного сари, шагнула на подстриженную по-английски траву. Рядом, около клумбы чамели,[73] белела её любимая скамейка, на которой, случалось, Кальпана Бхандари сидела целыми ночами и здесь же встречала рассветы.

Шанта села рядом со скамьей и положила голову на колени хозяйки, привычно принимая ласку. Кальпана гладила Шанту рассеянно, думая о своём, и собака беспокоилась, повизгивала, задрав кверху морду, и её влажный чёрный нос блестел под фейерверком звёзд. Если бы Шанта была человеком, она удивилась бы – на её хозяйке сегодня, против обыкновения, не было ни одного кольца, кроме обручального. Браслеты, серьги и бусы она не надела вообще.

Нынешний ужин затянулся, и времени почти не осталось. Кальпана не чувствовала себя здесь сегодня так же хорошо и спокойно, как прежде. Этот сад был её гордостью, её творением. Тем местом, куда ей всегда хотелось вернуться и посадить какое-нибудь новое дерево, кустарник или разбить ещё клумбу. Одного жасмина здесь росло несколько видов – моллика,[74] малоти,[75] джуй;[76] кроме того – чампак,[77] ашок[78] и кусты шефали.[79] У входа в сад, как часовые на посту, стояли две пальмиры.[80] Такие же деревья словно бы обступили белый, как будто сделанный из сахара, дом.

В окнах его гасли светильники, как это бывало всегда, но сегодня внук Панду не упражнялся в игре на ситаре.[81] Кальпана Рани велела всем сразу же после ужина лечь спать и оставить её одну. Приказание, как всегда, было беспрекословно выполнено. Слугам она также запретила ночью выходить в сад, а после тревожить, её в кабинете, справляясь о том, не нуждается ли госпожа, в чём-нибудь. У неё слишком мало времени до вылета в Пенджаб, где ждёт муж Джиотти…

Кальпана гладила собаку, но смотрела всё время на дом, который они строили вместе с Рамом. Великолепный, величественный сад, росший здесь в течение многих десятков, а то и сотен лет, они не тронули, а после ещё и расширили. Обветшавший дом решили сломать, а на его месте воссоздать точную копию аллахабадского «Ананд Бхавана», «Обители радости». Туда много лет назад привезли десятилетнюю вдову, чудом спасённую от ужасной смерти в пламени погребального костра. Никто, кроме семьи Неру, не пожелал тогда приютить несчастного ребёнка, которого ждала тяжкая доля.

Она считалась приносящей зло и несчастье, не могла более выходить замуж. Отныне вдова имела право жить только на улице и питаться подаянием, ежедневно замаливая несуществующие грехи. И родной отец, раджа Дхар, не принял дочку обратно в дом – он уже успел опять жениться и заиметь долгожданного сына. Свою мать. Мандиру Кауль, Кальпана не помнила – та умерла, когда ребёнку было всего несколько дней от роду. Английский врач сказал, что всему виной оказалось заражение крови. Ждавший появления наследника раджа Дхар при первом же удобном случае, едва Кальпане минуло восемь лет, выдал её замуж за сына богатого владельца чайных плантаций, которого звали Локаманья.

И теперь, почти шестьдесят лет спустя, Кальпана пыталась представить своего первого мужа, но не могла. Вспоминались желтый тюрбан, громадный бриллиант на его застёжке, парчовая куртка-ширвани,[82] – но не лицо. Муж водил её за руку по саду, сажал на пони, катал на слоне, дарил гирлянды из цветов и забавные безделушки из слоновой кости. Взрослый супруг понимал, что ребёнок, который ещё играет в куклы, не в состоянии оценить прелесть и стоимость украшений – это придёт потом.

Локаманья вёл себя, как любящий брат, и заботливо лелеял прекрасный цветок. Он любил жевать бетель,[83] и на его губах выступала красная пена. Поэтому девочка-жена не удивилась и не испугалась, однажды заметив ржавую слюну в уголках рта лежавшего без памяти Локаманьи. Через два дня он умер от лихорадки, так и не дождавшись, когда повзрослеет его суженая, когда по-настоящему полюбит его и разделит с ним ложе.

Локаманье было двадцать пять. Кальпана поняла потом, что много потеряла в тот невыносимо жаркий день. Молодой человек мог стать ей хорошим мужем, потому что не был ортодоксом. Не одобрял отца, устроившего его свадьбу с ребёнком, но всё-таки не посмел перечить и сделал вид, что смирился. Он был патриотом Индии, и потому поклялся, получив отцовское наследство, отдать его, всё без остатка, на нужды освободительной борьбы.

Но старый отец пережил молодого сына. Чтобы не расставаться с ларцом старинных драгоценностей, отданных раджой Дхаром в его семью вместе с Кальпаной, решил избавиться от невестки – хозяйки сокровищ. Несмотря на то, что маленькая вдова, ещё не успела стать женщиной, на неё пало страшное, неминуемое проклятье. Оно опутало её тельце, превратившись в белое скорбное, сари, концом которого девочке покрыли голову.

Шанта приподнялась, на задние лапы и слизнула слёзы со щёк хозяйки. Кальпана смотрела на свой дом, украшенный каменными кружевами, с террасами, балконами и колоннами. Как раньше, накинула край пурпурного сари на голову, потому что почувствовала нервный озноб. Будто впервые она задумалась над случившимся в далёком двадцать восьмом году. Раньше, как оказалось, не находила для этого времени. Но теперь всё кончено, осталось несколько часов для того, чтобы вновь прожить свою жизнь.

Этот прекрасный дом уже не унаследует сын Мринал – последний её потомок-мужчина, погибший в июне этого года в том же Пенджабе. Она ещё раз просмотрела своё завещание, запечатала его и передала адвокату. От девяти достигших совершеннолетия детей у неё было двадцать внуков, и никого из них нельзя было обделить. Старшим дочерям исполнилось сорок восемь и сорок шесть. Они вряд ли могли, ещё раз стать матерями. Вдовы покойных, сыновей не имели возможности родить от них.

Оставалась двадцатишестилетняя Амрита, – самая младшая, болезненная, и нервная, никогда не видевшая своего отца. Рам Бхандари умер от инфаркта, находясь на отдыхе в Сочи. Он не дожил неделю до полувекового юбилея, и Кальпане пришлось сопровождать его тело в Индию для кремации. У Рэма осталось девять детей, и он даже не знал, что жена опять беременна. Ей было почти сорок, и никто не ждал уже этого от видной общественной деятельницы, днюющей и ночующей в своём офисе.

Но в положенный срок родилась девочка, которой дали имя, означающее «напиток богов». Именно о ней думала Кальпана Бхандари, сидя на каменной скамье под деревом джам. У Амриты сейчас дочь Радхика и сын Лал. Но, вполне возможно, от неё можно ждать ещё внуков. И потому именно ей, посмертному плоду их с Рамом любви, отдала мать самый дорогой для неё перстень с кашмирским сапфиром, и такие же серьги. Она вспоминала Амриту и жалела её так, будто та ещё была ребёнком. Потом поочерёдно представила каждого из детей, живых и ушедших, даже тех недоношенных двойничков, которых она потеряла в сорок втором, в английской тюрьме.

И вздрогнула от очень громкого, как ей показалось, стрекота цикад. Втянула ноздрями дым недалёкого кизячного костра и зажмурилась, словно очутившись под смоковницей в доме первого мужа. Кальпана была в трауре – вся в белом. А рядом стояла высокая стройная, хоть и пожилая, женщина с благородными, тонкими чертами лица, – её свекровь Аруна. Девочка, не знавшая матери, невольно тянулась к ней, искала защиты и покровительства, потому что верила в добро и правду. Аруна всегда была набожная и ласковая, защищала маленькую невестку от гнева свёкра, богатейшего плантатора Бриджелала Тханви, отца Локаманьи. Вместе с Аруной Кальпана в день праздника «Магх Мела» бросала на воды Ганга лепестки роз и золотистые ноготки. А потом они, прямо в дорогих сари из беиаресского шёлка,[84] входили в воду и совершали ритуальное омовение.

Ревностный индуист Бриджелал, прежде чем вступить в священные воды, обязательно подставлял голову под бритву цирюльника. Он свято чтил древние индуистские традиции, и очень вовремя вспомнил об одной из них – сати. Девочка, которая ещё совсем недавно восседала в паланкине, как принцесса, сари её искрилось от золотых и серебряных нитей, а на шее висел венок из цветов ашока, теперь должна была сгореть вместе с телом мужа. Тот, узнав об этом, лишился бы рассудка от ужаса.

Полиция, а особенно английские власти, боролись против варварских предрассудков, и потому сандаловые дрова для погребального костра Локаманьи привезли рано утром в уединённое место у Ганга. И присутствовали при кремации лишь самые близкие родственники. Маленькая вдова в белом готовилась взойти на костёр и отбыть вместе с мужем в загробный мир, где она, как верная жена, обязательно должна увидеть богов – так говорила свекровь госпожа Аруна…

Девочка-вдова сделала свекрови «пранам», дотронувшись рукой до земли у её ног, а затем поднесла руку к лицу. Аруна погладила ребёнка по закрытой белой тканью головке и сказала тихим, ласковым, как журчание ручья, голосом:

– Меня ждёт то же самое, когда придёт час моего мужа. Так случилось, что ты должна уйти раньше. Мы не вольны выбирать свою судьбу – за нас это делают боги. Когда ты родилась, гадалка, жившая во дворце твоего отца в Джайпуре, предсказала, что тебе суждено сгореть вместе с мужем. Так было предрешено ещё до твоего появления, доченька. Не бойся войти в очистительное пламя – там ты испытаешь неземное блаженство. Завидую тебе и с благоговением жду своего часа, когда смогу доказать беззаветную любовь и преданность супругу. Но ужасна судьба тех вдов, которые не пожелали сопровождать мужа, и за это их изгнали из дома родные. «Приносящая несчастья» должна избавиться от своего греха в священном пламени, или всю жизнь молиться в нищете, в голоде, без крыши над головой. Тебе ли спать на земле и питаться подаянием, дорогая?! Рис и горох им можно вкушать только раз в день. Они бреют голову и всю жизнь ходят в трауре. Должно быть, ты согрешила в прошлой жизни. Чтобы достигнуть мокши,[85] избавиться от дальнейших перерождений и открыть для себя врата в небеса, ты должна последовать за моим сыном туда, куда богам было угодно призвать его совсем молодым…

Кальпана и сейчас, закрыв глаза, вспоминала, как шла за одетыми в белое взрослыми к погребальному костру, на котором уже лежало тело мужа. Брахманы читали молитвы, благоухал цветами помост. Свекор, подняв факел, зажжённый от пламени домашнего очага, семь раз обошёл носилки покойного. Ребёнок не боялся ни боли, ни смерти; ему просто было интересно, что случится дальше.

Кальпана безмолвно содрогнулась и убрала под скамейку ноги в остроносых серебристых туфлях, вспомнив, как тогда досадовала на нерасторопность свёкра и брахманов, которые долго не зажигали костёр. Она стояла, уцепившись ручонками за носилки, где лежало тело Локаманьи, и с высоты костра оглядывала сбившихся в кучу, онемевших людей в белых одеждах; величаво текущий Ганг, куда после кремации собирались сбросить их с мужем прах; щурилась на поднимавшееся всё выше яростное солнце.

Внизу курились ароматные палочки хушбу, пахло рекой, травой, цветами. Красивая девочка с огромными бархатными глазами, бутон розы, только раскрывающийся навстречу жизни, должен был вот-вот обуглиться в пламени. Но брахман почему-то всё медлил, бубнил свои мантры, как будто намеренно тянул время. Перечить ему, торопить его не решался даже властный Бриджелал, которому явно не терпелось поскорее всё закончить. Он не собирался оставлять у себя в доме девчонку, принёсшую в семью несчастье. К тому же она, повзрослев, вполне могла покинуть семью Тханви, прихватив свой сундук с сокровищами.

Несмотря на несметное богатство, дружбу с англичанами и знакомство с самим вице-королём,[86] не говоря об окрестных заминдарах[87] и удачливых коммерсантах. Бриджелал был невероятно жаден и жесток. Мало чем уступал ему и раджа Дхар, отец Кальпаны, который наотрез отказался забрать дочь обратно. Ведь вдову замуж выдать уже не удастся, поэтому – придётся мириться с постоянным присутствием Кальпаны во дворце. Кроме того, она может осложнить жизнь его новой жене и детям от неё. И потому Дхар предоставил своему свату полную свободу действий в отношении дочери, которая после свадьбы радже уже не принадлежала.

Он искренне раскаивался в том, что взял в жёны несносную, дурно воспитанную кашмирку, которая не умела по-настоящему ублажать мужа и считала себя чуть ли не ровней ему. Стареющий сластолюбец соблазнился её статью, красотой и светлой кожей. Но после поклялся никогда более не связываться с надменными горцами, которые мнят себя ариями, а, стало быть, и творцами индуистской религии. Женщины у них не носили парду.[88] Они ели одним столом с иноверцами и представителями более низких каст. А некоторые из них, к примеру, семейка Неру, чьей родственницей и была Мандира, и вовсе отъявленные грешники.

Им как брахманам, представителям высшей, жреческой касты, вовсе запрещалось покидать Индию и выезжать в Европу. Но они не только делали это, но после возвращения демонстративно отказывались проходить обряд очищения в Ганге! На угрозы отлучить их от касты эти наглецы отвечали насмешками и оскорблениями. Будь на то воля раджи Дхара, он давно вышвырнул бы мерзавцев в толпу неприкасаемых – так издавна поступали с нарушителями предписанных богами законов. Но ведь против вековых обычаев восстали не вшивые кисаны,[89] а сыновья богатых и влиятельных родителей, набравшиеся в Англии всякой заразы!

И сам раджа Дхар не погнушался взять в жёны родственницу брахмана, самого модного и высокооплачиваемого адвоката в Индии, о чём потом горько пожалел. Он прожил с Мандирой около года и был несказанно рад, когда она скончалась от родильной горячки. В последнее время супруга скрывалась на женской половине, не желала проводить, с ним ночи и всячески показывала ему, радже, своё глубокое презрение. Но бог смерти Яма, сжалившись над Дхаром, милостиво снял с него это бремя.

А в то летнее утро девочка-вдова с высоты погребального костра смотрела на буйвола, который пасся у поросшей тростником заводи. Собравшиеся как раз делали Локаманье прощальное «намастэ» и потому не сразу обратили внимание на цокот копыт, шум автомобильного мотора и хриплые, отрывистые команды. Свёкор уже зажёг костёр. Пламя плясало где-то внизу, и пряный, остро пахнущий дым обволакивал и тело усопшего, и обречённого на смерть ребёнка.

Кальпана закашлялась и увидела, как место кремации окружают полицейские во главе с самим инспектором. Из машины кричал что-то чиновник комиссариата,[90] а рядом с ним важно восседал англичанин в пробковом шлеме. Свёкор от ужаса выронил факел, поняв, что их кто-то предал, и теперь не оберёшься позора. Аруна закрыла лицо чадором[91] и стояла, не шевелясь, всё то время, пока полицейские стаскивали задыхающуюся девочку с помоста. Та тёрла глаза ладошками, отгоняла дым и вырывалась из рук здоровенного полицейского, который и сам немного обгорел, спасая дитя из огня…

Кальпана плохо помнила, что происходило после. Сильно першило в горле, беспрестанно текли из глаз слёзы, болела голова; затем начался озноб. После завершения кремации всех собравшихся направили прямиком в комиссариат, а вскоре состоялся и суд. Чайный плантатор в очередной раз выкрутился, расставшись с изрядной долей своих богатств, но спустя год его разбил паралич.

Англичане уже не приглашали Тханви в свои дома; глядя на них, начали избегать его заминдары, навабы[92] и пандиты.[93] Зимой тридцатого года он умер, но вдова Аруна. не последовала, как обещала, за мужем на костёр. Она пролежала, не шевелясь, всё то время, пока в имении готовились к кремации, и пришла в сознание сразу после того, как опасность сгореть заживо миновала.

Кальпана металась в жару, лёжа на широкой постели в доме деревенского старосты Капила. Она громко кричала и отбивалась от злого ракшаса,[94] тащившего её в страшную чёрную нору. Потом девочка очнулась и не поняла, где находится. А после горько заплакала, сообразив, что теперь уже никогда не встретится с мужем и мамой, которую видела только на фотографии.

И в один из дождливых мутных дней, когда жена старосты, толстая усталая женщина с бинди[95] на лбу, угощала Кальпану сладкой кашей – шондешом, дверь тесной комнаты отворилась так резко и сильно, что едва не слетела с петель. На пороге стоял высокий пожилой мужчина с усами, одетый, несмотря на своё явно высокое положение, в одежду из кхади.[96] Жена старосты тоже ткала кхади, а перед тем крутила ручную прялку чаркху, потому что их семья отказалась от английских товаров.

Когда появился знатный гость, Кальпана в ужасе нырнула под одеяло. Мужчина со смехом извлёк её оттуда и высоко подкинул, едва не ушибив о низкий потолок. Тесный домишко был мал для этого мощного, властного и очень доброго человека, который, всмотревшись в личико Кальпаны, ахнул.

– Как они похожи! Невероятно! Будто бы две горошины!

– С кем они похожи, сахиб?[97] – почтительно склонилась перед ним жена старосты.

Гость, вытирая платком лоб, отпустил девочку и засмеялся:

– С моей внучкой. Надеюсь, что они подружатся. Инду одинока среди взрослых, ей не хватает компании сверстников…

Потом в домике сделалось людно и шумно. Господин с усами громко распоряжался, бранился, смеялся, а затем вдруг надолго замолкал, часто кашлял. Кальпане было всё равно, куда её повезут – только бы не к свёкру и не к отцу. Они долго тряслись в повозке, потом пересели в открытый автомобиль, и дальше – в вагон поезда. Девочка была ещё очень слаба, часто спотыкалась, и тогда кто-нибудь из сопровождающих поднимал её на руки. Сам мужчина с усами был уже слишком стар и болен, тяжело дышал и промокал пот на лбу. Тогда Кальпана ещё не знала, что жить её благодетелю оставалось меньше трёх лет.

Они въехали на автомобиле в сад, который когда-то был цветущим и ухоженным, но в последнее время им практически не занимались. Белый дом из каменных кружев сразу же потряс Кальпану до глубины души и запомнился ей навсегда. Купив у потомков родовитого бенгальца тот самый сад, супруги Бхандари недолго думали над тем, каким будет их новое жилище. Тот аллахабадский дом навсегда стал для спасённой девочки «Обителью радости», а после стал для неё же «Обителью свободы».

Доставивший сиротку хозяин дома ввёл её на главную аллею, держа за ледяную худенькую ручонку. От волнения Кальпана вообще разучилась говорить – язык прилип к нёбу, и одеревенела шея. Она не решалась поднять глаза и посмотреть на вышедших их встречать. А когда она всё-таки, громадным усилием воли преодолев смущение, подняла свои огромные, в пол-лица, глаза, то увидела старушку, женщину и девочку. И сзади них – толпу то ли слуг, то ли каких-то знакомых.

Маленькая, как статуэтка, широколицая старушка смотрела не неё одновременно и строго, и ласково. Хрупкая женщина в очках с прозрачной кожей, была копией мамы, которую Кальпана видела мельком на фотографии. И девочка в белом платье, одного с Кальпаной роста, и, действительно, невероятно схожая с ней внешне, тоже смущалась и тушевалась. Кальпане сразу же понравилось её имя, которое переводилось как «Страна Луны».

Сёстры были одного возраста, и всё-таки между ними пролегала бездонная пропасть, которую так трудно оказалось преодолеть. В свои десять лет Кальпана Тханви успела пережить то, чего никогда не суждено было пережить Индире Неру. Но маленькая вдова не завидовала любимой дочери и внучке. Она подальше прятала свою повреждённую на погребальном костре руку и глотала слёзы, не зная, что именно сейчас надо сказать этим людям.

Кальпана понимала одно – теперь не придётся жить подаянием, брить голову, голодать и спать на земле. Не придётся гореть на костре вместе с телом мужа. Добрый господин в поезде сказал, что она, когда вырастет, сможет выйти замуж, за кого захочет. И это очень просто устроить, потому что у них в доме бывает много молодых людей. Её драгоценности он тоже постарается вернуть, потому что Тханви не имеют на них никакого права. И возражать, скорее всего, не станут – им бы этот скандал замять.

Но девочка и думать не хотела ни о каких сокровищах. Дочь раджи ужасно испугалась паровоза. А потом, прилипнув носом к стеклу, приоткрыв рот от изумления и восхищения, опираясь на рамы ладошами, бесстрашно и радостно ехала навстречу судьбе. Вскоре после знакомства с семьёй и домом выяснилось, что десятилетний ребёнок не только не умеет читать и писать, но даже не знает буквы. И раджа Дхар, и заминдар Тханви искренне считали, что грамота женщинам только вредит…

А там, на аллее перед потускневшей, запущенной «Обителью свободы», Кальпана вдруг почувствовала, что маленькое её сердечко как будто упало в тёплую воду. Застывшая кровь быстрее побежала по жилам. Своим почти младенческим, схожим со звериным, чутьём она словно проникла в грядущее и поняла, что именно теперь резко и бесповоротно меняется её судьба.

Не зная ещё, что вскоре окажется в гуще борьбы, на ложе любви, в тюремной камере и в недолгом изгнании, не понимая, кто такие эти люди, чем они занимаются и чего хотят от жизни, девочка-вдова испытала желание отдать им всё, что у неё есть. Отдать не только сокровища, но и жизнь свою. Затрудняясь всё это высказать, ребёнок в траурном белом сари, порывисто поклонился каждой из встречающих, трижды поднёс руку ко лбу и прошептал сквозь набежавшие слёзы: «Я люблю вас…» И. чтобы сделать хозяевам приятное, Кальпана надела грубую домотканую одежду, которой до сих пор брезговала. Это был её первый подвиг.

* * *

Кальпана-джи подняла отяжелевшие веки и поняла, что какое-то время проспала сидя. Взглянула на часы – ничего страшного, всего двадцать минут. Молодой месяц давно уплыл за пышные кроны деревьев. Но сияла в небе Полярная звезда, о которой дочь раджи впервые услышала от дочери пандита. Это был символ правдолюбия, стойкости и верности, вечный, как сами эти добродетели. Звезда сияла, когда человек ещё не ходил по земле, и будет сиять, когда род людской прекратится. Что для неё какие-то шестьдесят шесть лет? Меньше, чем мгновение…

Шанта устроилась на траве у ног хозяйки и, кажется, заснула. Кальпана потёрла под сари заболевшее колено, поморщилась, вздохнула и встала. Собака немедленно вскочила тоже, готовая вновь сопровождать хозяйку, куда бы та ни направлялась. Но утром на аэродром Шанте не ехать вместе с Кальпаной. Они часто так расставались, а после встречались вновь. Собака всегда откуда-то знала, что сейчас к воротам подъедет белый «Амбассадор» Кальпаны, причём даже тогда, когда никто в доме об этом не догадывался.

Днём и ночью, в зной и дождь верная подруга ждала её, глядя именно, в ту сторону, куда уехала Кальпана Бхандари. Ради этого Шанта бросала даже своих щенков, сутками не ела, сидя у будки привратника. Напряжённо вслушивалась в гул громадного города, умудряясь издалека различать шум единственного мотора.

И завтра, распрощавшись с хозяйкой, Шанта усядется на своём излюбленном месте, у клумбы с чайными розами, и будет смотреть на север. Сколько ей придётся пробыть там – неделю, месяц, целую вечность? Во время прошлого визита к Джиотти в Амритсар Кальпану предупредили, что больше её из Пенджаба живой не выпустят. Кроме того, будет наказан и изменник, проклятый в гурудварах, который взял в жёны индусскую гиену…

Даже если им удастся уцелеть на этот раз, всё равно вскоре придётся возвратиться в Пенджаб снова, потому что так нужно. Нужно стране, нужно их партии. Нужно той самой девочке в белом платье, которая много лет назад показывала невежественной, привыкшей к роскоши и праздности дочке раджи Дхара первые буквы. Кальпана быстро освоила сначала индийский, а потом и латинский алфавит. Кроме того, Инду преподавала ей математику и географию.

Внучка адвоката Неру научила свою родственницу и ровесницу всему, что на тот момент знала сама, и великолепно чувствовала себя в роли наставницы. Взрослые члены семьи образованием маленькой принцессы не занимались. У них было много других, важных и неотложных, опасных и тайных дел, о которых Кальпана позже узнала от той же Индиры. Та по-детски непосредственно, горячо и доходчиво растолковала за что борется и чем живёт «Обитель радости».

Девочки декламировали отрывки из «Махабхараты», когда Кальпана вдруг замолчала, а после неожиданно спросила:

– Инду, а почему мы давно не видим твоего отца? Он уехал?

– Он в тюрьме, – шёпотом ответила Индира, и лицо её как будто сразу же на несколько лет состарилось. – И уже не в первый раз. Дедушку тоже арестовывали, хоть он уже старый и больной. У нас часто бывают обыски. Наверное, скоро опять придут. Каждый раз забирают серебро, другие ценные вещи. Бабушка очень расстраивается, а потом хворает. И у мамы совсем с лёгкими плохо. Ладно, не будем о грустном – мы с тобой всё равно ничем не сможем помочь. Давай, читай дальше…

Кальпана уже выучилась читать и на санскрите, но всё же не могла вернуться к древней поэме, не прояснив для себя самый важный вопрос.

– Инду, но почему их сажают в тюрьму? Разве они что-то украли?

Индира сначала застыла, потрясённая этими словами. Потом к её щекам прилила кровь, и глаза сверкнули гневом. Кальпана поняла, что сказала нечто оскорбительное, и уже хотела просить прощения, но Индира внезапно успокоилась и наклонилась к уху маленькой принцессы.

– Они борются против англичан… – Потом поправила себя: – Мы боремся. Я командую «Обезьяньей бригадой» – «Ванар Сена». Туда входят дети, которые хотят помогать взрослым. Только ты никому ничего не говори и меня не спрашивай. Если захочешь присоединиться к нам, мы всё тебе расскажем. Но ты совершенно не обязана так поступать, раз живёшь в этом доме. Только если сама решишь, что это тебе необходимо.

– Против англичан? – переспросила Кальпана. – А чем они, плохи? Жена деревенского старосты сказала, что они спасли меня от сати…

– Мы не хотим им зла, – медленно, взвешивая каждое слово, ответила Индира. – Просто они должны уйти из Индии и дать нам свободу. У них прекрасная страна, папа мне рассказывал; он ведь учился там. Меня тоже отправят в Оксфорд, если всё сложится удачно. Но англичане принесли нашей с тобой стране много горя. Ты знаешь о восстании сипаев?[98]

– Отец и свёкор что-то говорили о нём, но я ничего не поняла. Только то, что их имения очень пострадали от бунтовщиков…

– Это не бунтовщики, а герои! – шепотом возмутилась Индира и прикрыла пальцами губы, потому что в комнате появилась служанка.

Прошло совсем немного времени, и раджпутская принцесса, уже привыкшая к грубой одежде из кхади, влилась в «обезьянью бригаду». Подростки помогали взрослым подпольщикам так же, как мифические обезьяны – царю Раме, сражающемуся со злыми демонами. Она вместе с другими шила и развешивала национальные флаги, готовила пищу и разносила воду демонстрантам, перевязывала пострадавших от полицейских дубинок. Подслушивала разговоры на улицах и в полицейских участках, на почте и на базаре, даже в арестантских бараках и в богатых домах – везде, куда только можно было проникнуть, изменив внешность и костюм.

Кальпана сидела в кустах и на деревьях, охраняя собравшихся на тайные встречи, под видом простой девчонки бегала по адресам, говорила пароли, передавала корзины и свёртки. А потом вприпрыжку возвращалась, жуя чапати, бетель или плод манго. Она хотела сделать ещё больше для людей, к которым привязалась всем сердцем, но пока не могла и очень страдала из-за этого. И после всем своим детям Кальпана не раз говорила, что жизнью своей они обязаны тем, кто принял десятилетнюю вдову в своём доме.

Без отца и сына Неру, без Сварупрани и Камалы, без Индиры не было бы семьи Бхандари. Всё началось в той же «Обители радости», в Аллахабаде, бывшем городе Праяга, у слияния священных рек Ганга и Джамны со сказочным подземным течением – Сарасвати. В чаде горящего кизяка, в жирном дыхании уличных жаровен, в пропитавшем всё вокруг запахе специй, цветов, фруктов и благовоний вырастала и хорошела хрупкая невысокая девушка с бездонными бархатными глазами и душой отважного воина. В феврале тридцать первого года умер её спаситель и благодетель Мотилал Неру. А через год сбылось его шутливое пророчество, услышанное дрожащей девочкой в вагоне поезда, тащившегося по узкоколейке к Аллахабаду.

В «Обители радости», где всегда было людно и шумно, собирались подпольщики и паломники, направляющиеся в близлежащий ашрам,[99] к подземному храму Гатал Пури. К месту, где когда-то жил вместе со своими учениками мудрец Бхарадваджа. С некоторых пор под видом простых богомольцев дом Неру стали частенько посещать Сароджини и Рам Бхандари, вдова и сын убитого близ Мадраса почитателя Махатмы Ганди. Биджал Бхандари пытался предотвратить погромы в деревне, где жили неприкасаемые, осмелившиеся воспользоваться колодцем, принадлежащим представителям высоких каст, – их собственный колодец высох.

Биджал погиб, от сильнейшего удара по голове превращенной в оружие тростью с острым наконечником, Но этого ортодоксам, которые были очень влиятельны в Южной Индии, показалось мало. Они приказали вдове и сыну отступника немедленно покинуть селение, несмотря на то, что семья Бхандари принадлежала к касте вайшьи – торговцев. Рам Бхандари учился в Англии и вернулся как раз накануне трагедии в соседней деревне.

Рам забрал мать и уехал в Аллахабад, появился в доме Неру и попросил разрешение встать в ряды борцов не только с англичанами, но и со средневековым варварством. Ему, как и Локаманье, было двадцать пять лет, Кальпане – пятнадцать. Индира Неру тогда не жила дома – она училась в Шантиникитане, университете Рабиндраната Тагора. Вскоре Рам и Кальпана уже работали вместе в молодёжной организации Индийского Национального Конгресса[100] и практически не расставались. Они только обсуждали проблемы своей партии, но и рассказывали друг другу о личных злоключениях.

По городу поползли сплетни, Сароджини стали укорять, обвиняя в попустительстве греху и разврату, после чего она сама заговорила о будущей свадьбе. Благословлять Кальпану было некому. У Рама оставалась, только мать. Едва невесте минуло шестнадцать, она надела красное свадебное сари, и наряд её украсили живыми цветами. Рам был в парчовом шнрвани и малиновом тюрбане. Как положено, брахман читал священные стихи в шатре, и новобрачные слушали их, отделённые друг от друга занавеской.

Выйдя из шатра к собравшимся гостям, Рам прерывающимся от волнения голосом поклялся никогда не забывать своего долга по отношению к жене. Кальпана, взяв с бронзового блюда горсть риса, бросила его в костёр, воздавая благодарность священному огню. Рука об руку они обошли вокруг пламени, как уже было один раз с Локаманьей. Но тогда ей было восемь, и всё казалось забавной игрой – цветы, шатёр, монотонное бормотанье брахмана, пение флейты. Теперь же Кальпана была любима и любила сама. И в то же время она панически боялась будущего, помня о предсказании раджпутанской пророчицы.

Рядом с ней шёл муж, и впереди горел огонь, который, согласно воле богов, должен был поглотить их вместе. Один раз, с совсем другим человеком, это едва не случилось. Но теперь, как считают ортодоксы, её душу непременно похитят злые демоны. Она, вдова, посмела вторично выйти замуж, да ещё за человека, принадлежащего к более низкой касте.

Кальпана Бхандари покинула дом, порог которого переступила шесть лет назад. Но она всегда помнила свой долг, и считала свою жизнь принадлежавшей Индии и семье Неру. Потом они с Рамом разыскали старую няньку Локаманьи Тханви. Она послала своего сына в полицию, чтобы тот сообщил о готовящемся сати, и тем самым спасла маленькую вдову. Старушка Рагху прожила восемьдесят лет и умерла в доме Бхандари, окружённая заботой и любовью.

После свадьбы молодые поехали в Мадрас, навестить родных Рама, но дурная молва обогнала их. Невесть откуда узнав, что сын отступника Биджала взял в жёны вдову, зная о её положении, фанатики-индусы устроили супругам отвратительную и кошмарную встречу. Стены и двери дома, где остановились Рам и Кальпана, забросали нечистотами, облили помоями, а после подожгли сразу с четырёх сторон. Рам сумел выбить окно, выбросить жену па улицу, а после выпрыгнул сам.

Под рёв и проклятия собравшейся толпы они бежали в горящей одежде, пока им не посчастливилось нырнуть в залив. Двоюродный брат, пригласивший к себе молодожёнов, погиб в пожаре вместе с женой и ребёнком, а сами они выжили просто чудом. Их спасали английские доктора и индийские знахари. Рам после уверял, что помогли им бальзамы и йога, которой супруги именно тогда и начали всерьёз заниматься. Всю жизнь они выделяли по несколько часов в сутки для гимнастики, но Рам всё равно полностью не выздоровел. Ожог повредил ему почки, потом заболело и сердце.

Пластические операции они делали позднее, в Англии и во Франции. А тогда совсем молодой женщине приходилось плотно закутываться в шаль и носить кофты с длинными рукавами, чтобы спрятать безобразные рубцы. Так же поступал и Рам, который поначалу мог оставлять открытыми одни глаза. Но всё равно муж и жена не прекращали свою работу, разъезжали по стране, организовывали забастовки, участвовали в акциях протеста, сидели под арестом. Рам, изучавший в Англии экономику, стал журналистом, и притом весьма талантливым. Его статьи, очерки и репортажи вызывали восхищение у одних и бешеную злобу у других, но равнодушных не было. В Рама дважды стреляли, но виновных так и не нашли.

Одно из покушений произошло в августе сорокового года, и раненый в плечо Рам не смог поехать в провинцию, на грандиозный сход кисанов. Жена заменила его и выступила перед собравшимся народом. Завершив свою речь, она тотчас же поднялась на двуколку, запряжённую волами, и отбыла домой. В дороге её растрясло, начались схватки, и пятнадцатого числа, ровно за семь лет до того, как страна получила независимость, у Кальпаны родился сын Сарвапалли. В семьдесят первом его убили на индо-пакистанской войне. Это был четвёртый ребёнок в семье. Ещё раньше на свет появились сын Тантия, дочери Тамули и Бимла. Старшая из них, выйдя замуж, по обычаю сменила имя и стала Анандиттой.

Кальпана быстро шла по аллее, засыпанной красноватым гравием, и в темноте шелестела листвой её любимая кадамба.[101] Собака, сверкая богато украшенным ошейником, бежала чуть позади и тихонько поскуливала. Поистине, Кальпана и Рам много грешили в жизни, потому что живых сыновей у них не осталось. Первенец Тантия жил всего двадцать лет и погиб в Гималаях, при сложном восхождении, в то время как остальные, бывшие в связке, сумели спастись. Тогда у Рама случился первый инфаркт, и он протянул оставшиеся три года, почти не вставая с постели…

Кальпана, прежде чем войти в дом, обошла его, словно проверяя, всё ли в порядке. Бассейн, теннисный корт, крокетная площадка – точно как в «Обители радости». И приёмы они с Рамом, а после и одна Кальпана, проводили точно так же, как Мотилал Неру в лучшие свои времена. Индусы-вегетарианцы вкушали в отдельной трапезнице, сидя на полу, на циновках. Для них готовили разнообразные овощи под всевозможными соусами и подливками. Подавали чай, фрукты, сладости, лепёшки. Вина они никогда не брали в рот, довольствуясь ледяной водой и соками.

Приверженцы европейской культуры собирались за обеденным столом с канделябрами, застеленным белоснежными скатертями и салфетками, ели на серебре и дрезденском фарфоре. После обеда мужчины удалялись в библиотеку, куда им подавали коньяк, сигары и чай с молоком. Так было и сегодня вечером. Кальпана лично срезала в саду розы, чтобы украсить комнаты, проверила и столовую; и трапезницу. А после, когда гости обмыли рукн в благоухающих чашах, подошла к каждому и. поговорила с ним, выразив таким образом своё расположение.

Хозяйка ничем не объясняла этот пышный приём. Сказала, что просто ей захотелось увидеть родню и друзей. А теперь её тянуло позвонить Индире, которая только что вернулась из Кашмира, где посещала храмы и высоких йогов. Далее им обеим предстояли предвыборные поездки по стране, но Кальпана почему-то чувствовала, что поездок не будет.

Индира, похоже, была того же мнения, раз захотела ещё раз увидеть Кашмир – их малую родину. Пусть сестра поспит – ей нужен покой. Надо собраться с силами перед дальней дорогой. Те же звёзды, что Кальпана видела сегодня над своим садом, смотрят на Сафдарджанг-роуд, где находится резиденция премьер-министра Индии. Там всё очень скромно, почти аскетично, минимум украшений – совсем не так, как здесь.

Европейские картины и старинный индийские гравюры, фарфор и мрамор, золото, серебро и бронза, громадная библиотека, включающая в себя очень старые, даже рукописные книги – всё принадлежало бывшей принцессе Кальпане. Она восстановила великолепие «Обители радости», пожертвовав ради этого большую часть возвращённых ей драгоценностей. Считала, что заслужила право немного пожить в покое и достатке, воспитывая детей и занимаясь домашним хозяйством. Необходимо было набраться сил в кратком перерыве между двумя войнами – за независимость и за целостность, страны. После отделения Пакистана Индия не должна была потерять ни акра своей земли. В то же время Кальпана не верила, что все испытания позади. Не верила и была права.

Кальпана остановилась на крыльце, под ярким фонарём, вокруг которого роились светящиеся мошки. Как всегда, настанет утро, и потянутся к знакомым воротам люди, главным образом бедные, бездомные, часто даже страдающие проказой и прочими ужасными недугами, в надежде получить здесь хоть какую-то помощь. Придут монахи, йоги, саньяси, сектанты, которые не стеснялись ходить при женщинах даже без набедренной повязки. Они придут, и им скажут, что Кальпана-джи в отъезде и скоро вернётся. Одни уйдут, другие останутся ночевать на газонах, чтобы по прибытии хозяйки первыми увидеть её.

В позе падмасаны, скрестив под собой ноги, они будут сидеть здесь часами, сутками, и никто их не прогонит. А потом им всё-таки придётся уйти, потому что Кальпана Бхандари никогда не вернётся. Те, кто клялись убить её, клялись на кирпане,[102] в гурудварах, слов на ветер не бросали. И если бы только её! Фанатики выставили стране фантастически огромный счёт за осквернённый «Золотой храм» Амритсара, Стране, в которой сикхи жили гораздо лучше других.

Сопровождаемая Шантой, Кальпана прошла по комнатам, останавливаясь около столиков и полочек, трогая кончиками пальцев статуэтки, подсвечники и абажуры. Глиняные фигурки многочисленных богов она разглядывала особенно долго. Погладила трубку кальяна,[103] который любил курить Рам. После смерти мужа к этому кальяну прикасались только для того, чтобы стереть с него пыль. Тяжело вздохнула и направилась в гостиную, великолепную просторную комнату, стены которой были обиты пурпурным щёлком.

Мебель, диваны и кресла, по распоряжению миссис Бхандари обтянули мягчайшей кожей кремового цвета, и украсили, подушками, тоже кожаными, но красными. На журнальном столике стояла статуэтка бенгальского тигра, и на стенах висели ценные гравюры. Кальпана жестом указала собаке её место на ковре, и та тотчас же улеглась. Не зажигая торшера, Кальпана проследовала в свой кабинет, закрыла дверь и дважды повернула ключ в замке. На столе под полотняной салфеткой стояли несколько тарелок, и рядом – сосуд с розовой водой для омывания рук. Неизвестно, слуги или дочери принесли сюда сырный омлет с мятой и ежевечернюю чашку холодного молока, чтобы Кальпана могла подкрепиться ночью, когда работала за столом. Она очень любила яичную лепёшку с базиликом и козьим сыром, с мятой и оливковым маслом, которую в конце трапезы запивала молоком.

Вот и сейчас, Кальпана ощутила грызущий голод – ведь за ужином она почта ничего не съела. После, расправившись с омлетом и молоком, она опять вымыла руки и прилегла на ложе из железного дерева, скрывающееся за старинной ширмой. Под голову положила длинную полосатую подушку, набитую, шелухой кедровых орехов, которую ей привезли из Сибири. Целебная подушка помогала расслабиться и отдохнуть, быстро восстановить силы и развеять тоску. Накинув на ноги расшитое бисером покрывало, Кальпана закрыла глаза и вытянулась, стараясь стать невесомой, почти бесплотной, чтобы выспаться, не засыпая.

На низеньком столике в виде седла слона и в окованном латунью сундуке, в ящиках стола лежали бумаги, разобрать которые Кальпана за сегодняшнюю ночь всё равно не смогла бы. Ткань ширмы была расшита травами, деревьями и цветами, пахла сандалом. И оттого Кальпане чудилось, что она спит где-то в лесу, в гамаке, как любила раньше. Но ей нечасто позволяли так спать, опасаясь ядовитых змей. Здесь змей не было, и ночная тишина, заполняя комнату за комнатой, навевала дрему.

Жаркая пряная темнота, казалось, не пропускала звуки. Она накрыла бурлящий многолюдный город, приглушив на время взволнованное, судорожное движение столицы. Фонарь над, входной дверью выхватывал из темноты кроны деревьев с резными плотными листьями и освещал широкий английский газон, а также часть садовой дорожки. Белая изгородь балкона и первые ступени ведущей вниз лестницы уже терялись во мраке.

Кальпана вспомнила огоньки, мерцающие сейчас над садом. В память врезалось небо, которое сегодня почему-то стало ближе. Казалось, что острые, как иглы, огоньки перешёптываются и смотрят вниз, на Землю, напряжённо и выжидательно. Бескрайний переливающийся шатёр опрокинулся над Новым и Старым Дели, над проспектами и улочками, над храмами и лавками, над крепостями и садами. Над всей Индией, над людьми, спящими в особняках, и лачугах, в тесных комнатах и просто на траве.

Индийцы спали сейчас и ничего не знали, о завтрашнем дне. В любой момент могла свистнуть пуля, мог сверкнуть кинжал, мог грянуть взрыв бомбы и прервать чью-то жизнь. Тех, кто сейчас ворочался в жаркой темноте, тревожила мысль о безрадостных днях и злых ночах. Быть может, овевали их лица прохладой грёзы о чём-то светлом и искупляющем. Ночь была такой же, как другие, и в то же время не похожа на них, и Кальпана чувствовала это, думала, страдала.

Страна, с которой бывшая джайпурская принцесса дышала одним дыханием, жила одной жизнью, раскинулась на север и на юг, на запад и на восток. Она напоминала гигантское сердце, опутанное сосудами рек. Индия лежала, величавая и непознанная почти за семьдесят лет жизни, в ночи, в тишине. Текли последние часы покоя. Потом они перейдут в минуты, в секунды. И, в конце концов, останется последний, решающий миг.

– Ты будешь жить… – прошептала Кальпана, обращаясь к стране, как к тяжело больному человеку. – Мы умрём, но ты будешь жить. Возьми нашу кровь и наберись сил. И мы воскреснем вместе с тобой!..

Громко тикали стенные часы. Густая тьма, затопившая кабинет, казалась плотной, осязаемой. И на большой старинной кровати за ширмой, под богатым покрывалом лежала маленькая женщина, чувствующая себя затерянной в космосе песчинкой. Её мысли путались, обрывались и ускользали, оставляя в мозгу звенящую пустоту.

Почему-то вспоминалась колючая изгородь из терновника и шиповника, окружавшая сад, мимо которой они с Шантой проходили сегодня во время прогулки. Собака боялась колючек и старалась держаться от изгороди подальше, потому что несколько раз весьма, жестоко поплатилась за своё любопытство. И сейчас Кальпана чувствовала себя в ловушке из колючих высоких кустарников, среди которых не было прохода. Раньше она никогда так не боялась смерти. А сейчас тиканье часов раздражало её, и каждый щелчок напоминал о неизбежном.

Кальпана не узнавала себя, сердилась и страдала. В конце концов, встала, босиком подошла к часам и остановила их. Она, привыкшая считать каждую минуту, теперь не желала знать время. Тишина опустилась на комнату, как москитная сетка. Кальпана вернулась за ширму и опять легла.

Раньше миссис Бхандари не раз говорила, и на публику, и приватно, что хотела бы знать день своей кончины. Интересовалась этим с той же простотой и обыденностью, как датой выезда в командировку за рубеж, временем начала званого обеда, или завтрашней погодой, чтобы вволю поработать в саду. Относясь к смерти как к своему одушевлённому врагу, Кальпана не желала дать той застать себя врасплох, когда она не готова.

Кого-то такие слова пугали, кого-то, ещё давно, забавляли. «Случится, когда будет угодно богам. А ты не думай об этом, радуйся жизни», – сказала бабушка Индиры Сварупрани, погладила маленького приёмыша по густым чёрным волосам и ушла на свою половину дома. Покусывая кончик длинной косы, Кальпана сидела на ветке дерева и удивлялась – а почему не думать? Всё равно такой день придёт, раньше или позже, как для всех людей. Будет она насильственной или естественной, мучительной или милосердной, не важно.

Несколько раз мрачная: тень скользила, совсем рядом, но всё же не решалась схватить Кальпану, отступая перед силами добра и правды. Судьба то щадила её, то била. Наказывала даже суровее, чем других, казалась несправедливой и жестокой. Впрочем… Вряд ли Кальпана Бхандари желала для себя какой-то иной доли. Она давно могла отойти от дел, погрузиться в домашние хлопоты, воспитывать теперь уже многочисленных внуков – и никто не упрекнул бы за это почтенную женщину, которой вскоре исполнится шестьдесят семь лет.

Да нет, похоже, не исполнится, если она утром не отменит поездку в Пенджаб и не останется дома. Ведь так просто сказаться больной – и все ей поверят. Никто и мысли не допустит о том, что Кальпана Бхандари могла испугаться. Её считали бесстрашной и даже бессмертной. Во время митингов и даршанов[104] просили разрешения дотронуться до Кальпаны и получить немного чудодейственной силы. Люди шептались о том, что, пока жива «принцесса Джайпура», ни с премьер-министром, ни с народом, ни со страной не случится ничего дурного. А она, говорили собравшиеся крестьяне, ремесленники, торговцы, даже чиновники и военные, будет жить вечно, как вечно катится чакра, колесо закона Добродетели, украшающее государственный флаг.

Ни один человек не поверил бы, что Кальпана Рани может бояться. Но те, кто так думал, заблуждались. Она трепетала и страдала, опасалась и гневалась, но никогда не показывала этого. Чаще всего она улыбалась, таинственно и мудро, как богиня Канниякумари, чей храм не раз посещала во время поездок по Южной Индии. У места слияния Бенгальского залива и Аравийского моря Кальпана сидела часами, наблюдая, как солнце опускается в воду и поднимается из неё же. Слушала шум жёстких пальмовых листьев и пение счастливых птиц на рассвете.

Совеем недавно, Кальпана опять побывала там, совершила ритуальное омовение. Оно, по преданию, смывало с людей все их грехи, а также грехи отцов и дедов до третьего колена. Морские волны набегали на паломников, среди которых была и Кальпана, оставляя на их телах разноцветный песок – красный, чёрной и прозрачно-белый, похожий на зёрна риса.

Слушая тишину, Кальпана улыбнулась. Вновь пережила то сладостное, восторженное чувство, когда воды трёх великих, морей сомкнулись над её головой. Потом солёная вода отхлынула, и Кальпана задышала легко, свободно, радостно, как бывало в молодости. «Облако славы» окутывало её с тех пор до этой ночи, не давая впасть в уныние. Несколько дней назад Кальпана избавилась от грехов и проклятий своей семьи. А сейчас рискует навлечь на себя другое, от которого будет не очиститься.

Если она не поедет в Пенджаб, не встретится там с Джиотти Сингхом, если вместе они не уведут с гибельного пути тех, кто колеблется и не знает, чью сторону принять и против кого выступить в этой войне, погибнет много людей, которые могли бы остаться в живых. Кальпана уже не молода, и это хорошо. Человек, которому почти семьдесят, должен занять место юноши или ребёнка. Пусть она здорова и энергична, пусть нужна своей семье и соратникам по партии, всё равно надо утром войти на борт вертолёта, который вполне может и не приземлиться в Чандигархе.

Но по земле следовать ещё опаснее, особенно в Пенджабе – там засада может оказаться за каждым кустом. Об этом она знала и от самого Джиотти Сингха и от его родственников, сочувствующих ей, а, значит, и центральной власти. Но, вместе с тем, считала, что обязательно должна лично говорить с людьми. Ни у кого, даже у уважаемых членов сикхской общины, не было таких шансов добиться успеха…

А если успеха не будет? Если победят животная злоба и расчётливая ложь? Если вихрь, который вырвется совсем скоро из-под земли и ударит в самое сердце Индии и нации, окажется сильнее? Пенджаб отлетит в сторону, как оторванная взрывом рука или нога – от человеческого тела? Сейчас как раз такое время, когда неизвестно, чья возьмёт. Всё может получиться, как в своё время с Пакистаном. И тогда лояльным сикхам там не жить.

Уютный домик семьи Джиотти, утопающий в зелени садов. Шесть прудов с великолепными лилиями, клумбы с африканскими фиалками и белоснежным дурманом, близ которых они в жаркие дни наслаждались щербетом из лимона и пчелиной патоки. Под их ногами рыскали ящерицы, а на крыше ворковали голуби… Если бы хоть ещё один раз увидеть все это! Как был счастлив Джиотти, когда знаменитая супруга готовила ему любимые фаршированные помидора с бурым рисом, чечевицей и острым перцем! Джиотти часто повторял, что он опьянён любовью, как когда-то в молодости. И, подобно легендарному Великому Моголу Шах-Джахану, готов во имя своей богини построить новый Тадж-Махал.

– Но для этого я должна умереть, – с той же таинственной улыбкой напоминала Кальпана. – Неужели ты в силах пережить меня?

– Нет, не в силах. И только потому не построю свой Тадж-Махал, – отвечал дородный красивый великан в тюрбане, с расчёсанной надвое бородой, становясь на колени перед миниатюрной пожилой дамой.

Кальпана резко повернулась под покрывалом, вскочила и тряхнула головой. На гимнастику уже не оставалось времени. Лучше было немного поработать с бумагами, оставить некоторые распоряжения на тот случай, если не суждено вернуться. Как больно, тяжело покидать Дели именно сейчас, когда обстановка в стране накалена! И сама земля, кажется, шипит, будто жаровня, а сборища людей на улицах и площадях напоминают рои гудящих ос. Гигантский корабль, в бортах которого уже зияют пробоины, ведёт по бурному морю маленькая, слегка увядшая, но всё же сильная рука премьер-министра Индиры Ганди.

Пока это так, и вокруг царит покой. Мелкие стычки – не в счёт. Но после… Никому не дано знать, что случится вскоре. Ничего вечного в бренной жизни нет. Крутится чакра, ночь сменяется утром, шторм – штилем. Когда-нибудь, всё-таки придёт мир, потому что Индия заслужила его – страданиями, трудом, стойкостью, верой. Кошмар уйдёт в прошлое, но сейчас нужно выстоять.

Кальпана подошла к столу, зажгла лампу, отодвинула кресло. Закусила губу и рванула ящик на себя, не удержала, выпустила из рук. Испугалась, что грохот разбудит домашних, прислушалась – кажется, всё спокойно. Кальпана уселась на пол и принялась копаться в бумагах, засыпавших ковёр. Подшитые, разрозненные, какие-то клочки с двумя-тремя строчками разлетелись по всему кабинету, но нужной среди них не было.

Кальпана надела очки и стала подносить листки к глазам, потом вытряхнула из ящика то, что там ещё оставалось. Многие документы и письма она помнила почти наизусть. И по мере того, как в ушах вновь начинали звучать угрозы, как выступали, будто из тумана, перекошенные от ярости лица, сжимались кулаки и сверкали клинки, Кальпана впадала в какое-то странное состояние. Её спокойствие и собранность превратились в равнодушие. Всё уже случилось. Сейчас ничего изменить нельзя. Но и руки не следует опускать, иначе – конец…

Заговор протянул щупальца от Вашингтона и Лондона до Пенджаба, но голова его здесь, в Дели. Он есть, и в то же время его нет. Слухи носятся в воздухе и разбиваются тоже о воздух. Конспирация идеальная. Всё слишком ясно и в то же время совершенно запутано. Коммуникации сотканы из пустоты, а заправляют всем духи и призраки.

Третьего июня они отрубили голову дракону, ещё не подозревая о его мощи. Вместо одной выросло десять новых. Кальпане казалось, что можно просто рухнуть в изнеможении, рубя эти проклятые головы. А их всё больше, больше, больше! Да есть ли предел этому злу? Страшно, когда не ощущаешь, с кем воюешь. Враги невидимы, и их удары наносятся бесплотной рукой. А кровь льётся горячая, живая, человеческая.

Внезапно Кальпана вспомнила, куда положила нужное ей письмо. Легко, не опираясь на руки, вскочила с ковра и подошла к своему личному сейфу, который мог одновременно выдержать взлом, пожар, потоп и взрыв гранаты. Набрала код, загремела ключом, пошуршала бумагами. Да, вот оно – конверт с американской маркой, весь измятый, местами потрёпанный на сгибах. Кальпана вернулась за стол, придвинула поближе лампу, протёрла стёкла очков тончайшим батистовым платочком с монограммой.

Внизу стояла разборчивая подпись – Сатиш Чандра. Человек этот, родственник Рама Бхандари, долго жил в Штатах, но не переставал беспокоиться о судьбе Индии. Выходит, у него были причины для тревоги. Он написал миссис Бхандари ещё и для того, чтобы она ознакомила с этим текстом премьер-министра. Никаким иным образом Сатиш Чандра не мог передать свои предостережения, и он очень рисковал, делая это сейчас.

«Я не был бы индийцем, если бы не написал Вам о том, что мне довелось узнать по долгу моей службы…»

Почерк крупный, неровный. Чернила в спешке кое-где размазались.

«Я много лет занимаюсь расследованием взаимоотношений между ЦРУ и сикхскими экстремистами. Хоть и кричат они на всех перекрёстках об осквернении своего храма, для них нет ничего святого. Они везде – в Штатах, Канаде, Англии. Американские власти всецело на их стороне, им нужен покорный Кхалистан вместо индийского штата Пенджаб. Никому, кроме них, неведомое государство будет таким же врагом Индии, как стал Пакистан, особенно при генерале Зия.

Внимательней вчитайтесь в мое послание и постарайтесь убедить правительство принять меры для обеспечения безопасности в первую очередь миссис Ганди. Она – их главный враг и первая мишень. Я очень рискую, но всё же пишу. Ни один сикх не должен находиться рядом с премьер-министром. Штаты делают на них ставку. В Алабаме мистер Кэмпер натаскивает их, как псов, готовых разорвать собственную страну. Берегите себя, Кальпана-джи, вы так нужны Индии! Если им удастся задуманное, я боюсь представить, что будет со страной…»

Милый Сатиш, ты переоценил мою скромную персону. Со мной или без меня, но Индия победит, и в этом нет сомнений. Но ты прав в главном – по мере сил и возможностей следует срывать и предупреждать провокации. Для того я и лечу в Пенджаб. Запрись я дома, ограничься только произнесением речей и написанием статей, какая бы тогда от меня была польза?..

Письмо датировано июнем этого года. Тогда многие, в том числе и премьер-министр, думали, что, очистив от сикхских фанатиков «Золотой храм» в Амритсаре можно хотя бы на время отодвинуть наползающую катастрофу. Потом оказалось, что операция «Голубая звезда» только плеснула бензин в костёр. Заполыхало ещё жарче; боевики и их руководители, наставники и спонсоры, сосредоточенные дотоле в одном месте, расползлись по штату Пенджаб, по Индии, по всему миру. Их стало не меньше, а во много крат больше.

Кальпана в июне тоже не предвидела этого, стало быть, не могла ничего посоветовать премьер-министру, и сейчас сильно переживала промах. Теперь она уже понимала, что, приняв решение о штурме «Золотого храма» и уничтожении наиболее одиозных лидеров сикхских раскольников, они поддались на хитроумную провокацию и угодили в искусно расставленную западню…

* * *

– Разрешите сказать вам несколько слов наедине, Кальпана-джи, – вполголоса произнёс Прабхат Редди, муж Бимлы, высокопоставленный служащий министерства обороны.

Они ушли из беседки, где собрались тесной компанией после окончания вчерашнего ужина. И по быстрым, напряжённым взглядам Прабхата Кальпана поняла, что у него есть новости, причём далеко не радостные. Завернув за платан, росший у домика садовника, Прабхат тихо, почти шёпотом, заговорил.

– Думаю, что вы должны знать об этом и, по возможности, отменить свой завтрашний визит в Пенджаб. Обстановка, и без того напряжённая, может ещё более обостриться, даже выйти из-под контроля. Госпожа Ганди уже в курсе и очень хотела бы предупредить вас. Ваша миссия в Пенджабе исключительно важна. Но никто, даже премьер-министр, не имеет права настаивать на этой поездке…

– Что случилось, сынок? – мягко, вкрадчиво спросила Кальпана и погладила зятя по рукаву мундира.

Сейчас, когда они были вдвоём, миссис Бхандари могла себе это позволить. Она скосила глаза на главную аллею, по которой парами, по трое и целыми группами гуляли гости, уставшие сидеть в комнатах. Щека Прабхата несколько раз дёрнулась.

– Сегодня, тридцатого октября, ударная группа ВМС США номер сто девять в составе авианосца «Энтерпрайз» и нескольких кораблей боевого обеспечения, переместилась из Персидского залива в Аравийское море, ближе к западным границам Индии. Перемещение происходило в режиме полнейшего радиомолчания. Как вы понимаете, Кальпана-джи, это неспроста.

– Чем ты удивлён, дорогой? – Миссис Бхандари тихо рассмеялась, и её зять недоумевающе поднял брови. – А я-то всё жду, когда, наконец, пожалуют любимые гости! Помнишь, как мистер Хардгрэйв развивал свои соображения по поводу того, что может случиться со страной после насильственного ухода Индиры? Мы уже давно привыкли к этому. Но всё равно благодарю тебя, сынок. Ничего не говори Бимле. Обещаешь? Она слаба здоровьем.

– Конечно, я буду молчать, ма. – Теперь Прабхат обратился к Кальпане по-родственному. – Но Бимла не простит мне, и я сам себе не прощу, если с вами в Пенджабе что-нибудь случится. Разумеется, я помню доклад Хардгрэйва. Там говорилось в первую очередь о реакции Пакистана.

– Вот-вот, и я полагаю, что корабли пожаловали к нашим границам именно для того, чтобы поддержать «импульсивные действия», как и было сказано прозорливым мистером Хардгрэйвом…

Сквозь ароматы сада пробивался запах солярки, которой заправляли мотороллеры и трёхколёсные колымаги рикш. К вечеру стало прохладнее, по всё равно на город давил туманный зной, который могла прогнать только ночь. Кальпана вовсе не осталась безразлична к словам зятя, и сердце её больно сжалось – началось! Враг-невидимка наконец-то обретает, плоть!

– Мы с этим уже один раз встречались, – продолжала Кальпана, деликатно и в то же время властно увлекая Прабхата в тенистую аллею, где сейчас никого не было. – В семьдесят первом хозяева опять наблюдали за действиями пакистанских друзей. Эскадра США вошла в Бенгальский залив, и с кораблей пристально следили, как их самолёты громили наши аэродромы. Во время одного из таких налётов и погиб брат Бимлы Сарвапалли. Ты об этом, конечно, знаешь. Но я говорю для того, чтобы напомнить – это происходит не впервые! Я подумаю над предложением отменить поездку в связи с обострением обстановки в стране. Но сразу предупреждаю, что решение моё может всех вас вовсе не обрадовать. А сейчас вернёмся в беседку, сынок, – мы непозволительно долго отстутетвуем.

Итак, началось! Это уже не догадки, это – факт. Где же надо быть сегодня Кальпане Бхандари? В Пенджабе, рядом с мужем Джиотти Сингхом, или в Дели, около премьер-министра Индиры Ганди? Опасность угрожает обоим. Но всё же ни один мятеж не может начаться, пока жива Индира. Роль супруга далеко не так велика, и есть среди сикхов благоразумные люди, которые смогут заменить Джиотти, если того убьют или ранят.

А вот Индира обязана как можно дольше оставаться невредимой. И зря она до сих пор упрямится, отказываясь убрать сикхов из числа своих охранников. Разумеется, это не пойдёт на пользу её имиджу, будет на разные лады обыгрываться врагами, выставляться ими как доказательства неравенства индийских общин, дискриминации по религиозным признакам – пусть! Лояльные сикхи всё поймут. А те, кто постоянно ищет повод для свары, и без того найдут его. Нельзя ручаться ни за кого из охранников, даже самых преданных и проверенных. Наоборот, именно на таких, скорее всего, убийцы и сделают ставку.

«Я не найду себе покоя до тех пор, пока она жива!» – ничуть не стесняясь заявил в микрофон «Би-би-си» доктор Чаухан. «Твой конец близок!», «Десаи не сумел, мы справимся!» Эти и другие послания подобного содержания Индира не раз показывала Кальпане, когда они вместе пили кофе или чай с молоком. «Индусские собаки, мы сумеем постоять за чистоту своей веры! Да здравствует Кхалистан!», «Дрожи, твоя смерть рядом!»

Прочитав всё это, Индира спокойно раскладывала бисквиты по тарелкам. Кальпана, наблюдая за ней, понимала, что и сама не может вести себя иначе. Вот только удалить сикхов из охраны, пусть на какое-то время, не есть признак трусости или религиозного изоляционизма. Индира должна сделать это не для себя лично – для страны, которая стоит сейчас на пороге великих потрясений.

Летом Кальпана посещала верховья Ганга, о чём мечтала уже давно. Для неё это событие было сродни хаджу в Мекку для мусульманина и паломничеству в Иерусалим – для христианина. Она поднялась на головокружительную высоту, на ледник, из которого вытекает священный Ганг, и говорила там с высокими йогами. За Ганготри[105] кончалась дорога, по которой разрешалось ходить туристам, и дальше путь продолжали только паломники, в основном индусы.

Они все шли по горнолесной тропе, забираясь всё выше и выше. Ни один не обращал, внимания на закутанную в покрывало маленькую женщину, хотя все знали, кто она. В Змеиной деревне, где в качестве домашних животных крестьяне держали кобр и питонов, Кальпана тоже надела змею на шею и поговорила со стариками. Те сообщили, что в последнее время под видом паломников, «философов», фанатов йоги и просто увлечённых Востоком, в страну прибыло гораздо большее, чем обычно, количество белых, по виду англичан или американцев. Потом они проследовали на юг, к столице.

Некоторых старики видели сами, кое про кого слыхали от родственников, знакомых и других верующих, жаждущих духовного самосовершенствования. «Это неспроста, Кальпана-джи, их никогда здесь столько не бывало! Даже когда ходили хиппи и другие молодые люди. Что им здесь нужно? Как бы не вышло плохого. Расскажите об этом в Дели Индире-джи, потому что мы очень боимся…» Один из этих стариков, здешний уроженец по имени Мадхупа, когда-то сидел в английской тюрьме вместе с Рамом Бхандари. При каждом удобном случае он информировал Кальпану о происходящем в горах и предгорьях.

Побеседовав со стариками и немного отдохнув, Кальпана продолжила свой путь к Таповану.[106] Паломники пересекли ледник, потом целый день снова шли по камням и, наконец, оказались в долине, окружённой горами. В многочисленных пещерах и жили те люди, с которыми хотела встретиться Кальпана. Особенно её интересовал один человек, живший уже долгие годы с чёрным платком на глазах. Он ориентировался лишь по слуху и запахам, а потому умел очень точно предсказывать будущее. О нём говорили разное, называли его бессмертным, как христиане Агасфера.[107]

Когда-то, много лет назад, он спускался в Змеиную деревню и там передал Кальпане нерукотворный лингам – камень, найденный в горной речке. Теперь она несла лингам с собой и не знала, заберёт его отшельник или оставит. Аскет лингам Кальпане оставил, хотя перед этим долго держал его в руках и как будто раздумывал, стоит ли возвращать священный предмет. Потом заговорил тихо и медленно, словно наблюдая за тем, что видел сквозь свою чёрную повязку.

– Живущий в вечности, не боится сиюминутного. С Запада находит ночь, за которой наступит утро. Когда схлынут волны тьмы, многих недосчитаются. С этим ничего не поделаешь. Чтобы прорастали зёрна, должны лить дожди. У тебя есть, сильный враг, вы скоро встретитесь. Он даст тебе выбор между жизнью и смертью. Чтобы победить его, тебе нужно умереть. Твоё оружие – не меч, а правда. Пусть лингам будет с тобой в огне…

Опять огонь! И на сей раз, похоже, пророчество сбудется. Кто этот враг? Человек или дух? А, может, он уже проник под видом философа в Гималаи? Или прибыл на самолёте, пересёк границу легально, под собственным именем? Какая разница?.. Это реальность. Нити судьбы, сплетаясь причудливым узором, выводят на давно уже предсказанный конец. Будь, что будет. Она сделали всё, что могла…

Кончался жаркий сезон, приближалось время дождей. Уже наползали, клубясь, тяжёлые серые облака. Кальпана долго смотрела на зелёное волнующееся море за окном, на толстые белёные стены, огораживающие дом со стороны проспекта. Джиотти Сингх сидел в кресле перед столом и смотрел на диван, застеленный пёстрым покрывалом. Там лежали выкройки, а рядом, в резной шкатулке, катушки цветных ниток, игольница, вязальный крючок и прочие мелочи, необходимые для занятия рукоделием.

Шанта развалилась на ковре у ног хозяйки, высунув язык от жары. Время от времени она настороженно поглядывала на окно, как будто вспоминая о недавнем визите стаи обезьян, которые утащили с собой и старую шкатулку, и очки Кальпаны. После этого на окна поставили защитные жалюзи, которые сейчас хозяйка закрыла и повернулась к мужу.

Тот словно обратился в статую – смотрел на три узкогорлых старинных кувшина в золотых прожилках. Меркло тонущее в тучах солнце. Оно пробивалось через другое окно, выходящее во внутренний дворик и потому не закрытое. Ветер гонял пыль и песок по каменным плитам дворика, и громко шуршали жёсткими листьями две растущие у окна пальмы.

Джиотти приехал неожиданно, без предупреждения, и Кальпана не смогла послать за ним машину. Она обучала трёх своих внучек вышиванию, когда личный секретарь Сумит, кстати, тоже сикх, доложил о прибытии Джиотти. Кальпана немедленно отослала девочек и отодвинула шкатулку, но закрыть её не успела. Муж вошёл в комнату, заслонив собою широкие двери – в тюрбане и защитного цвета костюме, смуглый и вспотевший. Белки его продолговатых, тёмных, как сливы, глаз набухли красными жилками.

Он не поздоровался с женой, как обычно, а обессиленно рухнул в кресло, Браслет, гребень и кириан он положил перед собой на стол. Секретарь вышел, и его шаги затихли вдали. Джиотти, против ожидания, всё ещё молчал, его горло непрерывно дёргалось, как будто он хотел и не мог проглотить застрявший в пищеводе камень.

Шанта насторожилась, привстала с ковра. Но потом, успокоившись и узнав Джиотти, улеглась обратно. Кальпана не начинала разговора – немного постояв у окна и опустив жалюзи, она села напротив мужа. Она, как всегда, тщательно протирала свои очки, и от линз по потолку метались зайчики. Потом тучи окончательно закрыли солнце, и зайчики пропали.

– Дождь будет сильный, судя по всему. – Кальпана всё-таки нарушила молчание. – Как бы наводнения не случилось. Почему ты не позвонил?

Джиотти повернул к себе вентилятор, и его ухоженная борода тотчас же разлетелась на пряди. Кальпана мельком взглянула в зеркало и убедилась, что к домашнему, коричневому в жёлтый цветочек, сари очень идёт густо-вишнёвая помада. Оба её запястья украшали золотые браслеты, а пальцы – три таких же кольца.

– Я еле успел на вертолёт, задержался на митинге.

Джиотти говорил с Кальпаной не так, как всегда, и она сразу заметила это.

– Ты чем-то огорчён? Тогда объясни мне…

– Объяснить?!

Джиотти коротко, резко рассмеялся, как будто ударил бичом, и тут же страдальчески оскалил свои великолепные даже в шестьдесят лет зубы.

– Тебе ли это нужно объяснять? Ты разве тёмная деревенская женщина? Ты – родственница и подруга премьер-министра, и об этом в Пенджабе знают все. Кроме того, люди помнят, что я – твой муж. И на том самом митинге, что кончился не так давно сегодня, народ Пенджаба просил меня ещё раз обратиться через тебя к Индире-джи, к центральному правительству, которое должно показать свою силу! Мы в Пенджабе больше не можем так жить, киннари![108]

Джиотти называл Кальпану этим именем и всегда говорил, что глаза у неё столь же прекрасные, как у сказочной полуптицы, полуженщины.

– Да пусть нам только прикажут, только позволят – мы сами вышвырнем эту нечисть из «Золотого храма»! Наши братья уже боятся там молиться, дом бога стал домом сатаны! Четыре года нет никакого покоя. Каждую ночь стреляют, мосты взрываются, поезда идут под откос. Но, похоже, злодей Бхиндранвале[109] обладает поистине страшной силой. Он ведёт за собой толпы народа на неправое дело, а я даже любимой жене ничего не могу доказать.

Джиотти положил свою руку на руку Кальпаны и почувствовал, что пальцы ее мелко дрожат. Лицо же ее как будто высохло, на нём резче проступили морщины, а всегда яркие, лучистые глаза, затянула болезненная пелена.

– Прости! – Джиотти заговорил тише и мягче. – Если я обидел тебя, прости… Ты знаешь, откуда я поехал на митинг?

– Откуда? – Кальпана обо всём догадалась, но не хотела верить.

– С похорон брата Санта. Он погиб позавчера, когда, выходил из машины. Подошли два парня из наших, улыбнулись, протянули руки для приветствия. И сразу же, одновременно выхватив револьверы, разрядили их в Санта! Его уважали, любили. Его хоронило много народу. И митинг начался почти сразу же после того, как мы простились с Сантом…

– Какое горе, Джиотти! А я ничего не знаю об этом. Почему-то секретариат бережёт меня, а то я бы поняла, зачем ты приехал. Прошу только об одном и тебя, и других – не преувеличивайте степень моего влияния на Индиру. Такому человеку, как она, не нужны наушники и советчики. Она принимает решения только тогда, когда уверена в их правильности. К сожалению, да, до сих пор Индира считала, что с умеренными из «Акали дал»[110] и, по возможности, с радикалами нужно вести переговоры и убеждать их, даже идти на уступки…

– На те уступки, которые нужны им, премьер-министр Индии пойти не может! – хриплым, срывающимся голосом перебил Джиотти. – Им нужен Кхалистан,[111] и только! От Пакистана до города Дели, а вовсе не один штат Пенджаб! Мне из Лондона прислали карты, которые там напечатали на деньги «Фонда Нанкана Сахиба». Им заправляет этот мерзавец Дхиллон,[112] пригретый англичанами! Я видел их паспорта, их марки, их деньги, на которых написано слово «доллар»! Кхалистан – то же что и Пакистан, государство чистых! Мало им одного такого, подавай ещё и другое. Чаухан[113] из Лондона вещает, что без крови не придёт свобода. А правительство надеется на какие-то переговоры! С кем? С Бхиндранвале? С Чауханом? С Дхиллоном? С кем?! Может быть, с их покровителями в Пакистане и на Западе? Черчилль уверял, что индийские общины насмерть перегрызутся, когда британцы уберутся отсюда. Теперь его цитируют, чуть ли не в каждой строке. Вот, глядите, перегрызлись! Только грызут-то они, а мы терпим! Грабят банки, обстреливают из «томпсонов»[114] административные здания, разъезжают по дорогам на мотоциклах. И, не таясь, уничтожают простых людей, а мы стыдливо отворачиваемся! Совсем недавно налетели на здание суда и отбили своих подельников, перестреляв полицейских, судью и родственников убитых подсудимыми. У них столько денег и оружия, что вполне хватит для полномасштабной войны. Всё для них бесплатно и по первому требованию. Лагеря вдоль границы в Пакистане растут, как из-под земли. «Высокогорный военный институт» в Хаджи Пире, думаю, тебе известен. Часто лагеря размещают в тюрьмах, и попробуй что-нибудь докажи! Просто полицейские и охранники тренируются! Агенты ЦРУ разгуливают среди боевиков в открытую – проверяют, по назначению ли расходуются выделенные средства, А несчастный беженец Сингх Бхадж, который успел удрать в позапрошлом году, теперь даёт интервью как министр обороны Кхалистана. У них есть президент Чаухан, все высшие чиновники, даже посол в ООН. Нет только территории, за которую они сейчас «убивают и будут убивать при необходимости». Слишком часто возникает у них эта необходимость. У меня три сына, и всем постоянно угрожают. Старшего уже ранили, я его переправил в Дели, в госпиталь. Не только в Пенджабе, но и в Лондоне всех наших обложили данью. Не заплатишь – смерть! Мафия убийц захватила контроль над храмом и оскверняет его каждую минуту. В гурудварах Англии – явки, там раздают портреты Бхиндранвале и газету «Ватан».[115] Ты знаешь, что это такое?

– Я всё знаю, Джиотти. Не слышала только о том, что убит Сант, пока ты не сообщил. Но о том, что сильно пострадал твой двоюродный брат Анант, я слышала. Дом, где спала его семья, забросали бутылками с зажигательной смесью. Как его здоровье сейчас?

– Теперь лучше, но погибли его дочь и его внучка, – с горечью сказал Джиотти и, сжав кулаки до хруста, обрушил их на стол. – Да, киннари, ты знаешь многое, И о проекте «Брахмапутра»,[116] о том, что мусульман, христиан, буддистов, сикхов призывают выступить единым фронтом против Дели и оторвать себе по куску Индии. Но знает ли об этом Индира? Почему она столь снисходительна к врагам? Ты можешь ответить?

– Она считает, что будет хуже, если мы только разозлим этих гадюк, раним их, а не убьём. Наши руки связаны демократической конституцией. Мы не можем позволить себе пройтись по Пенджабу огнём и мечом. Они только усилят своё влияние, получат ещё больше денег и оружия. У них появится повод упрекать Дели в нетерпимости и жестокости. Джиотти, ты только представь себе, какой визг поднимется на Западе и в Пакистане!

– А что мы должны делать? – Джиотти вскочил и отбросил кресло. – Равнодушно наблюдать, как они ходят по домам со списками, заглядывают туда и косят людей из автоматов и пистолетов с воплями «Кхалистан! Бхиндранвале!» Нам хотят доказать, что мы без хозяина, без поводыря существовать не можем. И хозяева сидят наготове. Ждут, когда можно будет снова схватить «лучший бриллиант британской короны», пусть даже распиленный на куски. Мой Золотой храм, моя святыня, в блеске куполов, словно вырастающий из озера! Где ты? Что с тобой? Такого чуда не видел свет, киннари! И там, в подвалах сейчас складированы ящики с оружием, там верховодят убийцы! И сейчас мне стыдно, что я сикх! На нас теперь будут смотреть, как на разбойников. И никто не вспомнит, как храбро сражались наши предки, как вставали они на пути всех без исключения завоевателей, которые когда-либо шли на Индию с северо-запада. Пенджаб последний был завоёван англичанами и первым послал своих сыновей в ряды борцов за свободу. Да, мы отказались от каст и многочисленных богов, мы признаём всех людей равными, мы назвали всю общину своей семьёй и не делаем разницы между чужими и родными. Мы живём по священной книге «Грантх Сахиб» и выполняем – завещанные Нанаком. обряды, но всё равно мы – индийцы. Пусть Дели даст нам шанс доказать это! Мы сами страдаем от вылазок этих шакалов, к нам не едут рабочие из других штатов, наша земля оскудевает, пустеет. Скажи всё это Индире, киннари! С хищными зверями не разговаривают – их уничтожают. Часто взрывают оросительные каналы, вода заливает поля, и гибнет урожай. Если люди будут голодны и злы, если у них не станет работы, они охотнее пойдут за «Пророками». У меня самые верные сведения из Лондона, которые подтверждают и мои люди, засланные под видом боевиков в Пакистан. Чаухан хочет объявить о независимости граничащих с Пакистаном районов Гурдаспура, Амритсара и Ферозпура, а после попросить помощи у генерала Зия[117] и у Запада. Знает об этом Индира? Не уверен, А если знает, почему молчит? По всему штату разбросаны тайники с оружием и боеприпасами, и я выяснил местонахождение многих из них. Киннари, я не терял времени даром, я разослал своих агентов, которые сумели многое сделать. Пусть Индира выслушает меня или тебя, это безразлично. Важно принять решение, а частности обсудим потом. Ещё мне удалось выяснить, что готовятся кадры для осуществления терактов на самолётах. Страна, а не только Пенджаб, может внезапно погрузиться в хаос. А западные газеты напишут, что во всём виноваты Сирия и Ливия. Нашим дипломатам там рта не дают раскрыть, чтобы донести до общественности иную точку зрения. Срывают пресс-конференции, угрожают, некоторых убивают. И ни разу преступник не был пойман! Ни один! Киннари, ты и сама прекрасно видишь – машина раздора тараном идёт на Индию! И мы должны нанести ответный удар. Я знаю, что министр обороны того же мнения. Признаюсь, что у нас многие не хотят объединяться с коммунистами, потому что те безбожники. А я думаю, что раз для Бхиндранвале враги и мы, и они, то нужно быть вместе…

За окнами пронёсся вихрь. В комнате совсем стемнело, стены и потолок как будто сдвинулись. Кальпана, сцепив пальцы в замок и опустив веки, некоторое время молчала. Потом подняла голову, колыхнув черно-серебряной волной волос и сверкнув серьгами с жёлтыми бриллиантами:

– Ты прав, Джиотти, насчёт коммунистов. Ещё в семьдесят седьмом я уговаривала Индиру объединиться с ними, но она не пожелала. Кончилось тем, что премьер-министром стал полоумный старик Морарджи Десаи. Как мы все пострадали в годы его правления, ты знаешь. Во второй раз этого допустить нельзя, ибо именно на наши разногласия делают ставку враги, Я обязательно попробую убедить Индиру принять какие-то меры. Какие? Не знаю. Не мне решать. Есть правительство, министерство обороны, полиция, другие компетентные службы. Я здесь играю скорее роль идеолога. Не требуй, муж мой, от слабой женщины невозможного. Кстати, что ты говорил о своих людях, внедрённых к раскольникам? Не бойся, – улыбнулась Кальпана, заметив смущение на открытом и смелом лице Джиотти. – Здесь нас никто не сумеет подслушать. Мринал об этом позаботился.

Кальпана произнесла имя сына с нежностью и почтением. Он был сотрудником контрразведки и должен был на днях выехать в Пенджаб, разумеется, под чужим именем.

– Их десять человек, верных мне сикхов.

Джиотти всё-таки понизил голос до шёпота. На улице уже шёл дождь, который постепенно переходил в настоящий, тропический ливень.

– Имена я называть не стану, все они работают под кличками. Сделать это было совсем несложно. Добровольцев ждут в любой гурудваре, в Индии и за границей, а уж в Золотом храме – само собой. Вербовщики работают почти в открытую. Только подойди и скажи условную фразу, которую знают все сикхи от мала до велика – и тебе предложат выгодный контракт. Фраза эта означает, что ты хочешь послужить делу Бхиндранвале и Чаухана. С той минуты человек становится шестерёнкой огромного адского механизма. Мои люди подробно докладывали, как это всё происходило с ними, что говорили новобранцам Чаухан и Дхиллон, а также раскольники рангом пониже. Потом часть из них отправили в Алабаму, к Фрэнку Кэмперу, часть – в Пакистан. На тренировочных базах их учат обращаться не только с автоматами и револьверами, гранатомётами и зенитно-ракетными комплексами, но и с химическим оружием. Каждый прошедший подготовку в состоянии собрать взрывное устройство и привести его в действие. Самолёты, автобусы, поезда, машины, административные здания, частные дома – всё это их мишени. У Чаухана есть так называемые «чёрные списки», и первая там – Индира! Да, и ещё!

Джиотти взял жену за руки, коснулся губами её щеки и сказал, раздельно и чётко, так, что его шёпот прозвучал грохотом грома.

– Агент по имени Прем донёс, что субинспектор Беант Сингх, когда оказывается за границей, сопровождая премьер-министра в её поездках, часто посещает гурудвары якобы для молитв. И там встречается с эмиссарами «Кхалистана». Его свояк Хариндер Сингх, сотрудник посольства в Норвегии, служит связным, по крайней мере год! Беант – враг! Он способен на самое страшное, киннари, уверяю тебя! Это – настоящий фанатик, умеющий скрывать свои чувства. Но в нужный момент кобра бросится. Ей близко до цели!

– Невероятно…

Кальпана в волнении встала и принялась ходить по комнате. Шум дождя заглушал её шаги и тяжёлое дыхание Джиотти.

– Он десять лет служит, на прекрасном счету, и… Без него никак не обойтись. У них с Индирой одна группа крови. К сожалению, у меня другая, хоть мы и состоим в родстве. Я предложила бы свою, но, к сожалению, не могу. У меня положительный резус. – Кальпана виновато улыбнулась. – Беант до сих пор не отстранён, хотя я предупреждала Индиру не единожды. Попытаюсь ещё раз, но, боюсь, она снова переведёт беседу на другую тему. Как ты знаешь, Индира слишком привержена идее ненасилия и терпимости. Её так часто называли диктатором и королевой, что она опасается лишний раз употребить данную ей власть. Не боится, а именно опасается! В стране, где пост президента занимает Гьяни Заил Сингх, его единоверцы жалуются на притеснения! Можно ли было представить себе индийца на посту генерал-губернатора во времена британского владычества? Да ещё эта проблема с её сыновьями! Сначала готовила одного из них в преемники, теперь продвигает другого. Династия Неру-Ганди делает всё, чтобы любой ценой удержаться у власти! Да то место, куда она сейчас якобы толкает Раджива, у христиан называется Голгофой! И никто ничего не желает слушать! Каждый чем-то недовольный стремится перед выборами вылить на Индиру и нашу партию свою лохань помоев. Потому-то ей так трудно решиться на активные боевые действия в Пенджабе. Индира говорила, что надеется на Лонговала…[118]

– Пусть не надеется! – перебил Джиотти, исподлобья глядя на гравюру, изображающую сцену времён восстания сипаев, а именно героическую Лакшми Бай.[119] – Он и не думает возражать Пророку. То ли боится, то ли с ним заодно. На «Акали дал» надежды нет. Пока Дели не проявит решительность, центральное правительство будут считать слабым и не способным защитить своих сторонников. В такой обстановке даже умеренные, наслушавшись речей Пророка, вживую и с кассет, могут склониться на его сторону. Да и выбор невелик, если говорить честно. На решительный отказ идти с ними реакция – пуля. Кто не определился или действительно заморочен, а то и просто испугался – тех направляют в Золотой храм. Ну, Пророк впечатление произвести умеет! Он буквально заражает людей бешенством. Приказывает вместо холодильников и телевизоров покупать оружие. Все кладовые забиты боеприпасами и стволами. В мешках с зерном и сахаром «груз» на верблюдах переправляют через пакистанскую границу. Сколько раз мешки взрывались, люди гибли, получали увечья! И так везде – то почтамт сожгли, то рынок забросали гранатами, то в селе старосту убили, то на полицейских напали. Об уничтоженных автомобилях, я уже не говорю – их никто не считает. Киннари, я не могу вернуться в Пенджаб и опять призывать людей к терпению! Тех людей, у которых только что расстреляли родственников, вытащив их из автобуса среди бела дня! Да лучше я останусь здесь, около сына, чтобы не краснеть от стыда перед пенджабцами…

Кальпана увела вверх защитные жалюзи, и грохот ливня ворвался в комнату. Три внучки и два внука, а также дети слуг прыгали под тёплыми потоками воды, низвергающейся с неба, и босиком исполняли фантастический, ими самими изобретённый танец. Их матери стояли под навесами и, улыбаясь, смотрели на резвящихся ребятишек. Красные точки на лбах женщин казались чёрными при плохом освещении и были похожими на пулевые раны. Кальпана вздрогнула и посмотрела вверх, на плотные, блестяще листья пальм, по которым барабанил ливень, на колышущиеся вдалеке деревья и кусты, на клумбы, жадно впитывающие влагу.

Открылись ворота, и белый «Амбассадор» Кальпаны въехал с улицы. Сын Мринал провожал в аэропорту «Палам» тестя и тёщу, приезжавших погостить из Калькутты. Его жена Лила, выбравшись из автомобиля, бегом бросилась в дом. Мринал, черноволосый красавец с узкой щёточкой усов, стоял под дождём и ловил губами воду, и костюм его моментально промок до нитки. Жена что-то кричала ему со ступеней крыльца, а Мринал только отмахивался.

Он словно хотел на несколько минут вернуться в детство, когда Кальпана вот так же, из-под навеса, наблюдала за его бешеными плясками. Как он был похож на Рама и в то же время казался совсем другим, нежели был его отец! Ему было всего тридцать шесть в тот день, когда отчим Джиотти внезапно наведался в Дели. Через несколько дней они вместе вылетели в Чандигарх.

Джиотти подошёл к Кальпане сзади, обнял её за плечи, прижался щекой к волосам. Они вместе смотрели на ливень, на ребятишек, на благоухающие, омытые цветы. Внезапно Шанта, которая, казалось, крепко спала под столом, зашевелилась, встала и подбежала к двери. Через секунду раздался стук, и Кальпана высвободилась из объятий мужа.

– Войдите!

Она поправила волосы перед зеркалом, не желая, чтобы сын, невестки, слуги или секретарь застали здесь интимную сцену.

– Кальпана-джи, госпожа премьер-министр просила вас приехать к ней, – сообщил секретарь с порога. – Только что она провела совещание в министерстве обороны…

– Речь шла о положении в Пенджабе?

Кальпана, наморщив лоб, прикидывала, сможет ли она выехать на Сафдарджанг-роуд через полчаса. Как удачно получилось, что удалось переговорить с Джиотти перед этой встречей! Теперь, результат аудиенции мог оказаться иным.

– Да, безусловно.

Сумит Сингх обменялся понимающим взглядом с Джиотти – своим родным дядей, братом матери.

– Мы поедем вместе, – решила Кальпана и сжала горячими пальцами локоть мужа.

Глаза Джиотти наполнились слезами и стали такими же прекрасными, как у людей, изображённых на древних гравюрах.

– Посиди немного здесь, а мне нужно переодеться. Хорошо, что Мринал успел вернуться из аэропорта, и машина теперь свободна…

* * *

Индира Ганди медленно спустилась по лестнице, опираясь на локоть своего личного телохранителя Рамешаара Дайяла. Ей хотелось скорее оказаться в автомобиле, где ждали Кальпана Бхандари и врач-филиппинец по имени Мануэль, которого они на индийский лад называли Манишем. Сегодня Кальпана проводила в Пенджаб мужа и сына. Они должны были находиться там во время проведения операции по освобождению Золотого храма Амритсара и окрестных деревень от террористов.

Госпожа премьер-министр, между прочим, предположила, что врач в эти дни может понадобиться им обеим, и Кальпана согласилась. Она не очень-то хотела показываться на глаза мужчинам, и без того недовольным слишком сильным влиянием родственницы на главу правительства, и потому не выходила из автомобиля.

На верхних ступенях несколько человек возбуждённо переговаривались и спорили. Их голоса, шаги, шорох подошв по мраморным ступеням раздражали миссис Ганди, у которой ещё с утра разболелась голова. Сейчас она вообще не могла ни о чём думать, и двигалась, как во сне, мечтая поскорее добраться до постели.

Только что был принят план операции «Голубая звезда», и принят отнюдь не единогласно. Многие из собравшихся высказывали те же аргументы, что приводила совсем недавно госпожа премьер-министр – о недопустимости войсковой операции внутри Индии, о конфликте с сикхской общиной, которая этого никогда не простит. Об истерической реакции на Западе и в Пакистане, о сотрудничестве с «Акали дал» – партией умеренных сикхов, которых бойня разозлит и толкнёт к Бхиндранвале. Раньше она сама приводила эти доводы, а теперь как будто забыла о них.

– Надо видеть границу между благоразумием и попустительством. Мы перешли её. Слишком высокой оказалась цена за наши раздумья, и мы не в состоянии вернуть долг своему народу. Но ещё пока возможно предотвратить новые жертвы. Поэтому, господа, прошу поддержать меня…

Как душно! Даже для Индии зной нестерпимый, несмотря на частые ливни. Индира обмахнулась концом шёлковой шали, вздохнула тяжело и устало. Когда в последний раз удалось проспать всю ночь? Три или четыре дня назад? Или больше? Вот теперь нужно обязательно лечь.

Рамешвар Дайял шёл рядом и с тревогой смотрел на утомлённую, засыпающую на ходу женщину. В его душе боролись жалость и тревога, причём последняя с каждым шагом крепла. Слишком важное решение было принято только что, и Индира Ганди взяла на себя полную ответственность за предстоящую операцию в Пенджабе. «Кхалистанцы» и так ненавидят её, и что же случится теперь? Надо усилить охрану с завтрашнего утра…

«Голубая звезда»… По сигналу голубой ракеты, давшей кодовое название операции, должен начаться штурм Золотого храма. Пора положить конец разбою, пора. Так поступило бы правительство любой, самой демократической и миролюбивой страны. Но опять проблема – сикхи в правительственных войсках, которых там очень много! Как они отреагируют на обстрел своей святыни? Могут возникнуть трудности уже в ходе боя, и тогда гибель всему. По учению гуру Нанака к храму нельзя приближаться с острыми предметами, даже с зонтиком, а в бою без оружия не обойтись.

Скорее всего, военным придётся наступать босиком[120] – опять-таки из почтения к храму. Нельзя допустить недовольство в армии; над этим вопросом и обещал поработать генерал в отставке Джиотти Сингх. Он и Мринал Бхандари – опытные, проверенные бойцы, и всё же! На той стороне агентура работает превосходно; не за всякого сотрудника аппарата правительства можно вполне поручиться. Донесли в Золотой храм и о том, что президент Заил Сингх до последнего момента был против вмешательства. Премьер-министру пришлось очень долго убеждать его, пока он не сдался – правда, с неохотой, с оговорками.

– Я прекрасно понимаю вас и сочувствую вам. Но вы не только сикх, вы – президент всех индийцев. И тех, которых там убивают, тоже. Многие из них – ваши братья по вере! В первую очередь нужно помнить об этом.

Получилось очень резко, и президент побледнел, вздрогнул. Миссис Ганди примирительно улыбнулась, чтобы смягчить упрёк.

– Во всеуслышание будет объявлено, что вы возражали против проведения военно-полицейской акции, и всю ответственность я беру на себя. Надеюсь, такой вариант для вас приемлем. Итак?..

– Я согласен, – только и сказал президент.

Эти два слова дались ему трудно, и потому госпожа премьер-министр ни о чём больше не спрашивала.

Струился в воздухе запах мадхоби,[121] вьющегося жасмина, и блестело умытое небо, словно тоже омытое дождём. Как будто в забытьи видела миссис Ганди свой «Амбассадор», который должен отвезти её в резиденцию. Как хорошо, что там, в машине, Кальпана и Маниш! С ними можно поговорить неофициально, по душам, чтобы хоть немного расслабиться. Ведь завтра утром навалятся новые неотложные дела…

Но в спальне стало душно, и возбуждение вместе с чрезмерной усталостью не давали заснуть. Миссис Ганди несколько раз повернулась с боку на бок и похвалила себя за то, что поместила Кальпану на ночлег в соседней комнате. Маниш улёгся за другой стеной, чтобы быть рядом. Индира включила ночник и нажала кнопку звонка; услышала, как он гулко отозвался в пустых комнатах.

Вошедшему камердинеру Нат Раму она сказала:

– Позови Кальпану и Маниша. Срочно!

Они всё поймут и не станут сердиться. И вряд ли им удалось сейчас уснуть. Особенно Кальпане, сын которой уже там, в самом пекле.

Они вошли не вместе, а порознь – сначала Кальпана, минут через десять – Маниш. Филиппинец был в белой рубахе, таких же брюках, босой, Кальпана как будто и не ложилась, даже не сняла украшений – браслеты и ожерелье с кораллами. Сари на Кальпане сегодня было цвета утренней зари, и пахла она своим любимым розовым маслом.

Войдя, Маниш уселся на ковёр у постели премьер-министра и поджал под себя ноги. Его бронзовое лицо с узкими глазами и коротким носом было теперь совершенно бесстрастным, а в гладко зачёсанных назад чёрных волосах отражался электрический свет ночника. Маниш выглядел очень молодо и двигался невероятно ловко для своих пятидесяти восьми лет.

Кальпана опустилась в кресло около круглого столика, на котором застыл в танце многорукий Шива. В отличие от Маниша, она смотрела на Индиру с тревогой и нежностью, понимая, что ей сейчас тяжелее, чем всем остальным, вместе взятым. Если что-то пойдёт не так, погибнет много народу или солдат, будет повреждён храм или случится другая беда, любой индиец сможет сослаться на её приказ. Самой же Индире Ганди не на кого переложить ответственность. Да она и не станет искать виноватых – ответит за всех…

– Не спится, Индира-джи? – учтиво спросил Маниш. – Может быть, попробовать массаж или гипноз? Вам непременно нужно отдохнуть.

– Нет, я не хочу. Благодарю тебя за всё, что ты делал и делаешь теперь. Хотела задать тебе вопрос очень личный, который имеет право слышать только Кальпана. Ты знаешь, что мне недолго осталось?..

Миссис Бхандари вздрогнула, и огромные глаза её распахнулись ещё шире; но она промолчала. Филиппинец пожал плечами.

– Вы здоровы, Индира-джи, только сильно утомлены. Но это не опасно.

– Я не о том, дорогой Маниш! – Миссис Ганди поморщилась. – Вряд ли найдётся человек в Дели, который не знает, что меня хотят убить. Случится ли это, Маниш? И если случится, когда именно?

– Я врач, а не предсказатель, Индира-джи, – всё так же бесстрастно отозвался Маниш. – Беру на себя смелость отвечать только за ваше здоровье, а о безопасности должны заботиться другие люди.

– Ты очень добр, дорогой Маниш, – понимающе улыбнулась Индира. – Нас с тобой познакомила именно Кальпана, поэтому я говорю при ней. Если со мной случится самое плохое, – Индира приподнялась на локте, и Кальпана тоже привстала в кресле, – пообещай, что будешь так же помогать Радживу, как помогаешь сейчас мне. Я думаю, что Кальпана возражать не станет. Обещаешь?

Филиппинец молча кивнул, и этот скупой жест показался Индире убедительнее длинной страстной речи. Кальпана порывисто встала, подошла к постели и помогла Индире лечь поудобнее, поправила одеяло.

– Не беспокойся, дорогая, всё будет так, как ты хочешь!

– Мой сын никогда не попросит тебя о плохом, – продолжала Индира, заметно успокаиваясь и расслабляясь.

Видимо, Маниш, никак этого не проявляя, всё же мысленно воздействовал на неё, стараясь снять напряжение и вызвать сон.

– Раджив – сама доброта, и вы это знаете. Иногда мне делается действительно страшно за него – таким светлым людям невыносимо трудно жить в калиюге.[122] У него совсем нет защиты от зла. С этого дня ты, с позволения Кальпаны, всё время будешь не около меня, а рядом с Радживом. Если с ним случится беда, обязательно спаси и вылечи, обо мне уже не стоит беспокоиться. Ведь ты всё знаешь, просто стесняешься сказать мне. Иди, дорогой, и прости, что побеспокоила ночью.

– Не стоит извинений, Индира-джи!

Маниш, как мальчишка, вскочил с пола, поклонился и вышел. Кальпана тоже направилась к двери.

– Нет-нет, останься! Я не хочу спать. Странно – весь день только и мечтала об этом, а теперь голова совершенно ясная. Если хочешь, прикажу Нат Раму принести тебе кофе…

– Нет, не нужно, – Кальпана придвинула кресло поближе, села.

– А если с мёдом? Ты, кажется, любишь именно такой?

– Зачем, Инду? Пусть старик спокойно спит. Если ты хочешь, я буду находиться здесь до утра. Разговор отвлечёт меня от мыслей о Мринале и Джиотти. Они там, куда в больше опасности, чем мы здесь…

– Я предполагала, что тебе не до сна. – Индира села в постели, потом спустила ноги на ковёр. – Вчера… – Она взглянула на часы. – Мы решили главный на настоящий момент вопрос, но остаются другие.

– В декабре у нас состоятся выборы, а, между тем, в штатах не всё благополучно, – задумчиво сказала Кальпана, догадавшись, о чём сейчас пойдёт речь. – Оппозиция имеет реальные шансы на ряде территорий оказаться в большинстве. И вот этого допустить нельзя, хватит нам одного Пенджаба… Да нет, не одного! Ещё мутит воду Фарук Абдулла[123] в Джамму и Кашмире. Инду, мы с тобой думаем и вспоминаем об одном и том же – о семьдесят седьмом годе. И очень не хотим, чтобы ситуация повторилась. В то же время ясно – нельзя всё сваливать на происки внутренних и внешних врагов. Если люди идут за ними и бунтуют, значит, где-то ошиблись мы сами. Надо очень тщательно проанализировать ситуацию, понять, когда мы поступили неверно. Как ты помнишь, я ратовала за такой подход всегда.

– Помню. Я всё помню и каюсь.

Индира положила руки на колени, плечи её опустились, спина ссутулилась. Ночник сбоку освещал её утомлённое, сильно постаревшее лицо, седую прядь в волосах, длинный рукав кофты. В отличие от Кальпаны, она не любила носить украшения, не надевала даже серьги, а признавала только скромные бусы и, как правило, одно кольцо.

Кальпане Индира в шутку указывала на то, что страсть к роскоши перешла ей от отца, раджи Дхара, воровавшего одновременно у англичан и индийцев. Дхар прожил шестьдесят пять лет, свёл в могилу пять жён, подарил жизнь девяти законным детям. После себя оставил три дворца, подвалы которых оказались доверху набиты золотом и драгоценными камнями.

– Надо активизировать деятельность партии именно сейчас, сделав акцент на обновлении, а не на поиске виноватых. Мы должны ещё раз пересмотреть списки кандидатов и вычеркнуть тех, кто не имеет реальных шансов. Усиливать Конгресс стоит любыми средствами, выступать перед избирателями везде, пусть в самой глухой деревне, и добираться туда даже на слонах. А там – объяснять, убеждать, доказывать! Один раз я уже решила пойти самой короткой дорогой, которая на первый взгляд казалась верной. Но вводить чрезвычайное положение в стране, живущей по демократической Конституции, не прибегая к диктаторским методам – означает сеять злобу в народе. Раз и навсегда нужно выбрать свою стезю – или вообще отменить выборы, как вариант – превратить их в пустую формальность, или действовать не чрезвычайными методами, а силой убеждения. Тогда я сделала непростительную ошибку, потому что не имела возможности изменить Конституцию и не хотела менять её. А образовать блок с левыми мне помешала гордость. Я считала, что смогу справиться без посторонней помощи. В итоге проиграли все. Нынче вновь звучат голоса: мы любим Индиру-джи, а вот другие конгрессисты остаются таковыми только по названию. Хуже всего именно то, что меня начали отделять от моей партии!

– В Индии боготворят одну мечту – о лучшей жизни, – твёрдо сказала Кальпана и сжала кулаки на коленях, стараясь этим придать своим словам ещё большую убедительность. – И если мы что-то людям пообещали, то должны выполнить, А не получается – терпеливо объясняйте причину неудач. Без демагогии, без постоянных ссылок на противодействие со стороны недоброжелателей всех мастей, без шантажа и запугиваний, без веры в собственную непогрешимость. Ошибаться имеет право каждый, кто хоть что-то делает. Но он должен уметь признавать свои ошибки и, по возможности, исправлять их. И, самое главное, именно мы, те, кто требует от народа терпения и жертв, обязаны в первую очередь проявлять терпение, приносить жертвы. Посылая в бой чужих детей, мы не смеем прятать от опасностей своих и прятаться сами. Без этого люди не поверят нам, сколько бы возвышенных и правильных слов мы ни говорили! У меня остался всего один сын, и родить другого я уже не могу. Но я проводила его в Пенджаб и теперь имею право ждать того же от других матерей. И ты, не сомневаюсь, подаришь свою Драгоценность[124] Индии, не задумываясь, потому что иначе нельзя. Я в любой момент готова начать поездки по штатам, где сделаю всё для того, чтобы Конгресс победил. Об этом можешь не беспокоиться. Но всё-таки прошу тебя ещё раз о том, о чём просила ранее неоднократно. Джиотти лично передал тебе предостережения агентуры насчёт Беанта Сингха. После того, что вскоре случится в Амритсаре, риск покушения возрастает. Сейчас сикхам не место в твоей охране, Инду! Многие из них одурманены пропагандой сепаратистов и потому особенно опасны для тебя и твоей семьи. Они готовы отдать свои жизни за это!

– Руководитель службы безопасности тоже советует убрать сикхов, но и ему я отказала. Как раз это предложение полностью противоречит целям нашей борьбы. Проповедуем межрелигиозное единство – и тут же показываем, что не доверяем сикхам. В Кашмире тоже неспокойно – потребуют удалить кашмирцев. Потом, если вдруг возникнут проблемы в южных штатах, я буду вынуждена отказаться от тамилов и уроженцев Кералы. В любом штате при желании нетрудно разбередить язву, создать очаг напряжённости, и после оттолкнуть очень многих невиновных людей.

Индира немного помолчала, обдумывая каждое слово, и Кальпана не мешала ей.

– Я прекрасно помню, что говорил Джиотти Сингх, и верю ему. Но его агента легко самого ввести в заблуждение. Он также может намеренно дезинформировать генерала. Никогда нельзя исключать возможность провокации, не правда ли? Беант Сингх не просто охранник. Во мне, так получилось, течёт его кровь, а это тоже немаловажно. За десять лет службы он был проверен много раз, и ничего подозрительного не обнаружено. Проверяли разные люди, независимо друг от друга. Он беседовал в гурудваре с сепаратистами? А кто может поручиться, что это было ему известно? Беант мог разговаривать с ними как с братьями по вере. Пока не будут представлены более убедительные доказательства его противоправной деятельности, я воздержусь от принятия радикальных решений. Конечно, за Беантом и за другими нужно наблюдать…

– Инду, я боюсь, что доказательства окажутся слишком уж убедительными! – непочтительно перебила Кальпана. – В стране, идёт гражданская война, и я не боюсь заявить об этом. Не время обижаться и капризничать, и каждый здравомыслящий человек должен смириться. Отстрани ты меня под каким-нибудь предлогом – и я поняла бы всё, несмотря на наше давнее знакомство и родственную связь. Если так нужно для безопасности Индии, значит, я всегда буду за такие меры!

Кальпана тряхнула головой, откидывая волосы назад, и щёки её разрумянились от волнения.

– Я закрыла бы тебя собой, но я не могу быть всё время рядом. У меня работа, поездки по стране, семья, другие обязанности. Помни, что ты вчера взяла ответственность за штурм храма на себя и тотчас же превратилась в мишень! Даже если Бхиндранвале будет арестован или убит, он оставит приговор своим последователям. А всех не уничтожить и не упрятать в тюрьму. Не спорю, нужно объяснить сикхской общине необходимость такого шага. Джиотти и его сторонники не откажутся нам в этом помочь. И не бойся оскорбить Беанта Сингха. Если он действительно предан тебе, то всё поймёт и простит. Если же агент прав, и твой охранник связан с экстремистами, он лишится возможности навредить тебе. Инду, я больше ничего пока сказать тебе не могу. Решение примешь ты, и только ты, а я подчинюсь любому твоему распоряжению.

– Излишние меры безопасности только вредят!

Индира прикрыла глаза ладонью от света ночника, который вдруг стал раздражать её.

– Для меня одинаково неприемлемо отстранять представителей различных конфессий от службы и постоянно носить бронежилет. Приговорили? Убьют? Махатму Ганди убили тоже, и очень многих ещё. Я прожила уже достаточно и порядком устала. Всегда любила отдыхать в Гималаях, и всё чаще теперь думаю, что пора мне отдохнуть там же подольше. Я – дочь гор, и Раджнв развеет там мой прах, когда придёт время. Кальпана, молчи! – Миссис Ганди предостерегающе подняла руку. – Не надо ничего говорить, всё уже решено. Я полагаюсь на его слово, но прошу и тебя помнить о моём желании. Благодарю тебя за то, что была в эту ночь со мной. Дай твоего тепла!

Индира сжала руки Калънаны своими холодными, влажными пальцами. Через несколько мгновений ей стало легче.

– Вот так, а теперь иди, отдохни немного. Завтрак закажешь сама – Нат Рам знает, что ты любишь. Если ничего не случится, я хочу поспать подольше. Вечером я обязательно тебе позвоню…

– Спи, Инду. Спи, дорогая.

Кальпана со всех сторон подоткнула одеяло и погасила ночник. Из-за штор уже пробивался серый предутренний свет.

– Не знаю, кто из нас первым получит главные новости из Пенджаба. Мринал обещал сразу же сообщить, как только появятся первые результаты. А он ведь знает много. Больше, наверное, чем сам министр обороны…

– И это прекрасно, – сонным голосом промолвила Индира. – Если Рамасвами Венкатараман[125] о чём-нибудь умолчит, от тебя я всегда узнаю истинную правду. Надеюсь, теперь ждать остаюсь недолго – от силы несколько дней.

…– Ма, я только сейчас смог выбрать время для того, чтобы успокоить тебя!

Мринал Бхандари, судя по всему, говорил громко, но Кальпана слышала его не очень хорошо. Секретарь вызвал её из сада, где она лично подстригала и подкармливала свои обожаемые розы. Перед этим любящая бабушка побаловала себя и внуков холодным и очень вкусным супом из персиков. Кальпана оставила ножницы около кустов «Джеймс Гэлвей» с богатыми, махровыми нежно-розовыми цветами, и поспешила в дом, когда секретарь позвал её с крыльца.

– Я сейчас нахожусь в Чандигархе, ма! Операция завершилась успешно. Штурм Золотого храма окончен. Генерал Сингх и я передаём тебе и всем родным большой привет!

– Сколько времени всё это продолжалось, Мринал?

Кальпана медленно вытерла ладонью пот со лба и впервые за много дней почувствовала себя счастливой.

– Скажи мне только то, что имеешь право сказать.

– Семьдесят часов, почти трое суток. Около трёхсот человек из числа обороняющихся убиты, четыреста или чуть больше сдались в плен.

– А Бхиндранвале? Удалось захватить его?

Кальпана закашлялась – горло ее перехватил нервный спазм. Необходимо, успокоиться, так нельзя.

– К сожалению, нет. Его труп был найден в одном из подвалов храма. Похоже, «Пророк» застрелился сам, чтобы не попасть в руки врага. Рядом лежал его личный револьвер сорок пятого калибра. Большая часть наступающих в этот момент форсировала водную преграду. Ма, ты остальное узнаешь тоже, но несколько позже. Министр обороны вылетает в Дели и сразу едет на Сафдарджанг-роуд. Между делом он попросил меня заняться обнаруженной перепиской Пророка с друзьями на Западе. Я просмотрел документы и ужаснулся. Прямо-таки сборник методических указаний о том, как вести войну в Пенджабе. Впрочем, письма эти интересны только как вещественные доказательства. Ничего нового там нет…

Во дворе залаяла, а потом завизжала Шанта. Похоже, что младший внук, озорник Монджори, в очередной раз захотел покататься на ней верхом. Камердинер под надзором Бимлы собирал багаж Кальпаны – послезавтра она вылетала в Ташкент, откуда намеревалась проследовать на Камчатку. Миссис Бхандари очень хотела посетить полуостров – как утверждали, самое романтичное место в Союзе. Это был её последний отпуск перед началом предвыборной кампании.

Кальпане очень хотелось увидеть извержение вулкана, «птичьи базары» и медведей, водопады и скалы, чистейшее море у берегов и забитые алой рыбой ручьи. В этот раз госпожу Бхандари с супругом приглашали на Лазурный берег во Францию, на курорты Швейцарии и на побережье Австралии, но она опять выбрала Россию, хотя изъездила Союз вдоль и поперёк. Кроме Камчатки, неисследованной оставалась только Чукотка.

– Индийского оружия в Кхалистане практически не было – всё привозное. Пророк слал отчёты и просил поддержки, советов, а, главное, денег. – Мринал говорил с матерью по аппарату правительственной связи и потому позволял себе откровенность. – Я некоторых пленных допросил и окончательно убедился, что разведка сработала отлично. Наши ребята молодцы!

– А местное население как реагирует? Протестует? – Кальпана сделала знак приоткрывшему дверь секретарю, чтобы он подождал в приёмной.

– О серьёзных протестах речи нет, хотя недовольных хватает. Ма, ты же понимаешь – разом не вырвать то, что насаждалось около пяти лет. Разумеется, провокаторы без дела не сидели. Распускали слухи, что Дели хочет извести под корень всю сикхскую общину, а не очистить Золотой храм от бандитов. Ничего, ма, мы с людьми столкуемся! Когда станет спокойнее, они разберутся и всё поймут. Нельзя же всех навечно одурачить…

– Надеюсь, что всё будет в порядке, Мринал. Ты у меня герой!

Кальпана видела перед собой смуглое красивое лицо сына – серьёзное, но со смеющимися глазами. Ещё перед отъездом в Пенджаб Мринал намекнул, что имеет основание подозревать некоторых членов правительства Пенджаба в сочувствии экстремистам. Недавно захваченный диверсант по имени Парамджит Сингх рассказал на допросе, что соратник доктора Чаухана господин Дхиллон часто звонил им из Алабамы, говорил по телефону условными фразами и слал письма. Наверное, их-то и обнаружили после взятия храма.

– А военные как, сынок? – Кальпана хотела знать всё о «Голубой звезде», её удачах и просчётах. – В первую очередь, конечно, сикхи.

– Там пришлось поработать, ма, не буду скрывать. В некоторых местах бросали автоматы, садились на землю, поднимали руки. И многие так погибли – не сделав ни одного выстрела. А из храма по ним вели плотный огонь. Не пожалели даже паломников с детьми, которые захотели покинуть храмовый комплекс перед началом штурма. Их расстреляли в спину. Очень помог Джиотти, послав своих людей к колеблющимся или отказавшимся воевать. Он тебе сам всё расскажет. – Мринал уже хотел закончить разговор, но вдруг неожиданно хмыкнул. – В подвалах храма тонны, наркотиков! На любой вкус! Похоже, Пророк ими приторговывал, да и паству так легче удерживать…

– Я подозревала это уже давно, – согласилась Кальпана. – В здравом уме нельзя верить его бредням. И у самого Бабы подозрительно блестели глаза – это очень заметно на видеокассете. Психиатры и наркологи того же мнения. Правда, как всегда, добавили, что человека нужно обязательно осмотреть. А как осмотреть Бхиндранвале? Теперь уже только в морге.

Кальпана видела, что на других телефонах загораются лампочки, но продолжала разговор с сыном.

– Так что легенды о невероятной силе Пророка развеялись, как дым, и это отлично. Кроме того, во время дебатов необходимо располагать трофеями и предъявлять их в качестве доказательств. Ну, всё, Мринал, не стану тебя задерживать. Ты очень занят, да и у меня достаточно дел. Спасибо за радостную весть. С победой!

– С победой, ма! Дел действительно много, но я позвоню ещё раз перед вылетом домой. Очень хочу вас всех увидеть – так соскучился! Надо отдохнуть от стрельбы и крови, от допросов и обысков. Жаль, что не удастся вместе с тобой поехать на Камчатку. Но если тебе там понравится, слетаем ещё раз. И ты покажешь нам с Лилой тамошнюю красоту…

– Обязательно, родной. Очень жду вас дома, мы все ждём!

В тот день она в последний раз слышала голос своего сына. На следующий вечер позвонил Джиотти и передал от Мринала привет. Сказал, что тот очень занят, и отвлекаться не может. Супруги отбыли из Дели в Союз, чтобы забыться на какое-то время, но уже в Ташкенте их нагнала трагическая весть. Мать с ужасом услышала от невестки Лилы, что Мринала больше нет – в него вчера выстрелили из-за угла посудной лавки в Амритсаре. Судя по всему, работал высококлассный снайпер – пуля буквально разорвала сердце, и смерть наступила мгновенно.

Разумеется, Кальпана прервала поездку и немедленно вернулась в Дели, куда вертолётом, в сопровождении отчима Джиотти Сингха, уже доставили для кремации тело последнего сё сына. Без отца остались ещё трое внуков. Правина, Хема и Монджори, две девочки и один маленький мальчик. Тот самый, что так любил сидеть верхом на собаке Шанте. Вдова Лила Бхандари поклялась носить белое сари до самой смерти и пожелала навсегда остаться в доме свекрови.

* * *

Кальпана, закончив приводить в порядок бумаги, наконец-то задремала за ширмой. Теперь часы молчали, но мешал шум кондиционера. Но без него было не обойтись, и приходилось терпеть. Внезапно ей привиделось шоссе, тыльные, чахлые деревья вдали. Прошла, не обращая внимания на поток автомобилей, белая корова с острым хребтом – медленно, важно. Корова помахивала хвостом, отгоняя облепивших её насекомых, стегала по багажникам машин и спинам велосипедистов.

А затем вдруг по стеклу забарабанили капли, и Кальпане приснилось, что она села в постели. На самом деле она спала. Потом очнулась и действительно взглянула в окно. Небо ясное, дождя быть не может. Уже потускнели звёзды – скоро рассвет. Воздух утренней столицы – с дымком костров, с ароматом трав и цветов, с запахом гружёных овощами и фруктами повозок, которые потянулись к базарам.

Кальпана проглотила внезапно подступившие слёзы, почувствовав, как быстро уходит жизнь. Уходит из её стройного, тренированного, здорового тела. Мринал тоже был великолепным спортсменом, занимался йогой. Она остановила настенные часы, но где-то далеко, на столе, тикали наручные. Кальпана поднялась с постели, хотела подойти, узнать время, но не нашла в себе достаточно сил и улеглась на живот, уткнувшись в полосатую подушку солёным от слёз лицом.

И неожиданно для себя одними губами позвала всех своих мёртвых сыновей, надеясь, что они слышат:

– Тантия, Сарвапалли, Сурендранат, Мринал, Шиврадж и Мохан…

Были ещё двое, недоношенные близнецы-мальчики, которым не дали имён. Они родились в тюрьме, в сорок втором году, когда Кальпана заболела малярией. Беременность не дотянула и до семи месяцев. После освобождения супруги Бхандари уехали на Цейлон и два года прожили там.

Сыновей было шестеро – уже взрослых, сильных, красивых. И трёх из них сознательно загубила она, мать. Загубила, любя больше жизни своей. Вот уже несколько лет Кальпана просила у них прощения, а теперь уже думала о встрече. Сурендранат погиб в Штатах, в автомобильной катастрофе. Шиврадж стал жертвой парижских уличных грабителей. Мохана насмерть отравили на вечеринке.

Кальпана хотела, чтобы младшие сыновья учились во Франции, а не в Англии или Штатах. Считала, что там им будет безопаснее. Но всё вышло именно так, как пообещал ей в семьдесят восьмом году элегантный подтянутый джентльмен с отливающими медью бакенбардами и усами, с зелёными глазами под серыми ресницами. Он был галантен, любезен и пугающе откровенен.

Кроме того, он в жизни придерживался того же принципа, что и они с Индирой:

– Мы не покоримся. Мы не отступим…

Скорее всего, йог с чёрной повязкой на лице, не желающий видеть этот погрязший в грехах мир, имел в виду именно его. Джентльмен просил называть его Линксом, а настоящего имени Кальпана так и не узнала. Шесть лет назад Линкс поставил её перед чудовищным выбором – между сыновьями и страной, которую Кальпана должна была погубить своими признаниями. Джайпурская принцесса выбрала страну, принеся ей одну за другой три страшные жертвы.

– Сыновей много, а Индия одна, – ответила она тогда Линксу. – Вряд ли они захотели бы жить при режиме, существующем сейчас, который вы при моём содействии хотите сохранить надолго. Слишком велики ставки…

– А я о пустяках никогда и не говорю, – вежливо улыбнулся Линкс. – С окончанием политической деятельности жизнь может только начаться. А может и наоборот. Надеюсь, вы поняли меня, миссис Бхандари. Своим выступлением в прессе относительно неблаговидных деяний правительства Индиры Ганди и её лично вы, может быть, спасёте экс-премьера. Проигрыш на выборах дал ей шанс остаться в живых. Никогда не поздно научиться смирять собственное честолюбие. Гордыня испортила блистательную карьеру вашей родственницы. И вы должны сделать так, чтобы амбиции не загубили ещё и её жизнь…

…– Этой грязной клевете никто никогда не поверит! – Индира Ганди отбросила газетный лист в сторону, и сквозняк от кондиционера унёс его под стол. – Четыре года назад Радж Нараин в округе Рае-Барейли твердил то же самое, но разве кто-нибудь послушал его?

Она в упор посмотрела сначала на Кальпану, а потом на другого, своего собеседника, седого старика в тёмном кителе. Все трое сидели в кабинете госпожи премьер-министра, выдержанном в спокойных, жёлто-зелёных тонах. Туда им подали чай с молоком, кофе, сэндвичи и сладости, но собравшиеся почти не притрагивались к еде. Только Кальпана, чтобы немного успокоиться, положила в рот ложку халвы с орехами.

– Сейчас другие времена! – горячо возразил старик, и широкое лицо его заблестело от пота.

Кальпана незаметно повернула в сторону гостя вентилятор.

– В семьдесят первом году вам удалось убедить народ подождать ещё немного. Тогда вас поняли и поддержали. Муджибур Рахман[126] во главе Лиги Авами образовал Бангладеш. Мы оказали молодому государству всю необходимую помощь, приняли у себя беженцев. Война с Пакистаном завершилась в нашу пользу. Люди понимали, что терпят нужду и лишения во имя процветания и безопасности своей страны. Для того чтобы не только мы, но и другие завоевали независимость. Но год спустя выборы по округам оказались просто иллюзией, которая…

– Не надо, господин Рао, тратить время на воспоминания, – перебила его Индира.

Кальпана отметила, как она раздражена и расстроена – вероятно, результаты предвыборных поездок по стране не очень её радовали.

– Вы хотели увидеться со мной, и мы встретились. Будем говорить о деле.

– Согласен.

Чандра Раджешвара Рао[127] уже знал о том, что недавний предвыборный митинг с участием миссис Ганди в одном из штатов закончился скандалом и был сорван. Люди начали расходиться почти сразу же после его начала, а некоторые особенно активные то и дело прерывали речь госпожи премьер-министра злобными выкриками. Он знал и потому понимал состояние расстроенной женщины, хотел ей помочь и уже в очередной раз попросил Кальпану Бхандари организовать их встречу.

– Я буду краток. Известно, что блок «Джаната парти»[128] повёл серьёзное наступление при поддержке «синдиката» Национального Конгресса.[129] В его руках – ваш партийный аппарат и судопроизводство. Председатель партии – приверженец «синдиката». Это чрезвычайно опасно для вас, Индира-джи.

– Думаете, я не в курсе?

Миссис Ганди глотнула чаю и отставила чашку. Её подташнивало от усталости и волнения. Никого не хотелось видеть – даже Кальпану. Но во время предвыборной гонки Индира себе не принадлежала.

– Высший судья моего родного Аллахабада проявил малодушие и поддался на угрозы, на деньги Десаи.[130] Постановил, что я незаконно занимаю пост премьер-министра! К сожалению, Верховный Суд оставил приговор в силе. Но это не обескуражило меня, пусть не надеется. Мы устраним недоразумения. И потом, господин Рао, почему у коммунистов возник жгучий интерес к внутренним проблемам Конгресса? Вы довели свою партию до идеала? Я же не советую вам, как поступать в том или ином случае. Выборы ещё не прошли, рано говорить о коалициях. Вы наверняка считаете, что мы не сумеем взять нужное чисто мест в парламенте. Я придерживаюсь другого мнения…

– Вы обладаете огромным опытом, выдающимися способностями, но это не значит, что можно отвергать советы друзей! – горячо возразил Рао. – Партия – не ваша собственность. Власть не даётся навечно. Если её потеряешь, вернуть будет очень трудно.

Генеральный секретарь Национального Совета Компартии уже раскаивался в том, что приехал на встречу. Чтобы успокоиться, он счищал пылинки с рукава своего чапкана.[131]

– Сам Десаи мало что собой представляет, но за ним стоят серьёзные силы. Решение Аллахабадского суда – тому подтверждение. Вас планомерно шельмуют и добиваются существенных успехов. Вы прекрасно, знаете, как нынче относятся к вам простые люди, отнюдь не подкупленные и не замешанные в каких-то интригах. Они слушают клевету и верят ей, понимаете? Хотят верить! И это страшно!

– Вы намекаете, что я на сей раз не удержу большинство в Лок сабхе?[132] Призываете заранее смириться с поражением?

– Нет, ни в коем случае!

Рао бросил быстрый взгляд на молчаливую Кальпану, от которой всё это время ждал поддержки. Та слегка улыбнулась и опустила веки, потом кивнула.

– Я хочу, чтобы все наши прогрессивные партии объединились и дали отпор реакции. Иначе нас разобьют поодиночке, и тогда стране грозят неисчислимые беды. Десаи или кто-то другой, готовый проводить выгодную империалистам политику, быстро уничтожит плоды трудов вашего отца и ваших тоже! Это будет нетрудно сделать – ведь нашей независимости меньше тридцати лет…

– Разбивают слабых, а мы сильны, Рао!

Индира говорила спокойно, даже равнодушно, но Кальпана видела, как трудно ей держать себя в руках. Кончиками пальцев миссис Бхандари дотронулась до запястья госпожи премьер-министра, пытаясь немного притушить накал эмоций.

– Конгресс стоит у власти все эти годы, и я не сказала бы, что у него не было врагов. И всё-таки никогда ни мой отец, ни Лал Бахадур Шастри,[133] ни я не нуждались в подобном союзе. Он скорее навредит Конгрессу, чем поможет. Если народу близки лозунги блока «Джаната», то за коммунистами он точно не пойдёт. Меня упрекают во всех смертных грехах, приписывают диктаторские амбиции и левацкие наклонности, так недоставало ешё войти в коалицию с коммунистами… Нет, Рао, для меня это совершенно неприемлемо. В семьдесят первом году мы обошлись без вашей помощи. Так будет и в семьдесят седьмом, на очередных выборах. Во главе борьбы за независимость стоял Конгресс, и флаг Индии – это флаг нашей партии, Рао. Кстати, почему вы не пьёте чай или кофе? Всё давно остыло.

– Как бы вместо этого флага над Красным фортом не подняли звёздно-полосатый!

Рао горестно махнул рукой и одним духом выпил чашку чая, которая до того сиротливо стояла перед ним.

– Я уже понимаю, что мне сегодня придётся уйти ни с чем. До этих пор не хотел вас упрекать, напоминать о недавнем позоре на митинге, потому что вы и сами всё знаете. Но теперь понял, что должен сделать это. Народ разочаровался в вас, Индира-джи, и госпожа Кальпана думает так же. А уж её, дочь раджи, не заподозрить в сочувствии коммунистам. Где преемница Неру? Вы давно порвали с демократией, ваши речи превратились в набор затрёпанных фраз, которые уже ни для кого ничего не значат. Ввели чрезвычайное положение, спрятались за кордоном полицейских, прекратили даршаны, потому что сказать уже не о чем. Мало уметь красиво и вдохновенно говорить. Нужно ещё и проводить в жизнь программы, принятые Конгрессом. Вы не имеете возможности сделать это и в то же время не находите в себе мужества признать ошибки и скорректировать курс. Десаи же не жалеет слов и денег, чтобы воспользоваться вашими просчётами!

– Понятно, Рао!

Индира саркастически усмехнулась, из последних сил удерживая готовые сорваться с языка злые, обидные слова.

– Начнёте с того, что будете учить меня вести предвыборную кампанию, а после возьмётесь вместо меня руководить страной? Коммунистическая партия желает стать правящей? Извольте, но только без моей помощи! Я уже много сделала того, что и вы предлагали. Во время действия чрезвычайного положения были арестованы и отданы под суд многие бандиты, спекулянты, приспешники которых теперь и пишут про меня в прессе всякие гнусности. Да, я знаю, что люди голодают, кричат гневные слова в мой адрес, называют королевой, нога которой давно уже не ступала на землю настоящей, сельской Индии. Болтают, что я не принимаю даже друзей, так боюсь за свою жизнь! Вы в числе прочих были недовольны, что я тяну с национализацией банков – а это давно уже сделано. И так всегда, всё время. Одни упрекают меня в поспешности, другие в медлительности. Для одних я слишком либеральна, для других – чуть ли не узурпатор! Предоставьте меня самой себе, Рао! Пусть меня принимают такой, какая я есть, или не принимают вовсе. А заигрывать с народом с ваших позиций я не стану никогда! Если сейчас люди заблуждаются, то через некоторое время они осознают свою ошибку. Я была бы счастлива дать народу всё и сразу, но это невозможно. Пусть это попробует сделать Морарджи Десаи. А после, на очередных выборах, отчитается о проделанной работе…

– Возможно, выборы будут внеочередными, – наконец-то нарушила своё безмолвие Кальпана. Индира с благодарностью посмотрела на неё.

– Люди хотят есть! – взволнованно заговорил Рао. – Они не разбираются в хитросплетениях большой политики. Десаи обещает им хлеб и работу, и они за него проголосуют. Людям всё равно, кто их накормит!

– Если им всё равно, значит, у нас с вами скоро не будет страны, господин Рао!

Индира перебирала свои бусы, как чётки, и чувствовала, как от волнения покалывает кончики пальцев.

– Вы никогда не голодали! Вам не понять людей! – Рао то надевал, то снимал очки, потому что их стёкла тут же мутнели. – Дети умирают от дистрофии и других болезней, в деревнях и городских трущобах. Рыдают их матери. Это ли справедливость? Это хотел оставить нам Неру? Да такую жизнь обеспечили бы и англичане…

– Хватит бесконечно вспоминать имя моего отца, господин Рао! Он был великим гуманистом, демократом, но никак не коммунистом! И сейчас ответил бы вам так же, как я. Да, ныне Индии нелегко, допущены ошибки, которые мы обязательно исправим. Своими силами, слышите?! Я вижу, вы тоже поддались панике, которую создают западные радиостанции. Будто бы Индия на грани краха, мы катимся в пропасть и нам не обойтись без существенной корректировки курса. То есть неизбежно влияние на нас неоколониализма… Так?

– Этого я действительно боюсь, потому и пришёл. Больше мне сказать нечего.

Рао поднялся из-за стола. Индира и Кальпана встали почти одновременно. Они сейчас были очень похожи друг на друга, и даже сари надели в тон – золотистого и светло-оранжевого цвета.

– Надо уметь ждать, Рао. Надо уметь терпеть, надеяться и, самое главное, бороться. Даже собака не берёт пищу из чьих угодно рук. А уж, тем более, так не должен поступать человек. Когда я говорю о победе, то не имею в виду именно эти выборы. Возможно, на какое-то время мне действительно придётся отойти от дел. Если так случится, значит, мне необходима передышка для того, чтобы обновить партию и собраться с силами. Но пока я буду делать то, что считаю нужным. И отвечу за всё тоже я, а уже после – все остальные. Дать вам автомобиль, Рао?

– Благодарю, я прибыл со своим водителем, – сухо ответил старик.

– Очень интересно и приятно было побеседовать с вами, – любезно сказала хозяйка. – Благодарю за высказанные предложения, но наши разногласия, к сожалению, нельзя преодолеть за столь короткое время. Разрешите пожелать вам доброй ночи, господин Рао. Прошу передать мой привет и самые тёплые пожелания вашей семье и вашим коллегам…

… Кальпана быстро шла по галереи Лок сабхи, депутатом которой была тогда, и время от времени утирала платочком слёзы. «Амбассадор» ждал её у подъезда. Дома готовились к семейному торжеству – прибывший на каникулы из Франции сын Шиврадж отмечал свою помолвку. Ему было двадцать три; он окончил университет в Дели и получал второе образование в Париже. Осенью к нему собирался приехать брат Мохан и поступить в Сорбонну.

Сыновья и зятья, дочери и невестки, а также огромный штат слуг две недели трудились в поте лица. И сейчас дом Бхандари сиял огнями бесчисленных хрустальных люстр, блестела мебель, инкрустированная золотом и слоновой костью. На десятки метров раскинулись по мраморным ступеням лестниц и узорчатым паркетам комнат драгоценные ковры. В саду били фонтаны, на постаментах застыли статуи, некогда украшавшие дворец раджи в Джайпуре. К семи вечера Кальпана должна была вернуться домой и переодеться, чтобы, как всегда, блистать во время торжества.

Но она думала о другом – о предстоящих совсем скоро выборах, после которых многие сегодняшние гости, скорее всего, позабудут дорогу к ней в особняк. Этот пышный приём тоже поставят в укор не одной Кальпане, а всему Конгрессу, несмотря на то, что проводится он на средства семьи, а не за счёт государства. Даже если бы все конгрессисты разом отменили домашние праздники, они всё равно не накормили бы всех голодных и не дали кров всем бездомным. А уж, тем более, не имел возможности сделать это лидер «Джаната парти» Морарджи Десаи, уже видевший себя премьер-министром Индии.

– Итак, господа, итоги почти тридцатилетнего правления Национального Конгресса плачевны, и с этим не будет спорить даже Индира Ганди! Новую программу из двадцати пунктов, десять из которых, ещё от шестьдесят седьмого года, так и остались невыполненными, приняли в чисто популистских целях. Все благие пожелания остаются на бумаге. Ни аграрной реформы, ни помощи бедным крестьянам, ни развития сельских районов ожидать не приходится. Наступил неизбежный тупик в политике Конгресса. И что теперь? Ещё одиннадцать лет назад, едва заняв нынешний пост, которого добивалась со страстью разъярённой тигрицы, Индира-джи позаботилась о том, чтобы опорочить меня. Она заявила, что видит Десаи своим главным политическим противником. Предчувствие не обмануло её!.. Я бросаю вызов королеве!

Глаза его, суженные в довольной усмешке, искрились за стёклами очков от еле сдерживаемого нетерпения. Сухие старческие ладони, привычные крутить прялку перед толпами избирателей, и сейчас тёрлись одна о другую, а перстни блестели в лучах заходящего солнца. Кальпана вспоминала эти его слова и ничуть не удивилась, заметив знакомую фигуру на галерее. Десаи опять улыбался и был похож на доброго дедушку.

– Я рад приветствовать вас хоть сотню раз, Кальпана-джи!

Десаи сделал ей «намастэ»,[134] совсем не обращая внимания на крайне непочтительное поведение младшей по возрасту женщины; она лишь слегка кивнула.

– Вы сегодня были непривычно пассивны. Отчего же? Устали? Или поняли, что нельзя отдавать всю себя только одному человеку? Удивительно, вы ведь не склонны к этому! Даже навлекли на себя проклятие брахманов, так как грубо нарушили вековые традиции и не пожелали хранить вечную верность покойному мужу. Да ещё в изобилии носите украшения…

– О, господин Десаи, по сравнению с вами все как один грешники! – Глаза Кальпаны блеснули жизнью. Слёз на ресницах уже не было. – Вы гордитесь тем, что аж двадцать восемь лет не знали женщину, и это достойно уважения. Но только, заметьте, таким святым людям место не в кресле главы правительства, а в пещерах и снегах Гималаев!

– Узнаю ваш острый язычок! – Десаи расхохотался дробно, по-старчески, то и дело покашливая. – Благочестие не мешает человеку постигать тонкости большой политики. Меня высоко ценил покойный Пандит Неру…

– И отправил вас в отставку как опасного демагога, – перебила Кальпана. Сегодня она надела жемчужные украшения в тон светло-серому, переливающемуся, как струи воды, сари. – Пандит Джавахар не раз предостерегал своих друзей, а также Индиру лично, от всяких контактов с вами.

– Я прощаю все ваши грубости на десять лет вперёд, – вздохнул Десаи, ускоряя шаг, чтобы не отстать от Кальпаны. – Ваша партия, в рядах которой я состоял, надавала чересчур много обещаний народу. А он взял и потребовал их выполнения! Но на это способностей и возможностей у дочери великого отца уже не хватило. А люди настырны, голодны и злобны, так ли? Что предпринять? Ввести чрезвычайное положение, чтобы силой оружия заставить сограждан позабыть о насущных потребностях организма! Как ещё советские войска не пригласили – в семьдесят первом ведь это сделали! Они, они выиграли войну с Пакистаном, а не вы! Ну ладно, дело прошлое…

Десаи был весьма раздражён ледяным молчанием Кальпаны. Он хотел в этом разговоре наедине предложить ей сотрудничество, но уже ясно видел, что будет только лишний раз оскорблён, а то и осмеян.

– Как я заметил, проблемы голода всегда были больным местом конгрессистов. Но вы, как обычно, пошли дальше других и навлекли на себя новое проклятие! Прошло несколько лет, но те ваши слова до сих пор с негодованием вспоминают наши с вами братья по вере. Вы предложили резать священных коров, от которых всё равно никакого проку, и кормить их мясом бездомных бродяг! Камень, запущенный в вашу голову на митинге в Мадрасе, лишь чудом не вышиб вам мозг. А, между прочим, эта история снова всплывает в прессе и на даршанах…

Десаи говорил всё громче, стараясь заставить Кальпану остановиться и хоть что-то ответить. Но она шла к своей машине – точно так же, как Индира, лёгким, почти летящим шагом, как будто не ступала по земле, а скользила в воздухе.

– Народу очень не нравится пренебрежение его религиозными чувствами. Такие слова больше пристали коммунистам, с вожаком которых вы вместе пьёте чай!..

– Господин Десаи, вам очень выгодно именно сейчас напомнить людям о моём весьма неосторожном шаге, продиктованном исключительно желанием спасти умирающих от голода. Признаюсь, что поступила неверно, решив пренебречь вековыми традициями Индии. Но цель была благородной.

Кальпане пришлось всё-таки остановиться и продолжить разговор. В противном случае неуважение к старику могло сослужить плохую службу не только ей, но и Индире, и всей партии. Возможно, Морарджи как раз этого и добивался.

– Но, в то же время, вы прекрасно понимаете, что голод и безработицу ликвидировать за эти годы было нереально. Я не снимаю вины с руководства Конгресса, но наводнения, засухи и прочие стихийные бедствия ему неподвластны. На протяжении столетий копились проблемы страны, а мы должны каким-то невероятным, волшебным образом разрешить их за тридцать лет! Мы не умеем колдовать, Морарджи! Мы – люди, а не маги и не боги. Пройдёт совсем немного времени, и ваши нынешние избиратели убедятся, что и вы не обладаете сверхъестественной силой. Не можете из воздуха добыть для них кров и пишу.

Кальпана видела, что старик уже не улыбается, а смотрит на неё колючими, злыми глазами. Высохшие его губы скривились в зловещей, какой-то змеиной усмешке.

– Вы не задержитесь на посту премьер-министра, даже если и займёте его после этих выборов. Сейчас для наших противников главное – отстранить от власти Конгресс, лично Индиру Ганди. А там, заменив её вами, промежуточной, номинальной фигурой, постараться закрепить свой успех. И от того, удастся ли им проделать это до тех пор, как настроения в народе изменятся, зависит, кто победит – мы или вы, вернее, ваши хозяева. Только не нужно уверять меня, что вы – самостоятельная величина. Партия ваша – лишь сборище выброшенных из других течений неудачливых искателей славы. И я, со своей стороны, сделаю всё, чтобы Конгресс вернулся к власти, если потеряет её сейчас. И никогда, слышите, никогда, ни при каких обстоятельствах не предам Индиру, даже если мне придётся из-за этого умереть. Моя жизнь принадлежит ей как дочери и внучке тех, кто единственный дал мне приют после того, как меня едва не сожгли заживо на погребальном костре мужа. От меня, десятилетней девочки, все шарахались, как от зачумлённой. И только семья Неру не испугалась принять меня, потому что эти люди всегда осуждали ранние браки и варварские обряды. Больше я вам ничего сказать не могу, господин Десаи. Мне нужно срочно уехать домой, с вашего позволения!

Кальпана на сей раз сделала жест «намастэ», сложив руки домиком у груди и слегка наклонив голову.

Морарджи Десаи молча проделал то же самое, резко повернулся и заспешил обратно на галерею – старый, сгорбленный, совсем не уверенный в своём успехе. Водитель распахнул перед Кальпаной дверцу автомобиля, и она, не взглянув вслед Морарджи, легко скользнула на заднее сидение, подобрав подол сари. Дверца захлопнулась. Кальпана взглянула на часы – до начала приёма оставалось пятьдесят минут, и нужно было поторопиться.

* * *

– Ма, я уверен, что всё обойдётся!

Сурендранат Бхандари, невысокий, худощавый, в роговых очках с толстыми стёклами, одетый этим мартовским вечером в элегантный европейский костюм песочного цвета, гладил по руке сидящую в бамбуковой качалке Кальпану.

– Неужели так просто можно забыть, что сделал Конгресс для народа, для страны? Родная, успокойся…

Кальпана молча гладила сына по голове, как бывало в детстве и вспоминала Индиру – в домотканом сари, с кашмирской шалью на плечах, с алой розой на груди. В тот день, одиннадцать лет назад, она победила на выборах премьер-министра неистового Морарджи Десаи. Когда после окончания подсчёта голосов министр по парламентским делам вышел в зал, кто-то из депутатов крикнул, не в силах более терпеть неизвестность: «Мальчик или девочка?!» «Девочка», – с улыбкой ответил господин Синха, и Кальпана тогда сама чуть не умерла от счастья. Поняла, что и такое бывает…

Весенняя жара не спасала. Кальпану трясло, зубы стучали. Она выпила уже несколько чашек крепкого чая с молоком и мёдом, но жажда не проходила, и тепло не возвращалось в тело. Сын крепко прижал её к себе.

– Ма, я жизнь бы отдал за то, чтобы ты была счастлива!..

– Сурен, замолчи! – Кальпана вздрогнула. – Неужели ты думаешь, что в этом случае я смогу быть счастливой?..

– Прости. – Сын покачал мать в кресле, как ребёнка. – Знай одно, ма, – что бы ни случилось, мы будем рядом с тобой.

– Я в этом не сомневаюсь, родной.

Кальпана глубоко, по правилам, дышала, массировала пальцами виски и переносицу, пыталась воскресить в душе ту давнюю радость, но никак не могла. Предчувствие беды мешало сконцентрировать волю, и Кальпане казалось, что рассудок мутится.

– Всё началось давно, сынок. После смерти Неру Индира поддержала Шастри, а не Десаи. Через два года одолела его сама. Двойное поражение Морарджи, если победит, не простит никогда. Но не это главное. Ужасно то, что Индия пойдёт по совсем иному пути… – Кальпана с трудом повернула голову, натянула на колени плед. – Побудь со мной до тех пор, пока не придут предварительные результаты. Неизвестность ужасна…

– Ма, ты больна, – сказал Сурендранат. – Тебе нужно лечь. Пойдём в спальню, и я посижу у постели…

– Всё-таки останемся пока здесь. А в спальне потом посидит Нирмала.

Кальпана любила эту невестку больше других. Жена Сурендраната выучилась на врача в Англии и теперь лечила всех членов огромной семьи.

– Ма, я чувствую, что этот страшный сон рассеется, – тихо, но с непоколебимой верой сказал Сурендранат.

Самый способный из сыновей четы Бхандари; кое-кто даже считал, что гениальный. Инженер-электронщик, фанатично преданный прогрессу во всех его проявлениях. Сурендранат получил три университетских образования – на родине, в Англии и в Штатах. Ему давали по обе стороны океана престижную, перспективную работу, сулили все блага и большие деньги, но он вернулся в Индию именно для того, чтобы со временем сделать и её технологически высокоразвитой державой. В отличие от многих приверженцев всего индийского Сурендранат считал, что у «сахибов» многому можно научиться и тем самым окончательно победить их.

– Всё будет в порядке. А тебе обязательно надо расслабиться. И не месяц, а целый год нужно посвятить отдыху. Мы подумаем, куда поехать на лечение…

– Похоже, голоса сосчитали.

Кальпана с отчаянием смотрела в темнеющее окно. С улицы доносились крики, гудки автомобилей, треск ракетниц, удары в бубен, в барабан. Потом запела саранги,[135] и Кальпана встала с качалки.

– Слышишь, как радуются люди? А почему? Несправедливость хуже смерти, Сурен. Десаи всё время кричал о диктатуре, а толпы повторяли эту ложь. Разве диктатор позволил бы им так вести себя? Он изолировал, уничтожил бы их – и не проиграл, как мы сегодня. Десаи станет премьером только потому, что его обвинения лживы!

Ей стало неуютно в кабинете, где сегодня царил беспорядок. Вещи лежали не на своих местах, как попало. Жильё выглядело неряшливым и заброшенным.

– Я не знаю, захочет ли Инду сейчас меня видеть. Я – не член правительства, и потому навестить сестру нужно попозже. Горе – не радость, им не стоит спешить делиться с ближним.

Кальпана, махнув рукой на беспорядок, устало, безвольно опустилась на ковер. Села, поджав под себя ноги, и Сурендранат опустил голову ей на плечо.

Они сидели и молчали долго, около часа. Каждый ждал, что заговорит другой, и не находил в себе сил нарушить тишину. Потом скрипнула дверь, и Сурендранат обернулся, решив, что пришла его жена Нирмала, но ошибся. На пороге стоял Мринал, устало опустив голову. Заметив, что брат смотрит на него, Мринал приложил палец к губам, на цыпочках подошёл к матери и сел справа от неё. Сурендранат разместился слева. Братья поняли друг друга без слов, но они не знали, спит мать или слышит всё, но не хочет открывать глаза и видеть их.

– Всё, Сурен, надежды никакой. Я так и думал, – произнёс Мринал дрогнувшим голосом. Его старший брат прижал руку к груди.

– Тихо, прошу тебя! Ма, кажется, заснула. У неё сильный жар…

– Но рано или поздно всё равно придётся узнать! – возразил Мринал.

– Я слушаю. – Кальпана с трудом разомкнула веки. – Говори! Впрочем… не надо. Десаи принимает поздравления?

– Да.

Красиво очерченные, пухлые губы Мринала задрожали, как у ребёнка. Он не удивился, что Кальпана спала сидя – она проделывала ещё и не то. После пережитого потрясения, думал он, мать захочет посетить храм или ашрам, а то и подняться в Гималаи.

– Я даже не знаю, чем можно утешить тебя…

Мринал не стал рассказывать о том, что довелось увидеть и услышать на улицах столицы. Он старался не встречаться с требовательным взглядом Сурендраната и решил, позже побеседовать с братом наедине.

– Демон Раху проглотил луну,[136] и наступила тёмная ночь. Но после с небес всё равно прольётся серебристый свет…

– Ты прав, сынок. Государства подчиняются тем же законам, что и планеты. Некоторое время назад господин Рао сказал в одной приватной беседе, что в случае нашего поражения над Красным фортом может взвиться чужой флаг. Наша задача – помешать этому. Мы боролись до конца на выборах и проиграли. Теперь у нас будет другое оружие. Мы не беззащитны. Сыновья Индиры и мои сыновья встанут в этой борьбе рядом с матерями. Десаи не оправдает надежд и падёт – это очевидно. Но сколько лет пройдёт впустую? Этого сейчас не знает, никто…

Сурендранат вскочил с пола, отряхнул брюки, пиджак.

– Только не казни себя, ма! Нирмала принесёт лекарство, и тебе станет легче… – Сын протянул руку к звонку.

Кальпана пришла в ужас от мысли о том, что придётся объясняться ещё и с невесткой, выслушивать и её утешения.

– Ни в коем случае! – Она не дала сыну нажать на кнопку. – Я возьму себя в руки. Мужество мне пригодится, потому что Десаи не оставит в покое ни Индиру, ни меня, ни всех вас. Я даже думаю о том, что Сурендранату лучше уехать за границу, Шиврадж и Мохан уже во Франции. Не думаю, что и Мриналу Бхандари позволят работать на прежнем месте, и потому пока надо погостить у родителей Лилы в Калькутте. Или, что ещё лучше, принять предложение советского посольства и послужить в Москве. Мужья Анандитты, Бимлы и Амриты примут решение самостоятельно. Но над этим мы подумаем позднее, обсудим варианты на семейном совете. При всей своей мании величия Десаи понимает эфемерность сегодняшнего успеха, и потому будет пытаться как можно скорее осуществить давно намеченные планы. Конкуренты на случай провала ему не требуются…

– Да что ещё ему нужно? – простонал Мринал. сжав ладонями виски. – Победителю, премьер-министру! Неужели он будет воевать с женщинами?

В лицо сыну било вечернее заходящее солнце, и тени от листьев шевелились на стенах, на потолке. Сурендранат думал о том, что прощальные, красноватые лучи светила скоро погаснут, и наступит темнота.

– Будет, сынок. Непременно будет воевать. Для того его и возвели на этот пост. – Кальпана медленно подошла к зеркалу, оглядела своё лицо, одежду: – А сейчас оставьте меня и идите к жёнам. Им пока ничего не рассказывайте, не путайте. Достаточно того, что вы готовы к испытаниям сами. Завтра обо всём поговорим подробно.

– Но, ма… – начал Мринал. Сурендранат тронул его за плечо.

– Идём. Ма знает, что говорит. Ей нужно побыть, одной.

То и дело звонили телефоны, но Кальпана не брала трубку. Секретаря на сегодняшний вечер она отослала. Более того, в случае своего поражения на выборах в парламент миссис Бхандари планировала его уволить. Кальпана содрогнулась при мысли о том, что сейчас можно включить телевизор и увидеть физиономию ликующего врага. Да, именно врага, даже не противника и уж тем более не оппонента.

Морарджи Десаи уже принимал поздравления с назначением на вожделенный пост. Через положенное время он будет приведён к присяге и таким образом встанет, во главе правительства, а, в сущности, всей страны на пять лет. Кошмарный сон, который не исчезнет с рассветом! Десаи – триумфатор! То, чего Индира боялась больше всего на свете, свершилось. Этот шут, почитатель старины, так неудачно подражающий Махатме! Но всё же он сумел обмануть народ, и этот образ для него выбрали очень удачно.

– Если бы не он… Хоть бы кто-нибудь другой! Почему так случилось?

Кальпана понимала, что больна. Лицо пожелтело, озноб не проходил, несмотря на то, что она закуталась в шаль из шерсти кашмирской козы. Это малярия, о которой Кальпана давно уже позабыла. Солнце зашло, и комната погрузилась в полумрак, между кронами деревьев замерцали звёзды. И гудел совсем рядом, как растревоженный улей, ликующий город Дели, узнавший о победе блока «Джаната». Даже здесь, в доме, затерявшемся в зелени огромного старого парка, Кальпана слышала музыку. Представляла, как движутся в танцах, нарядные женщины, как звенят браслеты на их запястьях и щиколотках, как надевают красно-белые цветочные гирлянды на шеи сторонников Десаи.

Утопает в иллюминации Радж Патх,[137] взметнулись в небо минареты Старого Дели и небоскрёбы Нового города. Светящиеся, будто натёртые фосфором, стены Красного форта нависают над трущобами Джамна-базара. А через дорогу начинается уже «квартал смерти», где с трудом выживают люди, чей удел – отправлять почивших к праотцам; проводить кремации. И там, среди лачуг, как и в богатых домах, сейчас праздник, только причины у тех и других для веселья совершенно разные. Родители визжащих чумазых ребятишек ждут, что с утра начнётся сытая весёлая жизнь, которую пообещал им Десаи.

Но чаяния банкира совсем не такие, как мечты картпуллера.[138] Богатый лавочник думает нынче совершенно не о том, что мерещится «бродячему святому» – садху, который при свете керосиновой лампы читает мантры под звон колоколов из ближайших храмов над телом усопшего, укутанным в саван. И студент, сидящий на корточках с книгой под фонарём, теперь уже вряд ли станет востребованным адвокатом, приурочившим к весенним праздникам пышную свадьбу своего сына – с музыкантами в красных с галунами ливреях и строгим капельдинером в чёрном костюме.

Кальпана вспомнила, как отражаются неоновые огни в мутных водах Джамны[139] и почти сразу же поняла, что больше не хочет жить. Джамна неслышно струилась перед её мысленным взором, вытекая из мрака и во мраке же исчезая. Кальпана Рани Бхандари стояла на мосту, не зная, к какому берегу шагнуть. И с ужасом понимала, что больше не нужна в мире людей. То состояние, которое врачи называют депрессией, для Кальпаны было особенно опасно. Убедившись, что последующая жизнь и борьба напрасны, Кальпана могла остановить своё сердце.

Она так делала два раза, когда жила в Гималаях, – и у неё получалось. Йоги, бывшие в тот момент рядом, приказывали сердцу застучать вновь, и Кальпана возвращалась. А после долго лежала в пещере, без движения, воды и пищи, убеждая себя в том, что нужна другим своим детям. Необходима многим, ждущим от неё помощи как от депутата парламента, как от руководителя организованного ею и Рамом фонда. Так было после гибели Тантии и смерти Рама.

И вот теперь кошмарное, тяжкое отвращение к самой себе вновь овладело Кальпаной. Она должна была что-то сделать сейчас, с кем-то встретиться, куда-то поехать, чтобы проснуться завтрашним утром. Другие женщины плакали, кричали – она не умела плакать. Несколько слезинок, появляясь на ресницах, быстро высыхали. Так быстро, что никто и никогда не видел их. Горе не выхолило с обильной горячей влагой; оно давило болью на виски, распирало череп, пульсировало в позвоночнике, вгрызалось в сердце. И Кальпана Бхандари, постигшая древнюю науку о человеке лучше, чем все другие науки, понимала, что в таком состоянии долго пробыть не сможет.

Если не удастся вызвать катарсис,[140] она скоро умрёт и тем самым предаст Индиру. Она могла спать на гвоздях, ходить босиком по раскалённым углям, не испытывая боли. Имела возможность подолгу не дышать, скрывшись под водой. Спать в снегу, не замерзая, или, наоборот, сутками не смыкать глаз и не чувствовать усталости. Но для этого она должна была подняться в горы, а времени не было. Друзьям и врагам Кальпана обещала всегда быть рядом с Индирой, и не имела права покинуть этот мир раньше неё. Поэтому сейчас нужно заставить себя жить, несмотря на поднимающееся в душе отвращение ко всему земному.

Кальпана встала с ковра и, не зажигая света, вышла в коридор. Исчезла в спальне, откуда вела дверь в гардеробную, и через двадцать минут появилась во дворе своего богатого дома – в одежде из кхади, без единого украшения. Край сари покрывал её голову, оставляя в тени мокрое от пота лицо. Лихорадка накатывалась волнами, заставляя Кальпану то дрожать в ознобе, то задыхаться от жара. Но лечь сейчас в постель она не могла и потому, стараясь ступать как можно тише, вышла на крыльцо, потом в аллею.

Кальпана отомкнула замок, вошла в гараж. Выбрала один из автомобилей, принадлежащих сыновьям – небольшой подержанный «мерседес». «Привратник выпустил «мерседес» на улицу, и Кальпана облегчённо вздохнула – удалось! Ни сыновья, ни слуги теперь не смогут помешать ей. Она великолепно управляла легковыми автомобилями, да и водители отныне не полагались ей по должности. Она хотела уехать от звуков литавр, труб и волынок…

Джамна, Ямми, сестра бога смерти и дочь бога Солнца. Она течёт с неприступных вершин Гималаев, и Кальпана сумела увидеть её исток, в долине Ямнотри. Теперь поняла, что должна ехать к реке.

Город праздновал, пел, танцевал, кричал. Многие молодые люди разгуливали с магнитофонами и приёмниками; до слуха Кальпаны то и дело долетали зачитываемые дикторами сводки новостей, главной из которых были итоги выборов в парламент. Кальпану тошнило от запаха пригорелого масла и несвежего, как ей показалось, теста. Торговцы выглядели иначе, чем всегда. Слишком громко нахваливали свой товар, чересчур бесцеремонно пытались всучить его сквозь приоткрытое окно автомобиля, и руки их были в жире, в грязи. Не хотелось даже думать о том, что сейчас чувствует Индира, вынужденная поздравлять Морарджи Десаи с победой…

Несмотря на праздничный вечер, дхоби,[141] стиральщики, вышли на работу; они будут трудиться до утра. Бельё кипело в огромных глиняных чанах под крышками. Дхоби разжигали покатые печи, каким-то чудом не падая с них. Другие принимали подвозимые на телегах новые тюки.

Кальпана проехала несколько почти безлюдных кварталов, жители которых, наверное, сейчас гуляли где-то в центре столицы. Здесь, на тихом и пустынном берегу священной реки, в мутных водах которой бесследно растворялись целые тысячелетия, Кальпана вышла из автомобиля и преклонила колени. Лавки и фабричные трубы Старого города, фешенебельные районы Нью-Дели – всё словно отодвинулось, исчезло вдали, уплыло по течению Джамны, оставив Кальпану одну во Вселенной.

Снова стало холодно, и Кальпана на несколько минут замерла, пережидая новый приступ лихорадки. Ей захотелось лечь на истоптанную тысячами ног землю, свернуться калачиком и лежать до тех пор, пока её не найдут или не прервётся дыхание. Несмотря на то, что давно стемнело, то тут, то там бродили худые коровы, но большинство из них уже улеглось неподалёку от спуска к воде. Волны омывали выщербленные ступени гхата, по которому Кальпане вскоре предстояло спуститься и совершить омовение. Она подумала, что должна, наверное, на коленях доползти до этих ступеней; потом склонилась, коснувшись лбом ещё не остывшей от дневного зноя земли и выжженной солнцем травы.

Кальпана молилась и вновь вспоминала свою жизнь, просила простить прегрешения и даровать надежду. Она заклинала послать страдания, дабы искупить позор, в котором почему-то винила одну себя. Её замужество после смерти Локаманьи, её неосторожные слова о священных коровах, её бриллианты и званые ужины, в конечном счёте, отняли решающие голоса у Конгресса. Понимая, что это всё же не так, что были и другие причины поражения, несчастная женщина проклинала одну себя и жаждала принять за это самую суровую кару.

Всхлипывая и обливаясь слезами, она молила богов, Провидение, тех, кто казнит и милует, принять её жертвы и простить вольные или невольные прегрешения. Индира скромна и мудра. Она, идеальная дочь и мать, нежная бабушка, хранит верность покойному Ферозу. На неё не пало проклятье брахманов. Так пусть же всё вновь станет, как было, и к Индире вернётся людская любовь…

Распростёршись на земле вниз лицом, Кальпана уже в который раз прокляла себя за то, что летом семьдесят пятого года надолго уехала в свой родовой дворец и временно отошла от дел. В великолепное джайпурское имение не допускали никого, даже высокопоставленных особ, если на то не было приказания Кальпаны Рани. Здесь она чувствовала себя наследницей средневековой династии родовитых феодалов, и тому способствовал укреплённый на воротах герб её фамилии. Тут тоже было много роз, лилий и пальм; стены дворца и беседки увивали виноградные лозы.

Республика лишила князей их привилегий, но они сохранили свои богатства и почтение окружающих, особенно стариков. Те видели, в раджах и их потомках чуть ли не детей богов. На стене зала для приёмов, висели портреты чернобородого сурового раджи Дхара в военном мундире и матери Кальпаны, Мандиры Кауль, девушки с нежным фарфоровым лицом и грустными умными глазами за стёклами очков. Эти люди не должны были даже встретиться на земле, но судьба свела их в законном браке, который продолжался менее года. Развод, был невозможен, и для Мандиры остался один выход – смерть.

Узнав, что у неё родилась дочка, супруга грозного Дхара и вовсе утратила волю к жизни. Муж не раз предупреждал, что Мандиру ждут очень тяжкие времена, если на этот появится девчонка. Расположение своего повелителя она сможет вернуть, лишь произведя на свет сына. И когда спустя несколько часов после родов у неё начался озноб, вздулся и нестерпимо, заболел живот, а сердце застучало слабо и неровно, роженица отказалась принимать любые снадобья и лекарства и допускать к себе докторов. Врач-англичанин сумел приблизиться к её постели лишь для того, чтобы констатировать смерть и уже задним числом, поставить диагноз.

Раджа Дхар особенно не опечалился, но устроил супруге пышные похороны, положенные ей по статусу. Процессия шла по улицам города несколько часов подряд. В храмах, звонили колокола и курились хушбу. И не было ни одного подданного раджи Дхара в тот день, который не рыдал, провожая сияющую золотом траурную процессию. Люди шли к месту кремации под ноябрьским, уже не жарким солнцем. А в это время в дальних покоях, на руках кормилицы, заходился в плаче новорожденный ребёнок, как будто понимал, или чувствовал, кого сейчас навсегда потерял.

Кальпана отдала бы все свои огромные богатства за одну только возможность сесть рядом с матерью и. прижавшись головой к её плечу, рассказать ей о том, как тяжело на сердце. Но матери не было. Только в доме Неру впервые живой человек провёл рядом с Кальпаной всю ночь, внимательно, не перебивая, выслушал её и сбивчиво, взволнованно, по-детски утешил. Человеком этим была Индира.

В этот дворец, где она когда-то родилась, Кальпана приезжала редко. Тогда, когда чувствовала потребность остаться совсем одной. И именно там, в парадном зале, она услышала роковые, как теперь выяснилось, слова – обращение по Всеиндийскому радио:

«Я, Фахрутдин Али Ахмад, президент Индии, объявляю настоящей прокламацией, что существует суровая необходимость введения чрезвычайных мер, поскольку безопасности Индии угрожают внутренние беспорядки…»

Но народ, против ожидания, оказался не умиротворён, а оскорблён. Люди считали, что разговаривать с ними языком силы, как всегда делали это англичане, своё правительство, свой премьер-министр не имеют права. И вот теперь пришла расплата. Был преподан урок, который они уже никогда не забудут. Достаточно одного раза – больше повторять не нужно.

Кальпана приподнялась с земли, встала на колени, вытерла тыльной стороной руки слёзы. Постояла и, шатаясь, побрела к гхату.[142] Сняла туфли, оставив их на верхней ступени и медленно вошла в воду, даже не почувствовав этого. Запрокинула голову, увидела в вышине звёзды и вся подалась кверху, как будто стремясь взмыть в воздух. Кальпана подняла руки к небу, стоя по пояс в реке. За ворот, на покрытую голову, текли струи воды, домотканая одежда плотно облепила тело, сгорающее от лихорадки. Хотелось подогнуть ноги и упасть на дно, захлебнуться…

– Джамна майя ки джай! – тихо сказала Кальпана.

Вода вокруг неё тихо, но сильно заворачивалась воронками, влекла на середину.

– Дочь небес, возлюбленная, извечная душа! Смой с меня все грехи, очисти перед тем, что мне предстоит. Дай мне силы, дай разум, дай смелость! Помоги вернуть свет и счастье! Мы все ошибались, но в наших помыслах не было зла, не было подлости и низости. И я готова одна ответить за всех. Я жестоко страдаю, но верю в милосердие и снисхождение к себе…

Вернувшись в тот вечер домой, Кальпана Бхандари надолго слегла в постель, но в госпиталь ехать отказывалась наотрез. Нирмала целыми ночами не отходила от лежащей в беспамятстве свекрови. Утром её сменяли другие невестки, слуги-женщины, старшие внучки. Кальпана бредила, громко говорила что-то на языке раджастхани, которого не понимали в её доме. Когда над постелью наклонялись родные, смотрела на них неузнающим взглядом. Сыновья серьёзно опасались за жизнь, и рассудок матери, с которой никогда в жизни не случалось ничего подобного. Добровольная аскеза в Гималаях, отшельничество в пещерах, уединение в родовом дворце не имели ничего общего с этим горячечным безумием. Сильная, властная, до безрассудства смелая женщина перестала быть собой и утратила даже способность общаться, узнавать близких.

А она в это время вновь видела своего, отца, в тюрбане и расшитых золотом одеждах, который кричал на том самом родном языке:

– Она родила девчонку назло мне! Она не хотела, чтобы я стал счастливым, заимев наследника. Всё делала наперекор и даже отдавалась мне молча. Я не дождусь, когда ты переселишься в дом свёкра, чтобы больше никогда не видеть твоего лица! Её лица! Сколько раз я принёс жертву богине Кали, но она не услышала меня. Так пусть же возьмёт в жертву и тебя, чьё имя созвучно с её именем! Я вручаю тебя Кали и забываю о тебе. Твоя судьба в руках этой богини…

Потом лицо отца расплывалось, и вместо него появлялся лик Кали – такой, каким девочка, впервые увидела его в храме. И прозвучал голос, непонятно, мужской или женский, шедший откуда-то сверху, с небес.

– Человеческому жертвоприношению, совершённому в предписанных формах, богиня радуется тысячу лет, если в жертву приносится три человека, то – сто тысяч лет!

– Три человека… – именно эти слова и врезались в память Кальпаны.

Она повторяла их вместе с тантрическими заклинаниями, обращаясь к своей грозной богине, которой была посвящена отцом.

– Три человека… три… Я отдам их тебе, Кали! Дай мне силы и возьми жертвы! И радуйся сто тысяч лет!

После этого Кальпана снова летела в пустоту, не ощущая под собой ложа, и приникала к стопам Кали. Больше никто не мог ей помочь.

Больная очнулась лишь спустя месяц. И, попросив подать зеркало, откинулась на подушки. Она оказалась острижена наголо, но пышные волосы уже отросли достаточно для того, чтобы обходиться без парика. Слабая и исхудавшая, она тем не менее очень быстро встала с постели и занялась домом, хозяйством, устройством судеб своих детей и сборами в дорогу. Врачи настойчиво советовали выехать для реабилитации на курорт.

Из Союза, осенью семьдесят седьмого года, она отправилась в послевоенный Вьетнам, где пробыла две недели. И по возвращении в Индию, прямо в международном аэропорту, была арестована.

Со дня поражения на выборах, в парламент и до ареста. Кальпана виделась с Индирой всего несколько раз. Им обеим было тягостно встречаться и обсуждать случившееся. Убедившись, что сестра выздоровела, бывший премьер-министр перестала справляться о её самочувствии. Кальпана навестила миссис Ганди жарким майским вечером, уже в новом доме на Веллингтон-Кресчент и увидела её в кресле на веранде – бездеятельную, одинокую и разбитую. С ней рядом были только родственники и немногочисленные слуги, которые не побоялись остаться у Индиры.

Тогда, уединившись на веранде, выходящей в сад, обе женщины поняли, что говорить им не о чем. С того самого дня, когда они, десятилетние, впервые встретились в Аллахабаде, не чувствовали такого отчуждения и равнодушия – и друг к другу, и к жизни. Но они всё-таки просидели рядом весь вечер – в молчании. Потом поужинали крутыми яйцами и картофелем, а после обнялись на прощание, не зная, суждено ли им увидеться ещё раз.

– Ты всё-таки решила ехать в Крым? Или выбрала Италию?

Индира остановила гостью своим вопросом уже в дверях.

– Мне будет спокойнее в Феодосии. – Кальпана многозначительно взглянула вниз и влево, словно опасаясь нападения сзади. – Да и Мринал теперь работает в Союзе. Обещал отвезти меня в лучший санаторий.

– Ты права. Пожалуй, тебе лучше оставаться там как можно дольше. Теперь у меня нет никаких возможностей это устроить. Но, думаю, советские власти не будут против, если ты погостишь у сына несколько месяцев. Десаи, насколько мне известно, только и ждёт удобного случая, чтобы унизить и покарать меня. Я очень беспокоюсь о твоей судьбе и судьбе Санджая.[143] Ведь именно вы – самые преданные мне соратники, к тому же родные по крови. О вас враги вспомнят в первую очередь, поэтому хотя бы ты должна скрыться. В Союзе тебе остерегаться нечего. Что же касается Сэнда – это моя забота. Тебе не стоит тревожиться ещё и о нём…

…– Доброе утро, ма!

Дочь Бимла, как всегда, была точна. Постучавшись, она вошла в спальню матери за минуту до назначенного времени и удивилась, взглянув на остановившиеся часы. Потом включила настольную лампу, увела в стороны сплетённые из разноцветной соломки шторы. И обернулась к матери, которая с трудом оторвала голову от полосатой подушки.

Утро было солнечным и тихим, но Бимла всё равно волновалась. Вчерашний ужин, больше походивший на прощальный, спешный отъезд мужа на службу, в министерство обороны, общая атмосфера тревоги и неопределённости не давали Бимле уснуть уже несколько ночей. Она дремала урывками и потому сейчас выглядела постаревшей. Лицо её распухло, веки набрякли.

Кругогрудая, статная, совсем не похожая на мать, с каштановыми, смазанными маслом и расчёсанными на прямой пробор волосами, Бимла всё равно казалась Кальпане ребёнком. А ведь она уже имела шестерых детей и двух внуков. Бимла носила белый шарф, прикрывавший тяжёлый узел волос на затылке, белое сари – знак скорби о любимом младшем братишке Мринале, которого вынянчила и воспитала.

– Тебе удалось заснуть хоть ненадолго?

Да, конечно. – Кальпана ласково погладила руку дочери, перехваченную тяжёлым старинным браслетом. – Ванна готова?

– Да, конечно, ма. И завтрак ждёт. Багаж уложен, как ты просила. – Бимле вдруг стало так страшно, так тоскливо, что она закусила губу.

– Джиотти не звонил? – Кальпана мысленно ругала себя за то, что не выспалась, как следует, перед дальним и опасным перелётом.

– Нет, ма, иначе мы разбудили бы тебя. Значит, всё в порядке. Хотя я предпочла бы, чтобы ты отменила эту поездку. У меня очень тяжело на душе, и Амрита говорит то же самое. Никак нельзя обойтись?

– К сожалению, никак.

Кальпана провела ладонью по лицу, чтобы окончательно прогнать сон. На ванну, сборы и завтрак у неё оставалось два часа.

– Меня никто не может сейчас заменить в Пенджабе. И Джиотти ждёт – ему там очень тяжело одному. И не только ему. Я многим нашим сторонникам-сикхам обещала быть с ними. Особенно сегодня…

– Почему? – Бимла вздрогнула. – Прабхат уехал на службу еще затемно, Лата позвонил, сказал, что отпуск отменили… – Бимла всхлипнула, вспомнив о старшем сыне, служившем в Кашмире. – Теперь ты… Что происходит, ма? Вы что-то скрываете от меня и сестёр?

– Ты всё прекрасно знаешь, дорогая.

Кальпана потуже затянула на талии поясок японского шёлкового халата, который привезла два года назад из Токио.

– Поговорим попозже, когда я вернусь. Сейчас слишком мало времени – машина за мной придёт через час сорок минут.

– Но почему сегодня?..

Бимла осеклась, заметив, что мать смотрит на неё, как на чужую, – отстранённо, равнодушно. Кальпана же никогда не была так рада, что нужно торопиться, иначе, глядя в переполненные мукой и отчаянием глаза дочери, расплакалась бы сама.

Миссис Бхандари подошла, к своему рабочему столу, над которым висели остановленные ночью часы, и вновь завела их. Потом медленно, как будто позабыв о стремительно уходящем времени, двумя пальцами перевернула листок европейского календаря.

И, как во сне, с трудом, задерживаясь на каждой букве и цифре, прочла про себя и почему-то ощутила холодок в груди, который стал растекаться по всему телу:

– 31 октября 1984 года, среда…

Глава 3. Линкс

Январский Дели смотрел на мир сквозь лёгкую дымку, словно юная красавица сквозь кисею – с жадным любопытством и лёгким смущением. Перламутрово-голубое небо, марево в воздухе, и сухая, будто посеребрённая земля. Запахи выхлопов, пыли, благовоний и пряностей. Таков был древний город, который бурлил колдовским варевом, смешавшим в себе людей, машины, автобусы, тук-туки,[144] велосипеды, тележки и повозки, лавки и крепостные стены. И только храмы, дворцы, площади, небоскрёбы невероятным образом разрывали мглу, перед которой отступало даже солнце. Пальмы нависали над кривыми чахлыми деревцами. Ещё ниже росли мелкие кусты, и даже трава, довольно-таки свежая зимой.

Дели был демократичен, как настоящий аристократ – он не делил людей на бедных и богатых. Рядом с дорогими магазинами валялись в пыли увечные нищие. Дети – и оборванные попрошайки, и одетые в синюю форму респектабельные школьники – бежали, кричали и смеялись совершенно одинаково. И не было у бедняков в глазах злобы и страха, а у зажиточных горожан – спеси и брезгливости.

Но плавать в этом бурном океане без лоцмана было для приезжего, тем более белого, чистым самоубийством. И потому рыжеволосый американец в джинсах вышагивал на своих длинных ногах, рядом с уважаемым «делхи валла»[145] – старым делийцем в ширвани и узких белых брюках, похожих на кальсоны. Кроме того, пару охраняли рассредоточенные в толпе секьюрити. Они никогда не позволили бы предприимчивому чистильщику обуви заляпать полуботинки «сахиба» обезьяньим помётом, чтобы потом за сумасшедшую плату привести их в порядок. Водитель тук-тука вполне мог заманить его на якобы бесплатную экскурсию по городу и сдать менеджеру турбюро. Продавцы дешёвых, бус и цветочных гирлянд мечтали нагрузить оторопевшего гостя своими товарами, которые ему изначально не были нужны.

«Делхи валла» великолепно говорил по-английски, а потому был для американца самым лучшим экскурсоводом. Разумеется, уважаемая пара не почтила своим присутствием окраины столицы с их палатками, лачугами и кострами, на которых, здешние жители варили пищу – если к вечеру у них появлялась такая возможность. Те, которым не повезло, ничуть не ропща на судьбу, укладывались спать рядом с кострами, прямо в дорожную пыль.

Но там сахибу делать было нечего. Он признавал, к примеру, бомбейскую набережную Марин-драйв, Агру с её Тадж-Махалом, красивейший город Джайпур, «Золотой храм» Амритсара. Ну и, конечно же, Дели, Новый и Старый, без знакомства с которым, как считал рыжеволосый гость, долгожданная командировка теряла всякий смысл. Конечно, он, если доводилось, с любопытством наблюдал, как крестьяне красят рога своим буйволам, привязывают им на шеи колокольчики и вешают гирлянды из цветов. А после пылят по бескрайним дорогам Индии на повозках, спокойные и отрешённые от всего земного и заранее принявшие все кары богов за прегрешения в прошлой жизни.

Они жуют бетель, нюхают какие-то травки, улыбаются и смотрят на белого гостя, нечаянно встретившегося им, мудро, как золотые статуи в храмах. А потому кажется, что каждый кисан, возвращающийся с базара в свою деревню, знает ту самую истину, которую сахибу не дано постичь за всю его жизнь в лязгающей металлом и стреляющей огнями реклам Америке. Ведь многие древние цивилизации давно погибли, и мало кто даже может вспомнить их имена. А Индия выжила, несмотря на войны, нашествия, бедствия, голод и болезни. Она не отгораживалась, не пряталась от остального мира, античного и современного. С одинаковой улыбкой глядела на восток и на запад, встречая рассветы и закаты. А в это время века и тысячелетия сменяли друг друга, как мерно катящиеся волны океана…

Сорокатрёхлетний господин с загорелым мужественным лицом, прищурив острые зеленоватые глаза, оценивающе оглядывал седую древность и втайне гордился собственной великой миссией. Он должен был направить эту своенравную, широкую, коварную реку в уже прорытое для неё русло. Сахиб и Вечная Индия впервые встретились две недели назад, когда философ, доктор Стэнли Файнс сошёл с трапа самолёта в Бомбее. Такси, взявшее его в аэропорту, дожидалось именно мистера Файнса. И если бы кто-нибудь видел в ту минуту пассажира и шофёра-индийца, то понял бы, что они хорошо знакомы, хоть и не демонстрируют это. Невинная английская фраза, сказанная водителем доктору, а также ответ последнего оказались ничем иным, как паролем и отзывом.

С тех пор Файнс прилежно колесил по стране, изучал достопримечательности, ел кокосовые орехи, посещал храмы, открытые для неиндусов. Ужинал в ресторанах, приценивался на базарах и в магазинах. Когда раскалённое даже в январе солнце клонилось к горизонту, мистер Файнс снимал тёмные зеркальные очки; на его длинных ресницах как будто лежала пыль здешних дорог. Днём Файнс носил ковбойскую шляпу, вечером скидывал её и бодро взбивал пальцами великолепную жёсткую шевелюру.

Файнс любил джинсы и белую рубашку с подвёрнутыми рукавами; пушистые бакенбарды и ухоженные усы придавали его облику ещё больше шарма. Файнс не нанимал дорогие автомобили, не сорил деньгами в публичных местах и не делал феерических покупок в ювелирных и антикварных лавках. Но стоустая восточная молва, которая, как всегда, с сумасшедшей скоростью неслась впереди человека, гласила, что «сахиб» пользуется благоволением нового премьер-министра Морарджи Десаи и за две недели своего пребывания в Индии несколько раз без липшего шума посещал, его резиденцию…

Кроме родного, Файнс говорил на хинди и урду. Мог свободно, если не в совершенстве, то весьма сносно участвовать в степенных беседах на самые разные темы. Места скандалов и драк он обходил стороной. Но чаще всего сахиба видели именно в обществе «делхи валла», профессора Канвара, который торопился представить гостю родной город и внушить к нему если не любовь, то привязанность. Вот и сейчас они прошли через Аджмерские ворота в один из многолюдных кварталов Старого Дели Шахджаханабад и медленно двинулись мимо лавок, торговых рядов, закусочных, парикмахерских, мастерских, ловя обрывки разговоров о видах на нынешний урожай риса и пользе мирного освоения околоземного космического пространства.

Без провожатого Файнс остерегался появляться здесь не только потому, что индийцы по старой памяти не очень жаловали белых, но и по чисто практическим причинам. С ориентировкой на местности у бывшего «коммандос» доктора Файнса всё обстояло неважно, несмотря на то, что несколько лет назад ему удалось выбраться невредимым из вьетнамских джунглей. Улицы в Старом Дели имели не по одному, а по несколько названий, и каждый отрезок начинался в произвольно выбранном месте. Один торговец отсчитывал от дома судьи, другой – от лавки какого-то Бабура, третий – от арки из «лакхори иент», то есть из мелкого, очень старого кирпича.

Но в обществе профессора Канвара Стенли Файнс был абсолютно спокоен. Да и «группа поддержки», спрятанная среди здешней толпы, не дремала. Правда, особой враждебности к американцу люди не демонстрировали. Даже если были не очень довольны встречей, предпочитали вежливо улыбаться. Всё выглядело весьма пристойно – уважаемый пожилой индиец знакомит «белого брата» с особенностями архитектуры эпохи Великих Моголов. Они подолгу стоят около ворот, домов, изучают ставни.

На самом же деле доктор Файнс медленно, но неуклонно продвигался к главной, конечной цели своего визита в Индию и конкретно в Дели. А мелкие, на первый взгляд хаотичные значки, нанесенные мелом или осколком кирпича на дверях и стенах, сигнализировали, что пока всё идёт по плану, и никаких неприятностей не предвидится. Впрочем, картина могла измениться в любой момент. Начинался второй этап операции, выполнение которой человек, называвший себя сейчас Стенли Файнсом, считал делом всей своем жизни.

Они миновали баньяновое дерево, отделявшее индуистский квартал от мусульманского, и через некоторое время оказались в доме для свадеб. Во двор они вошли вместе, сделали приветственный жест «намастэ». Американец выполнил его безукоризненно, явно польстив брахманам. Вдалеке целая семья ремесленников ковала тонкие серебряные пластинки для сладостей. Стук их молотков – бодрый, звонкий, жизнерадостный – заставлял ноги шагать веселее.

В очереди у водопроводной колонки вспыхнула нешуточная свара. Из лавки вышел старик с белой бородой до пояса и через некоторое время восстановил порядок. Кое-кто из мальчишек пробовал крикнуть что-то обидное Файнсу, но тут же получал по шее от члена «группы поддержки» и испуганно замолкал. Сам же философ, казалось, вообще не обращал на них внимания; он был спокоен и сосредоточен, как просветлённый бхикшу.[146] Оказавшись в обществе брахманов, он выждал, пока профессор Канвар перемолвится с одним из них. Из-за маленькой дверцы вышел юноша, сделал «намастэ» и пригласил Файнса следовать за ним. Канвар остался с брахманами.

Через извилистый узкий проход они выбрались на соседнюю улочку, свернули за угол и вскарабкались по щербатым ступеням. Дом был старый, лестницы в нём – крутые и отвесные. Но Файнс был ловок, как обезьяна. Юноша, не ожидавший от белого сахиба такой прыти, очень удивился, но виду не показал.

Дом оказался таким же бедным, как и старым. Со стен сыпалась штукатурка, и Файнсу приходилось нагибаться всё ниже, чтобы, поднимаясь по почти вертикальной лестнице, не ударяться темечком об обшарпанный потолок. В конце концов, они с юношей добрались до тесной комнатушки, где Файнса поджидали двое – служащий-индиец и ещё один белый. Они тихо беседовали по-английски. Юноша немедленно вышел, а Файнс запер за ним дверь.

Эта явка показалась ему более подходящей и безопасней, чем другая, в районе кафедральной мечети Дели Джама-Масджид. Там тоже густо лепились лавчонки. И в одной из них, торгующей бетелем или, как его называли в Дели, паном, та же самая группа собиралась неделю назад для получения инструкций и заданий. Индиец-служащий, а именно следователь Бхарати, привычно жевал пан, приправленный какими-то зёрнами и экзотическими добавками. Он угощал и двух сахибов, но те не оценили всей прелести индийской жвачки и предпочитали свою резинку.

Тогда они пили чай, сидя по-восточному на соломенных подстилках, а сейчас уселись в низенькие бархатные креслица. Неподалёку от мечети располагалась парфюмерная лавка, и Файнсу казалось, что и он, и его собеседники до сих пор пахнут всевозможными духами, которые хранились в огромных, бутылях. Хозяин брал тонкие соломинки с ватными тампонами на концах, окунал их в бутыли и подносил гостям, изо всех сил пытаясь представить свой товар лицом.

– Сахиб, я вижу у вас на пальце обручальное кольцо. Значит, вы женаты и любите супругу. Купите ей «запах любимой» – «махбуб». А лично вам я предложил бы «кхас». Это трава, произрастающая по берегам рек…

Файнс из любопытства купил пять сортов духов, а также краски, которые женщины наносят на свои лица. Ему было интересно, что скажут о них жена и старшая дочка, потому что младшая была ещё совсем малышкой. Для себя философ приобрёл в «Лавке чёрного мага» кое-какие ритуальные предметы и порошки, выслушал инструкции по их применению, посмеялся и вышел на пропахшую пловом улицу. Разумеется, он не собирался употреблять эти снадобья и предметы в своей работе, надеясь на собственные, куда более надёжные приёмы.

Теперь же он был собран и сосредоточен. Период походов по лавкам, расслабленный и благодушный, закончился. Ныне Стенли Файнс должен был приступать к делу, ради которого вылетел из Нью-Йорка в Бомбей. А ещё раньше дневал и ночевал у шефа, в старинном поместье штата Мэн, на берегу Атлантического океана. Там, гуляя вдоль линии прибоя, по асфальтовым дорожкам мимо аккуратно подстриженных кустов, а также поглощая за обедом знаменитые лобстеры,[147] они отшлифовывали, доводили до безупречного совершенства каждую деталь предстоящей операции.

Прекрасно зная друг друга уже в течение многих лет, они предпочитали даже при общении один на один пользоваться кличками. Кадровые разведчики были верны себе даже в мелочах. Не забывая о мелком и рутинном, они в данный момент прогнозировали дальнейший ход мировой истории. А также, по мере сил, вырабатывали методы, способные влиять на этот ход и при необходимости изменять его. Вольф и Линкс, как они себя называли, обсуждали не только проект «Брахмапутра», но ещё и другой план под кодовым названием «Компас», известный очень узкому кругу высокопоставленных лиц в Белом Доме и в Лэнгли.

Вернувшись из Индии, пусть даже не в этот раз, а гораздо позднее, Линкс должен был ответить на поставленный Вольфом вопрос – какая стрелка, синяя или красная, укажет верный путь? На южное или на северное направление бросят в итоге все силы страны западной демократии, чтобы если не навсегда, то на очень долгое время застолбить за собой мировое первенство. А, если всё сложится удачно, то и мировое господство.

В дружеской, откровенной беседе эти два джентльмена, один из которых был дальним родственником английской королевы, а другой имел среди предков прославленного генерала времён войны Севера и Юга, могли не стесняться и называть вещи своими именами. Возможно, именно это, последнее обстоятельство и навеяло ассоциации с компасом, потому что название проекту давал именно Линкс.

Высокие, стройные, красивые, блестяще образованные и в то же время сполна понюхавшие пороха, безукоризненно вежливые и беспощадные, они прохаживались в обществе двух собак под мерный шум океана. Лица их светились спокойствием, уверенностью, умом. И если бы им повстречался какой-нибудь несведущий человек, он никогда даже не предположил, что эти два господина имеют громадную власть не только над своей страной, но и над всем миром. От их решения в конечном итоге зависело, как будет жить человечество в конце двадцатого и, по крайней мере, в начале двадцать первого века от Рождества Христова. Но для того, чтобы принять это судьбоносное решение, необходимо было много работать, думать, ездить по миру и систематизировать результаты, полученные в этих поездках…

Файнс, устраиваясь в низком неудобном кресле напротив следователя Бхарати, снова вспомнил те прогулки. Вечернее пасмурное небо над безбрежной водой, солёный сильный ветер фонарь; парусники, яхты и каноэ,[148] пляшущие у причалов. Итак, первый этап программы минимум успешно реализован. В резиденции премьер-министра Индии миссис Ганди больше нет, и в парламенте её не должно быть как можно дольше. Ради этого он должен будет на любых условиях договориться с другой женщиной, которая переживает сейчас не лучшие времена в своей судьбе. Вряд ли ей придёт в голову особенно упорствовать. В её положении более уместно хвататься за любую протянутую руку, чтобы окончательно не пропасть. И Линкс по праву считал себя мастером формулировать предложения, от которых ещё ни один смертный не решился отказаться.

* * *

– Добрый день, господа!

Файнс обменялся рукопожатием с другим сахибом по фамилии Бейкер. Бхарати удовольствовался тем же «намастэ».

– Надеюсь, вы неплохо поработали? Мои просьбы вряд ли вас затруднили. Да, кстати… Мы можем здесь спокойно поговорить?

– Безусловно.

Бейкер, молодой и перспективный сотрудник британской МИ-6,[149] был горд тем, что ему довелось работать вместе со знаменитым Линксом. Тот сейчас пользовался паспортом Стенли Файнса, мирного доктора философии, увлёкшегося, подобно многим американцам и европейцам, йогой и прочей индийской экзотикой. Он кивнул Бхарати, и следователь поспешно вытащил из внутреннего кармана ширвани маленький пакетик, В таких конвертах из чёрной бумаги, как правило, хранились фотоснимки.

– Извольте взглянуть… – Бхарати взволнованно проглотил слюну. – Это всё, что удалось разыскать. Первый снимок датирован одна тысяча девятьсот семнадцатым годом. Бракосочетание раджи Дхара и Мандиры Кауль. Владыка одного из княжеств нынешнего Раджастхана – обратился к адвокату Мотилалу Неру во время тяжбы со своим не менее именитым соседом. И, в итоге, сделал предложение девушке, принадлежавшей к клану Кауль-Неру. Таким образом, госпожа Кальпана Бхандари приходится довольно-таки близкой родственницей бывшему премьер-министру. Что касается предков раджи Дхара, то они, в отличие от Неру, не отличались строптивостью. После известной битвы при Плесси в Западной Бенгалии, в 1757 году, предок Дхара установил мирные отношения с англичанами. Причём сделал это добровольно, одним из первых. Во время восстаний, мятежей и прочих беспорядков предки раджи Дхара, а после и он сам, верой и правдой служили английской короне. Про отца госпожи Бхандари. ходили нелестные слухи. Дхар занимался в числе прочего и работорговлей, не говоря уже об операциях с золотом, драгоценными камнями и слоновой костью, а также с ядами и наркотическими веществами. Многие участники восстания сипаев, попавшие в руки предков Дхара, были зверски убиты или, как уже сказано, проданы в рабство. С давних, времён предки Дхара были ревностными последователями тантрического культа богини Кали. Буквально до своей естественной смерти в сорок втором году раджа Дхар практиковал человеческие жертвоприношения своей богине, но полиция и британские власти закрывали на это глаза. Дхар имел громадное состояние, потому, что оказался единственным сыном своего отца. Так или иначе, избавился от всех своих родственников мужского пола, способных претендовать на наследство. Думаю, что яды и наёмные убийцы сильно помогли Дхару единолично воцариться в княжестве. Теперь Дхару потребовались собственные сыновья. Но все его жёны рожали первых дочерей, после чего быстро умирали. Не стала исключением и мать госпожи Кальпаны. В том случае причиной смерти стала родильная горячка. А две её предшественницы, по слухам, покончили жизнь самоубийством, не выдержав издевательств мужа. У Дхара остался только один сын по имени Чандра, на девять лет моложе Кальпаны, который сейчас проживает в Лондоне. Он-то и обеспечивает следствие уликами против сестры, которые мы своевременно пускаем в ход. Таким образом, предъявленное госпоже Бхандари обвинение имеет все шансы не развалиться в суде. Кроме брата, сына четвёртой жены ее грозного отца, имеется немало бывших и нынешних членов Индийского Национального Конгресса, особенно приверженцев, так называемого «синдиката». Они не откажут себе в удовольствии отдать долги и Кальпане Бхандари, и её неудачливой родственнице. Если бы Кальпана Рани пошла характером в батюшку, она сообразила бы, что нужно как можно быстрее отмежеваться от госпожи Ганди и тем самым обеспечить своё будущее…

Пока следователь Бхарати говорил, Файнс внимательно рассматривал пожелтевший от времени снимок, запечатлевший раджу Дхара в момент бракосочетания с необыкновенной красоты девушкой, слишком высокой и светлокожей для индианки. Она показалось Файнсу, чрезвычайно худой и болезненной. Все деревья, кусты, балконы, заборы искрились огоньками, придававшими обычным предметам сказочный, незабываемый вид.

Раджа, не поскупившийся на третье в его жизни подобное торжество, весь в сиянии бриллиантов и установленных на головах носильщиков ярких фонарей, ехал на белом коне. Тут же были богато убранные слоны, верблюды и автомобили, на которых прибыли гости-англичане. Но снимок не мог вместить всех присутствующих – музыкантов, танцоров и просто гостей, спешивших засвидетельствовать своё почтение Дхару и Мандире.

– Странно, что этот человек породнился с Неру…

Бейкер задумчиво пощипывал свои белёсые усы. Ему было жарко – лицо покраснело, и мокрые от пота волосы прилипли к задумчиво наморщенному лбу.

– Он был лоялен к колониальным властям, а Неру находились в жёсткой оппозиции. С другой стороны, отдать девушку последователям культа Кали… Невероятно!..

– Дело в том, что раджа Дхар всегда старался, как говорят в Европе, усидеть между двумя стульями. Он отлично ладил с англичанами и местными властями, преподносил им поистине царские подарки. Такие, что наследники этих счастливцев оказывались обеспеченными на много поколений вперёд, – невозмутимо пояснил Бхарати. – В то же время Дхар не хотел быть чужим для лидеров такой мощной партии, как Индийский Национальный Конгресс. Если Мотилал Неру и питал какие-то сомнения относительно личности раджи, то он ничего не мог поделать с желанием матери Мандиры, вдовы, у которой на руках оставалось ещё пятеро детей. Вероятно, женщина очень хотела стать тёщей Дхара и тем самым поправить собственное положение. Добавим, что раджа, если желал, мог быть исключительно любезным и нежным, смелым и гордым. Словом, таким, каким надо было показаться для достижения своих целей. Как видите, это был красивый лицом, но небольшой ростом мужчина, облечённый громадной властью, владеющий несметными сокровищами. Такие люди часто бывают амбициозными и коварными. Свою принадлежность к последователям культа Кали[150] он вряд ли выпячивал. Раджа, если возникали вопросы об этом, всегда заявлял, что поклонение Кали – их семейная традиция, не больше. Владычица зла и раздоров покровительствует в том числе и воинам, а Дхар себя именно таковым и считал. Все свои чёрные дела он прятал от людских глаз. Из его девяти детей взрослыми стали шестеро. Пятерых дочерей, включая и Кальпану Рани, он выдал замуж за представителей различных семейств, непременно богатых, и влиятельных. Кальпана была женой наследника владельца чайных плантаций. Ещё одну девочку, Нури, он отдал одному из сыновей владельца плантации индиго. Само собой разумеется, что самую старшую, красавицу Шримати, раджа вручил в невестки губернатору. Дхар никогда не портил отношения с теми, от кого могла зависеть его собственная судьба. Он отнюдь не исключал, что когда-нибудь англичане уйдут, и тогда не лишне будет продемонстрировать свои националистические убеждения. Женитьба на родственнице Неру оказалась как нельзя кстати. Да и сам Мотилал в те годы ещё не был тем фанатиком, каким сделался позже. Он был англоманом и всячески демонстрировал это. Жил на широкую ногу, ничуть не стесняясь того, что совсем рядом люди умирали от голода. И требования его к сахибам были весьма умеренными, не затрагивающими, так сказать, основ…

Бхарати льстило то, что два белых господина очень внимательно, не перебивая, слушают его. Файнс уже в который раз внимательно изучал грустное лицо невесты, выходящей из убранного цветами паланкина. И сама Мандира буквально утопала в гирляндах, висящих на шее, на плечах, на локтях. Где-то в толпе гостей, вероятно, находилась и счастливая мать Мандиры, не подозревающая, что жить её девочке остаётся девять месяцев…

– День Васанта Панчами, по европейски – восьмого февраля. Ровно за год до этого Мотилал женил своего сына. Ко дню богини Сарасвати у нас часто приурочивают торжества. И надо же было случиться так, что дочери у той и другой пары родились вообще в один день, в ноябре семнадцатого года! Поистине, это не случайно, господа! Девочки до десяти лет не встречались и вряд ли знали что-то друг о друге. Они бы могли вообще никогда не увидеться, если бы не нашумевшая история, попавшая тогда в газеты. Муж Кальпаны умер от лихорадки, оставив её вдовой в десять лет. Они ещё не спали вместе – это нужно учесть. Тем не менее, свёкор и свекровь Кальпаны не пожелали отпускать её из семьи. К тому же Дхар, уже имевший другую жену, не принял дочку назад. Живая Кальпана всё-таки могла претендовать на большой сундук, наполненный драгоценностями, который раджа дал за ней в семью мужа. С таким богатством она могла и новее не выходить замуж. Прожила бы и в Индии, или, к примеру, в Англии, и где угодно! Поэтому родители покойного Локаманьи задумали завладеть наследством, навсегда избавившись от девочки. Они уговорили её совершить сати – сгореть на погребальном костре вместе с мужем. Куш стоил того – все чайные плантации Тханви за много лет не могли бы дать семье такого дохода, как бенаресский ларец их невестки…

Бхарати даже цокнул языком и развёл руками, показывая сахибам, каким было вместилище несметных богатств.

– Девочка согласилась сгореть вместе с телом мужа. Но уже во время кремации на берег Ганга прибыл отряд полиции и колониальный чиновник. Был сделан донос – кем-то из слуг, вероятно. Ребёнка отдали в дом сельского старосты. Стали искать родственников, желающих принять маленькую вдову. Согласились только Неру. Впоследствии Мотилал, хоть уже и отказался от адвокатской практики, добился возвращения приданого. Кальпана получила ларец от строгой Сварупрани, когда выходила замуж за Рама Бхандари. Супруга Мотилала вообще держала младших родственниц в аскезе. Выдавала им украшения только на время торжеств, после изымала и запирала до следующего праздника. А на каждый день они имели браслеты и бусы из цветного стекла. Мотилал странным человеком был! Сперва за большие деньги накупил в Европе мебель, одежду, ткани, обувь, украшения, игрушки. И всё для того, чтобы их сжечь, присоединившись к бойкоту иностранных товаров. Его четырёхлетняя внучка Инду торжественно уничтожила обожаемую английскую куклу, а после долго болела с горя. Я сразу хочу предупредить вас, сахиб, – слащаво улыбнулся следователь, наклоняя гладко причёсанную голову к Файнсу, – что Кальпана беззаветно предана этой семье. Вот, взгляните…

Бхарати достал ещё один снимок, изображавший девушку в домотканом сари, с корзиной на голове. В ней невозможно было признать недавнюю принцессу.

– Разыскал в полицейском архиве. Бывало, что вместо корзины связная Конгресса носила прокламации в кувшине из-под масла или вина. Она замечательно маскировалась, переправляя брошюры и листовки. Когда поняла, что взята на заметку, стала переодеваться мальчиком. Торговала газетами, в которые вкладывала воззвания, а после паренька никто не мог найти. Вместе с Рамом Бхандари они ходили по базарам под видом заклинателя змей и его подручного. Рам играл на флейте, кобра раскачивалась в корзине, и никому не хотелось лезть туда, чтобы проверить содержимое. Но, самое главное, дважды девчонка всё-таки попалась в руки полицейских. Один раз констебль задержал её как нищую, с сумой, где вместе с подаянием лежали запрещённые брошюры. Но потом он понял, что ошибся, и тонкие книжонки на самом деле абсолютно приличного содержания. Он клялся, что девушка несла церковную литературу – наверное, от миссионеров. Но когда те же самые брошюры были изъяты у другого курьера, они оказались именно нелегальными. Это было в тридцать третьем году, в самый разгар движения «гражданского неповиновения». К тому времени Конгресс на Лахорской сессии уже провозгласил курс на полную независимость. Организовывались митинги, марши, стачки, другие мероприятия, неугодные властям. Кальпана и Рам принимали в борьбе самое живое участие. Вскоре после истории с брошюрами Кальпана попадается во второй раз, причём уже сержанту. Он повёл девчонку в участок по людной улице пешком и вдруг увидел, что тащит в полицию совсем другую женщину – пожилую. Перепуганный сержант извинился и выпустил вырывающуюся старуху, не понимая, каким образом Кальпане Тханви удалось сбежать. Но те, кто видел это, а людей, повторяю, вокруг толпилось много, клялись, что никакой старухи на самом деле не было…

– Не было? – удивлённо перебил Бейкер. – А что было?

– Все в один голос заявили, что сержант извинялся перед Кальпаной, а потом добровольно отпустил её, приняв за другую…

– Гипноз? – догадался Файнс. – Очень интересно! Нечто подобное я читал о ныне уже покойном Вольфе Мессинге.[151] Он тоже мог по листку обычной бумаги проехать в поезде или получить крупную сумму в банке. Итак, Бхарати, ваша подопечная обладает уникальными способностями, которые не мешало бы проверить и изучить. Странно, что она до сих пор в тюрьме. Помнится, Мессингу удалось бежать из немецкого застенка в Польше. Или с годами дар миссис Бхандари угас?

– Такой дар не угасает, сахиб, – серьёзно возразил следователь. – Это сильный цыганский гипноз, а прародина цыган – как раз Индия. Я боюсь, сахиб, как бы она с вами не сыграла злую шутку. Попрошу вас быть настороже. Да и это вряд ли поможет, потому что человек попадает под гипноз незаметно для себя. Кальпану давно считали колдуньей, даже ведьмой. Она была проклята брахманами за то, что, будучи вдовой, вторично вышла замуж – за Рама. Это – один из самых тяжких грехов для индуистки. Проклято было всё её будущее потомство по мужской линии. Из восьмерых сыновей на данный момент живы четверо. Смею заметить, – Бхарати понизил голос, – что это, наверное, единственное слабое место госпожи Бхандари. Она очень боится за сыновей и бережёт их пуще жизни своей. Кальпана родила много детей, чтобы хоть кто-то из них остался на свете. Три дочери благополучно здравствуют, но мужчины… Два взрослых сына уже погибли. Ещё двое родились мёртвыми в колониальной тюрьме. И тогда Кальпана заставила окружающих поверить в свои истинно безграничные возможности. В то время она страдала приступами малярии, как, впрочем, и позднее. После неурочных родов ей стало хуже. Дело кончилось тем, что вызванный доктор застал несчастную в агонии. Это был знающий специалист, который никогда не стал бы лгать. Тот же диагноз поставил и английский военный врач. Роженицу решили освободить, и её супруга тоже. Все ждали, когда запылает погребальный костёр. Уже распорядились доставить сандаловые поленья, – всё же принцесса! Сердце Кальпаны почти остановилось, когда её на носилках вынесли за ворота тюрьмы. Судя по тому, как убивался Рам, он думал точно так же. И каково же было всеобщее удивление, когда недавно умирающая, а вскоре живая и здоровая, она через несколько дней объявилась в Коломбо! Многие подумали, что произошла ошибка, и на Цейлоне живёт другая супружеская пара с детьми. Допускали, что это однофамильцы. Но нет, проверка показала – та самая чета. И там их бурная деятельность продолжилась. Вплоть до возвращения в Индию, целых два года, Кальпана и Рам агитировали среди крестьян на каучуковых плантациях. Она может много, сахиб, – продолжал Бхарати, снова обращаясь персонально к Файнсу. – Например, в состоянии остановить своё сердце, долгое время пролежать в коме, принять яд и остаться в живых, взять в руки раскалённое докрасна железо и не почувствовать боли. Многие у нас твёрдо уверены, что «джайпурская принцесса» – сверхъестественное существо, посвященная грозной богине Кали, которая покровительствует её роду. Держать многодневную сухую голодовку для Кальпаны Рани не составляет никакого труда. Однажды, опасаюсь от погони, она, без акваланга и прочих приспособлений более часа провела под водой. Вскоре после свадьбы с Рамом Бхандари ортодоксы в Мадрасе подожгли их дом. Кальпана обгорела, как головешка, но после всё-таки излечилась сама и подняла на ноги мужа, который тогда тоже сильно пострадал. Я много времени провёл с ней, сахиб, – Бхарати перешёл почти на шёпот. – И сделал всё для того, чтобы подготовить плацдарм к вашему прибытию. Каюсь, что оказался неточным. Страх за сыновей – не единственная уязвимая точка фанатички. Даже более этого она боится позора. Очень дорожит собственной репутацией. Вот, пожалуй, и всё, что сможет помочь в вашем благородном деле…

– Боится позора? – усмехнулся Бейкер. – По-моему, эта женщина, слишком вольно обращается с вековыми традициями своей страны. Вдова, вторично вышедшая замуж! Бунтовщица! Колдунья! И, как мне удалось выяснить в Раджпутане, – отцеубийца! Это довольно долго скрывалось, но всё-таки всплыло уже после падения правительства Индиры Ганди. Раньше старики, посвященные в тайну, боялись даже открыть рот. Раджа Дхар не дожил пяти лет до провозглашения независимости, после которого его княжество всё равно было бы упразднено, а привилегии ликвидированы. Вы, Бхарати, упомянули, что Кальпана угодила в колониальную тюрьму, из которой освободилась мошенническим способом, разыграв агонию. Но за что она туда попала, вот вопрос! А за то, господа, что при её активном участии в княжестве Дхара произошло восстание крестьян. Они осадили дворец и готовы были вот-вот в него ворваться, чтобы расправиться с раджой. Вызванная полиция бежала, испугавшись размаха этого бунта. Пришлось посылать за войсками. Кальпана сделала всё для того, чтобы перегородить дорогу, ведущую к дворцу. Использовались даже слоны и верблюды, не считая толпы оборванцев, вооружённых не только мотыгами. Сын Дхара Чандра тогда был в Лондоне, слуги предали и исчезли. И в этот момент старик услышал, что дочь хочет видеть его. Он думал, что родной человек прибыл ради спасения, и с надеждой открыл ей свои объятия. Кальпана Бхандари, беременная на шестом месяце, как оказалось, двойней, тем не менее, не утратила ни одного из своих потрясающих талантов. Войдя к отцу, она сказала ему, что он останется жив только в том случае, если выполнит все её требования. Старик должен лишить наследства Чандру, подписать подготовленные бумаги, в которых именно Кальпана назначалась получательницей в случае смерти отца всего его движимого и недвижимого имущества…

Бейкер достал белоснежный носовой платок, вытер блестящее от испарины лицо, облизнул кончиком языка сухие губы.

– Неизвестно, действительно войска не могли пройти и выручить раджу, или же Кальпана подкупила их. Одним словом, Дхар подчинился. Он знал, что ему грозит, если мятежники захватят дворец и возьмут его в плен. Был доставлен нотариус, который заверил завещание. То, что всё происходило под угрозой мучительной смерти, для него и прочих присутствующих значения не имело. После того, как все удалились, Кальпана вышла на галерею дворца и крикнула мятежникам, чтобы они пока посидели в хижинах. Когда войска, наконец, прибыли, в княжестве всё было тихо, спокойно. Бунт окончился вроде бы сам собой. Не только раджу поутру нашли на его ложе мёртвым. Разумеется, без единого признака насилия на теле. Неизвестно, как всё было на самом деле. Разорвалось ли сердце старика из-за всего пережитого, или дочь совершила для этого какие-то манипуляции. Поскольку смерть раджи признали естественной, дочь в убийстве обвинить не смогли. Напротив, её следовало только поблагодарить. Кальпана ведь предотвратила куда более худшее – захват и разгром дворца, а также очень вероятное убийство Дхара. Да и мятеж, получается, ликвидировала тоже она. Всё выглядело благопристойно – отец отказал в наследстве надолго покинувшему его сыну и передал права спасшей его дочери. А что потом скончался, так ведь это понятно. Всё в руках Господа, но во время мятежа с его головы не упал, ни один волос. Да и других жертв не было – раджу некому оказалось защищать. Таким образом, Кальпану арестовали только по обвинению в подстрекательстве к мятежу, который она же сама и погасила. Муж её к тому времени уже находился в заключении. Далее последовала та история с мнимой смертью. Малярия и преждевременные роды действительно имели место, но для индийской женщины это не Бог весть какое событие. С сыновьями Кальпаны действительно творится что-то неладное – как тут не поверить в мистику? Самый старший погиб в Гималаях при восхождении, второй – на индо-пакистанской войне. Правда, остаются ещё четверо, так ведь и время пока есть.

Бейкер выразительно взглянул на Файнса. Тот опустил веки, сигнализируя, что намёк понят.

– Справедливости ради следует сказать, что всё, полученное от отца, госпожа Бхандари отдала на благо своей страны, а именно в фонд партии. Ну, почти всё. Себе оставила лишь малую часть, которая, тем не менее, позволила ей до последнего времени купаться в роскоши и учить многочисленных отпрысков в лучших университетах мира. Кстати, её сын Сурендранат сейчас находится в Штатах, а Шиврадж и Мохан – студенты Сорбонны. Так что говорить здесь о репутации… хм… странно!

– Господин Чандра как раз и хотел бы разобраться в этой истории с наследством, – согласился Бхарати. – Правда, было это уже достаточно давно. Кроме того, практически невозможно доказать, что Дхар сделал новое завещание под давлением со стороны дочери, а не из чувства благодарности ей же. Мятежи тогда полыхали во многих княжествах, и претензии к радже имелись не только у Кальпаны. По горячим следам, да ещё при британцах, ничего не удалось доказать, а уж потом…

Бхарати украдкой посмотрел на наручные часы. Он всё более заметно нервничал.

– Под репутацией госпожа Кальпана понимает не то, что вы, сахиб, – следователь наклонил голову теперь в сторону Бейкера. – Наоборот, перечисленным вами она только гордится. Как я уже упоминал, они с Индирой Ганди родились не только в один день, но и в один час. С разницей в пятнадцать минут, как это часто бывает при появлении на свет близнецов. И обе считали это обстоятельство исключительно важным. Вот, взгляните, они вместе сфотографированы на качелях.

Бхарати подал снимок сначала Файнсу, а после – Бейкеру.

– Видите, как похожи? Неважно, что одна пришла в мир в Аллахабаде, а другая – в Джайпуре. Судьба свела их для того, чтобы они были вместе. Верная семье Неру, а конкретно – Индире Ганди, Кальпана ни при каких обстоятельствах не может сделать ей зло. Такого рода женщины предвидят будущее. Кальпана как-то раз сказала мне, что будет жить до тех пор, пока жива Индира, чтобы не покинуть её в трудный час и быть всегда рядом. Но если с той случится непоправимое, Кальпана уйдёт из жизни. Богам было угодно, чтобы не только день рождения, но и день смерти у них был общий, хотя Кальпана имеет возможность перешагнуть столетний рубеж и после здравствовать ещё долго.

Бхарати поёжился, словно в тесной жаркой комнате ему вдруг сделалось зябко.

– У вас невероятно трудная задача, сахиб, – сказал он Файнсу. – Возможность надавить на Кальпану Рани ничтожно мала. А подтвердить обвинения, выдвинутые против Индиры Ганди, она не пожелает ни при каких обстоятельствах. Скорее, остановит себе сердце или впрямь пройдёт сквозь тюремные стены на волю. Мне она уже обещала поступить именно так. То, что её собственное имя постоянно поносят и в прессе, и по телевидению, и в парламенте, ей неприятно, конечно. Но такое госпожа Бхандари способна стерпеть. Если же пострадает бывший премьер-мишстр или кто-то из членов её семьи, и виновницей этого будет объявлена Кальпана… Право, сахиб, мне даже страшно подумать, что произойдёт тогда…

– И последний вопрос, Бхарати, – перебил его американец. – Она обладает гипнозом, предвидит будущее. Значит, читает чужие мысли? Так?

– Да, солгать ей невозможно, сахиб, – поспешно согласился следователь. – Лучше быть предельно откровенным.

– Благодарю вас.

Всё то время, что говорили Бхарати и Бейкер, Стенли Файнс внимательно рассматривал снимки, изображавшие Кальпану Бхандари в разные годы при всевозможных, как правило, торжественных или скорбных обстоятельствах. На некоторых фотографиях они были запечатлены рядом с Индирой Неру, после замужества принявшей фамилию Ганди.

Файнс, ничуть не обескураженный сенсационными подробностями биографии Кальпаны Бхандари, с нетерпением ждал встречи с ней, чтобы наконец-то проверить истинность или ложность своих психологических выкладок. Он уже знал, как станет вести себя в обществе этой необыкновенной дамы и какие выдвинет условия её освобождения и реабилитации, возвращения доброго имени. Самое главное, чтобы Кальпана, выступив в прессе с разоблачениями бывшей первой леди индийского правительства, считала себя не предательницей, не погубительницей, а спасительницей Индиры. Человек, называющий себя Стенли Файнсом, был уверен, что сумеет сторговаться с женщиной, уже потерявшей четверых сыновей и очень тревожащейся ещё за четверых.

В отличие от взволнованного Бхарати и растерянного Бейкера, он не считал, что имеет мало вводных для решения столь сложной задачи. Он станет говорить то же, что и думать, – истинную правду. Несмотря на сложившейся имидж профессии разведчика, агент по кличке «Линкс» не любил врать, льстить, темнить, изворачиваться. Он предпочитал разменивать свои карты на карты противника, в процессе игры выясняя, у кого, в конечном счете, на руках останется больше козырей.

– Вы все сказали нам, Бхарати?

Стенли вернул следователю пакет со снимками. Тот несколько раз согласно кивнул, но ничего не ответил. Похоже, у него пересохло в горле.

– Тогда вы пока свободны. Через три-четыре дня я дам вам знать через Бейкера, и вы обеспечите нашу с миссис Бхандари встречу. Разумеется, вы не должны её ни о чём предупреждать. Хотя при таких способностях ей будет достаточно просто прочесть ваши мысли. Поэтому постарайтесь забыть обо мне. Мой провожатый, который дожидается на лестнице, выведет вас за пределы квартала. А мы пока потолкуем, – Файнс похлопал своего молодого коллегу по плечу.

– Все будет исполнено, сахиб.

Бхарати сделал «намастэ» и на прощание – так привычно и подобострастно, словно жил ещё в английской колонии, Файнс знал, что отец нынешнего следователя был богатым торговцем, а сам он учился в Англии и был сторонником Морарджи Десаи.

Файнс встал с креслица, с отвращением поморщился от запаха пыли, несколько раз ударил кулаком в запертую дверь, а после отодвинул засов. Юноша, сопровождавший его сюда от «Дома свадеб», принял под свою опеку Бхарати, и они вместе ушли вниз по кошмарной узкой лестнице.

Файнс и Бейкер, снова запершись, ещё два часа разговаривали, полируя до блеска предложенный американцем план. Три или четыре дня требовалось на то, чтобы довести проект до сведения Вольфа и получить его одобрение. В том, что шеф, пусть после размышлений и сомнений, одобрит предложенный вариант, Линкс ничуть не сомневался.

* * *

Философ Файнс, он же агент Линкс, всё-таки не доверял индийцам и избегал принимать приготовленную ими пишу. Кроме того, рыжеволосый красавец не жаловал и фешенебельные отели, где обслуга также могла быть настроена не вполне дружелюбно. Потому он снял небольшой коттедж в предместье Дели и на некоторое время совершенно изолировал жилище от внешнего мира. Допускался в домик только Бейкер, а также начальник «группы поддержки», евразиец[152] по имени Трейси Грант. Мать его была уроженкой Западной Бенгалии, отец – английским офицером. И Трейси, как все евразийцы, невероятно гордился своим происхождением от белого сахиба, откровенно, даже демонстративно презирал «аборигенов».

В его обществе и под его опекой Линкс мог чувствовать себя даже более спокойно, чем если бы охрану несли морские пехотинцы. Впрочем, столь грозного конвоя ему в Индии при Морарджи Десаи вовсе не требовалось. Грант заправлял в группе из десяти таких же, как он сам, евразийцев, которые все втайне мечтали переехать на жительство в Америку или в Англию. Иотому беспрекословно исполняли любой приказ сахибов, стремясь заслужить их расположение и получить протекцию.

Евразийцы в большинстве своём были черноволосыми и смуглыми; может быть, чуть выше ростом, чем индийцы. При необходимости они могли смешаться с толпой, не привлекая к себе внимания, непринуждённо объясняться на хинди, урду и прочих наречиях полуострова Индостан, выполняя разнообразные поручения Файнса и Бейкера. А поручений этих с каждым днём становилось всё больше.

Ребята Гранта казались куда более надменными и агрессивными, чем коренные британцы, тоже не питавшие к населению бывшей колонии никаких тёплых чувств. Но сахибам не требовалось доказывать своё право называться белыми. А евразийцы постоянно чувствовали свою неполноценность в глазах почитаемых ими представителей цивилизованного мира, и потому изо всех сил пытались как следует отличиться. Все без исключения евразийцы мечтали о возвращении сахибов в том или ином качестве, ибо свято верили, что займут при них особое, куда более высокое положение, чем при Неру и его дочери.

В коттедже, больше похожем на бунгало,[153] Файнс с помощью прислуги навёл свой порядок. Он приказал вывезти всю находившуюся там мебель, не говоря уже о светильниках и статуэтках. После этого вместе с Бейкером внимательно изучил новое жилище на предмет наличия прослушивающей аппаратуры. Убедившись, что «жучки» в перекрытия не насовали, философ отправил Гранта и его ребят на поиски новой, заведомо «чистой» мебели.

Оформление своего временного жилища философ одним мужчинам доверить не мог и потому приставил к ним двух очаровательных блондинок, англичанку и американку, которые входили в их с Бейкером группу. Дамы немедленно накупили всякой всячины и довольно-таки мило обустроили холостяцкий быт своего босса. Например, Кэйт и Джил приобрели старинные ширмы, разрисованные всевозможными экзотическими узорами светильники, шкаф и кровать из чёрного дерева, а также несколько прекрасных статуэток, скорее всего, здешних богов и богинь. Сами они почему-то предпочли спать в гамаках, через стену от босса; он не возражал.

Ни о каких, любовных отношениях между философом и его дамами не могло быть и речи. Во-первых, у резидента просто не оставалось времени на занятия, не относящиеся к цели его визита в Индию. Во-вторых, нужно было или спать с обеими сразу или не спать ни с кем из них, чтобы не возбуждать ревность, а, следовательно, ненависть у отвергнутой женщины.

Удерживаться от искушений было просто, потому что сорокалетняя, худая, суровая Кэйт, обесцвеченные волосы которой свисали вдоль щек сосульками, могла вызывать какие угодно эмоции, но только не желание переспать с ней. Джил, круглолицая девушка в самом соку, уродившись шатенкой, не пожелала ею оставаться. Теперь её залихватская причёска походила то ли на мочалку, то ли на верёвочную швабру. Эта, пожалуй, могла бы заинтересовать Файнса бессонной ночью, но ему не хотелось оскорблять Кэйт, подчёркивая её непривлекательность.

Помимо всего прочего, Кэйт Хейман давно работала вместе с Линксом, отличилась во Вьетнаме и в Чили четыре с лишним года назад. И, в довершение всего, она уже много лет окружала резидента трогательной, прямо-таки материнской заботой – готовила ему пищу, стирала бельё, по мере сил создавала уют там, куда забрасывала их судьба. И здесь, в Дели, Кэйт всё время хлопотала по хозяйству, чем очень радовала Джил.

Та, с общего согласия, взяла на себя охранные функции – во внутреннем кольце. Правда, это кольцо из одной неё и состояло. Бывало, к девушке присоединялся Трейси Грант. Все остальные евразийцы охраняли покой босса снаружи, и делали это весьма профессионально. Во всяком случае, за те недели, что философ Файнс прожил в бунгало, его никто не потревожил.

Вчера Кэйт приобрела по случаю великолепный комод из дерева грецкого ореха, инкрустированного морским перламутром и камнем различных оттенков. Рама установленного на комоде зеркала была отделана в том же стиле. Проверив приобретённую вещь на наличие нежелательных включений и убедившись в их отсутствии, Файнс высказал своё восхищение вкусом Кэйт и её умением приобретать баснословно дорогие вещи за малые деньги. В ответ он получил благодарную и смущённую улыбку.

Босс между делом отметил, что от этой сухопарой стыдливей горничной никак нельзя ожидать ни выстрела, ни укола отравленной иглой. А, тем не менее, Кэйт Хейман, имевшая уже давно позывной «Сколопендра»,[154] была мастерица устраивать подобные каверзы. Джиллиан Уэбстер, носившая незамысловатую кличку «Гусёнок», особенно не изощрялась и валила противника на землю мощным ударом ноги в кадык.

Весь предыдущий день, вернее те часы, когда февральское солнце пекло особенно яростно, Стенли Файнс проспал за ширмой на антикварной кровати. Потом встал, принял ванну, со стыдом и раскаянием пропустив обязательную зарядку. Потом получил от Кэйт великолепный обед – зелёный салат с креветками, пряный суп, рыбу с овощами и морковный пудинг. В очередной раз, выслушав похвалы босса и зардевшись от гордости, Кэйт принесла ему холодный чай со льдом, мёдом и лимоном, после чего на цыпочках удалилась. Стенли Файнс остался один.

Неторопливо переодеваясь в лёгкий светлый костюм, он внимательно рассматривал висящие на стенах сине-белые китайские тарелки, также привезённые Кэйт из ближайшей к дому лавки старьевщика. Думал о том, как много можно выручить за них на родине. Поистине индийцы не знают подлинной цены вещей. Впрочем, они и свою-то собственную жизнь ни во что не ставят, справедливо полагая, что впереди ждёт много воплощений, и всё упущенное сейчас ещё удастся наверстать.

Попробовав привязать перед новым зеркалом галстук и отказавшись от этой затеи из-за невыносимой духоты, Файнс про себя отметил, что наконец-то понял, почему в Индии не едят мясо. О своём обожаемым стейке из австралийской мраморной говядины или о жарком со свининой он сейчас не мог вспоминать без отвращения. В здешнем климате мясо становилось ядом, и они с Бейкером могли позволить себе лишь «тандуричикен» – изысканное блюдо из цыплят, да и то поздно вечером или ночью. В светлое время суток хотелось только пить, а кусок лез из горла.

Покончив с одеванием и туалетом, философ погасил свет в своей комнате. Через опущенные москитные сетки в бунгало вползала жаркая, непроглядная, влажная и пряная, как недавно съеденный суп, темнота, Файнс вышел в соседнее помещение, где висели гамаки. Там была одна Кэйт. При появлении босса она вскочила и издалека скользящим движением перекрестила его. Резидент отметил, что глаза «Сколопендры» засветились в искреннем религиозном экстазе.

– В добрый час! – тихо сказала Кэйт, сжимая пальцы под грудью.

– В добрый. – Так Линкс отвечал им всегда. – Где Джил?

– В саду. Вместе с Трейси ждёт такси.

– Хорошо.

Линкс сильно волновался, но старался это скрывать. Тщательно изучив характер и повадки принцессы Кальпаны, ныне зовущейся миссис Бхандари, он понял, что труды предстоят долгие, и, возможно, напрасные.

Философ быстро прошёл по вымощенной камнем дорожке, жадно вдыхал вечерние ароматы в изобилии высаженных вокруг бунгало цветов. Многие из них Линкс, объездивший полмира, видел впервые в жизни. Привычных с детства фонарей в этом саду не было, но сверху светила молодая луна. Кроме того, буквально весь небосвод был облит бриллиантовой наледью звёзд.

Линкс был на вьетнамской войне диверсантом, отметился в других регионах. Многие искренне полагали, что агент в состоянии ловить зубами пули и проникать сквозь стены. Это являлось, разумеется, преувеличением, но всё-таки в профессионализме Линкса никто не имел основания сомневаться. Только сегодня у него совершенно другой противник, к которому неприменимы все привычные методы воздействия. Похоже, следователь Бхарати был прав – в распоряжении только два рычага давления, и оба весьма ненадёжны…

Автомобиль уже ждал у калитки. Линкс знал, что Бейкер там, внутри. Бхарати должен встретить их у ворот тюрьмы «Тихар» и проводить в кабинет, куда некоторое время спустя под предлогом неотложного допроса доставят Кальпану Бхандари. Она в заключении уже пятый месяц. Обвинения предъявлены тяжкие, от которых трудно отмыться, да ещё без ущерба для драгоценной репутации неустрашимой героини. Выбор у неё и впрямь будет небольшой – или пойти на сотрудничество с Линксом, или потерять очень многое. То, что она больше всего на свете боится потерять…

Грант отворил перед резидентом калитку. Тот, уже в который раз, отметил неприятную особенность его лица – при чёрных волосах и карих глазах, да еще при желто-смуглой коже у евразийца начисто отсутствовали брови. И губы его, крупные, плоские, казались бескровными, как у тяжело больного. Стоящая рядом с ним крутобёдрая Джил прямо-таки излучала здоровье. Файнс не удержался и подмигнул ей. «Гусёнок» ответил боссу тем же, начисто позабыв о субординации.

Обменявшись с Джил теми же словами, что до этого – с Кэйт, Линкс уселся в автомобиль, рядом с Бейкером. Прозрачная звуконепроницаемая стена отделяла их от водителя. Как только дверца захлопнулась, машина рванулась с места. На окна тотчас же упали шторки, скрывая пассажиров от посторонних взглядов.

Великолепно знающий столицу водитель уверенно вертел баранку, чтобы максимально сократить путь до места назначения. Впрочем, в этом не было особой нужды. Во-первых, у Линкса и Бейкера немедленно нашлась тема для важного разговора. Во-вторых, до назначенного Бхарати времени оставалось не менее часа.

– У меня для вас плохие новости, капитан, – почти шёпотом, несмотря на то, что водителя от них отделяла перегородка, сообщил Бейкер.

Он звал резидента капитаном с момента знакомства, подчёркивая тем самым его руководящую и очень важную роль. Кроме того, агент Линкс одно время действительно служил на флоте. Увидев, что резидент вопросительно поднял брови, Бейкер торопливо продолжил.

– Сегодня утром по местному времени или вчера вечером по Гринвичу скончался сводный, единокровный брат миссис Бхандари господин Чандра. Есть основания предполагать, что он покончил жизнь самоубийством, приняв большую дозу снотворного. Учитывая то, что Чандра имел степень доктора медицины, наивно списывать происшедшее на досадную случайность. Это был один из главных свидетелей обвинения в будущем процессе и первый претендент на то самое наследство…

– М-да, не обрадовали вы меня, старина.

Линкс говорил спокойно, но угол правого глаза, как бывало всегда в минуты отчаяния или гнева, начал одновременно чесаться и дёргаться.

– Кальпане сообщили об этом?

– Бхарати обещал ни при каких условиях её не информировать. Но вы же знаете, что она обладает… ну, ясновидением… что ли.

– Если только эта колдунья не прикончила братца на расстоянии, – буркнул Линкс, лихорадочно соображая, как ему теперь вести себя с Кальпаной. – А вдруг она и меня сейчас… того… а? Вы уж не уходите далеко, Бейкер. Побудьте где-нибудь за дверью. – Линкс сверкнул белозубой улыбкой на загорелом лице. – Шутка! Что там произошло с Чандрой?

– Насколько я понял, доктор был гомосексуалистом. И добро бы развлекался с взрослыми, так ведь предпочитал детишек, причём самого нежного возраста. Он держал несколько клиник, где пользовал пациентов с помощью йоги. Практиковал восточные массажи, иглоукалывание, продавал снадобья из толчёных змей и Бог знает ещё из чего. К нему приносили даже грудных младенцев в надежде на то, что сын раджи одарит их чудодейственными способностями, божественной энергией, помогающей прожить без болезней сто или более лет. По крайней мере, Чандра всем это обещал при условии, что родители не будут задавать детям никаких вопросов после сеансов. А дети, в свою очередь, станут беспрекословно выполнять все требования доктора. В противном случае, мол, чуда не случится, потому что энергия богов не сможет перейти в тела «милечас» – то есть иностранцев, не входящих ни в одну из индуистских каст. В глазах ортодоксов-индуистов «милечас» стоят ниже неприкасаемых.

… Ну а пациенты, относящиеся к этническим индийцам, даже и помыслить не смели о том, чтобы усомниться в словах Чандры. Им казалась, что устами доктора вещают сами боги. Доктор особенно любил уединяться с мальчиками, мотивируя это традиционным для Индии почтением к лицам мужского пола. Девочки и женщины считаются вроде как не совсем людьми… некоторые даже называют их абсолютным злом, духами неправды, гениями тьмы… Что с таких взять? А вот мальчики – дело другое. Им нужно быть здоровыми и сильными.

Бейкер откинулся на спинку сидения, и Линкс увидел, что его рыжеватые ресницы мелко дрожат. Усы, волосы, брови, вся одежда промокли от пота, хотя в машине работал кондиционер.

– Судя по всему, Чандру взяли в разработку спецслужбы. Какие точно, пока сказать нельзя, но в моей конторе грешат на КГБ. Там особенно любят ставить на геев, как, впрочем, и в других подобных заведениях. Мне пока не удалось выяснить, каким именно образом Чандра был изобличён. Но информация о развратных действиях, совершаемых им в отношении несовершеннолетних детей под видом лечебных манипуляций, попала в прессу. Разразился скандал штормовой силы, и доктору пришлось срочно сходить со сцены. К нему ведь бедняки не приезжали – сплошь представители респектабельных семейств. Можно было подумать на простую случайность или происки других геев, но слишком уж вовремя последовали эти события. Единственный наследник раджи Дхара мужского пола, кем бы он в действительности ни являлся, теперь мёртв и будет молчать. К тому же дурная слава не позволит поверить ни одному его слову, сказанному про сводную сестру ещё при жизни. Кроме того, Бхарати предупредил, что компромат собирают и в отношении других свидетелей обвинения. Двоим из них уже пригрозили скандальными разоблачениями, если эти люди не откажутся свидетельствовать на процессе и сотрудничать с комиссией Шаха.[155] Козырной туз выбит из наших рук, да и другие козыри вполне могут превратиться в прах… Поскольку здешняя публика суровостью нравов никогда не отличалась, а уж взятки и протекции вообще считаются непременным атрибутом ведения бизнеса и политической борьбы, каждый смертельно боится разоблачения…

– Я ожидал этого, старина.

Линкс уже успокоился и сидел в салоне автомобиля, как дома в мягком кресле, расслабленный и благодушный.

– Советы не желают терять Индию – аксиома. Допустить процесс над госпожой Ганди и её сторонниками русские ни при каких обстоятельствах не могут. Иначе, при любом приговоре, их союзница будет скомпрометирована, и её шансы вернуться к власти сильно понизятся. Не зря госпожа Бхандари отправила своего сына на службу в Москву. Он, видимо, служит одним из источников информации о происходящем в Индии и напрямую сотрудничает с КГБ. Первый удар они уже нанесли, устранив Чандру. Я могу только сказать им – браво! – Линкс несколько раз хлопнул в ладоши. – Разумеется, не стоит переоценивать это событие, потому что показания Чандры, равно как и свидетельства правых конгрессистов, членов различных консервативных партий, а также прочих наших друзей, не стоят нескольких фраз, сказанных госпожой Бхандари. Им всем могут и не поверить, в том числе и сводному брату Кальпаны. Но ей самой поверят обязательно. Если она заявит, что полученное наследство держала на секретных счетах по всему миру, и по мере необходимости ссужала группировку миссис Ганди неограниченными средствами, когда те ей требовались, на карьере дочери Неру можно будет ставить крест. Колдунья предусмотрела многое, даже отправила одного из сыновей в Союз, но трёх других почему-то оставила в опасности. Кстати, старина, там все готово?

Линкс показал глазами куда-то вбок, на запад и Бейкер его понял, несколько раз поспешно кивнул.

– Отлично! Возможно, все три пункта плана придётся выполнять один за другим. Раз в дело вмешались русские, особенно много времени у нас не остаётся. Но и паниковать не стоит. Я объясню госпоже Бхандари ситуацию и понадеюсь за её благоразумие. Ну, а если нас на этот раз постигнет неудача, не следует унывать. Нам с вами, старина, ещё работать и работать! – Линкс хлопнул Бейкера по плечу. – Вы молодчина! Я обязательно отмечу это в докладе.

– Спасибо, капитан, – слабым голосом ответил молодой англичанин.

Линкс с тревогой отметил, что индийский климат, похоже, абсолютно не подходит напарнику, и, вполне возможно, вернуться сюда предстоит уже в другой компании. Хотя кто знает, как всё сложится сейчас? На сговорчивость Кальпаны Линкс особенно не надеялся. Но допускал, что безопасность ещё живущих сыновей окажется для матери важнее обязательств перед родиной и партией.

Некоторые из счетов госпожи Бхандари удалось обнаружить в Швейцарии, в Англии, в Штатах, непосредственно в Индии. Впрочем, наследница раджи Дхара имела полное и законное право держать деньги там, где ей хотелось, и получать их по первому требованию. А вот для чего именно нужны были Кальпане эти средства, она должна была ответить сама. И объяснить, по какой причине банковские операции чаще всего проводились ею именно в период предвыборных кампаний.

Это обстоятельство ни в коей мере не являлось уликой ни против самой Кальпаны, ни против руководства партии, в которой она состояла. Не являлось до тех пор, пока сама владелица баснословного состояния не откроет очень интересные тайны. После этого русским останется только щёлкать зубами. Ни сама госпожа Ганди, ни верное ей крыло Конгресса ещё долго не смогут даже заикнуться о своём праве возглавлять Индию. Для страны будут найдены более приемлемые и предсказуемые руководители.

– Вы встречались с Ашимом вчера или сегодня? – немного помолчав, спросил Линкс.

Автомобиль уже остановился. Пассажиры ждали, когда в салон заглянет Бхарати и, не привлекая чужого внимания, проведёт их в тюрьму. Возможно, следователь выжидал и не спешил встречать сахибов. Те, впрочем, не проявляли ни нетерпения, ни тревоги, потому что знали, что Бхарати никуда не денется.

– Да, встречался, капитан. – Бейкер хоть так решил подсластить боссу пилюлю. – В Хайдарабаде[156] всё благополучно. Священнослужители комплекса храмов Тирумала-Тирупати готовы выступить с заявлениями о том, что при прежнем правительстве их обвиняли в присвоении огромных сумм, скопленных в этих и других храмах и не вложенных в банки. В обмен на прекращение преследования им предлагалось сделать пожертвования не только на продукты для голодающих бедняков, но и в фонд правящей на тот момент партии. Кроме того, госпожа Кальпана якобы предлагала использовать храмы как «прачечную». В итоге, её средства сменили хозяина, прежде чем пойти на подкуп политиков, судей и избирателей…

– Правда, насколько я знаю, правления храмов ничего никому не дали, – усмехнулся Линкс. – Они лучше нанесут сто слоев золота на стены «санктум санкторум», то есть обители очередного божества, да ещё усыпят их бриллиантами, но благотворительностью никогда не займутся. Считают, что сокровища эти принадлежат богам. И отдать их представителям низших каст – всё равно, что ограбить богов. Но им, брахманам, конечно же, причитаются объедки с господского стола. Сукины дети! – Линкс щёлкнул пальцами. – Но наши сукины дети! Мы без них сейчас обойтись не можем. А они – без нас, разумеется. При Десаи храмовники вздохнули свободнее…

Линкс услышал осторожные шаги и замолк. В ветровое стекло автомобиля кто-то тихо постучал, согнутым пальцем – три раза, потом два, потом один. Это был условный сигнал – Бхарати вышел к ним.

Бейкер протянул руку и открыл дверцу. Следователь тут же просунул в салон свою напомаженную голову и заискивающе улыбнулся.

– Всё в порядке, господа. Прошу следовать за мной.

От волнения он даже забыл поздороваться, но сахибы не обратили на это внимания. Местные церемонии сильно их утомляли, и сейчас были лишними. Очень уж трудная предстояла работа. Ни Линкс, ни его молодой коллега даже приблизительно не представляли, когда им удастся покинуть тюрьму «Тихар».

* * *

Кальпана Бхандари не выглядела узницей, и этим она обязана была Линксу. Внимательно изучив характер своей подопечной, опытный психолог пришёл к выводу, что всяческие ограничения, запреты, прессинги и унижения только ожесточат Кальпану, но не заставят её пойти на уступки и сотрудничество. Подпольщица с огромным стажем, прошедшая колониальные тюрьмы, неоднократно объявлявшая голодовки, в том числе и сухие, она пережила покушения на свою жизнь и жизнь, мужа. Потеряла четверых детей, не отступала под пулями и ударами дубинок во время демонстраций и забастовок.

Вряд ли Кальпана сильно огорчилась бы, оказавшись в обычной камере, пусть даже с уголовницами. Авторитет «джайпурской принцессы» давал ей возможность чувствовать себя главной и в заключении. Кроме того, лишние люди вокруг неё могли служить дополнительными каналами связи с волей. Ни одна из сокамерниц не посмела бы отказать Кальпане в её просьбе и сбила бы тем самым Линксу его игру, основанную именно на изоляции арестованной от внешнего мира.

Лишать её каких-либо удобств тоже не имело смысла. Не один месяц проведшая в аскезе, знакомая с методиками высоких йогов и от природы обладающая определёнными способностями, эта женщина пережила бы без особого ущерба для себя даже пытки инквизиции. Боль и ожидание смерти не угнетали Кальпану, а, наоборот, лишь придавали новые силы для борьбы. Линкс даже не рассматривал эти давно известные, но совершенно лишние в данном случае методы дознания.

Следователь Бхарати довёл до их с Бейкером сведения и документально подтвердил тот факт, что госпожа Бхандари отказывается от анестезии при проведении не только косметических, но и обычных хирургических, операций и при том не испытывает никаких физических страданий. Она просто отключает боль, как электричество, объяснял Бхарати, и вполне в состоянии остановить своё сердце, если захочет. Линкс справедливо предполагал, что химические препараты и новейшие разработки, включающие в себя воздействие на человека с помощью высокочастотных излучений и звуковых колебаний, не смогут оказать на Кальпану никакого серьёзного влияния.

Она обладала «тум-мо», внутренним огнём, позволяющим жить в снегу и очень быстро высушивать на своём теле мокрое бельё. И, что самое главное, термометр при этом показывал сорок четыре градуса, после чего Кальпана не погибала, а продолжала жить в добром здравии. В тюрьме она подолгу стояла на голове, выполняла другие сложные элементы гимнастики. И, похоже, с каждым днём молодела и хорошела, не обращая внимания на многочасовые допросы, очные ставки и нарочито суровое обращение. Линкс знал об этом и потому хотел договориться с ней, не прибегая ни к каким ухищрениям, кроме примитивного шантажа. Против этого вряд ли смогла бы устоять любая нормальная мать и сестра, даже если она умела летать и ходить по воде.

Сейчас в дверь кабинета следователя вошла невысокая, сухощавая, похожая на точёную статуэтку женщина в сари цвета морской волны. Краем его была покрыта голова. Линкс приказал Бхарати максимально смягчить режим содержания миссис Бхандари в одиночной камере, позволить ей пользоваться домашними предметами обихода, совершать, туалет и употреблять ту косметику, которую она пожелает, не говоря уже о доставке нужных ей книг и письменных принадлежностей. Линкс посмотрел на узницу с некоторой опаской, ожидая от нее то ли фокусов, то ли каверз, но ничего сверхъестественного не произошло.

Поразило Линкса лишь то, что дама полных шестидесяти лет от роду выглядела примерно на сорок. В её ушах даже при скудном освещении сверкали бриллианты. И так же, с каждой секундой разгораясь и мерцая, светились невероятно большие тёмные глаза. Тонкие смуглые руки обвивали браслеты, похожие на змей. Линкс, сколько ни вглядывался, так и не смог понять, из чего они изготовлены – из серебра, платины или белого золота. Наблюдая за мимикой заключённой, Линкс обратил внимание на её великолепный макияж, и уже в который раз отдал, должное женственности и самообладанию джайпурской принцессы.

– Намастэ, – произнесла Кальпана, складывая ладони в приветственном жесте и слегка кланяясь.

Линкс на секунду растерялся, не зная, как должен себя вести в данной ситуации иноверец и инородец, общаясь с особой царственной крови. Но он, овладев собой, встав со стула, ответил Кальпане тем же жестом и поклоном, чем, похоже, дочь раджи осталась довольна.

Привычным взором окинув её лицо, руки, задержавшись в особенности на глазах и губах, оценив походку и жесты, он не заметил ни единого признака волнения, страха или гнева. А вот интереса, даже любопытства Кальпана Рани не скрывала. Лёгкая полуулыбка, как у богинь в здешних храмах, ещё больше располагала к ней. Завораживал и её голос – мягкий, мелодичный и страстный; казалось, Кальпана с трудом сдерживает взволновавшие её душу чувства.

– Прошу вас!

Линкс указал на специально принесённое сюда удобное мягкое кресло. Кальпана его раньше здесь не видела. Бхарати подолгу держал её на обычном стуле, да ещё постоянно грозил не снимать с арестованной при допросах наручники.

Две недели назад положение госпожи Бхандари волшебным образом изменилось. Была удовлетворена даже её просьба разрешить невесткам, Лиле и Нирмале, по три раза в день являться в тюрьму с пищей домашнего приготовления, по которой их свекровь очень соскучилась. И для того, чтобы каждый день достойно выглядеть, знатной узнице больше не требовалось самой стирать одежду, а после сушить её прямо на себе. Те же Лила и Нирмала постоянно обновляли её гардероб, забирая одни сари с кофточками и привозя другие. Кальпана не понимала, с чем связана разительная перемена в отношении к ней следователя и тюремного персонала, и вот сейчас готовилась получить ответ на свой вопрос.

– Благодарю, сахиб, – кокетливо ответила Кальпана.

Она продуманным жестом выставила из-под края сари сафьяновый башмачок и свободно опустила на колени маленькие руки с тонкими узловатыми пальцами и овальными перламутровыми ногтями цвета слоновой кости.

– Называйте меня мистер Линкс, – сказал он с располагающей улыбкой.

– Вы не англичанин, – утвердительно произнесла Кальпана.

– Американец, – не стал скрывать мнимый философ.

– Я так и подумала, – подтвердила Кальпана. – Это вы мой добрый ангел? Вряд ли господин Бхарати сам так сильно изменил мой режим. До последнего времени я не могла получить даже лишнюю книгу, не говоря уже о чём-то более существенном. Он запретил моему сыну Шивраджу и молодой невестке Мариам свидание со мной перед тем, как они уехали во Францию.

Кальпана, взмахнув длинными стрельчатыми ресницами, взглянула вверх и вправо, словно вспоминая о чём-то. Потом снова направила на Линкса свои фосфорицирующие зрачки.

– Ну, это слишком громко сказано… Я не ангел, а посланник, если выражаться точнее. Бхарати мог прислушаться к моим рекомендациям, а мог и не прислушаться. Я не вправе ему приказывать.

– Я не спрашиваю, почему сегодня здесь нет моих адвокатов, – заметила Кальпана, изящным жестом поправляя край сари на голове. – Для нашей с вами беседы более никто не нужен, верно? Я знала, что такой человек обязательно прибудет в Дели и захочет со мной увидеться. Только не представляла, что миссию эту доверят не шпиону, а воину. Можете не возражать, мистер Линкс, потому что я вижу вас насквозь. Вы – честный и порядочный человек, искренне желающий благ и побед своей стране. И я желаю своей стране того же. Не наша с вами вина, что невозможно выполнить эти желания одновременно. Если выигрываю я, вы терпите поражение, и наоборот. Но противники имеют возможность вести игру честно и уважать друг друга. Надеюсь, господин Бхарати наговорил вам обо мне много интересного. И вы сейчас очень хотите узнать, умею ли я ходить по воздуху и делаться невидимой. Сразу отвечу, что такой высокой степени совершенства мне ещё не удалось достичь. Но я вполне могу сейчас встать и спокойно выйти за ворота тюрьмы, а вам будет казаться, что я сижу в кресле напротив. И вы будете говорить с пустотой, как душевнобольной. Ваши воля и мужество всё же не устоят перед воздействием моей мысли. Вот здесь, – Кальпана коснулась кончиком, пальца лба чуть повыше переносицы, – находится «третий глаз». Смотрите сюда, – приказала она тихо, мягко и в то же время властно.

Линкс не мог отказать ей и взглянул на переносицу сидящей перед ним восточной красавицы, которой, как ему показалось, не было и шестнадцати лет. Внезапно над креслом взвился ослепительный огненный столб. По зрачкам Линкса хлестнуло пламя, обожгло его лицо и руки, которыми он инстинктивно попытался прикрыться. На несколько секунд он ослеп, потому что не видел вообще ничего, сколько ни старался сморгнуть заливший всё поле зрения туман.

– Ничего страшного, мистер Линкс, – сказала Кальпана, еле сдерживая смешок. – Вы будете видеть ещё лучше, чем раньше. У вас была небольшая дальнозоркость, но теперь зрение станет идеальным. Как, прошло?

– Да, всё в порядке. Это невероятно! Я проходил массу тренингов, и, поверьте, умею отличать фокусы от волшебства. – Линкс только сейчас вспомнил, зачем оказался в тюрьме и встретился с Кальпаной.

Да она же и слушать его не станет! Тем более, после этого эпизода, когда он проиграл вчистую и несколько минут глупо хлопал глазами…

– Как видите, я не блефую. Мне ничего не стоит проделать то же самое с тюремщиками и оказаться на свободе. Но я прекрасно знаю, что за таким моим поступком последует кара, причём в отношении невинных людей, не обладающих, моими способностями. И потому я до сих пор здесь. С чем вы прибыли, мистер Линкс? Вас послал человек, обладающий очень большой властью. Правда, впоследствии он сделает ещё более головокружительную карьеру. Если хотите, можете ему это передать. Ну, а теперь не томите меня, посвятите в суть вопроса…

До сих пор потрясённый Линкс всё же сумел криво ухмыльнуться:

– Миссис Бхандари, может быть, вы сами мне расскажете, зачем я приехал? Это было бы потрясающе интересно.

– Не хочу вас пугать, мистер Линкс. Ни в коем случае не имею намерения усомниться в вашей смелости, но западные люди воспринимают происходящее на Востоке как-то слишком эмоционально. Вы были трижды ранены. Один раз едва не лишились ноги из-за начавшейся гангрены. И это даёт вам право требовать к себе почтения.

Заметив, что Линкс опять вздрогнул и закусил губу, Кальпана опустила веки, показывая, что её речь окончена.

Он ещё раз оглядел кабинет следователя Бхарати, задерживаясь взглядом на немногочисленных предметах, находящихся здесь, и почему-то решил, что времени остаётся мало. Кальпана не выражала нетерпения и раздражения, напротив, смотрела на него тепло и доброжелательно. Но всё равно оставалось ощущение дискомфорта, нервозности, даже страха.

– Не мне вам объяснять, какая обстановка сложилась в Индии к моменту проведения парламентских выборов прошлого года, – хмуро начал Линкс.

Он старался сосредоточить своё внимание на лежащем перед ним карандаше, потому что под взглядом прекрасных глаз его визави мысли начинали путаться, а ладони – потеть.

– Как вы понимаете, я сам никаких решений не принимаю, а только транслирую их. Гневаться на меня – всё равно, что разбивать телефон, услышав дурную весть. Надеюсь, вы не станете спорить, если я скажу, что итоги почти тридцатилетнего правления конгрессистов оказались, мягко говоря, не блестящими. Коррупция, разврат, бунты, невозможность самостоятельно решать экономические и политические проблемы. И в итоге – серьёзный кризис, смена правящей партии…

– Я и не собираюсь с этим спорить, – Кальпана подалась вперёд, словно ей было плохо слышно, что говорил Линкс. – Правда, не думаю, чтобы ваша страна как-то смогла нам помочь. Во всяком случае, англичане, как ни старались, сделали жизнь индийцев не лучше, а хуже. У них было не так мало времени – что-то около двухсот лет. А вы, то есть западный истеблишмент, почему-то требуете от конгрессистов искоренения пороков индийского общества всего за тридцать… Я могла бы привести вам массу доводов в подтверждение своих слов, но ограничусь двумя.

Кальпана смотрела на Линкса, как ласковая снисходительная учительница, которая во что бы то ни стало хотела вдолбить урок в голову нерадивого ученика.

– Как бы трудно ни было сейчас людям в Индии, лучше они не жили никогда – ни при британцах, ни при португальцах, ни при Великих Моголах. Мы, конгрессисты, по крайней мере, старались всё делать для того, чтобы ноша простого человека становилась каждый день хоть немного легче. Нашей целью были прогресс и демократия, а не обман и грабёж. Да, не всё у нас получалось так, как задумывалось, мистер Линкс. Но вспомните свою собственную страну всего через тридцать лет после обретения независимости и ответьте сами себе на вопрос: а была ли она столь же сильна и влиятельна, богата и свободна, как теперь? Дайте срок, оставьте нас в покое, и всё у нас наладится.

Кальпана примирительно улыбнулась, заметив, что Линкс дёрнул щекой.

– Да, и ещё. Конгресс в оппозиции почти год. Я пристально слежу за происходящим на воле и знаю достаточно. Утверждаю, что за это время господин Морарджи Десаи не выполнил ни одного своего предвыборного посула, что меня совершенно не удивило. И если отшатнувшиеся от нас в прошлом марте избиратели не желали внимать предупреждениям, которые высказывали конгрессисты, и я в том числе, то сейчас им приходится горько раскаиваться в своём легковерии. Прослыть дураком не хочет никто, и уж тем более такой репутации не заслуживает древний, мудрый индийский, народ. Со временем люди прозреют настолько, что, возможно, придётся проводить внеочередные выборы. Мой оптимизм строится на выводах, сделанных мною за время, поневоле проведённое в размышлениях и медитации. Индира Ганди, создав месяц назад свою партию, в которую вошли верные ей члены Конгресса, тем самым сделала первый, но очень важный шаг к грядущей победе. Знайте, что она вернётся в кресло премьер-министра, мистер Линкс, и через весьма непродолжительный срок. Конечно, те круги, чью волю вы хотите донести до меня, называйте их странами западной демократии или акулами империализма, очень, этого боятся. Индира неудобна вам, и она гордится этим. И нам, мистер Линкс, важнее другое – хочет ли возвращения Индиры наш народ. И если он этого захочет, все ваши усилия пропадут втуне. Но вас это, разумеется, не остановит. Вы пожелаете любой ценой настоять на своём, потому что Индия нужна вам по целому ряду причин. Это и рынок сбыта, источник дешёвой рабочей силы, полезные ископаемые, потенциальный плацдарм против Союза и Китая… Не будем повторять те доводы, которые приводились уже сотни раз. Вам кажется, что добиться своего просто – нужно только посадить в резиденцию премьера своего сторонника, и занять другими сторонниками достаточное количество мест в парламенте. Возможно, в какой-то другой стране такая тактика и оправдала бы себя, но только не в Индии! Вы сбрасываете со счетов такой мощный фактор, как воля народа. Он если не разумом, то душой непременно отвергнет навязанный извне и не отвечающий его чаяниям режим. Наши люди – особые, мастер Линкс. Даже те, которые живут в хижинах, покрытых пальмовыми листьями, и спят на земляном полу, а в жаркий день спасаются вместе с любимым буйволом в грязном пруду. Даже те несчастные, что, подобно кучам лохмотьев и костей, в набедренных повязках, спят на тротуарах, никогда не отрекутся от своей страны, своей земли. Не променяют эту жизнь на более сытую и благополучную, но чужую. Казалось бы, страна ничего не дала им в материальном плане, но в духовном дала много. И с этого благородного пути их не заставят свернуть ни деньги, ни ложь. Вроде бы, в стране, где столько бедняков, которые даже умирают от голода, воздух должен быть напоен ненавистью, ужасом и подлостью. Но нет! Надеюсь, вы тоже заметили это, мистер Линкс. Мало где можно встретить столько умиротворённых и улыбавшихся лиц. Индийцы горды, но не спесивой, а мудрой гордостью. За ними – богатейшая история, самобытная культура, неповторимая, прекрасная природа, память о борьбе, жертвах и победах. Возможно, мои речи покажутся вам банальными, общими, пустыми, напыщенными. В каждом государстве говорят про себя красивые слова, временами выдавая желаемое за действительное. Но я слишком хорошо знаю Индию и индийцев, чтобы необоснованно льстить им. Испытываю искреннее желание помочь вам понять то главное, без чего вы не сможете двигаться дальше в своём постижении не только нашей страны, но и любых других государств и народов. Скажу вам так: мессианство в мировом масштабе чревато катастрофой. Может быть, не сразу, а через много лет, лично вы, мистер Линкс, поймёте, что люди, чуждые вам по культуре и религии, не обязательно являются дикарями. И уж, тем более, они не нуждаются в том, чтобы во имя благой цели у них отнимали жизнь и право выбора. Десаи никогда не сможет, как обещал, покончить с коррупцией в государственном аппарате и очистить парламент от разложившихся элементов. Заменить конгрессистов на сторонников блока «Джаната парти – Локк дал» легко. Но стало ли от замены лучше кому-нибудь, кроме клевретов нашего уважаемого премьер-министра, вот в чём вопрос!..

– Я понял вас, миссис Бхандари.

Линкс очень внимательно слушал, и сейчас решил, что пришла пора ответить. Дочь раджи так естественно и непринуждённо царила в этом кабинете, что бывший диверсант и нынешний кадровый разведчик даже не пытался взять над ней верх, в прямом споре.

– Я, собственно, и ранее учитывал названные обстоятельства и ни в коем случае не считал ваших соотечественников дикарями. Более того, я искренне хочу предостеречь вас, да и бывшего премьер-министра тоже, от некоторых необдуманных, опрометчивых шагов. Может случиться так, что вы вскоре покинете тюрьму и встретитесь с Индирой. У вас, как мне известно, одинаковое отношение и к людям; и к событиям. И касается это не только политики. Ваши взгляды совпадают даже тогда, когда речь идёт о бытовых симпатиях и антипатиях…

– Что вы! – перебила Кальпана, всплеснув руками, и браслеты-змеи мелодично зазвенели. – Совсем нет! Ни в коем случае! Мы так часто спорим из-за некоторых людей, что я невероятно огорчаюсь. Забудьте, что вам говорили несведущие лица, и поверьте мне. Индира – тот человек, на которого повлиять практически невозможно.

– Неужели?.. – Тон Линкса выдал, искреннее недоверие. – А можно полюбопытствовать, кто был предметом ваших споров?

– Таких людей достаточно много, но извольте… например, Фидель. Кастро. Индира прекрасно к нему относится и очень ему доверяет. А я его, сказать честно, терпеть не могу. Иногда дело доходит даже до споров на повышенных тонах, но никто из нас не уступает.

– Удивительно! – Линкс никак не ожидая услышать подобное. – Вот уж не думал, что вы настроены к команданте столь неблагожелательно! И чем же пламенный революционер заслужил такую вашу немилость?

– Тем, что до сих пор жив, и будет жить ещё долго, – Кальпана, как показалось Линксу, лишь теперь перестала улыбаться. – Каждый, кто работал в подполье, знает, что сказочная неуязвимость какой-либо явки или конкретного человека в то время, когда вокруг провал, следует за провалом, арест за арестом, говорит не в пользу счастливца. Чудес, как правило, не бывает. Людей не убивают только тогда, когда НЕ ХОТЯТ убивать их. Разумеется, я говорю о тех случаях, когда существует возможность избавиться от какого-либо лица. Разрешите не поверить, мистер Линкс, что у вашей великой страны до сих пор не появился шанс устранить смертельного врага, находящегося так близко, всего в девяноста милях! Только не нужно вспоминать Плайя-Хирон и Залив Свиней, а также рассказывать невероятные истории о сверхъестественной силе, не позволяющей убийцам покончить с команданте. Никакой такой силы не существует в природе вообще – ни у него, ни у кого-либо другого. Поверьте, я знаю, о чём говорю. Руки, так быстро и легко дотянувшиеся до Чили, странным образом никак не могут достать до Кубы. Или там нет своего Пиночета?

– Очень интересное мнение… Очень!

Линксу показалось, что его затылок наливается свинцом. Прошло уже много времени, а он до сих пор не приступил к обсуждению тех. вопросов, ради которых прибыл, в Индию. Самым непредсказуемым образом беседа всё-таки вывернула в нужную колею, и Линкс поспешил воспользоваться этим обстоятельством.

– Но я позволю себе возразить. Послушать вас, так любой лидер, не желающий следовать в фарватере американской политики, оказывается на том свете. Я не стану говорить о руководителях так называемого социалистического лагеря. Но ведь и другие, неприсоединившиеся страны, весьма много себе позволяют и при этом особенно не страдают. Своей смертью умер Джавахарлал Неру, а у нас, и вы это знаете, были с ним серьёзные противоречия. Здравствует и его дочь…

– Пока здравствует, – перебила Кальпана.

– Что вы хотите этим сказать?

Линкс вздрогнул, потому что именно об этом он и собирался сейчас говорить с миссис Бхандари.

– Ровно то, что вы хотели сказать мне, – спокойно парировала Кальпана. – Надеюсь, вы не будете отрицать, что вы уполномочены озвучить условия, на которых. Индира могла бы в дальнейшем сохранить свою жизнь?

* * *

Только сама Кальпана Бхандари знала, как тяжело давались ей игривые и непринуждённые беседы с мистером Линксом. Каждый раз она будто бы шла по тонкой проволоке, старательно балансируя над бездонной пропастью, пытаясь одновременно не дать Линксу запугать и подчинить себя и не вызвать у него раздражение, а то и злобу. Не только судьба самой Кальпаны, но и судьбы её детей, невесток, внуков, соратников по партии находились сейчас в руках Линкса и тех, кто его послал в Индию с тайным и важным поручением. Ни одна из сторон не должна была чувствовать себя торжествующей или униженной.

Неопределённость, недосказанность, зыбкость, возможность повернуть дело и так, и этак до определённого момента помогали Кальпане хотя бы тянуть время. Ещё до ареста сын Мринал, находящейся в Союзе, обещал ей помощь, по дипломатическим каналам и при содействии советской внешней разведки. Вопрос о незаконном содержании уважаемого общественного деятеля под стражей, да ещё по явно сфабрикованному делу, должен был быть поднят после того, как Мринал получил зашифрованное сообщение матери. Его передали на волю под видом самого обычного письма, на первый взгляд содержащего только приветы родственникам и наказы внукам вести себя хорошо.

На самом же деле Мринал, получив эти невинные строчки, немедленно ознакомил с существом дела тех функционеров советской внешней разведки, которые намеривались устроить утечку информации в прессу. И, как следствие, многодневные скандальные разбирательства в международных инстанциях – вплоть до ООН. Огласка не сулила Линксу и его начальству ничего доброго и должна была здорово ослабить усердие мнимого философа, существенно ограничить его возможности угрожать и шантажировать, а уж, тем более, приводить в действие зловещие планы. Русские были очень заинтересованы в возвращении Индиры Ганди в кресло премьер-министра, и потому хотели непременно сорвать готовящуюся провокацию.

Ведь Линкс, отчаявшись получить себе в союзники, госпожу Бхандари, может обратиться, и к другим родственникам, далеко не все из которых искренне любят Индиру. Например, двоюродная сестра, дочь её тётки, вряд ли откажется услужить Линксу и перед всем миром обвинить экс-премьера в коррупции, а также в наследственной, то есть противозаконной, передаче власти в республике.

– Никто не сомневается в том, что следующим после Индиры главой правительства станет Санджай Ганди. Мы уже имеем крон-принца и воспринимаем это, как должное…

Так не раз и не два говорила и писала Ньятантра Сагхал, опасная именно из-за своего близкого родства с Джавахарлалом Неру и его дочерью. Очень многие люди и в Индии, и за её пределами воспримут на веру откровения этой, несомненно, уважаемой, но ослеплённой ревностью и неприязнью женщины. Решат, что члену семьи виднее, как относиться к Индире, что она посвящена в какие-то тайны, неведомые простым смертным, и обязательно прислушаются к этим словам.

Такое пятно на репутации лишит шанса на победу ИНК /И/, новую партию Индиры, даже если Кальпана Бхандари наотрез откажется выполнять указания Линкса. Спасти будущее их партии и лично её руководителя может только широкая огласка, проливающая свет на отвратительную возню местных и заезжих противников курса Индиры Ганди. Любое свидетельство против неё, полученное после того, как покров с тайны будет сорван, не достигнет цели.

Кальпана встречалась с Линксом уже четыре раза, на все его предложения отвечала вежливым, но жёстким отказом. А сама жадно всматривалась в его лицо и ждала каких-то, пусть неуловимых, перемен. Но, то ли у русских, разведчиков что-то не клеилось, то ли бывший диверсант умел в совершенстве владеть собой. Он был по-прежнему спокоен, предупредителен и любезен. И не уставал повторять, что является всего лишь кнопкой, на которую Кальпана в любой момент вольна нажать, чтобы уберечь себя, сыновей и, главное, госпожу Ганди.

– Её можно спасти, лишь только навсегда отлучив от власти. Если она сама не желает порвать с политикой и удалиться на покой, сделайте это за неё. Индию ждут тяжкие времена, и ваши московские друзья вряд ли помогут избежать распрей, связанных с непреодолимой бедностью, с межнациональными и межкастовыми противоречиями. Лучше будет, если этот удар обрушится не на голову миссис Ганди. Стране нужен человек другой, совершенно новой формации, открытый прогрессу и приверженный принципам свободы. Без мощного рывка, связанного с внедрением в промышленность, медицину, образование новейших достижений науки и техники. Индии не избавиться от тяжкого наследия прошлого. Русские умеют делать только вооружения, а все остальные патенты – в наших руках. Индию должен возглавить человек, для которого интересы родины выше личных амбиций и косных принципов. Если говорить совсем уж кратко, руководитель обязан иметь дело с теми партнёрами, которые выгодны в перспективе, которые могут больше дать его стране. Для того чтобы выйти на новый виток, Индии необходимо распрощаться с прошлым, отбросить догмы, ставшие балластом. Для Индиры Ганди лучше наслаждаться покоем где-нибудь в Гималаях, под тенистыми деревьями, у ледяного прозрачного ручья, чем продолжать бессмысленную борьбу со временем. Ей всё равно придётся уйти, госпожа Бхандари. Вы в первой беседе заметили, что она жива только пока. Всегда найдётся безумный фанатик, готовый погибнуть сам во имя достижения поставленной цели. Только не нужно ловить меня на слове и уличать во вмешательстве во внутренние дела чужого государства. Как вам известно, у меня на родине давно действует поправка, запрещающая устранять лидеров других стран. Проще всего обвинить в случившемся тайные тёмные силы, а после не сделать для себя никаких выводов. Возможно, толпе такое примитивное объяснение будет понятно. Но, вы-то, мудрая, опытная, образованная женщина, должны сознавать, что время Неру-Ганди проходит. Безусловно, человеческие судьбы вершатся руками других людей, но управляет ими Провидение. Если сейчас не перевести этот гигантский состав на другие рельсы, через несколько лет его просто разорвёт, и вагоны полетят под откос поодиночке. Мне искренне не хотелось бы стать свидетелем распада и исчезновения с карты мира вашей прекрасной страны. И вы как мать должны подумать о будущем сыновей, которых ждут поистине безграничные возможности для построения карьеры. Господин Сурендранат Бхандари сейчас как раз находится в Калифорнии, и я извещён, что поездка вполне удалась. Знаю, что Сурендранат совершенно не интересуется политикой. Он – человек чистой науки. Многие светила даже называют его гением. Таких людей мало в любой стране, и в Индии тоже. Дайте ему возможность исполнить своё предназначение и помочь страдающей родине. Бог дал вам такого сына не для того, чтобы он просуществовал безвестным и непонятым. Таких людей не любят и опасаются в Советском Союзе, зато им поклоняются в Америке. Вы дали ему жизнь, так не отнимайте у него будущее. Я не готов сейчас обсуждать с вами частности, но всё-таки очень прошу подумать о том, что мог бы совершить Сурендранат и чего он может не успеть. Он достоин заниматься большой наукой, и лучших возможностей для этого он никогда и нигде не найдёт. Он уже сейчас может стать пожизненным профессором многих университетов, которые готовы ещё и побороться за такую честь. Понимаю, что ваш сын богат, и денежная составляющая для него не имеет значения. Но те возможности, которые откроются перед ним в университетах Америки, он не получит более нигде. И, если вы захотите, Сурендранат, со временем, конечно, сможет стать тем самым новым человеком, которого так ждёт Индия…

С тех пор, как Линкс сказал ей это, прошло пять дней. И тёмной ночью, когда мрак, казалось, выдавливал стёкла, разгибал решётки и вползал в камеры тюрьмы «Тихар», ей приснился страшный ливень, который легко, как игрушечные, сносил дома, и бурлящий поток волок их в океан. Кальпана видела пролив между южной оконечностью Индии и северными районами Шри-Ланки, который в давние времена соединял остров с материком. И даже ныне, во время отливов, некоторые паломники переходили узкий пролив вброд.

Но в этом кошмарном сне грохотал тропический ураган и, ни одного человека не было вокруг. Она была одна среди яростного шторма, вздымавшего высоко к небу громады волн. «Иэу! Иэу!» – жалобно кричал у неё на руках ребёнок, привязанный для верности к груди. Это был маленький, очень смуглый, глазастый Сурендранат, родившийся как раз на Цейлоне, в сорок третьем году. Растерянная мать металась с ребёнком по залитому морской водой песку, не представляя, как оказалась здесь в такую ночь и сумеют ли они выбраться в безопасное место. Кальпана была босая, в насквозь промокшем сари, а платок её давно унесло ветром. Длинные косы растрепались и хлестали её по лицу.

Внезапно из пучины океана поднялась невероятно высокая, какая-то особо чёрная, покрытая белой пеной волна. Испуганная Кальпана выронила ребёнка, и волна тотчас же унесла его в океан. Обезумевшая от ужаса молодая женщина закричала… и проснулась. Она билась на тюремной жёсткой постели и беззвучно раскрывала рот. Истошный вопль словно испарился в её пересохшем горле. И уже после, слушая, как исступлённо барабанит всегда ровно бившееся сердце, Кальпана вдруг снова представила себе ту чёрную, словно одушевлённую волну, и поняла, что в этом образе явилась к ней богиня Кали.

Когда Бхарати вызвал её на допрос, всё стало ясно. Накинув шаль, госпожа Бхандари встала с набитого сушёной морской травой матраса. И пошла по тюремным коридорам, мечтая лишь о том, чтобы дорога эта никогда не кончалась. Линкс встретил её стоя, с газетой в руках. Как только за конвойными закрылась дверь, протянул газету узнице.

– В прошлый раз я говорил вам, Кальпана-джи, о том, кем мог бы стать ваш сын Сурендранат, сделай вы правильный выбор. Теперь уже он, к сожалению, не сможет стать ничем, кроме кучки пепла. Я не хотел бы иметь такую мать, как вы!

Линкс внимательно наблюдал за тем, как госпожа Бхандари читает сообщение. Молодой индийский учёный-кибернетик, находящийся в деловой поездке в Калифорнии, позавчера погиб в автомобильной катастрофе. Водитель джипа и два спутника индийца, все американцы, в состоянии различной степени тяжести отправлены в госпиталь. Виновник аварии – водитель тяжёлого трейлера – отделался ушибами и царапинами. Полиция ведёт расследование.

– Вместо того чтобы беречь оставшихся сыновей, вы губите их! А ради чего? Чтобы кремлёвские старцы спокойно спали по ночам? Не только Индия, а вся планета Земля потеряла настоящее сокровище! Но не забывайте, что во Франции учатся ещё два ваших сына. Тоже весьма талантливые юноши, экономист и биолог! Старший из них недавно женился. И я знаю, что ваша невестка, происходящая из семьи калькуттских армян, уже беременна! Вы хотите, чтобы у этого ребёнка был отец? Или предпочитаете всех своих невесток нарядить в белые сари? Все мы грешны, и Индира Ганди тоже. Она давала протеже родственникам? Это, надеюсь, вы не станете отрицать? Да и святой Джавахарлал не прочь был помочь дочери. Так подтвердите же то, что и так очевидно! Сделайте хоть шаг навстречу, чтобы я мог предотвратить новые беды!

Линкс при ярком свете лампы выглядел усталым, постаревшим. Всегда загорелая его кожа показалась Кальпане оливковой, как и влажная от пота рубашка с расстёгнутым воротом. Рукава Линкс закатал, обнажив мускулистые, заросшие медным волосом руки.

– Без вашего согласия все мои усилия будут тщетными. Даже если я немедленно подам в отставку и уеду из Индии, сюда прибудет другой человек, который, вероятно, так долго уговаривать вас не станет. Я ничего не могу отменить, не получив положительный результат и не доложив о нём руководству. Это вы понимаете? Или будете упорствовать дальше?

– Я не могу подтвердить ни одного обвинения против миссис Ганди, – сухо сказала Кальпана, возвращая измятую газету Линксу.

Тот смотрел потрясённо, даже испуганно, и правая его щека мелко дрожала. Такая неприятность случалась с ним после контузии в том же Вьетнаме. Проявлялась она в моменты сильного душевного волнения.

– Неру не ввёл дочь в правительство даже тогда, когда ему это предложили. Старший сын Индиры – гражданский лётчик, и на дух не выносит политику. Что касается младшего, то он не занимает никакой должности. Санджай помогает матери по собственному желанию и жалования за это не получает. Если кто-то располагает иными данными, пусть сам пишет статьи и выступает с показаниями в суде. Лично мне не известны случаи, когда бывший премьер-министр нарушала законы Индии. Лжесвидетельствовать я не стану, ни при каких обстоятельствах. Судьба моих сыновей в руках Провидения. И в любом случае, к сожалению, им не суждена долгая жизнь…

Линкс застыл, опершись ладонями на стол, долго смотрел на Кальпану, как будто не узнавал ее, или сомневался, всё ли правильно расслышал.

– Чудовище… – пробормотал он минуту спустя. – Изверг в женском образе! Мне доводилось видеть фанатиков, только это всё-таки были мужчины. Но мать… Вы носили этих детей под сердцем… – Линкс заметил, что Кальпана медленно кивнула. – Вскормили их своей грудью!

Она вновь утвердительно наклонила голову и слабо улыбнулась, вспоминая, как ночью, в темноте и духоте, нащупывала у себя под боком крохотное горячее тельце. Ласкала, укачивала, меняла пелёнки.

– Первая улыбка, первый шаг, первая любовь… Чёрт побери, неужели вам не жаль их? И не жаль невесток с внуками? Вряд ли все они – одержимые фанатики, готовые спасать бывшего премьера такой ценой! И, самое главное – это не поможет! Её всё равно устранят, и её сыновей тоже! Слышите?! Я – не садист, не убийца, мне не хочется проливать кровь. Но если все вы не желаете уступить, готовы умереть, лишь бы Индия двигалась именно вашим курсом, то вы умрёте. Все до единого! В той Индии, которую создали вы, слишком много обездоленных… Баснословное наследство, сомнительным образом полученное вами от отца, не раз работало на успех Конгресса и лично Индиры Ганди. Знала ли она об этом, вот вопрос! Ходят упорные слухи, что именно на эти деньги она или для неё купили кресло главы правительства в шестьдесят шестом году. Из этих же средств систематически давались взятки ради сохранения власти! Сама она отказывается признать это, так что же? Признайте вы. Только не следует думать, что нет желающих, сделать это за вас. Вы из-за своего упорства потеряете самое дорогое, что имеете. А взамен не получите ничего, даже морального удовлетворения и благодарности миссис Ганди. Дорогу к власти ей перекроют, можете не сомневаться. И не все родные так преданы экс-премьеру, как вы, джайпурская принцесса! У неё есть кузина, которая сама мне доплатит, лишь бы получить возможность облить грязью некогда счастливую соперницу. Нет врагов страшнее родственников – это давно известно…

– Я не советовала бы вам пользоваться услугами Ньятантры Сагхал.

Кальпана, чувствовала, что ещё немного – и сознание покинет её. Пока она старалась не думать о Сурендранате, о Нирмале, об их детях, которые, наверное, уже оплакивают погибшего.

– В Индии очень многие знают об их вражде и поэтому не поверят. Особенно в той части, которая касается моих личных счетов и расходовании этих средств. На эти вопросы вправе ответить только мы – я и Индира. Больше никто не может знать подробности, без которых утверждения о наличии в действиях экс-премьера коррупционной составляющей останутся голословными. Даже ангажированный суд не сможет принять их во внимание. При тех отношениях, что сложились между кузинами, одна из них никогда не даст в руки другой такой убийственный козырь. Я знаю, что Индира была арестована в прошлом году. Ей, по-видимому, тоже предлагали покаяться. Раз она отказалась сделать это, буду молчать и я. И моя жизнь, и жизнь Индиры, и жизни наших детей одновременно вошли в калиюгу – эпоху зла и раздора. Она и ещё три другие эпохи составляют замкнутый цикл. По этому кругу движется судьба человечества в целом, и каждого индивидуума в частности. Никто не в силах избежать калиюги, а потому не стоит пытаться сделать это ценой подлости и измены. Метод кнута, и пряника, в разнообразных вариациях используемый всеми завоевателями и правителями от сотворения мира, действует далеко не всегда. «Разгулом смерти жизнь полна теперь, миг наступил и ты себя проверь, дари ей всё, отдай ей всё подряд, и не смотри в отчаянии назад…» – так писал Тагор. Мы с Индирой часто повторяли строки его великого «Всеуничтожения», когда приходила беда. Люди слишком самонадеянны, мистер Линкс. Они мнят себя хозяевами собственной судьбы. Особенно это касается таких, как вы, считающих себя сильнее и правильнее прочих. Вам на роду написано прожить ещё долго. Но даже тогда, когда моей тени не останется на земле, я воскресну в вашем сердце. И вы постепенно станете другим. Многое поймёте, воспримете и отринете. Вы увидите, что ложь, сила и деньги побеждают только тех, кто хочет быть побеждённым и готов к этому. Триумфы опьяняют, как вино из дерева мохуа, но похмелье получается мучительное. Знайте, что теперешние ваши противники на поверку окажутся бумажными тиграми. А те, кого вы считаете своими слугами, подарят вам тяжкие минуты позора. Минут этих будет так много, что они сложатся в часы, в дни, в месяцы, в годы. Ваша калиюга впереди.

– Больше вы ничего не хотите сказать? – Линкс закурил, хотя делал это в последнее время очень редко. – Может, ещё подумаете? Я имею возможность подождать два-три дня…

– Пока вам не понятен смысл моих слов.

Кальпана закрыла глаза и незаметно для Линкса ухватилась за сидение стула. Палач не должен был видеть слабость своей жертвы и радоваться пусть незначительной, но всё же победе.

– Нужно просто запомнить. С вашей памятью это легко сделать.

Потом она долго лежала в постели и думала о Сурендранате, но прежняя боль неожиданно стихла. Почему-то представлялся стол под белой скатертью, стоящий на веранде, и на нём – ваза с финиками. Сурен любил их и всегда просил купить к своему приезду. Да, он должен был вскоре вернуться, и Нирмала приготовила финики. Если бы можно было низвести на землю небесную Гангу, оживить его, подобно сыновьям царя Сагары,[157] и усадить за тот стол! Хотя бы на час-другой, чтобы накормить, в последний раз перед долгой разлукой…

Вечером того же дня Кальпана объявила бессрочную голодовку, но не предъявила при этом никаких требований. Да и выхода у неё другого не оставалось. Не хотелось есть, пить, даже дышать. Навестившему её доктору Кальпана пригрозила умертвить себя, если тюремное начальство вздумает прибегнуть к принудительному кормлению, и следователь Бхарати просто позабыл о ней.

Реальность мешалась с видениями. В камере как будто всё время звучал имонколлян – протяжная, печальная мелодия, бесконечная, как ненужная жизнь. Всё время снился сын Шиврадж, молча сидевший на разобранной постели в своей спальне, стены которой он сам украсил картинами импрессионистов. Перед сном и по утрам Шиврадж подолгу любовался ими. Таких пристрастий не было больше ни у кого в их семье. Да и сам Шиврадж, темноволосый, но светлокожий, немногословный и печальный, близко не сходился с братьями и сестрами, да и с матерью тоже. Он опекал только младшего, Мохана. Тот, подражая Шивраджу, выучил кроме английского ещё и французский язык. Этой осенью Мохан Бхандари уехал к брату в Париж.

На шестой день голодовки Кальпане стало плохо с сердцем. Под дуэт саранги и флейты она ловила воздух раскрытым ртом, порывалась вскочить и бежать куда-то. Но, поднявшись, узница тут же, как подкошенная, падала на постель. Когда врач всё-таки вошёл в камеру, сделал укол и снял приступ, выяснилось, что у Кальпаны отнялись ноги, и сильно пострадала речь. «Значит, всё кончено? Зачем жить после этого? Та молитва, та клятва у Джамны не принята, и жертвы оказались напрасными…»

– Я вам очень сочувствую и скорблю вместе с вами…

Тюремный доктор говорил шёпотом, сжимая в своей тёплой, чуть влажной руке ледяные, каменные, как у мёртвой, пальцы Кальпаны. Врача звали Ганеш, и он был похож на Мохана. Тот в детстве бредил медициной, но после решил стать биологом. Он был точной копией свёкра, отца Рама, торговца, который погиб, защищая неприкасаемых.

– Насколько я сумел выяснить, в Мохана влюбилась девушка-француженка, тоже студентка Сорбонны. И ваш сын ответил взаимностью. Но у Жослин, так звали девушку, уже был парень, к несчастью, патологический ревнивец. После того, как подружка объявила о разрыве с ним и помолвке с Моханом, этот негодяй, тоже студент-биолог, во время вечеринки добавил яд в бокал соперника. Мохану вскоре стало плохо, но всё объяснили пищевым отравлением. Когда началась кровавая рвота, делать что-нибудь было уже поздно. Шиврадж как раз отсутствовал в Париже. Вместе с Нирмалой, вдовой Сурендраната, вылетел в Калифорнию, чтобы забрать тело одного брата, и в это время потерял другого. Бывший воздыхатель Жослин во всём сознался, угодил за решётку, а девушка оказалась в психиатрической клинике. Когда после допроса в полицейском участке Шиврадж возвращался домой, на него напали уличные грабители и ударили тесаком в шею. Раскрытое портмоне нашли рядом с телом. Ваши сыновья ещё не кремированы, с ними работают судебно-медицинские эксперты. Кальпана-джи, сейчас адвокаты заявляют ходатайства о вашем освобождении под залог в связи с постигшими вас утратами. Потерять сразу трёх сыновей – слишком тяжкая кара даже для самого закоренелого преступника…

Ганеш смотрел на восковое, застывшее лицо Кальпаны и боялся, что сражённая тремя чудовищными ударами женщина вот-вот перестанет дышать. Его рука то и дело тянулась к саквояжу, к ампулам и шприцам, но Ганеш чувствовал, что Кальпане сейчас нужна другая помощь. Не уколов, не таблеток она ждёт, а слов о тех, кто остался дома.

– Но у вас ещё есть сын, есть дочери. Они тоже постоянно хлопочут об облегчении вашей участи. И, похоже, на сей раз, им не откажут. Вы должны немедленно прекратить голодовку и не покидать любящих людей. Есть основания полагать, что выдвинутые против вас обвинения, ни одно из которых на следствии не подтвердилось, вскоре будут сняты.

Ганеш оглянулся на дверь одиночки и понизил голос почти до шёпота.

– Кризис в стране налицо. Премьер очень болен. Министерская чехарда плохо сказывается на работе правительства. В городах и даже в деревнях проходят демонстрации в поддержку Конгресса.

Врач ещё раз оглянулся, сглотнул слюну и произнёс несколько странную фразу, смысл которой Кальпана поняла позже.

– Через шесть дней вы узнаете, каков оказался результат усилий ваших друзей.

Ганеш выделил голосом два слова «шесть» и «друзей». Кальпана, дотоле лежавшая неподвижно, вздрогнула, как от удара, и изумлённо взглянула в изжелта-смуглое, помятое лицо доктора.

Любая фраза, содержавшая эти два слова, свидетельствовала о том, что произносящий их человек говорит от имени мистера Линкса.

Больше они с агентом никогда не встречались. Но странным образом Кальпане казалось, что этот человек ещё не однажды встанет у неё на пути. Тогда, в апреле семьдесят восьмого, обстановка в Индии ещё не была столь напряжённой. Доктор Ганеш, похоже, намеренно сгущал краски. Но после оказалось, что пославший его человек обладал великим даром предвиденья. Через год с небольшим всё точно так и случилось.

Именно в тот день, когда президент принял присягу у премьер-министра Индиры Ганди, Кальпана впервые прошла от своей постели к двери дома, не опираясь на костыли и на плечи родных. Прошла, чтобы лучше услышать доносящийся из радиоприёмника голос. Голос, так похожий на её собственный, родной и в то же время далёкий. Как будто говорила богиня, и слова долетали из космоса, из бесконечности, от солнца и звёзд.

– Вместо того чтобы сосредоточить свои силы и средства на выходе из кризиса, вместо того, чтобы дать народу хлеб, работу, жилище, Десаи и его последователи голословно критиковали наше правительство. Говорили о наших злоупотреблениях, позабыв о своих; мстили бывшим лидерам. Но они стегали дохлую лошадь, не более того. За те годы, что правительство Джаната находилось у власти, страна встала перед катастрофой. Но с самого начала было видно, что явление это временное, непрочное, как всё, что инспирирует внутренняя и внешняя реакция. Блок, объединённый ненавистью к Конгрессу и деньгами наших недоброжелателей, распался и потерял доверие народа. Итак, после короткого перерыва ведущая партия Индии вновь у власти! И мы должны укреплять страну не только в политическом и экономическом, но и в моральном, в интеллектуальном плане. Давайте же ещё раз поклянёмся не говорить и не делать ничего такого, что может хоть как-то нанести вред нашей стране. Мы должны поддерживать высокий моральный дух простого народа, чтобы он мог опираться на собственные силы, быть уверенным в себе. Если мы возьмём на себя такое обязательство и будем действовать в соответствии с этим обещанием, то сможем совершить чудеса. Уже не раз мы – народ Индии – доказывали, что, приняв твёрдое решение, в состоянии добиться успеха. Братья и сестры, так давайте же докажем это и на сей раз. Желаю вам счастливого будущего! Джай Хинд! Да здравствует Индия!..

Это было в январе восьмидесятого года.

* * *

– Надо воспользоваться шансом – другого такого не будет.

Линкс, который теперь называл себя коммерсантом мистером Фрирзом, бросил клетчатый пиджак на спинку стула, на который потом уселся и сам. Теперь он был темноволосым, с маленькой «испанской» бородкой, носил очки и слегка заикался.

Напротив него помещались трое, все сикхи. Один – в чёрном тюрбане и в рубахе с поясом. Второй – в военной форме, очень красивый и мрачный. Третий – совсем молодой парень с орлиным носом. Ещё один сикх, лет сорока, который встретил мистера Фрирза у Лахорских ворот Красного Форта, а после проводил его по пассажу Чатта-чоук в одну из здешних сувенирных лавок, молча стоял у зашторенного окна, обеспечивая безопасность сходки.

Шестого привели на Чандин-чоук немного погодя. Того, кто пришёл последним, знали не все. Парень настороженно покосился на него. Бородатый, в чёрном тюрбане, которого звали Гьяни, жестом пригласил вошедшего сесть. Все они обращались друг к другу не по именам, а одним словом – сардарджи.[158] Но Линкс знал имя каждого. Досье на них предоставил ему тот самый верный Бейкер, всё-таки вернувшийся в Индию, несмотря на неважное самочувствие. Они оба должны были закончить начатое семь лет назад мероприятие, и только после этого могли почувствовать себя спокойно.

Эту явку подбирал также Бейкер, и, Линкс остался ею доволен. В месиве из автомобилей, велосипедистов, повозок, разносчиков с тюками на головах, прилавков с разнообразным товаром, продавцов и покупателей, могла затеряться не только их небольшая группа, а целая рота. Все, кто находился сейчас в небольшом помещении над ювелирной лавкой, входили в Старый город через разные ворота – не только Лахорские, но и Кашмирские, и Туркменские. Сам Бейкер проследовал через сады Раштрапати Бхаван, мимо резиденции президента и здания парламента. Ни он сам, ни Линкс не заметили никакой слежки, хотя из осторожности долго кружили по улочкам, носящим имена могольских императоров и их детей.

В конце концов, вся группа собралась в комнате, где богатый ювелир, принимал своих посетителей. За них, в случае чего, собирались выдавать себя четверо сикхов и двое белых. Потрясающей красоты гарнитур из слоновой кости поразил даже много повидавшего Линкса. Диван, два кресла, круглый стол и складная ширма делали неуютное и тесное помещение весьма респектабельным. Второй, точно такой же гарнитур, по словам хозяина, находился во «Дворце слоновой кости». Ни один, ни другой набор владельцы не имели права продавать и вывозить из страны, из-за чего ювелир то и дело впадал в уныние.

Бейкер считал ювелира надёжным человеком – другого такого врага Индиры нужно было ещё поискать. Несмотря на своё завидное положение, ювелир, которого звали Радханат, искренне считал себя несчастнейшим из людей.

– Так, теперь уже точно все в сборе, – удовлетворённо заметил Линкс. – Если и дальше удача не отвернётся, надеюсь, всё выйдет в лучшем виде. Но нельзя терять бдительность ни на секунду. На той стороне тоже не сидят, сложа руки. Надеюсь, вы помните нашу встречу в Оттаве…

Линкс взглянул на Бейкера, потом – на Гьяни, а после – на красавца в военной форме.

– Тогда вы обещали не допускать никакой самодеятельности. Вы оказались старательными и способными учениками, но всё-таки нужно подтянуть дисциплину. Срыв генеральной репетиции, прошедшей двадцать шестого числа, заставляет меня беспокоиться, Сатвант, докажи, что ты мужчина, хотя бы тридцать первого…

Линкс бросил быстрый взгляд на парня с орлиным носом, и тот виновато опустил голову.

– К остальным пока претензий нет. Эх, знал бы Мотилал Неру,[159] да и сын его тоже, чему суждено быть через шестьдесят пять лет! Не рыдал бы тогда над расстрелянными в Амритсаре, чёрт побери! Такова оказалась благодарность сикхов! Ну, а теперь за дело, ребята. Да, кстати, ещё одна претензия к Сатванту. – Линкс похлопал по плечу парня с орлиным носом. – Вчера ты совершенно зря болтал по телефону с единоверцами в Лондоне. Удивлюсь, если узнаю, что спецслужбы не записали этот разговор и тщательно не проанализировали его. Доктор Чаухан, несмотря на свою самонадеянность, совершенно некомпетентен в наших делах, и дельного совета дать не сможет. На Бэйсоутер-роуд[160] план был известен ещё в июне этого года, но ни одного стоящего предложения руководство Кхалистана не выдвинуло. После штурма Золотого храма Беант, сопровождал госпожу премьер-министра, в Англию и там получил необходимые указания. И на этом нужно было закончить! Всё! Ни слова более, особенно по телефону! Чем меньше следов вы оставите, тем меньше потом подтирать. Во всём слушайтесь субинспектора! Особенно ты, Сатвант! Тебе оказывают великое доверие, которое нельзя обмануть!

– Виноват, это больше не повторится! – вскинул жгучие чёрные глаза двадцатидвухлетний констебль.

Его начальник, субинспектор Беант Сингх, ободряюще положил тяжёлую руку на плечо молодого человека.

– Сахиб, мы вне подозрений, – медленно и твёрдо проговорил он, – Я за это ручаюсь. Десять лет служу в охране. Кроме того, я – донор её превосходительства. Мне оказывается абсолютное доверие.

– Это может быть и так, – задумчиво протянул Линкс, пощипывая свою испанскую бородку, которая невероятно его раздражала. – А, может, и нет. По моим сведениям, нынешний супруг весёлой вдовы Кальпаны Бхандари, генерал Джиотти Сингх, буквально наводнил своими агентами эмигрантские круги. Да и здесь вы не можете чувствовать себя спокойно…

– Он завтра умрёт, сахиб, – непочтительно перебил Линкса Гьяни.

– Вполне возможно. Это ваши внутриобщинные проблемы, в которые я не вмешиваюсь. Главное – выполнить генеральный план. Сопутствующие события могут развиваться по-разному, и не все варианты можно предусмотреть…

Линксу вдруг непреодолимо захотелось спать – ведь он не смыкал глаз уже двое суток, осуществляя подготовку намеченного на завтра мероприятия. В Индию прибыл окольным путём, через Рим, Монако и Токио. Пришлось чуть дольше намеченного задержаться в Монте-Карло и покрутить там рулетку, чтобы как можно больше людей обратили на него внимание.

В тех играх Линксу повезло, и он пополнил свой банковский счёт на восемьдесят тысяч долларов. Потому и находился нынче если не в хорошем, то в сносном расположении духа. Путь коммерсанта Фрирза можно будет потом проследить по карте во всех подробностях и ни в чём его не заподозрить.

– Да, сардарджи Балбир, – обратился Линкс ко второму субинспектору, стоящему у окна. – Зачем вы таскаете в кармане блокнот с набросками плана внутреннего двора резиденции премьер-министра и расставляете на этом плане крестики? Неужели так сложно всё запомнить? Никаких лишних улик к завтрашнему дню не должно быть. Сожгите всё! Не только блокноты, но и книги, газеты, брошюры, полученные из-за границы. Понимаю, вам претит рутина, хочется обставить дело более торжественно. Вы входите в историю, и ваши имена уже никогда не забудут – ни в Индии, ни за её пределами. И этого достаточно, чтобы гордиться собой. Глупо подходить к происходящему, как к игре, Балбир. Вы намного старше Сатванта, да и он давно вышел из детского возраста.

– Понимаю, сахиб, – хмуро ответил Балбир Сингх, на мгновение, выглянув за штору. – И в точности исполню ваши распоряжения.

– Тогда сядьте за стол и приведите нервы в порядок. Всё время отодвигать и задёргивать штору – значит привлекать к себе внимание. Слишком много народу на улице, и кто-то обязательно вас заметит. Беант, вы договорились со своим напарником?

– Да, сахиб, Джай Нараин согласился поменяться сменами.

В отличие от остальных, Беант выглядел абсолютно спокойным – он давно всё для себя решил. Не собирался сдаваться живым после того, как завтра утром наступает развязка, и уже думал о вечном.

– И какова причина?

Линкс с ужасом представил, что ещё несколько часов придётся торчать в тесных душных комнатах, давая указания сначала одним, а затем другим участникам завтрашнего действа. Ему, дайверу со стажем, очень хотелось прямо сейчас уйти с аквалангом на прохладную глубину и как можно дольше плавать там, освобождаясь от земных страстей. А после, надев наушники и вытянувшись на ярко-синих льняных простынях, послушать хорошую музыку. На секунду Линкс вообразил, что всё это уже свершилось. Потом тряхнул головой, отгоняя мираж, и поймал отрешённый взгляд Беанта.

– Чем вы объяснили желание отдежурить утром? Такое у вас часто случается?

– Не часто, но бывает. – Беант коснулся ладонью своего тюрбана защитного цвета, в складках которого прятался металлический гребень. – Я сказал, что из Пенджаба приезжают жена с сыном. Кроме того, ребята предпочитают дежурить вечером. Не так жарко, да и дел поменьше…

– Прекрасно.

Линкс пожалел Бейкера, вынужденного сейчас внизу в сотый раз изучать товар, выставленный на витринах. Кроме того, англичанин обсуждал с хозяином стили огранки драгоценных камней и способы обработки благородных металлов. Попасть в ту комнату, где собирались заговорщики, можно было только через нижнее помещение; этот путь и перекрывал Бейкер.

– Балбир, что там с Сатвантом? Согласились ли его по вашему ходатайству поставить во внутреннее кольцо охраны? Он же до этого всё время стоял во внешнем. – Линкс хотел задать Гьяни кое-какие вопросы наедине, уже после окончаний инструктажа. – По поводу его кандидатуры не было вопросов?

– Нет, никаких, – торопливо ответил Балбир Сингх. – Так и так близился перевод. Просто мы его немного ускорили.

– Но всё-таки два таких заметных события… Настораживает. Или нет?

– Нет, сахиб, я не заметил подозрительности. Как старший наряда имею право делать кое-какие перемещения по своему усмотрению. Завтра утром по графику именно мы несём службу. Всем верят, и мне тоже.

Балбир закашлялся – то ли от волнения, то ли от танцующей в воздухе пыли.

– Будьте спокойны, сахиб, мы не подведём.

– Я хотел бы верить вам, господа. Но всё-таки, исходя из собственного опыта, поостерегусь.

Линкс, сжав пальцы в кулак, принялся разгибать их, отсчитывая пункты, на которые хотел бы обратить внимание.

– Если объект не выйдет во двор, что тогда? Или воспользуется бронежилетом? А то возьмёт и вообще сегодня вечером надолго покинет резиденцию? Есть вероятность, что личный телохранитель окажется впереди, и вы потеряете драгоценное время. Этой акции ждут со дня на день, и вряд ли не принимают меры. Вы – сикхи, и этим всё сказано. Явно отстранять вас от несения службы – значит, унизить всю общину, на что перед выборами пойти трудно. Но держать вас под усиленным наблюдением можно. Так дело, вероятно, и обстоит.

– Её превосходительство дважды упоминала о готовящемся покушении на митингах – в Лакхнау и Патне, – всё так же равнодушно, весомо сообщил Беант Сингх. – Ей приходит много писем с угрозами и предупреждениями. Но в случае затруднения я смогу войти в любую из комнат резиденции и исполнить священный долг. Вы не должны тревожиться об этом, сахиб.

– Это нужно не мне, а вам, – напомнил Линкс. – Главное – не жалейте патронов. У вас будет два ствола, один из них – автоматический карабин. Думаю, что этого хватит. Бейте в упор, с как можно более близкого расстояния, чтобы у объекта не осталось ни единого шанса выжить. Не забывайте, что её учитель и советник по делам йоги – сам Дхирендра Брахмачари. Кроме того, могут свести ваши усилия на нет врач-филиппинец и Кальпана Бхандари, которая сейчас находится в Дели. Правда, Маниш уехал вместе с Радживом в Бомбей. Выкладывайтесь полностью, ребята…

Линкс усмехнулся, стараясь не думать о Кальпане и Джиотти Сингхе. К последнему он испытывал самую настоящую ревность и зависть, в чём боялся признаться сам себе.

– За государственную независимость надо бороться. Сама она не придёт.

– Святой Бхиндранвале говорил, и я вам повторяю сейчас его слова, братья! – торжественно провозгласил Гьяни. – «Бросайтесь вперёд и убивайте всех кровопийц-индусов, а потом возвращайтесь в эту обитель, чтобы я мог взглянуть в ваши благородные лица». Но у нас отнята эта обитель, братья! Золотой храм осквернён и разграблен. Так не забывайте же клятву, которую дали неделю назад на обнажённом кирпане в храме Пурам. Воздайте за оскорбление веры, завещанной великими гуру. Та, которая выкурила, словно диких зверей, наших братьев по вере из Золотого храма, должна своей кровью смыть этот позор. Она приказала бросать бомбы, стрелять из танков в самое сердце сикхов. Разрушен «Акал такхт» – место трона священников. Пали смертью героев святой Бхиндранвале и генерал Шухбег Сингх,[161] не изменивший своей вере и за то ложно обвинённый в мздоимстве. Сейчас они смотрят на вас и взывают о воздаянии. Если вы завтра не совершите намеченного, Кхалистан никогда не станет свободным. А в Пенджабе ждут сигнала братья из ордена нихангов[162] и огромное число горячих патриотов нашей несчастной родины. Ваши имена никогда не будут забыты. Вам будут поклоняться наши потомки на земле свободного Кхалистана.

Гьяни говорил, переводя взгляд с одного охранника на другого. Те, замерев, слушали.

– Осквернителям храма кхальсов, чистых в вере, смерть!

Все вскочили и в один голос повторили последнее слово. От их исступлённой ярости даже Линксу стало не по себе.

– Изменникам и негодяям, отринувшим заветы гуру в угоду врагам нашим – смерть!

И вновь несколько глоток с жаром выдохнули это слово. Линкс, понимая, что думают мстители в первую очередь о Джиотти Сингхе, решил, что госпожа Кальпана вскоре овдовеет в третий раз.

– Так записано в книге «Изначальной»,[163] и так будет впредь!

После этого Гьяни склонился в молитве. Все, кроме Линкса, тотчас же последовали его примеру.

После окончания священнодействия Беант и Сатвант, попрощавшись, вышли. Расторопные слуги ювелира должны были по узким переходам развести их в разные стороны, чтобы Старый Город охранники премьер-министра покидали порознь. Стоило также, убедится и в том, что за ними не следят.

– Теперь что касается вас…

Линкс еле сдерживал зевоту. Никогда ещё накануне решающего сражения ему не было так скучно и тошно, как сейчас. С огромным удовольствием он плюнул и на этих бесноватых бородачей в тюрбанах, и на их Золотой храм, и вообще на всю эту дурацкую затею с «балканизацией Индии».

Но мистер Линкс, которого когда-то давно родители нарекли Чарльзом-ЭрломЧестером, обязан был выполнить обещание, данное боссу и другу Вольфу. И тем самым подтвердить безупречную репутацию, которая помогала ему строить блестящую карьеру. Он чувствовал себя сейчас прекрасной, пленительной куртизанкой, которая отдаётся властителям и богачам, втайне ненавидя и презирая их, но шепчет при этом слова любви.

– Балбир, вы завтра присутствуете в резиденции?

– Конечно. Но я не получил указаний относительно того, что должен делать. – Субинспектор опасливо покосился на улыбающегося Гьяни.

– Сейчас получите. Следов оставлять нельзя, иначе кто-нибудь обязательно пострадает – здесь или в Пенджабе. Ваше мероприятие – на данный момент самое важное на планете. Если всё сложится удачно, и в Индии произойдут большие перемены, нынешний мировой порядок канет в Лету. Президента Заила Сингха сейчас нет в стране. Генеральный секретарь Конгресса Раджив Ганди – в Бомбее. Собраться с мыслями и с силами они смогут не сразу. Если долг для вас превыше всего на свете, Балбир, то после того, как задание будет выполнено, вы должны ликвидировать исполнителей. Это будет очень легко сделать – в ходе завязавшейся перестрелки.

– Как?.. – Балбиру показалось, что он ослышался. – Это великий грех – поднять руку на единоверца!..

– А на Джиотти Сингха вы собираетесь поднять руку? – жёстко спросил Линкс. – А на тех, кого за эти годы прикончили в Пенджабе? Не вам рассуждать о грехах, сардарджи!

Линкс не утерпел и закурил, приведя тем самым истовых ревнителей веры в замешательство. Но они молчали, понимая, кто здесь, в комнате, главный.

– Вы обещали безоговорочно подчиняться мне, если помните. Это первое. И второе. Когда их как следует допросят, вас арестуют тоже. Особенно не нравится мне Сатвант. Поднажми на него – и всё… Крышка вам, понимаете?! Даже Харичанд Лонговал, с вашей точки зрения, умеренный, не возражает против этого. Задавите стыд и стреляйте, сразу наповал, И им будет лучше – не томиться в тюрьме, ожидая повешения. Всё ясно?

Линкс, как удав на кролика, смотрел на Балбира. Тот медленно поднялся.

– Да, сахиб. Больше я не могу находиться здесь. Мне пора.

– Что ж… Желаю и вам удачи. – Линкс тоже встал со стула. – Помните о тройной клятве[164] и в соответствии со своими именами будьте львами.[165] А там как Богу будет угодно. Ваш путь минует Вайтарани.[166] Жертвы за веру святы. Вас доведут до Туркменских ворот, Балбир, и заодно проверят, нет ли за вами «хвоста». Будем надеяться, что пока всё чисто.

Балбир вышел. Линкс, глядя ему вслед, понял, что тот до сих пор сомневается, прикидывает, не отказаться ли, пока не поздно, от смертельно опасного, безумного поступка. Беант действительно был твердолобым фанатиком. Сатвант, преисполненный юношеского задора, плохо представляющий последствия завтрашнего события, вряд ли мог пойти на предательство. А вот Балбир, по мнению Линкса, уже подумывал, нельзя ли ради собственного спасения сдать всех и покаяться. Его ни на минуту нельзя было выпускать из поля зрения, о чём Линкс и сказал Гьяни.

– Я так тоже думаю, сахиб.

Бородатый толстяк в чёрном тюрбане обнажил ровные зубы в не предвещающей ничего доброго усмешке.

– Осталось недолго, и мы с него до утра глаз не спустим. Вот и Кехар поможет.

Гьяни пальцем показал на человека, всё время молчавшего и тоже, как казалось, испуганного.

– Да и куда бы он пошёл после этого? Ему лучше погибнуть со славой, чем быть казнённым за измену. Любой настоящий сикх почтёт за честь перерезать ему глотку. Вы имеете еще, что сказать нам, сахиб?

Гьяни тоже хотелось поскорее убраться отсюда. Кехар то и дело поглядывал на дверь, за которой слышались шаги слуг ювелира.

– Ещё один вопрос на прощание… – Линкс понимал, что зря поступает так, но сдержать себя не мог. – Что за тип Джиотти Сингх?

– Этот шакал когда-то служил вместе с Шухбегом, оборонявшим Золотой храм. Вышел в отставку в звании генерал-майора. Его предки входили в секту намдхари,[167] боровшуюся с англичанами, и сикхи уважали за это их семью. Многие погибли в сражениях, были сосланы или казнены. Джиотти состоял в партии «Акали дал» Но когда в штате верх взяли конгрессисты, переметнулся к ним. Он, пока не связался с индусской ведьмой, свято соблюдал заветы гуру Нанака. Его жена, достойная и благочестивая, умерла как раз в то время, оставив ему трёх сыновей и двух дочерей. Он никогда ничего не боялся, сахиб, но перед колдовством не устоял. В то время мы начинали кампании «раста роко» и «кам роко» – прекращали движение транспорта во всём штате и останавливали работу. И будь проклят тот чёрный день, когда Джиотти встретился с Кальпаной Бхандари, посланной Центром для переговоров об отказе от этих акций. В него с первой же встречи, будто демон вселился. Для того чтобы примирить общины, они поженились! Сделали это в московском посольстве два года назад. Джиотти на семь лет моложе. Она – дважды вдова, надругавшаяся и над своей религией. В тот день Джиотти умер для всех нас. Мы только и ждали удобного момента, чтобы спросить с него за всё. Под сладкими чарами ведьмы он не единожды предал дело, которому раньше истово служил. Но завтра его уже ничто не спасёт.

Гьяни сжал кулаки, звякнув стальными браслетами, но, против ожидания, не ударил ими по столу, а тихо опустил их на спинку драгоценного стула.

– Мне донесли, что ведьма завтра будет вместе с ним в Пенджабе, и они умрут вместе…

– Вот как? – поднял брови Линкс. – Интересно. Будем иметь в виду. Он задумался, проверяя, не упустил, ли что-нибудь. – Всё, господа, вы свободны. Выходите по одному с разницей примерно в десять-пятнадцать минут. Будьте осторожны.

Линкс закусил нижнюю губу, провожая взглядом покидавших его сикхов. А после тяжело вздохнул, понимая, что толком выспаться не удастся и этой ночью. Завтрашний день он должен будет встретить уже в Пенджабе. В Дели ему больше нечего было делать…

Финал чудовищней постановки, планируемой назавтра, сейчас обсуждался неподалёку отсюда, в галантерейной лавке. Там господин Гупта, этнический индиец, долгое время проживший в Англии, собрал главарей преступных группировок, согласившихся за солидное вознаграждение предоставить в распоряжение заговорщиков своих людей. После того, как прозвучат выстрелы на Сафдарджанг-роуд, множество провокаторов с уголовным прошлым и настоящим вылезут на улицы Дели, других индийских городов. Их задача – начать и возглавить погромы принадлежащих сикхам магазинов, бензоколонок, автомобилей и домов.

К ним присоединятся исполненные гнева и жажды мести простые, доселе законопослушные граждане, и страна вспыхнет, будто сухой кизяк. Раджив вряд ли их остановит, потому что захочет отомстить за мать. Так должно случиться. Но в любом, даже идеально составленном плане всегда возможны на первый взгляд мелкие, но невероятно досадные промахи. И потому, уходя из ювелирной лавки вечером во вторник тридцатого октября восемьдесят четвертого года, мистер Линкс старался не изводить себя мыслями о будущем.

Он шёл по мосту через Джамну, построенному в два этажа. Неподалёку грозно высились стены Красного Форта, над которыми развевался государственный флаг Индии. Поверху моста прогрохотал поезд, нижний этаж предназначался для автомобилей и пешеходов. На обоих берегах реки загорались и гасли окна.

Вечный делийский смог окутывал людей, пешком, на велосипедах, и мотоциклах переправляющихся по мосту. Они спешили из офисов, лавок, цехов, с базаров и тротуаров домой, где ждали их жёны и дети. Линкс смотрел на них и думал, многие ли будут живы хотя бы завтрашним вечером, когда в столице и в стране уже будет другой премьер-министр, или не будет вообще никакого. Да и кто знает, сколько суждено просуществовать единой стране под названием Индия?..

Зубчатые стены Лал-Кила, сложенные из красного песчаника, дышали дневным зноем, а ночь стремительно штурмовала огромный город, без труда занимая квартал за кварталом. На сей раз Линкс не снимал бунгало, а жил в районе Чанакьяпури, в посольском анклаве – правда, не в американской миссии, а в канадской. Майкл Фрирз по документам был подданным этого государства, и потому появление его близ посольства страны кленового листа никого не должно было насторожить.

Но Линкс не собирался долго там оставаться. Через несколько часов он должен был оказаться в Пенджабе, и оттуда перебраться в Пакистан. Услышав от Гьяни о завтрашней поездке в те края Кальпаны Бхандари, Линкс не только не изменил свои планы, но, напротив, решил максимально ускорить отъезд из Дели.

* * *

– Слышишь, Сатвант, твой начальник в отпуск уехал! Силён парень! Вроде бы и не собирался, и вдруг всё оформил. Поминай, как звали! Даже не простился, – перешагивая через асфальтированную дорожку и протягивая руку Сатванту Сингху, сказал его приятель Хумаюн Вриндавани.

– Какой ещё начальник? Над нами этого добра хватает, а чем меньше шею мылят, тем лучше, – буркнул констебль, еле сдерживая нервный озноб.

Момент развязки приближался, и в голове Сатванта вчерашняя встреча вставала во всех подробностях. В жарком, несмотря на ранее утро, дрожащем воздухе плавало недовольное бледное лицо с маленькой бородкой.

Сахиб… Небось, смылся из Дели поближе к пакистанской границе, чтобы не пострадать ненароком. Да и Гьяни вряд ли станет дожидаться, когда индусы начнут убивать сикхов, А так непременно будет, когда всё случится… Хумаюн сбивал его с мыслей, помогающих держаться. Золотой храм… Вера… Свобода… Вот так и входят в историю…

– Да Гурдиал, из твоего подразделения! Ну, ты, я вижу, не в духе.

Хумаюн, поправляя карабин; «Стэн», встал позади калитки, завёл беседу ещё с одним констеблем. Сатвант тронул точно такой же автомат, висящий на его плече. Уже скоро его ствол будет горячим.

Явился субинспектор Беант Сингх, и Сатвант подивился его выдержке. Как всегда, тот был ровен, и подтянут. Никаких следов бессонной ночи и волнений из-за предстоящего молодой полицейский не заметил. Старший наряда Балбир Сингх, тоже сильно нервничая, обошёл охранников, проверил внешний вид и боевую готовность каждого. Около двоих он задержался подольше, еле заметно кивнул. Беант воспринял это неодобрительно – зря Балбир выделил их среди остальных. Коллеги могут заметить.

Заговорщики прекрасно понимали, что им не выйти отсюда живыми. Солнечным знойным утром последнего дня октября здесь, за белёной стеной, отделяющей резиденцию премьер-министра от шумного города, было тихо. Только под слабым ветерком трепетали листья на платанах, акациях и канчонах.

Будущие убийцы ощущали себя жертвами и немедленно призывали на помощь ненависть; так им становилось легче. Сатвант обернулся, встретился взглядом со смеющимся Хумаюном. Правоверный индуист через несколько минут первым выпустит по нему очередь. А ведь только что справляли свадьбу Хумаюна. Жена его, красавица Нильмони, была очень дружна с Сатвантом.

А вот ему так и не довелось сосватать невесту, и не доведётся уже никогда. Даже за оградой не бывать, по крайней мере, свободным. Такая короткая жизнь – и уже кончается, утекает, словно последние песчинки в часах. Хоть бы всё сорвалось, провалилось! Бывают же чудеса на свете…

Ноги похолодели, колени ослабели от страха. То и дело перехватывало дыхание. Их отправили на верную смерть, а урожай снимут другие. Нет, так нельзя! Зачем жалеть себя и делать руку неточной? Первым выстрелит Беант, а он… Это уж как получится.

В благоухающем цветами и листвой саду, в самом центре Нью-Дели, жизнь казалась особенно желанной. Мойны[168] перепархивали с ветки на ветку, разгуливали по дорожкам. Всё-таки как жаль! Всего двадцать два года! А родители, сестры, старший брат – что с ними будет? Позор на всю деревню, мало кто одобрит поступок их сына.

А вдруг их арестуют, осудят? Брата непременно уволят со службы, а незамужним сестрам трудно будет найти женихов. Сатвант явственно услышал рыдания матери, тяжёлое, свистящее дыхание отца. Всё, довольно! Он сам выбрал путь мученика за веру и должен пройти его без колебаний. Кехар Сингх вещал об этом ровно неделю назад в районе Рама Кришна, в гурудваре, куда они пришли поздно вечером, чтобы их не заметили вместе.

«Посягнувшая на святыню должна умереть!» «Я клялся, я должен…» – Сатвант наблюдал, как сыпется пыльца в чашечку цветка, как ползает по лепесткам бархатная пёстрая бабочка. Жалость кольнула сердце в последний раз и ушла навсегда.

Жаркое солнце, по преданию ночующее на вершине мечети Кутуб-Минар, медленно поднималось над утренним городом. Людские голоса, как всегда, тонули в треске мотоциклов и шуме автомобилей. Площадь-звезда перед резиденцией премьера, тенистые улицы были оживлены и в то же время спокойны. Несколько чёрных блестящих лимузинов медленно въехали в ворота.

Индира Ганди нехотя подняла трубку звонящего телефона; подумала, что это личный секретарь Фотедар. Чаще всего именно он пользовался этим аппаратом, соединенным со служебными комнатами.

Секретарь почтительно поздоровался и сообщил, что съёмочная группа Питера Устинова ждёт в коттедже для приёма гостей.

– Вы передали моё распоряжение об отмене даршана?

Индира чувствовала себя усталой, несмотря на раннее утро. Сколько продлится интервью? Час, полтора? Больше никак не выйдет – в планах на сегодня очень много дел. Через три дня, в субботу, первый день конференции в защиту национального единства. Фотедар должен вчерне подготовить речь, а она внесёт поправки. Сейчас напомнить? Нет, после встречи с Устиновым…

– Да, передал, и ваши извинения также. Киносьёмщики ждут, и я смею просить вас поторопиться. – Фотедар не сдержался и улыбнулся в трубку. – У этого ирландца так много вопросов! Пробивной и энергичный господин, но в общении вежлив и приятен…

– Сейчас иду. – Госпожа премьер-министр хотела положить трубку.

– Простите, – торопливо произнёс Фотедар. – Вы просили напомнить – в два часа дня состоится молодёжный митинг на Центральном стадионе…

– Я не забыла, – рассеянно отозвалась Индира и посмотрела на часы.

Прижала рычаги, встала из-за стола и услышала, что сзади открывается дверь. Камердинер Натху Рам, отдуваясь и кашляя, навалился плечом на створку, вошёл и с облегчением свалил в кресло бронежилет.

– Нат, ну сколько раз тебе говорить, что мне это совсем не нужно?!

– Вы обещали господину Радживу! Он выбранит меня…

– Раджив выбранит?! Не смеши меня, Нат! Он сейчас далеко, и я его не слушаюсь. – Индира ещё раз оглядела себя в зеркало, поправила бусы. – Нат, немедленно унеси это и забрось подальше!

– Индира-джи… – Старик поглядел на госпожу с таким ужасом, что она перестала улыбаться. – А если они… сейчас сделают что-то плохое?.. Я эти бородатые звериные морды не могу видеть без дрожи! По городу страшные слухи ходят. Якобы они поклялись индуистов порубить на куски в отместку за Пророка Бхиндранвале. Он им завещал делать так!

– Натху, что ты говоришь?! Они верят так же, как и мы с тобой. И что это ещё за звериные морды? – укоризненно сказала Индира. – Ты разве не знаешь, что по Конституции и по совести все религии одинаково священны? Или среди индуистов мало подонков вроде Бхиндранвале? Вспомни Натху Рама Годзе, по несчастью, твоего тёзку, который застрелил великого Махатму! Стыдно, очень стыдно! Виновны не религии, а люди.

Индира немного помолчала, глядя в окно, на залитый утренним солнцем сад. Между прочим, подумала, что после выступления на стадионе в такой день обязательно случится аллергия.

– Пусть будет то, чему суждено быть. Единственное, чего не должны видеть враги, – моего страха.

– Миссис Ганди взглянула на лежащий в кресле бронежилет.

– Унеси его, Нат, и подай зонтик. Он пригодится больше – уже очень, жарко…

Рамешвар Дайял, заслонив собой дверь, кивнул, приветственно сложив руки. Остановился у порога, ожидая, когда Индира выйдет. Натху Рам, вновь появившийся в комнате с зонтиком под мышкой, твёрдо сказал:

– Я пойду с вами, Индира-джи.

– Не бери на себя чужие обязанности, – опять улыбнулась она. – Рамешвар прекрасно справится сам.

– Не обижайте, госпожа!

Голос камердинера дрогнул, глаза наполнились слезами. Телохранитель пожал плечами, но промолчал.

– Хорошо, пойдёшь сзади, раскрыв надо мной зонтик. – Приподнявшись на носки, она тихо сказала Дайялу: – Подстрахуй его обязательно…

– Никогда не посмел бы идти впереди вас, Индира-джи, – не расслышав слов, обращенных, к телохранителю, произнёс успокоенный камердинер.

Так, втроём, они и вышли в сад. Старый Натху с зонтом пристроился сзади, умоляя свою госпожу идти помедленнее. Зелёная, пустая сейчас лужайка, где одни только птицы как всегда, что-то искали в траве, напомнила о несостоявшемся даршане. Настроение слегка испортилось. Питер Устинов просил по возможности назначить интервью на тридцать первое октября. Тревожное положение в стране могло отодвинуть встречу на неопределённое время, а ирландец мечтал о ней уже давно, не уставая разными способами напоминать о себе Фотедару.

И всё-таки зря она пренебрегла даршаном, пусть даже ради интервью. Люди ждали этого дня, ради встречи с ней ехали в столицу со всех концов страны – редко на автомобилях, чаще на повозках или в переполненных вагонах. Бывали и такие, что проделывали весь путь пешком, будто шли на поклонение святыне. Глава правительства не имеет права отказываться от беседы с жаждущими помощи – некоторые вопросы и впрямь могла решить только она.

Рамешвар и Натху жевали пан. Старик к тому же кряхтел, задыхался, и это раздражало Индиру. Она торопила слугу, потому что и так опаздывала. По асфальтированной дорожке прыгали солнечные зайчики, кружевная тень лежала на заборах и газонах. Листва казалась тоже золотистой, и липкий, осенний зной мешал вдохнуть полной грудью.

Маленькая группа вышла из тени деревьев, к калитке, ведущей в служебные помещения. Телохранители, сверкая зубами на смуглых лицах, хохотали, ещё не замечая премьер-министра. И лишь один, Беант Сингх, как всегда был серьёзен и собран. Он, отсалютовав, на полшага выступил вперёд, чтобы открыть калитку. По другую сторону дорожки стоял молодой констебль, кажется, Сатвант Сингх, только что переведённый из внешнего кольца охраны.

Он, видимо, из-за этого очень волновался, смотрел на миссис Ганди в упор, сжимая в онемевших руках карабин «Стэн». И вдруг, совершенно неожиданно, госпожа премьер-министр будто бы услышала голос отца. Всего два слова «будь храброй». Неру нередко наставлял дочь таким образом, но только при жизни. И лишь сейчас впервые фраза эта, короткая, но пронзительная, долетела из иного мира. Будь храброй…

Она остановилась, обернулась.

– Натху, дальше не нужно. Иди в дом, помоги Соне готовить стол к ланчу. Да, и разбудите Приянку! Учитель всё время жалуется, что она поздно просыпается и зевает на занятиях. Пригрози, что я с ней ещё вечером поговорю…

– Слушаюсь. – Старик покорно закрыл кружевной розовый зонтик, сделал шаг назад. – Госпожа Соня просила меня приглядеть за дочкой.

– И ты, Рамешвар, тоже свободен.

– Но я обязан…

– Иди, я сказала! Всё, меня ждут.

Убедившись, что телохранитель и камердинер направились к жилой половине, Индира подошла к калитке. Охранники вытянулись перед ней.

– Намастэ!

Миссис Ганди сложила руки в приветствии, склонив по обычаю голову. Охранники ответили. Все. Нет, почти все. Сатвант нащупал спусковой крючок. Беант привычным движением распахнул калитку.

Она до последнего не верила, что такое может произойти, – несмотря на все предупреждения. Когда Беант успел выхватить револьвер? Ведь только что его руки были свободны… Ярко даже при солнечном свете сверкнул огонёк в маленькой и в то же время бездонной дырке дула. Потом ещё один, второй, третий, четвёртый. Он заранее, незаметно расстегнул кобуру и правой рукой, которая только что салютовала премьер-министру, моментально обнажил оружие.

Перепуганные птицы взметнулись кверху с газонов и ветвей. Рамешвар Дайял, который ещё не успел уйти далеко, замер, словно не поверив своим ушам. Через мгновение он бросился назад, и тут Сатвант Сингх, словно очнувшись, открыл огонь из «Стэна». Еле удерживая сильно дёргающийся, непослушный, обжигающий руки автоматический карабин, он строчил вниз и думал, что всё это снится. Думал и в то же время очень тщательно посылал пули короткими очередями, хотя в том уже не было нужды. И только когда Рамешвар, подбежав, вышиб у Беанта револьвер, а на самого Сатванта сзади навалились Хумаюн с двумя другими охранниками, он прекратил стрелять…

… В салоне вертолёта было недостаточно светло. Кальпана Бхандари надела очки, хотя, как правило, обходилась без них. Она углубилась в изучение документов и писем, поданных Сумитом Сингхом, личным секретарём и родственником Джиотти. Время от времени племянник мужа перебрасывался короткими фразами со штурманом и радистом. Рядом с Кальпаной сидели военные в чинах субедара[169] и хавалдара;[170] оба напряжённо смотрели в иллюминаторы.

Сама Кальпана понимала, что мосты сожжены, и она ничем помочь ни себе, ни другим сейчас не сможет. Потому и, воспользовавшись подходящим моментом, чтобы просмотреть почту. Рокотал двигатель, вращались пропеллеры, вибрировали стены, но всё это не мешало Кальпане быстро читать, делая остро отточенным карандашом пометки на полях. Время от времени она останавливалась в раздумье, покусывала карандаш, и в один из таких моментов ощутила жгучую, пронзительную боль в животе.

Кальпана остановившимся взглядом посмотрела на военных, на Сумита Сингха и других летевших с ней в Пенджаб, но сказать ничего не успела. Облизнув сухим языком посеревшие губы, она вдруг согнулась над откидным столиком – кинжальная боль, на секунду отпустив, вновь разорвала внутренности. Карандаш по бумагам скатился и упал на пол, очки мягко стукнули по колену.

Кальпана не понимала, что происходит, потому что несколько минут назад была абсолютно здорова. Боль, новая, не похожая на родовые схватки, на ожоги и ушибы, терзала её. Как живая, накатывалась и отступала, подчиняясь каким-то своим, неведомым правилам. На Кальпану словно обрушился град раскалённых камней, и она схватилась за живот, где боль вспыхивала особенно яростно. Субедар, младший офицер, которого, кажется, звали Махендра, приподнялся.

Потом спросил, предварительно кашлянув:

– Виноват… Вы нездоровы, Кальпана-джи? Вызвать доктора?

– Нет… Кажется, не нужно. Всё прошло.

Кальпана действительно больше не страдала. Она осторожно пошевелилась, потом уселась в кресле поудобнее. Только после этого взглянула на часы – они показывали девять двадцать утра. Вертолёт следовал на северо-запад, и внизу струились реки, змеились дороги, зеленели поля. Солнце светило в иллюминатор и ласково грело её вспотевший висок.

Врач, летевший с ними, и сам заметил неладное. Перемолвившись с Сумитом Сингхом, он в два шага добрался до Кальпаны. Не спрашивая разрешения, взял её за запястье, потом достал тонометр. Миссис Бхандари не возражала, напротив, ей хотелось узнать, мнение доктора по поводу странного приступа.

Она успокаивающе улыбнулась и хотела поподробнее описать своп ощущения. Но в это время Сумит быстро прошёл, почти пробежал мимо них с доктором Нараяном к кабине пилотов. Когда секретарь вышел оттуда, красивое лицо его было серым, как глина. С трудом передвигая ноги, всегда ловкий, быстрый, совсем молодой парень еле доковылял до кресла.

Усевшись напротив женщины за столик и закрыв лицо ладонями, он глухо произнёс:

– Кальпана-джи, в премьер-министра стреляли!

– Что?..

Миссис Бхандари, всё ещё слабая и невнимательная после слупившегося с ней недавно, вскинула на него глаза. В зрачках дрожали две крохотные солнечные точки.

– Стреляли? Когда?..

– В девять часов десять минут, на территории резиденции… сотрудники охраны, которые несли там службу. Положение практически безнадёжно – двадцать пять пулевых ранений. Это сделали сикхи, Кальпана-джи!..

– Беант?

Миссис Бхандари сразу же вспомнила свои разговоры с мужем, с его агентами, внедрёнными к бандитам, с самой Индирой.

– Да. И ещё один, Сатвант Сингх, констебль. Он ранен в позвоночник и арестован. Беант убит при попытке оказать сопротивление.

Сумит, сам сикх, казалось, был на грани обморока. Врач Нараян, слышавший всё своими ушами, не сразу обрёл способность говорить.

– Её превосходительство ещё жива? – спросил немного погодя доктор, чувствуя, что язык плохо ему повинуется.

– На момент передачи радиограммы была жива. Доставлена во Всеиндийский институт медицинских наук. Вероятно, уже идёт операция.

– Скорее всего, она находится без сознания, – прошептал Нараян. – Кальпана-джи, я сразу предупреждал, что надежды на спасение нет. Если только случится чудо…

Нараян махнул рукой, поднялся с кресла и ушёл в конец салона. Там он схватил свой китель, свернул его вчетверо, уткнулся в ткань лицом и, не стесняясь, разрыдался.

– Командир спрашивает, какие будут распоряжения, – нарушил молчание Сумит

Сопровождавшие Кальпану военные и её сотрудники уже обо всем знали, но ничего не говорили друг другу, а только смотрели на неё и ждали.

– Желаете вернуться в Дели или продолжить путь?

Кальпана ответила через минуту, но и ей, и остальным почудилось, что прошла целая вечность. Каждое мгновение будто раздвинулось до размеров дня, и из них сложились недели, месяцы, годы…

Она видела Инду Неру в белом платье, с чёрными кудрями до плеч, марширующую во главе «Ванар Сена» – детской «обезьяньей бригада», с кулачком, по ротфронтовски вскинутым к плечу. Потом она же, уже девушка-студентка, сидя на траве, зачарованно слушала Рабиндраната Тагора в университете Шантиникитане, у речки Копаи. А Кальпана, молодая мать, приехавшая повидать сестру вместе с мужем Рамом, тайком наблюдала за Божественным Гуру и его ученицами из-за ствола раскидистого дерева.

Несколько лет спустя супруги Бхандари впервые выехали в Англию и навестили Индиру в Оксфорде, где она вербовала добровольцев для республиканской армии в Испании. Кальпана тогда с трудом удержала Рама, рвавшегося на помощь героическому народу.

Глядя перед собой остановившимися, остекленевшими глазами, Кальпана Бхандари вспоминала осень сорок четвёртого, проливной дождь, расползающуюся под босыми ногами дорогу. Они с Индирой, укутанные в тёмные шали, пробирались к воротам тюрьмы, куда согласно уговору охранники должны были ненадолго вывести Джавахарлала Неру. Индира прижимала к себе ребёнка, которому было меньше двух месяцев, только что завёрнутого и успокоенного опытной в таких делах Кальпаной.

– Ты уверена, что нас туда пустят? – Инду, повернув к Кальпане мокрое лицо, двумя пальцами заправила за ухо вьющуюся прядь волос.

– Минуты две-три будет для того, чтобы перемолвиться. Рам сказал, что нужно подойти к воротам, – там есть фонарь. Неру выведут из машины как раз в том месте, и ты успеешь показать ему внука…

– А конвой?

Индира, неуловимо изменившаяся после счастливой поездки в Бомбей, где и родился младенец, боялась не за себя, а за него, мирно спавшего у её груди.

– Насчёт этого не беспокойся. Обещали по возможности не вмешиваться. Люди же, должны понять! Первый внук, а у деда нет сына…

– Папа очень ждал, в письмах спрашивал…

Индира заботливо заглянула под уголок одеяла, промокшего от ливня на узких извилистых улицах.

– Может быть, ты вернёшься домой? Я справлюсь сама.

Индира знала, что троюродная сестра опять ждёт ребёнка, хоть Сурендранату недавно исполнилось десять месяцев.

– Боюсь, ты поскользнёшься…

– Нет, ни в коем случае! – Кальпана одёрнула облепивший ноги край сари. – Я тебя не оставлю, ты ещё не совсем здорова, Инду!

Кальпана оказалась права. Им дали две минуты, чтобы показать деду внука. Молодые женщины увидели сначала топи – белую шапочку Неру, а потом его лицо – худое, с ввалившимися глазами, но, тем не менее, бесконечно счастливое. Индира высоко подняла свёрток над головой, и ребёнок, проснувшись, расплакался. Дед смеялся, махал рукой.

– Как ты его назвала? – крикнул Неру, безуспешно пытаясь разглядеть в складках одеяла крошечного наследника.

– Раджив Ратна! С ним всё хорошо! Не беспокойся, папа!..

Менее чем через три года этот измождённый арестант, став первым премьер-министром Индии, поднял государственный флаг над Красным Фортом. Страна вступила в новую эпоху – эпоху независимости. Тогда Неру был дедом уже двух мальчиков, младший из которых, Санджай, погиб в восьмидесятом, разбившись на спортивном самолёте. Тем июньским днём Кальпана явственно ощутила, что и на неё, и на Индиру пристально смотрят из-под серых ресниц дьявольские зелёные глаза Линкса…

Воспоминания захлестнули Кальпану. Картины прошлого проносились перед ней с бешеной скоростью, а потом завертелись, будто пропеллер вертолёта. Тот летел к Пенджабу, не меняя курса и удаляясь от столицы, где только что случилось непоправимое.

– Президент и Раджив извещены, – сказал кому-то Сумит Сингх прямо над ухом Кальпаны. – Министры обороны и внутренних дел уже на пути в Дели…

… По пустынной улице, где ещё совсем недавно бурлило людское море, курсировали патрульные джипы. Полиция только что разогнала антиправительственную демонстрацию. Несмотря на недовольство населения чрезвычайным положением, Индира Ганди не отменяла его, а, напротив, усиливала режим. Кальпана не знала, что посоветовать ей тогда, в семьдесят пятом, потому что главу правительства травили в парламенте и в прессе. Провоцировали беспорядки, бунты и забастовки и заставляли проявлять жёсткость, даже жестокость. Кальпана пыталась успокоить нервы, перебирая фигурки слонов, сделанные из бивня мамонта, серебра, драгоценных камней, фарфора, глины и дерева.

Но смятение не проходило. Кальпана чувствовала, что надвигается беда, но не понимала, откуда, именно. Она уже хотела пригласить невестку Нирмалу – та великолепно делала массаж горячими камнями под тихую музыку при свете ароматической свечи, называемый стоунтерапией.[171] Но в этот миг зазвонил телефон. Ещё не взяв трубку, миссис Бхандари уже знала – на проводе премьер.

– Ты говорила, что я должна быть терпимой? Дать людям возможность свободно высказывать своё мнение и выходить на улицы? Только что в Дакке убит Муджибур Рахман вместе с родными! То же самое хотят сделать со мной и моей семьёй, о чём уже не раз говорилось. Интересно, что ты скажешь теперь, Кальпана?..

– Наверное, впервые в жизни, Инду, я не знаю, что сказать тебе. Ведь Бангладеш – третье твоё дитя. И мой сын погиб на той войне…

… Этой минуте, казалось, не будет конца. Вертолёт сбросил высоту, но увеличил скорость; да и поздно было поворачивать назад. Кальпана взглянула в иллюминатор, и ей показалось, что на горизонте уже виднеются горы. Судьба предоставила очередной шанс отменить поездку в Пенджаб, не потеряв лица. Но Кальпана вновь проигнорировала высокую милость. Внизу, на дорогах, появлялось всё больше военных машин – войска спешно перебрасывались в города и большие деревни. Миссис Бхандари понимала, для чего это делается…

… Январским днём ликующая толпа затопила дом и сад на Веллингтон-Кресчент. где меньше трёх лет назад они с Индирой сумерничали на веранде опустевшего жилища. Теперь люди протягивали венки и гирлянды из роз своему премьеру. Индира, с лёгкой улыбкой глядела на них. Казалось, дочь Неру не верила в то, что позор и забвение остались позади, и всё простивший народ вновь любит её. Но Кальпана была почему-то грустна и всех удивляла этим. Радостное возбуждение предвыборной поры сменилось тревогой, природу которой никто, кроме самой миссис Бхандари, не понимал.

– Представляешь, какое нелепое обвинение мне предъявили в тюрьме? – Индира смеялась, сидя за накрытым столом, и глаза её искрились, как чёрные бриллианты. – Якобы я в деревне штата Манипур украла то ли шесть кур и два яйца, то ли шесть яиц и двух кур? Я заявила следователю, что в деревне этой сроду не бывала, что может подтвердить кто угодно из знающих меня… Кали, – иногда Индира так в шутку называла сестру, – тебе в тюрьме ничего подобного не говорили?

– Нет, Инду, я там встречалась с очень умным человеком.

Кальпана вдруг вспомнила всё, сразу, и поняла, почему ей в дни триумфа так горько.

– И он говорил мне совсем другие слова. Я передам их тебе после, потому что скрывать не имею права. Пока ты весела, я буду молчать – ведь это теперь случается так редко!..

«Её всё равно устранят, и её сыновей тоже! Слышите?.. Если все вы не желаете уступать, готовы умереть, лишь бы только Индия двигалась именно вашим курсом, то вы умрёте. Все до единого! В той Индии, которую сотворили вы, слишком много обездоленных и злых людей…»

Вскоре, тоже в восьмидесятом, когда по центральным улицам Дели в знойном мареве двигалась погребальная процессия Санджая Ганди, Кальпана смотрела на Индиру. Та, вся в белом и в чёрных очках, словно потерянная, равнодушная ко всему, кроме сразившего её горя, медленно шла бок о бок с молодой вдовой, манекенщицей Манекой.

И словно вновь слышала Кальпана те слова, что сказала ей премьер-министр в победном январе:

– В той Индии, что сотворили мы?.. О, мы сотворили великую Индию! Для того чтобы её победить, нужно истребить индийцев поголовно! Но они не смогут сделать это, а потому никогда не победят!..

…– Мои планы не изменяются, – сказала Кальпана, снова выглядывая в иллюминатор. – Да, похоже, мы уже почти на месте.

– Вот-вот сядем в Чандигархе, – облегчённо вздохнул Сумит.

– Индире-джи мы ничем не сможем помочь! – Кальпана возвысила голос, чтобы перекричать шум двигателей и пропеллеров. – А генерал Джиотти Сингх ждёт нас. В Пенджабе мы сейчас нужнее, чем в Дели.

Она сидела за маленьким откидным столиком, сухая и лёгкая, по-военному суровая в коричневом сари и кофте защитного цвета. И все, кто находился сейчас на борту, понимали, что это решение Кальпаны – единственно верное.

А она мысленно говорила с сестрой:

«Ты не могла иначе, и я не могу. Мой долг – оставаться рядом с Джиотти. Но мы встретимся скоро, как было суждено. И после вечно будем вместе. Я и генерал Сингх сделаем всё, что сможем…»

– В столице и других городах уже начались поджоги и погромы, – сообщил Сумит, только что вновь переговоривший с радистом. – Над сикхскими кварталами столбы дыма, на улицах стрельба, уже есть жертвы. Полиция не справляется даже с поджигателями автомобилей. Скорее всего в крупные города введут войска, иначе ситуация выйдет из-под контроля. В Пенджабе повсеместно стычки. Учащаются перестрелки, деревня идёт на деревню. Возможно, дядя не захочет, чтобы вы ездили с ним…

– Я поеду в любом случае, иначе мне здесь нечего делать.

Кальпана прикрыла глаза и вспомнила кричащего младенца в сыром одеяле. Индиру заменит сын – больше некому. Человек с фамилией Ганди как никогда нужен сейчас стране. Он – лётчик, умеет держать себя в руках и отвечать за чужие жизни. Он справится, Раджив-Ратна…

– Надеюсь, меня дядя тоже не прогонит, – сказал Сумит и поправил складки тюрбана.

Кальпана, взглянув на сидящих по обеим сторонам прохода военных, перехватила их неприязненные взоры, брошенные в этот момент на Сумита. Она всё поняла и положила свою руку на плечо секретаря.

– Скорее веего, в Пятиречье будет особенно жарко. Там почти поровну сикхов и индусов, сёла стоят но соседству. Как бы не перебили друг друга… – Секретарь с благодарностью и надеждой смотрел на Кальпану.

– Этого не будет, Сумит, ведь мы летим туда.

Кальпана видела в иллюминатор, как приближается бетонка, клонится от поднимаемого пропеллерами ветра трава на аэродроме. И нежно, по-особенному улыбаясь, накинула на голову шаль. Поодаль стояла группа военных, и среди них – Джиотти в тёмном тюрбане и в форме. На мгновение пыльный вихрь скрыл встречающих.

А после прильнувшая к стеклу иллюминатора Кальпана увидела, как муж быстро идёт, почти бежит к зависшему у самой земли вертолёту. Радовался и Сумит, сейчас особенно похожий долговязого подростка. Всего несколько лет он назад ходил в столичную школу, повязав голову небесно-голубой тканью, надев форменный синий пиджак и прицепив к поясу ножны с кинжалом.

«Кхальсы никогда не примут поражения. Будут, если надо, бороться десять, двадцать, пятьдесят лет». Так говорили здесь все – и крестьянский гуру Джарнал Сингх Бхиндранвале, и кадровый военный Джиотти Сингх, ведущий свою родословную со времён гуру Нанака, и его племянник Сумит, жизнь которого ещё только начиналась…

У кромки лётного поля стоял джип с торчащим из потолочного люка расчехлённым стволом крупнокалиберного пулемёта. Рядом с ним – второй. Около автомобиля столпились полицейские в касках и с автоматами. За их спинами Кальпана заметила два бронированных автомобиля, тоже окружённых солдатами. Этот кортеж уже не раз встречал её здесь и увозил в Пенджаб, где уже снова вызывающе взметнулись жёлтые знамёна кхальсов – борцов за независимость сикхского государства.

Сам Чандигарх после раздела остался на территории нового штата Харьяна. Супруги собирались сейчас ехать в Амритсар, посетив по пути несколько сёл, и, по возможности, выступить на сходах. То, что произошло утром в столице, не поломало их планы, а, напротив, заставило поспешить. Теперь Кальпана уже не могла завернуть в дом Джиотти и немного отдохнуть, как намеревалась поначалу. Прямо отсюда, с аэродрома, они готовились идти в бой.

Выйдя на ступеньку лесенки и опираясь на руку субедара Махендры, миссис Бхандари почувствовала, как с дрожью, мучительно гудит земля. По дорогам Индии, в ныли, в смоге и духоте, с рокотанием и лязгом двигались воинские колонны. И белое, яростное, словно разгневанное солнце плыло но небу, то и дело ныряя в клубы чёрного, жирного дыма.

Генерал Сингх молча подхватил свою жену на руки и, не говоря ей ни слова, никого не стесняясь, понёс её к автомобилю, так и не дав ступить на землю…

* * *

– В тот момент Индира Ганди была ещё жива. Она скончалась в четырнадцать тридцать. Кальпана пережила её всего на несколько часов…

Декабрьский шторм с грохотом обрушивал на пляж океанские волны; и на небе, казалось, тоже бушевал ураган. Тучи неслись, как будто ошалев от страха, и острые, холодные огоньки звёзд то и дело подмигивали людям, осмелившимся выйти из дома в ревущую ночь.

Два человека стояли на берегу бурного океана, низко надвинув капюшоны тёплых непромокаемых курток, но щёки их всё равно обдирал ледяной ветер. Они могли говорить, не боясь чужих ушей, потому что вой ветра и плеск волн заглушали слова. Мужчины стояли на берегу, а их жёны, две Барбары, готовили в честь возвращения Линкса пряный гуляш из свинины со сладким перцем и соусом чили.

– Ты был там, когда колонна попала в засаду? Прямо на месте событий? – Вольф отодвинул край отороченного мехом капюшона, чтобы лучше слышать. – По-моему, это крайне неосторожно, Линкс.

– У меня другое мнение. – У Линкса замёрзли губы, а серые ресницы поседели от инея. – Когда я узнал, что Кальпана Бхандари вылетает в Пенджаб к мужу, решил опередить её и прибыть туда раньше.

– Зачем? Снасти хотел? – уточнил Вольф.

– Да. По возможности.

Линкс смотрел на восток, тёмный теперь и зловещий. Там вспухали, закрывая звёзды, гигантские перламутровые волны.

– Засыпаться не боялся?

Вольф вытер перчаткой солёные капли со лба. Линкс медлил с ответом, слушая то ли крик, то ли стон вдали, в океане.

– Тогда бы у меня тоже зад задымился…

– Я этого не допустил бы никогда, – спокойно ответил Линкс и отошёл подальше от шипящей, пенной волны, которая едва не залила их ботинки. Вольф, вроде, всё же зачерпнул воды, немного попрыгал на одной ноге.

– Начнём с того, что в Дели мне нечего было делать. Я заложил заряды, протянул шнуры, проверил готовность, дал инструкции. Как говаривал Бхиндранвале: «Религия – конь, политика – всадник». Так что вперёд, сардарджи! Я именно так, уважительно, всегда и обращался к сикхам. Дело стухнет или выгорит, но от тебя это уже ни в коей мере не зависит. К тому же, после начала активной фазы операции куда труднее было выбраться из столицы. Верно?

Линксу очень хотелось закурить, но он знал, что сигарета тотчас же погаснет на ветру.

– Я поступил бы так же. – Вольф замолчал.

Линкс теперь по-новому относился к нему, даже слегка робел, хоть и не показывал этого. Кальпана опять оказалась нрава, и четыре года назад карьера мэтра резко пошла в гору. Вольф оставался прежним, ничем не подчёркивая нового своего статуса. Но всё-таки отсвет сияния высшей власти, блеска мировой славы изредка скользил по его сухощавому, аскетичному лицу, – и исчезал.

Линкс знал, что сейчас за ними издали наблюдают агенты Секретной службы, денно и нощно охраняющие его босса. В тот момент Линкс состоял при Вольфе в качестве консультанта.

– Но почему ты сразу не перебрался в Пакистан? Пенджаб – не твой сектор.

– Не мог иначе.

Линкс оглядывал побережье, где они стояли, будто первые прибывшие на континент белые поселенцы-пуритане. Не хватало только костров. Собаки и те не захотели погулять с ними сегодня и быстренько помочились недалеко от дома.

Линкс снова остро переживал случившееся два месяца назад в Индии, и после – своё непозволительно затянувшееся возвращение на родину. На языке вертелись те слова, что впервые пришли в голову там, на пенджабской каменистой дороге. Они сочились кровью в горле, в лёгких, как вращающиеся нули со смещённым центром тяжести, и Линкс часто кричал, просыпаясь.

– От кхальсов я узнал, что генералу Джиотти Сингху осталось жить одни сутки. Я не работал в Пенджабе, там всё устроили без меня. Просто не справился с сумасшедшим желанием поприсутствовать рядом с тем местом, где грамотно организовали засаду, и мне позволили. Не знаю, наши их консультировали или паки,[172] а, может, доблестные кхальсы справились сами. Они располагали, помимо стрелкового оружия, ручными и подствольными гранатомётами, лёгкими пулемётами и одним огнемётом. Несмотря на то, что Джиотти пользовался бронированными автомобилями, да ещё его сопровождали джипы и бэтээры, «запереть» колонну на просёлочной дороге оказалось делом нескольких минут.

Я уже знал, что заложенные мною заряды хоть и сработали, но не в полную силу. И даже тот факт, что к вечеру среды в Дели был уже другой премьер-министр, правда, с той же фамилией, не улучшал моего настроения. Посылаемые импульсы слабели и исчезали в толще породы под названием Республика Индия. Бикфордовы шнуры загорались, тлели, плевались искрами, но потухали один за другим, и взрывов я не слышал. Уже на исходе этого дня я понял, что сел в лужу. Причём не только я один, а все, кто работал над проектом «Брахмапутра». Будь моя воля, я отменил бы к дьяволу все мероприятия по нему и занялся более полезным делом.

Линкс, глубоко засунув сжатые кулаки в карманы куртки, дышал сырым солёным воздухом, стараясь хоть немного успокоить расшалившееся сердце.

– Один из кхальсов, Гьяни, сказал, что всё это нужно было делать семь лет назад, когда Индира совсем не пользовалась популярностью. Но старый придурок Десаи сработал в её интересах, как никто другой. Сегодня по ней рыдает вся страна. И мёртвой она будет куда опаснее, чем была живая. Не знаю, что думают у нас в конторе, но я считаю данную акцию лишней и даже вредной. Да, у нас в Индии нашлось немало верных людей, и среди сикхов в том числе. Но неизмеримо больше там тех, кто люто ненавидит нас и никогда не изменит своей точки зрения. Особенно после тридцать первого октября. Даже дети в курсе, что охранники-сикхи были лишь исполнителями. Я не имею в виду «болото», которого в Индии как такового нет. Там есть различные социальные, национальные, религиозные, имущественные слои. И все они истово защищают какую-нибудь идею. Из-за этих идей они стреляют друг в друга, гибнут сотнями и тысячами, устраивают забастовки и беспорядки. Но после всё как-то успокаивается, и бывшие враги превращаются в народ. Там много спокойных людей, но нет равнодушных. У каждого имеются идеалы, без которых невозможно жить. Даже неважно, что это за идеалы, но они есть. Государство, состоящее не только из фанатиков и пассионариев, но просто из людей с убеждениями, уцелеет в самой лютой схватке. Угрозы и соблазны бессильны против этой чаще всего тихой, молчаливой, но несокрушимой мощи. Индийцы не боятся смерти – впереди ещё много перевоплощений. Они обожают свои кургузые автомобильчики, примитивные холодильники и телевизоры, потому что все это сделано в ИХ стране. В конечном счёте, воюют не армии, а философии. И против этого их оружия приёма нет, босс.

Линкс видел, с каким интересом слушает его Вольф, но всё-таки молчит.

– Надо смотреть правде в глаза. Индия выстоит. Боюсь, что многие сейчас меня здесь не поймут, – продолжал Линкс, всматриваясь вдаль, туда, где всё ещё катились изрядно присмиревшие волны. – Я почти уверен, что Раджива Ганди тоже устранят. И зря, потому что вместо этого нужно уничтожать противника морально. А там пусть живет, не жалко. Страну следует брать лаской, как любимую женщину. Грубая сила и наглая ложь по нраву лишь уличным девкам…

– Во многом ты прав. – Вольф поёжился, пряча подбородок в ворот свитера. – Но раньше придерживался иного мнения.

– Я же не натюрморт. Меняюсь, как видишь.

Линкс, в отличие от босса, всё ещё не хотел уходить с побережья, в покой и тепло. Когда он видел хлопочущих у стола женщин, сильный спазм сжимал горло, и хотелось немедленно бежать в ванную, включать душ на полную мощность и мыться, мыться. Целый день лежать в пене, тереть тело губкой, чтобы уничтожить запах гари.

– Вечером тридцать первого я уже знал, что в столице всё скоро успокоится. Слишком мало оказалось желающих кардинально изменить страну. Когда глава правительства на глазах всего народа гибнет за свои убеждения, но не отступает, предвыборную агитацию можно уже не проводить. И Раджив с триумфом выиграл кампанию.

– Я всё понимаю, Чарли.

Вольф назвал его настоящим, родным именем, как делал, когда хотел подбодрить и утешить.

– По-моему, ты всё-таки очень устал и отчаялся. Будущее видится тебе в мрачном свете. Надо отдохнуть, например, в Трёх долинах или на Монблане.[173] Ты – фанат горнолыжного спорта, им и займись.

– Я подумаю об этом, но позже. Пока не могу даже крепко заснуть ночью.

Линкс, который до этого стоял неподвижно, резко иовернулея на каблуках, прошёл несколько метров, с хрустом ступая по водорослям и ракушкам, остановился. Вольф, такой же высокий и длинноногий, быстро нагнал его.

– Ты знаешь, что я не сопля и многое в жизни видел. Но такое… Никогда. Пусть то, что я скажу, останется между нами. Мистер президент[174] не поймёт ни меня, ни тебя. К нам станут относиться с подозрением. Чего доброго, за красных сочтут, раз мы смеем в чём-то сомневаться. Но я уже не сомневаюсь, а твёрдо уверен в правильности собственных выводов. Чудовищный Хэллоуин[175] я отпраздновал в Пенджабе. Там, где полыхали подбитые из гранатомётов джипы и легковушки, головной и замыкающий бэтээры…

Линкс, увидев, что ветер немного ослабел, всё-таки закурил, пряча огонёк в лодке ладоней, жадно затянулся дымом.

– Я прекрасно вижу без очков, свободно читаю. Лучше, чем в молодости! Кальпана при нашей встрече в тюрьме что-то сделала с моими глазами. Помнишь, я рассказывал? Это было в семьдесят восьмом…

– Ты любишь её? – перебил Вольф. – Можешь не отвечать. Только больше никому не говори – чтобы жене не передали.

– Барби не такая дура, чтобы ревновать к мёртвой! – вскинулся Линкс, скрипнув зубами. – Да и любовь ли это, не могу понять. Раньше мне казалось, что я ненавижу эту женщину, любой ценой желаю сломать её и подчинить. Когда понял, что это невозможно, решил просто уничтожить её. Чтобы не оставалось на земле свидетеля, да что там, творца моего позора…

– Учёные считают, что любовь и ненависть гнездятся в одних и тех же трёх областях головного мозга, – заметил Вольф. – Зоны приходят в возбуждение, когда люди переживают именно эти чувства. Иррациональные по своей природе, слепые и всесокрушающие, они могут и возвышать до небес, и низвергать в ад…

– Значит, моё место в аду.

Линкс потушил окурок, но не швырнул его на песок, а аккуратно спрятал в пластиковый стаканчик, который достал из кармана куртки.

– Кальпана ведь уцелела в том бою! Невероятно, но факт. Хотя плотность огня была очень высокой. Её муж и секретарь погибли. Сумита нашли с автоматом в руках. Ему пробило голову. Тело Джиотти сгорело, и потому никто не знает, куда вошла роковая пуля. Должно быть, Кальпана действительно была заговорённой. А засада оказалась столь результативной из-за утечки информации. Кто-то у кхальсов работал в окружении Джиотти. Поступило предупреждение, что они поедут в это время по такой-то дороге… Радиосигналами кхальсы взорвали мины под кортежем, и несколькими залпами вывели из строя пулемёты. Кто-то из свиты генерала Джиотти погиб сразу, кого-то ранили, как Сумита. В кромешной темноте, при отблесках пожаров трудно было что-то различить. Помню только трассеры, вспышки, щёлканье выстрелов, грохот разрывов. В охране генерала были не только сикхи, но и индусы. Все показали себя героями. Те, кто сделал засаду, кричали своим: «Сдавайтесь, братья, возвращайтесь к нам! Кхалистан свободен!» В ту ночь действительно можно было так подумать, потому что вся Индия билась в конвульсиях. Индусы громили сикхов. Те, где могли, отвечали. Присоединились и другие общины – каждая со своей болью. Ночь на первое ноября имела все шансы стать второй Варфоломеевской и разнести страну вдребезги. Такой степени ожесточения раньше там не бывало. Ненависть, горе, торжество, страх – всё смешалось в дикий энергетический коктейль. А на место засады примчался ещё один отряд – Харбаджана Сингха, боевики из фанатичного ордена нихангов. Они тут же бросились расправляться с ранеными. К тому времени мы знали только, что генерал Джиотти или убит, или тяжело ранен, а из сопровождающих его лиц не уцелел никто. Бой длился около часа, но подмога к попавшим в засаду не приходила. Вертолёты ночью слепы, а на дорогах колонны могли в любой момент подвергнуться точно такому же нападению. «Они отказываются сдаваться и кончают с собой! – доложил Харбаджан другому командиру, Бхагату. – Нам нужно добыть труп Джиотти, чтобы убедиться в его смерти. Но ведьма, которая находится в подбитом автомобиле вместе с ним, не хочет выходить и отдавать останки. Что будем делать, брат? Джиотти нужен нам хоть живым, хоть мёртвым». «У нас больше нет времени, надо уходить, – ответил Бхагат, двухметровый детина с длинной чёрной бородой, по слухам, родственник самого Бхиндранвале. – Но без Джиотти мы не можем вернуться. Тело отступника необходимо предать поруганию. Пока был жив, он стрелял по своим братьям, защищая гиен-индусов. Поэтому нужно заставить ведьму отдать тело, а после её тоже прикончить. Но, чтобы усыпить бдительность, посулим ей жизнь…» «А если она не отдаст тело мужа?» – спросил Харбаджан. «Пригрозим сжечь из огнемёта машину вместе со всеми, кто находится внутри», – тотчас же отозвался Бхагат. Я слышал этот диалог на пенджаби и почти всё понял. Вероятно, сикхи этого не ожидали, но и возражать мне не осмелились. «Сардарджи, – сказал я им обоим, – у меня есть план. Я прошу передать Кальпану Бхандари мне, когда тело её мужа будет в ваших руках. Я знаком с ней и, возможно, сумею договориться». Они, посовещавшись, неохотно согласились. Грохот боя слышался уже совсем близко, и в любой момент могли подоспеть правительственные войска. Между разбросанных на дороге тел тех, кто сопровождал Кальпану и Джиотти в этой поездке, бродили кхальсы, проверяли, не выжил ли кто, чтобы добить или забрать с собой. Разочарованно пинали трупы и продолжали искать дальше, не забывая сделать контрольный выстрел. «Пусть кто-нибудь крикнет ей фразу: «Друг здесь, в шести шагах!» И если она отзовётся, скажите, что ей ничто не грозит. Раз генерал убит, ей некому хранить верность». Один из кхальсов отправился выполнять мою просьбу. Несмотря на очевидную опасность быть убитым, ведь среди сгоревших машин могли находиться и укрывшиеся охранники Джиотти Сингха, я проследовал за ним. Развороченный выстрелами из гранатомёта бронированный автомобиль почему-то не загорелся. Возможно, пламя успели сбить ещё в начале боя. Рядом лежали люди в тюрбанах – они были мертвы. Кто это, нападавшие или оборонявшиеся я не понял. Остановившись в двадцати шагах от автомобиля, в котором находилась Кальпана, сикх крикнул на хинди мою фразу. Потом, но моему предложению, повторил её за мной по-английски. После этого мы все услышали женский голос, доносящийся будто бы из-под земли: «Я не отдам мужа на поругание. Он умер с честью». «Сколько всего вас внутри?» – повторил сикх за мной новую фразу. «Живая я одна», – ответила Кальпана так же спокойно. Безусловно, она помнила наш уговор насчёт фраз, содержащих слова «шесть» и «друг». К тому же вряд ли сами кхальсы начали бы говорить с ней по-английски. «Почему вы не можете отнять труп у женщины силой?» – спросил я Бхагата. «Она грозит взорвать автомобиль. Мы не можем рисковать, людьми», – ответил он. «Кальпана-джи, условием вашего освобождения будет только полное подчинение! – крикнул уже я сам, чтобы она не сомневалась ни в чём. – Это я, Линкс, говорю с вами». «Узнаю друга, – ответила она, ничуть не удивившись. – Я ждала этой встречи». «Тогда не поступайте опрометчиво, – продолжал я, делая после каждого слова один шаг к обгорелому автомобилю. – Вы ранены?» «Нет». «Тогда сейчас дадите мне руку, и я выведу вас на дорогу, а после доставлю в безопасное место. Но тело генерала останется там, где оно есть сейчас. В противном случае вас сожгут из огнемёта». В тот момент я думал, что если она согласится поехать со мной, я возьму реванш за своё поражение. Не тем, что совершил в Дели, а именно здесь, сейчас, заставив Кальпану принять мою милость и тем самым морально убить себя. «Вам всё понятно?» – спросил я. «Да, всё», – отозвалась она ещё тише. «Вы принимаете условия?» «Нет». «Это окончательный ответ?» – Я боролся с желанием лично прикончить её, чтобы хоть этим утешить уязвлённое самолюбие. «Да. Мы сгорим вместе – так мне суждено». «Кончайте, они уже близко!» – крикнул мне Бхагат Сингх. Его люди окружили автомобиль, держа наперевес гранатомёты. У одного из них я заметил в руках огнемёт. Кхальсы считали, что только таким образом можно уничтожить ведьму – больше её ничто не возьмёт. В тот момент я не видел лица Кальпаны, но мне чудилось, что я смотрю ей в глаза. Я ещё раз крикнул что-то, но она не ответила. Тянуть дальше было опасно. В первую очередь потому, что на помощь Джиотти направили какие-то части, и они могли в любой момент наткнуться на нас. Опрометчивость генерала, рискнувшего вместе с супругой и в такое время, да ещё поздно вечером, поехать в дальнее село, имела объяснение. Там начались столкновения, и утром от села могло остаться одно пепелище. Кальпана хотела остановить людей, нейтрализовать зачинщиков, но не доехала до места… Я махнул рукой, не знаю, отчего. Но кхальсы поняли этот жест как приказ стрелять. Сначала ударили гранатомёты, потом обломки автомобиля залило пламя, показавшееся мне жидким. Я думал, что сейчас услышу вопль, но было очень тихо; лишь шипел огонь. Посмотрев на часы, я увидел, что до полуночи осталось две минуты. И я начал молиться, хотя давно уже не верил в Бога. Мне нужно было мысленно произносить вечные и облегчающие слова, чтобы не сойти с ума прямо там, на пенджабской дороге. Кальпана Бхандари мерещилась мне все те дни, что я находился в Пакистане у генерала Зия. И после, когда возвращался через Азию и Европу. Она обещала воскреснуть в моём сердце, но даже не умирала для меня. Когда полыхал этот ужасный костёр на обочине, я понял: южное направление бесповоротно потеряно для нас. В Индии, да и вообще в азиатских странах люди боятся позора, но не боятся смерти. Во много раз легче работать с теми, кто безразличен к позору, но одновременно страстно желает жить и жрать…

– Ты говорил, что эта женщина умела предсказывать будущее, – неожиданно вспомнил Вольф.

Они с Линксом шли рядом, в ногу, плечом к плечу, и думали об одном и том же.

– Как ей это удавалось?

– Я интересовался ещё в тюрьме «Тихар». Она ответила, что в голове возникают фразы, смысл которых зачастую не понятен. И я, признаться, тоже в тупике. «Нынешние ваши противники на поверку окажутся бумажными тиграми, а те, кого вы считаете своими слугами, подарят вам тяжкие минуты позора. Минут этих будет так много, что они сложатся в часы, в дни, в месяцы, в годы. Ваша калиюга впереди…»

– Странно, – пробормотал Вольф. – Если первую часть пророчества я ещё могу расшифровать, то вторую не понимаю вовсе. О'кей, у нас ещё есть время для разгадки. Но как быть с «Компасом», Чарли?

Океан ещё бушевал, но небо над поместьем расчистилось, стало светло-синим. На нем заиграли переливающиеся, словно умытые снегом светила. Линкс отыскал глазами ковш Малой Медведицы, и самую яркую, Полярную звезду, на хинди – Дхрува. Подумал, что Кальпана теперь сама стала этой звездой и тяжело вздохнул. Потом вгляделся вдаль и вспомнил, какой тихой, величавой бывает эта бескрайняя вода. Особенно по утрам, когда вдали можно разглядеть длинную песчаную косу, сейчас залитую волнами. Часто, ночуя у Вольфа и выходя на утреннюю пробежку, Линкс наблюдал, как громадное красное солнце поднимается из океана, и слышал оглушительный, восторженный гомон птиц.

Линкс знал, что Вольф думает сейчас об Аллене Даллесе – человеке, чьё имя было для них паролем, а слово – законом. Они втроём встречались, спорили, ссорились, мирились, а после вновь принимались дискутировать. Вольфу и Линксу сейчас остро не хватало учителя, чьё дело они продолжали. И всё же не было даже тени сомнения в том, что старина Аллен одобрил бы их нынешнее решение.

Каждый из них вспоминал о прожитой жизни, и сожалел, что не может сейчас проникнуть в грядущее. Вслух Линкс ещё не ответил на вопрос Вольфа, но тот уже знал, какими будут выводы. Теперь следовало доказывать свою правоту очень многим, включая президента. А после долго, невыразимо долго, кропотливо и вдумчиво работать.

«Компас» указал им верный путь, уходящий, как тогда казалось, за горизонт – в другой мир, в иное тысячелетие. Даже в самом сладком сне не привиделось бы этим фанатичным рыцарям плаща и кинжала, что уже через, семь лет мир станет друтнм, и путь закончится, едва начавшись…

Два человека стояли на берегу и смотрели в небо, где медленно поворачивался звёздный ковш. Их силуэты чеканно темнели у обрыва, освещенные слабым сиянием узкого молодого месяца.

Они смотрели на север.

КОНЕЦ

1 августа – 10 октября 2009 года Дополнения внесены в июле 2010 и в мае 2016 гг.

Санкт-Петербург – пос. Смолячково

Примечания

1

Кальвадос – Яблочная водка.

2

Меренге – Красивый эротичный стиль музыки и танцев. Появился в Доминикане, потом стал популярен в других странах Латинской Америки.

3

Слинг – Перевязь для ношения младенца, укрепляемая на теле матери. В отличие от рюкзака-«кенгуру», переносить реберка можно не только в положении сидя, но и лежа.

4

Цимбалы – Здесь: маленькие литавры, надеваемые на большой и указательный палец каждой руки. Танцовщица отбивает ими ритм, создавая дополнительный акцентированный фон.

5

Фуа-гра – Блюдо из гусиной печени с солью, перцем, коньяком и портвейном, запекаемое в форме и подаваемое охлажденным.

6

Жемчужная ванна – Другое название «кислородная». Во время процедуры через воду пропускаются пузырьки воздуха.

7

Болливуд – Индийская киностудия /по аналогии с Голливудом/. Размещается в г. Мумбае /бывш. Бомбей/ – отсюда первая буква в названии.

8

Сикхские экстремисты – Радикальное крыло сикхской общины Индии, которое вело в 1980-х годах вооруженную борьбу с центральным правительством Индии за отделение от страны северо-западного штата Пенджаб и образование на его месте государства Кхалистан /Халистан/. Сикхизм /первоначально секта в индуизме/ возник в XVI веке. Он отразил протест мелких торговцев и ремесленников против кастового строя и феодального гнета. Основатель религии гуру Нанак признавал единого Бога, а весь окружающий мир считал проявлением высшей силы творца. Нанак выступал против фанатизма и нетерпимости мусульманских правителей, а также сложного ритуала и кастовой дискриминации в индуизме. Пятый гуру /всего у сикхов их 10/ Арджун составил «Грантх» /святую книгу сикхов/, в которую включил гимны индуистских и мусульманских святых, а также сочинения сикхских гуру, главным образом Нанака. Говинд Сингх, 10-ый гуру, превратил сикхов в военное братство, назвав его Кхалса /чистое/. Термин «сикх» берет свое начало в санскритском термине «шишя» – последователь, послушник. К своему имени сикхи добавляют слово «Сингх» – лев. Сикхизм привлек к себе крестьян признанием всех людей равными перед Богом. Сикхи совершают религиозные отправления в своих священных храмах – гурудварах, которые расположены повсюду в северных районах страны. Наивысшей святыней для сикхов является Золотой храм в городе Амритсаре.

9

ДАС – Дом аспирантов и стажеров МГУ – общежитие.

10

Паланкин – На Востоке: средство передвижения в виде укрепленного на длинных шестах крытого кресла или ложа, переносимого носильщиками.

11

Обама – Барак Хусейн Обама, 44-й президент США, демократ, был избран 4 ноября 2008 года. Сын ирландки и кенийца.

12

Сатьяграха – Упорство в истине. Методы ненасильственного сопротивления английским колонизаторам в Индии.

13

Дади – Здесь: бабушка.

14

Карма – Буквально «деяние». Учение о карме лежит в основе индуистской религии. Согласно этому учению, после смерти человека его душа возрождается в низком или более высоком общественном состоянии в зависимости от степени покорности человека велениям предписанной ему дхармы, т. е. беспрекословного следования требованиям веры, обычаев, долга.

15

Веданта – Буквально конец, окончание вед». Средневековая идеалистическая философская школа.

16

Парвати – Богиня, супруга бога Шивы, носительница божественной власти и гроза злых духов. Изображается восседающей на льве.

17

Сари – Индийская одежда из куска материи, оборачиваемого вокруг тела.

18

Хушбу – Палочки из ароматических растений, которые обычно курятся в храмах и домах индийцев.

19

Кизяк – Прессованный, с примесью соломы навоз, употребляемый в степных и южных районах как топливо и для сельских костров.

20

Визави – Тот, кто находится напротив, сидит лицом к лицу.

21

Фалуньгун – Духовный путь существования… обучает технике медитации при помощи упражнений для улучшения физического здоровья, а также способствует достижению нравственной и духовной чистоты.

22

Эмо – Подростковая субкультурная группировка. Назв. от трех первых букв слова «эмоция. Объединены тягой к суициду, мрачной стилистикой черно-розовых нарядов и повязками, прикрывающими шрамы от порезов на запястьях. «Эмо» навязчиво декларируют свою мечту – умереть в ванне от потери крови.

23

Сквот – Нежилое помещение, куда самовольно вселяются люди, как правило, молодые. Там они живут коммуной и в большинстве случаев занимаются каким-либо творчеством.

24

Урваши – Желание /санскр./ Небесная дева необыкновенной красоты. Своим танцем, напоминающим игру морских волн, завораживает даже отшельников.

25

Скинхеды – Молодежная неонацистская группировка / они же – бонхеды, боны/. Движение зародилось в Англии в 1960-х годах. В России скинхеды /бритоголовые/ появились в 1990-х годах. Обычно носят кожаные куртки и высокие шнурованные ботинки на мощной платформе. Получили широкую известность в связи с нападениями на мигрантов и иностранных студентов.

26

Ризотто – Блюдо североитальянской кухни Обжаренный рис, протушенный в вине и бульоне.

27

Гейша – В Японии: профессиональная танцовщица и певица, приглашаемая для приема и развлечения гостей /первоначально увеселяющая посетителей так наз. Чайных домиков/.

28

Кимоно – Японская национальная одежда свободного покроя с цельнокроеными рукавами и широким поясом.

29

Бива – Японский музыкальный инструмент типа лютни.

30

Сакэ – Рисовая водка.

31

Сан – Уважительная приставка к имени.

32

Асида – Японские деревянных сандалии на высоких подставках.

33

Кото – Японский тринадцатиструнный музыкальный инструмент, напоминающий гусли.

34

Сямисэн – Японская трехструнный музыкальный инструмент.

35

Албанский язык – Он же жаргон «подонков». Широко распространенный в Интернете стиль употребления русского языка с намеренными орфографическими ошибками. Слова пишутся так, как слышатся. Часто употребляются мат и сленг, характерен нарочитый цинизм в оценке людей и описании ситуаций. Распространен на некоторых сайтах, в чатах, форумах, блогах.

36

Антифа – Бритоголовые, которые, в отличие от бонов, проповедуют традиционные ценности движения /пиво, девки, драки и футбол/, но при этом уважительно относятся к мигрантам. Считают, что их надо защищать, а нацистов истреблять. Боны и антифа – заклятые враги. Драки между ними – обычное дело.

37

Метраж – Квартира /жарг./.

38

ЭрЭнБи – Ритм и блюз. Музыка стиля «черный кантри», исполняемая афроамериканцами в деревнях. Попав в города, трансформировалась в «клубный рэп». Здесь: молодежная субкультурная группировка фанатов глянцевой /гламурной/ жизни.

39

Мантры – Молитвы, заклинания.

40

Слэм – Толкотня на концерте. Еще скинхеды называют так свою манеру танца: они толкают друг друга локтями, создавая иллюзию потасовки.

41

Табло – Лицо /жарг./

42

Бедуины – Кочевые арабы-скотоводы.

43

«Солнцевские» – Организованная преступная группировка. Название по району Солнцево на западе Москвы.

44

Луговой – Андрей Луговой, российский бизнесмен и депутат Госдумы от ЛДПР. Подозреваемый в убийстве на территории Великобритании политэмигранта Александра Литвиненко по заданию российских спецслужб в 2006 году. В выдаче А. Лугового для проведения следствия и суда Россией Великобритании было отказано.

45

Лингам – Знак, символ /санскр./. Небольшая фигурка определенной формы, изготовленная из различных материалов. Каждое божество имеет свой лингам. Встречаются нерукотворные л. /чаще всего каменные или деревянные/. Согласно убеждениям йогов, нагретое молоко, в которое окунают лингам, исцеляет от многих болезней. Л. Передается от учителя – йога к его лучшему ученику.

46

Криойога – Разновидность йоги. Как правило, занимающийся криойогой отшельник живет высоко в горах, в стране вечных снегов. При этом он не пользуется очагом или костром для обогрева и приготовления пищи, занимаясь сухоядением и живет за счет «внутреннего тепла».

47

Эскорт-герл – Девушка сопровождения.

48

Стикини – Наклейка на грудь /в некоторых странах ее называют ниниери/. Была придумана для использования в соляриях, но позже стали применяться на пляжах. Выпускаются в виде звездочек, зайчиков, котят и т. д.

49

По нулям – Бесплатно /жарг./. Здесь: вчистую.

50

«Бабло» – Деньги /жарг./

51

«Грелка» – Девушка /жарг./

52

«Фейс» – лицо /англ./

53

«Мусорня» – Милиция /жарг./

54

«Загородка» – Дача /жарг./

55

«Ботва» – Плохо /жарг./

56

«Лавка» – Девушка /жарг./

57

«Секас» – Секс /жарг./

58

Вольтануться – Сойти с ума /жарг./

59

Дипломатические номера – Номерные знаки красного цвета, устанавливаемые на автомобили, принадлежащие посольствам и консульствам. Они бывают двух категорий: с буквами D и Т. Номер с D присваивается машине консула, обслуживающий персонал ездит на авто с буквой Т. Трехзначный цифровой код означает принадлежность к стране.

60

Спасо-Хаус – Здание посольства США в Москве, расположенное на Новинском бульваре.

61

Скунс – Хищный зверек семейства куньих с ценным длинным коричневым или черным мехом /вонючка/.

62

Дабья – Пренебрежительное прозвище Джорджа Буша-младшего /43-й президент США, республиканец, годы правления 2001 – 09/. От первой буквы «W» его второго имени Уокер. В марте 2003 года Дж. У. Буш начал войну с Ираком.

63

Бокул – Тропическое вечнозеленое дерево с цветами, распускающимися в пору дождей. У цветов бокулы – сильный, опьяняющий аромат.

64

Карпаччо – Холодная закуска из свежего или маринованного мяса любого вида. Как правило, это тонкие пластины вырезки с оливковым маслом /итал./

65

Каннелони – Большие макаронины, которые можно фаршировать. Как правило, фарш готовят из говядины с добавлением сыра «Пармезан», шпината, соли и перца. Готовятся в духовке, предварительно укладываются в форму.

66

Ним – Он же маргоза: большое величественное дерево.

67

Пакур – Он же ашот: большое мелколистное дерево.

68

Канчон – Небольшое дерево с золотистыми цветами.

69

Курчи – Дикорастущий кустарник с белыми цветами, которые по преданию, богиня Сарасвати дарила Шиве.

70

Сирис – Он же альбиция: высокое дерево семейства бобовых, подсемейства мимозовых, с белыми цветами.

71

Джам – Дерево со съедобными темно-фиолетовыми плодами.

72

Ютха – Разновидность жасмина.

73

Чамели – Разновидность цветов.

74

Моллика – Арабский жасмин.

75

Малоти – Разновидность жасмина.

76

Джуй – Разновидность жасмина.

77

Чампак /чампа/ – Дерево, цветущее красивыми золотистыми цветами.

78

Ашок – Красивое дерево с мелкими цветами красноватых оттенков. Считается священным, и в религиозные праздники из его цветов сплетают гирлянды.

79

Шефали /шиули/ – Кустарник с мелкими ароматными цветами, которые распускаются ночью, а днем опадают.

80

Пальмира – Вееролистная пальма.

81

Ситара – Индийский струнный инструмент.

82

Ширвани – Длинная, доверху застегнутая куртка.

83

Бетель – Он же пан: жвачка, приготавливаемая из семян арековой пальмы, негашеной извести и различных специй.

84

Бенаресский шелк – Бенарес – самый священный для индусов город, где, по преданию, обитает сам бог Шива. Место непременного паломничества. Баранаси /Бенарес/ стоит на берегу Ганга. Славится своими храмами и архитектурными ансамблями. Важнейший научный и культурный центр Индии. Продукция местных умельцев – шелковые ткани и парча, золотое и серебряное шитье, чеканка по меди, поделки из серебра, лаковые деревянные игрушки известны во всем мире. Бенаресские сари – непременная и наиболее ценная часть приданого инд. невест.

85

Мокша – Избавление от цикла рождения, смерти и перерождения.

86

Вице-король – Генерал-губернатор Индии, англичанин.

87

Заминдар – Помещик, землевладелец.

88

Парда – Покрывало, скрывающее женщину от взоров посторонних мужчин.

89

Кисаны – Крестьяне.

90

Комиссариат – Колониальная администрация области, которой подведомственны несколько дистриктов /округов/. Комиссариат существовал во всех крупных провинциях Британской Индии, кроме Мадрасской.

91

Чадор – Накидка, шарф.

92

Наваб – Слово арабского происхождения. В XYIII веке титул некоторых владетельных инд. князей – номинальных вассалов монгольских императоров. Часто употребляется в значении «богатый человек, вельможа».

93

Пандит – Почетный титул, присваиваемый ученым-брахманам. Джи – частица, присоединяемая к имени человека в знак уважения.

94

Ракшас – Злой дух, демон.

95

Бинди – Красный кружок на лбу замужних индианок.

96

Кхади – Домотканое полотно.

97

Сахиб – Господин /чаще всего индийцы называют так европейцев/.

98

Сипаи – Участники индийского национального восстания 1857 – 59 гг. против английских колонизаторов, поставившее под угрозу их господство в Индии.

99

Ашрам – От санскр. Корня «шрам» – совершать над собой усилия. Означает: 1) Обитель; 2)Действия, осуществляемые в целях достижения аскетизма.

100

Конгресс – Индийский национальный конгресс, одна из крупнейших партий национальной буржуазии. Основана 28 декабря 1885 года. С 1947 по 1977 г. – правящая партия. На выборах в парламент, в марте 1977 г. ИНК потерпел поражение и перешел в оппозицию. В начале 1978 г. в партии произошел раскол – группа сторонников И. Ганди образовала самостоятельную партию ИНК /И/. На парламентских выборах 3 и 6 января 1980 г. ИНК/И/ одержал победу и вернулся к власти.

101

Кадамба – Большое вечнозеленое дерево с оранжевыми цветами.

102

Кирпан – Ритуальный нож, обнажаемый во время произнесения клятвы. Непременный атрибут последователя сикхизма наряду с тюрбаном, металлическим браслетом и гребнем для ухода за бородой и длинными волосами /сикхи не стригутся/. Ранее в этот перечень входило еще и заточенное металлическое кольцо, которое сикхи метали во врага, но к настоящему времени многие от него отказались.

103

Кальян – Восточный курительный прибор, в котором табачный дым охлаждается и очищается, проходя через воду.

104

Даршан – Встреча с группой людей, во время которой хозяин беседует с пришедшими к нему гостями, выслушивая их просьбы и пожелания. Часто практикуется индийскими политиками.

105

Ганготри – Городок у истоков Ганга, дальше которого туристов в Гималаи не пропускают. Выше поднимаются только плломники-индусы.

106

Тапован – Место в Гималаях, где живут йоги /тапааскеза, ванн – поселение/.

107

Агасфер – Иудей, обреченный Христом на вечные страдания без надежды когда-либо обрести покой или смерть. Согласно религиозным сказаниям, Агасфер во время крестного пути прогнал от своего дома идущего на Голгофу Христа, который хотел там передохнуть. Другое имя – «Вечный жид».

108

Киннари – Мифическое существо: полуптица, полуженщина.

109

Бхиндранвале – Джарнал Сингх Бхиндранвале, выходец из крестьян, поначалу рядовой и не очень влиятельный проповедник в одном из районов Амритсара. Благодаря рьяным проповедям в защиту сикхизма в его самой фанатичной форме и безупречно сделанной ставке на пылкую молодежь «глава воинственных сикхов» стал почитаем как новый гуру. Превратил Золотой храм в убежище для террористов и склад оружия. Претендовал на должность главного министра Пенджаба. Был вдохновителем и организатором многочисленных убийств и диверсий на территории штата. Покончил самоубийством /по другим сведениям, застрелен/ в июне 1984 г. при проведении операции «Голубая звезда», целью которой было установления контроля индийских правительственных войск над Золотым храмом в Амритсаре. Был активным сторонником отторжения Пенджаба от Индии и образования сикхского государства Кхалистан.

110

Акали дал – «Партия бессмертных», действовавшая от имени сикхской общины. Оказавшись в оппозиции после победы на выборах ИНК использовала любые способы для того, чтобы вернуться к власти. Провозгласив лозунг «Сикхи – нация», выдвинула ряд требований к центральному правительству Индии, касавшихся расширения автономии штата. В течение ряда лет «Акали дал» вела безуспешные переговоры с центральным правительством Индии, проявляя неустойчивость и постоянно сужая пространство для маневра. Под знаменем «священной войны» организовывала демонстрации и забастовки, парализующие нормальную жизнь в штате. 07.10.1983 года в Пенджабе было введено президентское правление, полиции и армии были даны чрезвычайные полномочия. В отличие от экстремистов Бхиндранвале лидеры «Акали дал» соглашались довольствоваться особым статусом Пенджаба. Партию в деревне поддерживала сикхская буржуазия, а в городе – средние слои. Впоследствии лидер «Акали дал» Харчанд Сингх Лонговал подписал компромиссное соглашение с Радживом Ганди, за что был застрелен как «изменник делу сикхов».

111

Кхалистан – «Государство чистых». Название несуществующей страны, которую предполагалось создать на территории отторгутого от Индии штата Пенджаб.

112

Дхиллон – Ганга Сингх Дхиллон, «министр обороны» государства Кхалистан.

113

Чаухан – Джагджит Сингх Чаухан, «президент» Кхалистана, как и Дхиллон, поживающий в Лондоне /в описываемое время/.

114

«Томпсон» – Марка автомата.

115

Газета «Ватан» – Экстремистское издание, существующее на деньги живущих на Западе сторонников создания государства Кхалистан и бесплатно распространяемое в храмах /гурудварах/.

116

Проект «Брахмапутра» – Существовавший в то время проект балканизации Индии, который предусматривал раскол страны на небольшие и, предпочтительно, враждующие между собой государства. При этом был использован «опыт» британских колонизаторов, разделивших свою бывшую колонию на Индию и Пакистан. Авторы проекта опирались также на рекомендации собственных экспертов, многие годы работавших в Индии и пришедших к выводу, что к 2000 году эта страна «должна перестать существовать как единое государство».

117

Генерал Зия – Мохаммад Зия-уль-Хак, в то время президент и военный диктатор Пакистана. В августе 1988 г. погиб в авиакатастрофе.

118

Лонговал – См. «Акали дал».

119

Лакшми Бай – Героиня индийского народа, участница восстания сипаев.

120

Наступать босиком – По обычаям сикхизма, на территорию храма нельзя входить обутым. Во время проведения операции «Голубая звезда» военнослужащие правительственных войск, чтобы не оскорблять религиозные чувства сикхов, вели наступление босиком.

121

Мадхоби – Вьющийся жасмин.

122

Калиюга – Согласно индийской мифологии, время представляет собой цикл из четырех повторяющихся эпох – юг. Калиюга – последняя из них, век зла и раздора. Предполагается, что мы живем в калиюгу.

123

Фарук Абдулла – Ф. Абдулла – руководитель «Фронта освобождения Кашмира», сепаратистской мусульманской группировки, добивающийся отделения от Индии этого частично оккупированного Пакистаном северного штата.

124

Свою Драгоценность… – Ратна, 2-е имя Р. Ганди, переводится так.

125

Рамасвами Венкатараман – В то время министр обороны Индии, впоследствии вице-президент и президент страны.

126

Муджибур Рахман; «Лига Авами»; Бангладеш – Видный политический деятель Пакистана, шейх. Руководимая им партия «Лига Авами» получила на выборах абсолютное большинство голосов /1971/. Подвергался репрессиям со стороны военных властей Пакистана. Впоследствии на территории Восточной Бенгалии было образовано независимое государство Бангладеш, за создание которого активно выступала И.Ганди. Убит в августе 1975 года.

127

Чандра Раджешвара Рао – В то время генеральный секретарь Коммунистической партии Индии.

128

«Джаната парти» – «Партия народа». Создана в мае 1977 г. рядом партий на коалиционной основе. В 1977 – 79 г.г. – правящая партия. Впоследствии ее влияние ослабло. Выступала на выборах 1977 г. в блоке с партией «Лок дал» представляла интересы зажиточного и среднего крестьянства.

129

Синдикат Национального Конгресса – Правое крыло партии ИНК, состоящее из противников курса И.Ганди.

130

Морарджи Десаи – Лидер «Джаната парти», бывший член ИНК.

131

Чапкан – Коричневый китель, надеваемый в торжественных официальных случаях.

132

Локк сабха – Нижняя палата индийского парламента.

133

Лал Бахадур Шастри – Премьер-министр Индии /1964 – 66 г.г./, предшественник И. Ганди на этом посту.

134

Намастэ – Приветственное слово, сопровождаемое складыванием рук к груди и почтительным наклоном головы. Существует также «прощальное намастэ», которым во время кремации прощаются с покойным.

135

Саранги – Струнный музыкальный инструмент, напоминающий скрипку.

136

Демон Раху проглотил Луну… – По индийской мифологии, демон Раху заглатывает Луну, и наступают лунные затмения.

137

Радж Патх – Центральная площадь в Новом Дели, где проходят демонстрации и парады.

138

Картпуллер – Буквально «толкающий телегу». Впрягшись вместо тягловых животных, они тащат до предела нагруженную повозку

139

Джамна – Она же Ямуна. Одна из древнейших рек Северной Индии, на которой стоит Дели. В Ведах и Пуранах, древних писаниях, она известна как Ямми, сестра Ямараджи /бога смерти/ и дочь Сурьи /бога Солнца/.

140

Катарсис – /Греч. очищение/. Духовное очищение, просветление, облагораживание чувств, освобождение, испытываемое человеком в процессе сопереживания и сострадания.

141

Дхоби – Делийские стиральщики.

142

Гхат – ступенчатый спуск к реке.

143

Санджай – Санджай Ганди, младший сын И. Ганди. Погиб в авиакатастрофе в июне 1980 г. считался вероятным преемником своей матери на посту премьер-министра Индии.

144

Тук-туки – Трехколесная машина моторизированного рикши, заправляемая соляркой.

145

«Делхи валла» – Люди, чьи предки жили в Дели до 1857 года.

146

Бхикшу – Буддийский монах.

147

Лобстеры – Они же омары: крупные морские раки.

148

Каноэ – Здесь: спортивная лодка на 1–4 гребцов с заостренным носом и высоко поднятой кормой. Гребут однолопастным веслом, стоя на одном колене.

149

МИ-6 – Британская разведка.

150

Культ Кали – /Шакти/ относится к тантрическим, при отправлении которого широко используются алхимия, астрология и магия. Тантры – ритуальные книги шактизма – религиозной секты индусов. Культ Кали /Шакти/ предполагает принесение человеческих жертв.

151

Вольф Мессинг – Выдающийся гипнотизер, ясновидящий, прорицатель.

152

Евразийцы – Дети англичан и индийских женщин /здесь/.

153

Бунгало – В некоторых тропических странах: легкая жилая постройка.

154

Сколопендра – Небольшое членистоногое ядовитое животное.

155

Комиссия Шаха – Спец. комиссия, действующая в Индии во времена премьерства М. Десаи, имеющая целью собрать доказательства противозаконной деятельности И. Ганди в период пребывания ее на посту главы правительства.

156

Хайдарабад – Город на юге Индии, основан в 1589 году. Один из главных политических, административных, религиозных и торговых центров страны. Знаменит аукционами драгоценных камней и богатейшим собранием персидских ковров. В Х. много библиотек, музеев и учебных заведений, включая Османский университет.

157

Сыновья Сагары… – В одной из древних легенд рассказывается, как царь Бхагиратха с помощью Нарады умолил Брахму /по др. источникам – Вишну/ низвести Гангу, протекающую в небесах, на землю, чтобы оживить своих предков – шестьдесят тысяч сыновей царя Сагары, сожженных мудрецом Капилой за то, что они ложно обвинили Капилу в похищении жертвенного коня. Нарада – один из великих мудрецов /риши/.

158

Сардарджи – Почтительное обращение у сикхов.

159

Знал бы Мотилал Неру… – Отец и сын Неру принимали активное участие в расследовании событий апреля 1919 года в г. Амритсаре, где английские войска расстреляли собравшийся на митинг народ. После этих событий Мотилал Неру отказался от прежней англомании и принял более радикальные лозунги, например, о полном несотрудничестве с колонизаторами и бойкоте их товаров.

160

Бэйсоутер-роуд – Улица в Лондоне, на которой в те годы располагалось представительство «государства Кхалистан».

161

Генерал Шухбег Сингх – Профессиональный военный, бывший генерал-майор, разжалованный в свое время за коррупцию. Принимал активное участие в укреплении и обороне храмового комплекса в Амритсаре. Погиб вместе с Пророком Бхиндранвале во время штурма Золотого храма в июне 1984 года.

162

Орден нихангов – Организация внутри общины, объединяющая фанатичных приверженцев ортодоксального сикхизма.

163

Книга «Изначальная» – Она же «Ади Грантх», «Грантх Сахиб» – священная книга сикхизма, хранящаяся в Золотом храме.

164

Тройная клятва сикхов – Наиболее торжественная клятва, которую ни при каких условиях не может нарушить ни один сикх.

165

Будьте львами… – См. раздел «Сикхизм».

166

Вайтарани – Мифологическая река, через которую якобы переправляются в ад. Она полна крови, грязи и нечистот.

167

Секта намдхари – Секта в сикхизме, требующая очищения и восстановления учения ранних сикхских гуру. Ее деятельность приобрела антиколониальный характер. Британские власти разгромили намдхари, сослали в Рангун ее руководителя, но секта продолжала свою деятельность и после репрессий.

168

Мойна – Птица семейства скворцовых, легко приручается.

169

Субедар – Звание младшего офицера в индийской армии.

170

Хавалдар – Соответствует званию сержанта.

171

Стоунтерапия – Древний массаж горячими камнями. В сочетании с приятной музыкой и ароматическими свечами процедура помогает расслабиться и зарядиться энергией.

172

Паки – Пренебрежительное название пакистанцев.

173

Три долины и Монблан – Горнолыжные курорты соответственно во Франции и в Италии.

174

Мистер президент – В то время президентом США /40-ым по счету/ был ястреб-республиканец Рональд Уилсон Рейган /годы правления 1981–1989 г.г./.

175

Хэллоуин – Праздник нечистой силы в англоязычных странах /ночь на 1 ноября/. Берет свое начало в ритуалах древних кельтов.

Content

Инна Тронина
Дух неправды

Глава 1. Санкар

Глава 2. Кальпана

Глава 3. Линкс

Примечания