Инна Тронина

УДАР ОТЛОЖЕННОЙ СМЕРТИ

Удар отложенной смерти – лёгкий, безболезненный тычок в область солнечного сплетения, вызывающий через неделю смерть абсолютно здорового человека от ураганного гниения внутренних органов.

Согласно легендам о восточных единоборствах, «ударом отложенной смерти» владеют лишь несколько мастеров.

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

Вернувшись в свой кабинет, майор Горбовский обнаружил, что забыл выключить радио. Начальник Управления по городу и области вызвал его прямо после оперативки. Горбовский как раз, вскипятив чайник, устроился с дымящейся кружкой за столом, чтобы прослушать последние известия и прогноз погоды.

Но, поскольку генерал потребовал явиться срочно, Захар Сысоевич, давясь и обжигаясь, выпил свой чай и выскочил в коридор. Потом хлопнул себя по лбу, вернулся, запер кабинет и намертво забыл о репродукторе. Начальника отдела борьбы с организованной преступностью к руководству Главка по пустякам не приглашали.

За мутным стеклом чуть вкось летел мокрый снег, и радио вновь передавало новости – только уже следующий, пятичасовой выпуск. Женский звенящий голос взволнованно говорил в пустоту тёмного кабинета:

– Положение в столице Румынии продолжает оставаться крайне напряжённым. Сторонники свергнутого диктатора Чаушеску не прекращают попыток…

Теперь для Захара не существовало никаких, даже крайне важных событий. Он нажал на клавишу, и приёмник, щёлкнув, умолк. Не зажигая света, майор нащупал кожаную спинку вертящегося кресла на колёсиках, медленно придвинул его поближе и сел. Надорвал пачку «Опала», погремел спичечным коробком. Сегодня был несчастливый день, и первом делом сломалась зажигалка.

Кабинет окончательно погрузился во мрак. Рубиновый огонёк сигареты горел над столом майора, освещая несколько тощих кожаных папок, письменный прибор с калькулятором, фотографию жены и детей под стеклом, керамическую пепельницу с давнишними окурками, манжету и чёрный рукав пиджака Горбовского.

Прежде чем вызвать сотрудников, Захар должен был ещё раз обдумать всё услышанное и сообразить, с чего же следует начинать. Пройдёт несколько минут, и вспыхнут под потолком лампы дневного света; в кабинете сделается шумно и тесно. За длинным столом, образующим вместе с майорским букву «Т», соберутся его ребята, чтобы выслушать сообщение начальника.

Суть нужно объяснить в двух словах, оставив побольше времени для обмена мнениями. Максимум три часа остаётся в запасе на сегодняшний день, а дальше большинство сотрудников уйдут на выходные. Но приказ не допускает вариантов – работу по контрабанде нужно пустить в первую очередь.

Отдел борьбы с организованной преступностью должен помочь УКГБ в невероятно сложном деле. У Горбовского специалисты, в его отдел собран весь цвет из Главного и районных управлений. Кроме того, в распоряжении майора находится разветвлённая агентурная сеть, которой откровенно завидуют даже «верхние этажи» – так называли в милиции КГБ. После вступления начальник Главка сжато обрисовал ситуацию и изложил свои требования.

Дверь кабинета кто-то попробовал открыть. Она подделалась, чему в коридоре удивились.

– Не заперто? А почему света нет?

– Заходи, Геннадий. И заодно нажми выключатель…

Горбовский выпрямился за столом, гася окурок в пепельнице. Лампы под потолком, как всегда, сначала мигали и потрескивали, но потом загорелись ярко и загудели ровно. Захар через стол протянул руку своему заму, майору Петренко.

– Только собрался тебе звонить…

– Я уже несколько раз толкался, и всё время было закрыто. У генерала заседал?

Геннадий сел напротив Захара, боком к столу для совещаний. Пронзительный свет заливал кабинет, позволяя каждому из в деталях видеть другого.

По морщинистому, треугольному, с лихорадочно блестящими синими глазами, по мученически сведённым на переносице бархатным бровям Горбовского Петренко понял – начальничка если не взгрели, то сильно озадачили. Так много Захар курил лишь в исключительных случаях – по кабинету плавали клубы дыма, а в пепельнице громоздилась горка свежих «хабариков».

Тёмно-русая, с проседью, шевелюра Горбовского, взлохмаченная пальцами и влажная от пота, напоминала развороченный вилами стог перепревшего сена. Захар, в свою очередь, изучал впалые щёки Петренко, его очки с цилиндрами в импортной серебристой оправе, и завидовал ровному пробору в напомаженных пепельных волосах. Худой и высокий, в сером респектабельном костюме и начищенных ботинках, холодно-официальный и насмешливый, Геннадий Иванович походил на фирмача.

– Генерал вызывал? – ещё раз спросил Петренко, чуть наклоняясь вперёд.

Горбовский увидел его глаза. Светло-серые, сильно уменьшенные линзами очков, они своей полнейшей бесстрастностью напоминали стеклянные. Захар где-то внутри вспыхнул, поняв, что зря всё-таки обнаруживает свои чувства при подчинённых. Геннадий прямо не говорил, но Горбовский понимал, что выглядит в глазах зама, мягко говоря, не шибко умным. И в данный момент Петренко, конечно же, думает, почему их, родившихся в одном году и находящих в одинаковом звании, расставили на служебной лестнице так, а не иначе.

В восемьдесят седьмом году они пришли во вновь образованное подразделение из второго подотдела уголовного розыска – так называемой «двойки». Они поднаторели на «глухих» убийствах, оба имели по ордену Красной Звезды, и послужной список Захара смотрела ничуть не лучше, чем у Геннадия.

Впрочем, задумывалось всё далеко не так. Их шефом в отделе борьбы с организованной преступностью должен был стать полковник Михаил Иванович Грачёв, руководивший их опергруппой в «двойке». Но возглавить отдел Грачёву не удалось – в августе восемьдесят седьмого он погиб в авиакатастрофе на подлёте к Новороссийску. Предложение возглавить отдел сделали Горбовскому, который, кстати, ещё не сразу и согласился.

Что ж, всё правильно – ведь Захар Горбовский был замом Михаила Грачёва. И, тем не менее, при виде Горбовского Петренко частенько становилось не по себе. Впрочем, сейчас сердце лишь обдало тревожным холодком, но очень быстро его согрела жаркая волна любопытства.

– Так что же, собственно, стряслось?

– Вызывал. – Горбовский сбросил пиджак и через голову сбросил петлю галстука. – Гена, на нас вешают контрабанду.

– То есть?..

Петренко наморщил высокий лоб. Его длинные узловатые пальцы непроизвольно сжались на полированной крышке стола. Напротив, несмотря на то, что до Нового года оставалось больше недели, уже стояли еловые ветки в хрустальной вазе. Смолистые, удлинённые шишки сами по себе служили украшением и придавали веткам особую прелесть. По Литейному проспекту проносились трамваи, и шишки мелко дрожали. Тоненько позвякивали и стаканы в углу на тумбочке.

– Имеются сведения о поставленном с размахом вывозе через финскую границу золота в виде слитков, монет, ювелирных изделий. Платину переправляют в основном слитками, реже – как украшения. Легко проходят таможню радиодетали, включающие эти драгметаллы. Вовсю уплывают, как ты знаешь, культурные ценности – картины, иконы, другие предметы религиозного культа. Похищают их из храмов, музеев, частных коллекций. У генерала услышал новости – вчера церквушку под Кировском грабанули. В деле фигурируют и прочие ценности, которые предпочитают не вносить в таможенные декларации. А взамен тем же путём через Прибалтику, в частности, через Клайпедский порт, поступает огнестрельное, газовое и холодное оружие, включая и гранаты с гранатомётами. Рации, электрошоковые дубинки, пистолеты-авторучки, пистолеты-трости… – Горбовский раскрыл папку и разложил перед Петренко развёрнутые листы с таблицами. – Смотри: швейцарские ножи обоюдоострые, ножи системы «НАТО милитри», «Спринг-Найф», китайские – и всё огромными партиями. Нитка прохождения ценностей и оружия крепкая, давняя и эффективная. Поступают «узи», «скорпионы», «томпсоны». Это, как ты понимаешь, калибр 12,6 миллиметров. В грудь пуля попадает – из орбит выскакивают глаза. Только что в городе появились автоматы системы «суоми» – эти уже прямиком из Финляндии. Вчера в порожнем вагоне совершенно случайно обнаружили пару ящиков с осколочными гранатами и запалами к ним. А ведь в том же составе шли наливные цистерны – бензин…

– Куда шёл состав? – Петренко кусал тонкую нижнюю губу. – К нам или от нас?

– К нам, в Ленинград, из Выборга.

– Это всё, конечно, прискорбно. Но причём здесь мы?

– С подобными вопросами обращайся к генералу. Мне примерно на такой же он ответил, что мы просто обязаны помочь товарищам из Комитета. У нас агентура…

– А у них нет? – усмехнулся Петренко, блеснув очками. – Контрабанда – не наша забота… Или начальство считает, что мы тут целыми днями дурью маемся?

– Ты на сто процентов прав. Но деятельность организованных преступных группировок налицо, а это уже наша компетенция. Граница границей – это действительно не относится к нашему Министерству. Но ценности вывозят из Ленинграда и области. Оружие, приобретённое взамен, может заговорить здесь же. А это, я с генералом согласен, наша забота. Хоть меня, хоть тебя, хоть кого-то из наших хлопцев могут «снять» из этих стволов. Если мы сейчас же не разберёмся конкретно с этой шарагой, не пресечём каналы хищения, число таких «обменных контор» будет множиться в геометрической прогрессии. В первую очередь нужно разобраться, нет ли среди наших знакомцев кандидатов на такой бизнес. И вообще – откуда они берут в таком количестве слитки золота, другие вещи. А, самое главное, каким образом проводят всё это через таможню… Ты со мной согласен, Геннадий?

– Трудно не согласиться.

Петренко отвечал шефу машинально, всё ещё продолжая мысленно сопротивляться начальственному произволу. Тридцать три человека, загруженные под завязку. Ни транспорта, ни спецредств – только табельное оружие. Да и то неизвестно, когда можно применять; если сподобишься выстрелить, затаскают по инстанциям. Говорить всё это Горбовскому смысла не было – он знал о трудностях отдела не хуже заместителя. Вероятно, ссылался на них и в присутствии генерала, но тот рассудил иначе. Что ж, плевать против ветра бессмысленно – нужно что-то решать.

– А кому дело поручим? У меня все заняты.

– А нужно в первую очередь, Гена. Кто и чем у тебя занят?

– Подготовить справку?

– Да нет, устно.

– Ты же не хуже меня знаешь. Здесь работы – непочатый край. Придётся ребят освобождать от всего остального. Генерал говорил об агентурной сети?

– Упомянул несколько раз. Создали её себе на голову! Теперь каждый думает, что мы во все банды вхожи. Вообще-то, Геннадий, ты верно говоришь – давай полные сведения по загрузке личного состава. Поимённо! А потом решим, кого выделить на контрабанду…

– Само собой, Андрея Озирского. Во-первых, всё равно придётся обращаться к нему из-за агентуры. Во-вторых, он только что в «Пулково-2» вместе с бывшими коллегами тряхнул стариной. Несколько похищенных из Третьяковки полотен вывозили за кордон через Ленинград, а не через Москву. Понятно – след пытались запутать…

– За эти полотна уже из столицы благодарность пришла. – Захар подал Геннадию телетайпограмму. – А они сами тоже хороши – столько произведений искусства годами держат в запасниках! Поневоле кто-нибудь решит, что им не нужно… Ну, Андрей, таможня наша – номер первый. Кто ещё?

– Вот вместе и решим. – Петренко обошёл стол и взял телефонную трубку. – Я Озирского вызываю.

– Валяй. – Захар снова закурил, помахав в воздухе спичкой.

– Жаль, Михаила Ружецкого никак в помощь Андрею не выделить! Начни они вместе работать по контрабанде, я бы спокойно спал ночью…

Геннадий настороженно смотрел на Захара. Последний давно уже испытывал откровенную неприязнь к капитану Ружецкому – рисковому и тяжёлому на руку мужику. Ружецкий, кроме всего прочего, был известен как внебрачный сын Михаила Ивановича Грачёва и давний друг Андрея Озирского. Они, погодки-супермены, восемь лет назад завершили каскадёрскую карьеру.

– Нет уж, пусть Ружецкий курирует Некрасовский, то бишь Мальцевский рынок. Там после рейда работы полно. Другие кандидатуры есть?

Петренко пристально взглянул на шефа, и щека его непроизвольно дёрнулась. Начальник отдела хотел предложить от себя Александра Минца, бывшего сотрудника Василеостровской прокуратуры. Несмотря на молодость, Саша уже успел выступить в качестве обвинителя на нескольких судебных процессах.

Сейчас Минц тоже работал у них. Горбовский, поначалу настороженно относившийся к музыкальному и напичканному иностранными языками мальчику, привык к нему. А после, посмотрев Сашу в деле и на досуге, полюбил, будто третьего сына. Петренко же считал Минца случайным человеком в органах, выпендрёжным баловнем судьбы, самолюбивым и инфантильным. Кроме того, Александр не отказывал себе в удовольствии поволочиться за дамами – даже с ущербом для дела.

Ружецкий и Минц, являясь любимчиками главных фигур в отделе, всегда служили поводом для ослабляющих Петренко и Горбовского перебранок. Нынешний случай был из ряда тех, что подливали в тлеющий костёр щедрую порцию бензина. Работа с УКГБ по контрабанде, находящаяся под личным контролем начальника ГУВД, была хоть и опасной, но престижной и нужной для построения карьеры. Поэтому выбор главных участников операции, у которой ещё не было названия, воспринимался руководством отдела так болезненно.

Горбовский понял, что сейчас лучше не обострять отношения, и круто свернул разговор на другие рельсы.

– Ген, ты дочерей на каникулы в Ялту отправляешь?

– Разумеется. Вместе с Гертрудой вылетают тридцатого числа.

– А я Сысойку с Ликой в Скадовск выставляю. Леонид в этом году не едет – ему нужно комиссию проходить перед армией. Останемся мы с тобой без жён, без детей – только работать. – Горбовский яростно потёр ладонями начинающие зарастать щёки. – Звони, сейчас с Андреем посоветуемся. Скажи, чтобы вспомнил, слыхал ли что-нибудь о бартере «рыжьё* – стволы». Может быть, в таможне до чего-нибудь дознались.

– Одну минуту. – Петренко, поглядывая на часы, набрал номер.

* * *

Через пятнадцать минут они сидели за столом уже втроём. По звонку Геннадия Ивановича явился бывший таможенник из аэропорта «Пулково», ныне сотрудник отдела, создатель и руководитель обширной агентурной сети – капитан Андрей Озирский. За смелость, злость, веселье и авантюризм его прозвали Бладом – и враги, и друзья. Было ему свойственно и непривычное, какое-то старомодное благородство; а также щепетильное, трепетное отношение к собственному честному слову.

Перед каждым из них стоял стакан крепкого чая. Свет ламп отражался от начищенных мельхиоровых подстаканников. Длинная стрелка стенных часов, прыгнув к двенадцати, образовала вместе с короткой прямую линию. За стеной просигналило радио – шесть. Когда Захар вернулся от генерала, было пять, и целый час будто бы провалился в иное измерение.

Захар и Андрей курили. Последний не признавал отечественных и болгарских сигарет, и потому сейчас достал из кармана пачку «Джимми», хотя, как правило, предпочитал «Мальборо». Не страдающий вредной привычкой Петренко пил уже третий стакан чая, рассматривал таблицы с перечислением похищенного из разных мест. Он пытался сообразить, что из всего этого добра могло пойти в уплату за оружие.

Андрею Озирскому летом исполнилось тридцать два года, но выглядел он гораздо моложе. Всегда стремительный, похожий на сжатую до предела пружину, взрывающийся то хохотом, то ругательствами, сокрушительно сильный физически, сегодня он был особенно красив. Всегдашняя кожаная куртка, чёрный джемпер, под ним рубашка того же цвета, потёртые джинсы «Ливайс» только подчёркивали совершенство его лица и фигуры. Озирский мог ввалиться в кабинет грязным и усталым, вонять табаком и потом, материться и хамить начальству – ему всё прощалось.

Трудно было не восхищаться его тонким, матово-бледным лицом и огромными, цвета морской волны, глазами. Тёмно-каштановые волосы, породистые брови с изломом, длинные загнутые ресницы – всё это казалось неестественным, сказочным даже далёким от сентиментальности операм. Черты Андрея словно изваял гениальный скульптор. Он был само Совершенство. И не нашлось ещё человека, который посмел бы с этим спорить.

И Горбовский, и Петренко всегда отдыхали душой, созерцая эту вызывающую, упоительную красоту. Не только лицо, но и форма рук, осанка, манеры – всё выдавало аристократическое происхождение Озирского. Он был как две капли воды похож на свою мать-польку. Об отце Андрея ничего не знал даже Захар, внимательный к личным проблемам своих ребят.

Как-то на вечеринке Андрей разговорился больше обычного и вскользь обронил, что в их семье живёт интересное предание. Якобы давным-давно, лет двести назад, от одного из старинных и почитаемых польских шляхетских родов – графов Потоцких – отделилась линия, не совсем законная и потому мало где зафиксированная. Но фамилия чудом сохранилась, всплыв уже в начале этого века. Мать его дела, в девичестве Данута Потоцкая, была красоты неописуемой.

Петренко, как всегда, язвительный и не склонный к восторгам, вспомнил об этом сейчас, поднял глаза от сводки и улыбнулся. Да, Андрей, по паспорту Анджей-Юзеф, действительно благородного происхождения. И не серую милицейскую форму ему носить, а шляпу, камзол и шпагу…

– А крупные хищения платины откуда-нибудь происходили?

Андрей, вальяжно откинувшись на спинку стула, протянул руку к столу начальника и придавил к рычагам трубку звонящего телефона, чтобы их беседе не мешали. Кроме него, всеобщего кумира, обладающего сильнейшим магнетизмом, таких выходок в кабинете начальника себе никто не позволял.

– Геннадий, помнишь, ты говорил? Самоварчики какие-то украли в химической лаборатории… – Захар, наморщив лоб, смотрел на Петренко.

– Какие самоварчики? – Петренко с досадой отодвинул таблицу. – Ах, да… Ну, это как бы на жаргоне. Так называется платиновая колбочка на двести пятьдесят миллилитров. Теперь представьте себе, сколько там платины! В том институте из лаборатории спёрли десять таких приборов. «Самоварчики» присоединяются к аппарату Киппа и служат для разложения пробы плавиковой кислотой при определении закисного железа. Определение ведётся в восстановительной атмосфере углекислоты. Кроме того, похищено четыреста платиновых тиглей по тридцать граммов каждый. И сто платиновых чашек пор пятьдесят-семьдесят граммов. Итого восемнадцать килограммов платины…

– Геннадий, откуда ты так здорово в химии разбираешься? – невольно восхитился Захар. – Тому же около трёх месяцев… Да нет, ровно три.

– А скандал какой разразился? Я теперь его до смерти не забуду. – Петренко пролистал скоросшиватель. – И ещё… Я ведь лаборантом был у криминалистов, ещё в Сумах. Приходилось и «самоварчики» встречать…

– Интересно! – Андрей тоже развеселился из-за «самоварчиков». – Эту посуду что, не заперли в сейф? Так на столах и стояла?

– Нет, почему же? Заперли, а ключ положили в коробочку. Те пришли, сняли с вахты ключ, открыли лабораторию, потом коробочку. И всё вынесли!

– Классно! – Андрей присвистнул. – Да на эти средства полк вооружить можно. Наводчик, ясно, был из своих.

– У меня тоже такое подозрение. – Захар кусал колпачок ручки. – Геннадий, ещё не припомнишь?

Начальник отдела встал из-за своего стола и тоже склонился над сводками.

– Всякую мелочёвку так сразу не учтёшь – надо запрашивать данные. А что, очень много уходит платины?

– Много, но золота больше. – Горбовский перевернул страницу. – И добыть его легче. Кольца, цепочки, серёжки, монеты… Но последнее время почему-то идёт в виде лома. И, кстати, в подавляющем большинстве случаев девяносто восьмой пробы. Где можно раздобыть именно такое, да ещё в огромных количествах? Андрей, кстати… Следы украденной платины у тебя не мелькали?

Озирский закусил костяшку указательного пальца, внимательно изучая таблицы.

– Нет. К сожалению, нет. А вот один источник поступления золотишка я вычислил. Всякие грабежи квартир, граждан и «Ювелирторга» – это ладно. Но есть ещё одно местечко в Питере, где можно озолотиться в кратчайший срок. У меня есть такие сведения…

Андрей не называл никаких имён и фамилий. Горбовский с Петренко не видели в глаза ни одного из агентов, не знали структуры созданной их сотрудником организации. Но проверок и не требовалось – за каждое слово Озирского начальство могло ручаться головой.

– В крематории? – разом догадались оба майора.

Через мгновение Озирский спокойно кивнул.

– Ага.

– Да, там, конечно, нравы лютые. Администрацию и персонал меняли несколько раз. Но, как видно, дело не в этом.

Захар сжал в кулаке простой карандаш, и тот с треском переломился надвое. Телефоны так и звонили, но трубку майор не брал. Превентивная беседа с коллегами выезжала на новую колею.

– Но конкретные факты у тебя есть? Именно насчёт золота! Сейчас не будем говорить о цветах и тапочках.

– Есть. – Андрей, уже догадываясь о теме разговора, заранее распихал по карманам мятые бумажки – заявления, письма, бланки. Кожанка Озирского имела штук двадцать потайных карманов, вмещавших дикое количество всевозможной документации. – Гражданка Тимохина П.А. прощалась в среднем зале с мужем. У покойничка вся верхняя челюсть была золотая…

На щеке Андрея появилась глубокая ямочка, но глаза налились холодной, болотной зеленью. Бумажка уже была в руках у Горбовского. Петренко Андрей протянул ещё одно заявление – гражданина Михеева С.В.

– Этот проводил жену в последний путь из малого зала. Десять золотых коронок. В обоих случаях – не какое-нибудь там напыление, а именно золото девяносто восьмой пробы…

Андрей приподнялся, проведя карандашом по строчкам заявления Тимохиной. Слова он произносил отчётливо, как всегда. Его поставленный голос ученика капеллы и студента театрального института от волнения не менял тембра.

– Я, кстати, с обоими этими заявителями познакомился. В сейфе у меня лежит ещё штук десять таких документов. Обязуются после кремации вернуть слиток, но не возвращают.

– Вот так, запросто? – Петренко в третий раз перечитал заявление Михеева. – Вижу, гражданин пишет – угрожали?

– Да, там есть, где человека к стенке припереть. В кабинетах-то всё чинно и вежливо, а чуть за угол зашёл – и крепкие ребята тут как тут. И мужчину, и женщину под угрозой расправы вынудили подписать акт о том, что слитки им отданы. Они в тот момент рады были, что хоть в живых остались. Но потом всё-таки решили вопрос поднять. То же самое в различных вариациях в десяти других заявлениях. Кому грозили не отдать урну, кому – расправиться с детьми, кого – лично тут же оприходовать. И я уверен, – Андрей снова достал сигареты, зажигалку, – что подавляющее большинство граждан вообще не заявляют об этом в милицию. Жизнь, как говорится, дороже.

Тонкий, но загрубевший от занятий карате палец Озирского щёлкнул курком зажигалки. Потом она исчезла в одном из многочисленных карманов.

– Так твой человек не выяснил, с кем связана эта контора на Шафировском? – Захар отложил заявление, датированное вторым декабря. – И о слитках с тех пор – никаких сведений?

– Никаких. Бабуля Тимохина потом и вовсе отказалась от своей жалобы.

– А Михеев? – спросил Петренко.

– Тоже!

Озирский резко выдохнул дым. Как и остальные, он кинул взгляд на часы – массивные, с круглым циферблатом и блестящими стрелками. Склёпанный из алюминиевых пластин браслет очень шёл Андрею.

– Ясненько. Так кто выплавляет золото? Удалось узнать?

Горбовский, между прочим, отметил, что почти семь. Надо всё-таки Андрею дать помощника. Но при Петренко назвать фамилию Минца – всё равно что помахать под носом у бешеного быка кумачовым полотнищем. Единственный, кого одинаково любили Захар и Геннадий, – Андрей Озирский – был вынужден лавировать между ними, взваливая основную работу на свои плечи.

Захар покосился на зама, и тот откровенно поморщился, словно разжёвывая горсть недозрелой клюквы. Горбовский читал мысли Петренко: «Дети начальника не могут без Минца. Леониду он переводит английский, Сысою решает задачи по геометрии. И всё бесплатно, вернее, за счёт государства. И Захару Сысоевичу хорошо, и Александру Львовичу. Плохо только отделу борьбы с организованной преступностью, пострадавшим от бандитов гражданам и в целом состоянию дел в государстве…»

Геннадий не только об этом думал, он часто это и говорил, причём прямо при Минце. В Саше майора Петренко раздражало всё, а особенно – его страстный, приглушённый, едва не срывающийся голос.

– Удалось. – Андрей расстегнул очередную «молнию», достал конверт. – Вот справка и фото. Кисляков Валерий Алексеевич, пятьдесят седьмого года рождения, женат, имеет сына. Проживает на Ириновском проспекте. Шестерит* на некоего Ювелира вместе со своими сослуживцами – Ременюком Саввой Панкратовичем и Мажоровым Николаем Варламовичем. В их тёплой компании ещё несколько рабочих, но имён я пока не знаю. Кисляков занимается этим уже нет пять. Располагает большим количеством валюты. Полгода назад приобрёл «Форд» и вовсю катается по загранкам. Да, ещё… Это уже будет страшно. Кисляков зарабатывает и по-другому тоже. К золоту это отношения не имеет. Н следует, рано или поздно, бизнес Валерия пресечь…

Петренко, устроив подбородок на кулаках, подумал – надо поспешить. Скоро они уйдут домой, впереди выходные. А потому нужно, чтобы Андрей уже сейчас получил задание.

Помолчав, он спросил:

– И что же он ещё делает?

– Я должен получить плёнку. Мой человек скрытой камерой умудрился снять, но ночью туда привозят трупы, собранные по квартирам и в местах разборок. Кисляков с компанией сжигают их тут же, получая оплату наличными. Все драгоценности, что находят на трупах, тоже идут в оплату. Очень вероятно, что Кисляков поставляет Ювелиру и эти слитки, если проба отвечает требованиям. Можно спрятать в воду, вернее, в огонь, массу концов…

– Ничего себе! – Захар даже поперхнулся. – Теперь я перестану удивляться тому, что трупы бесследно исчезают. А нет тела – нет и дела. Значит, такая плёнка – уже реальность?

– Да, я её на днях сюда заброшу. Так вот, что касается золота…

– Андрей, берёшь это дело. От других освобождаю. Это не тот случай, когда можно работать по совместительству.

– С удовольствием!

Озирский полыхнул своей ослепительной, солнечной улыбкой, и глаза его тоже засветились. При получении смертельно опасного задания Андрей всегда ловил кайф.

– Кого в помощь хочешь? – уже тише спросил Горбовский.

Андрей кинул быстрый взгляд на начальников и всё понял.

– Пока один займусь, а там посмотрим.

– Думаешь, справишься? – Петренко был благодарен Озирскому за сообразительность и благородство.

– А с чем я когда не справлялся, Иваныч?

Андрей принялся собирать свои бумажки, ещё раз перечитывая каждую и аккуратно складывая её потом вчетверо.

Захар остановил его движением руки:

– А ты не зря с собой документы носишь? Оставил бы их у меня в сейфе. И кассету с записью кремации «левака» тоже. Я боюсь, что у них тоже агентура работает, и они постараются у тебя эти вещдоки выкрасть.

– Неужели, по-твоему, я не могу защититься? Да за кого ты меня принимаешь?!

Андрей хмыкнул, обдав Горбовского шквалом снисходительного презрения. Петренко поёжился – по его мнению, Озирский страшно рисковал, таская в куртке столь желанные для преступников документы.

– За вожделенную мишень для нападения. Ты всё-таки оглядывайся, чёрт их знает… Я тебе, конечно, приказывать не буду. Но я тебя прошу… Не верю, чтобы они вот так совершенно не подозревали о слежке. Кстати, ты точно знаешь, что Кисляков работает с Уссером-Ювелиром?

– Точнее некуда. Начали работать, когда фамилия Уссера была ещё Виц, по третьей жене Симе. Уссеру всегда нужно золото, на то он и Ювелир. Надо же чем-то платить за наркотики, которые Семён Ильич транспортирует через территорию Союза, и на оплату услуг контрабандистов. С некоторыми его гонцами я имел счастье познакомиться, когда ещё работал в «Пулково», а с одной из них даже учился вместе в школе. Все они – наёмники.

– Разве у Уссера своих гонцов нет? – удивился Петренко.

– Эти кадры особенно сильны у Веталя Холодаева. Он – полковник в отставке, а потому держит своих людей в ежовых рукавицах. Сейчас Веталь с Уссером работают на пару. Веталь занимается ввозом всевозможных стволов, а генерал говорил как раз об обмене золота на оружие. На эту парочку больше всего и похоже. Да, ещё… Провоз происходит через финскую границу, а у Веталя дочка Ада там живёт, в Коуволе. Она замужем за финном. Арво Аалтоненом формально является служащим фирмы «Сааб-Валмет». Знает он или нет о делах своей супруги, я не в курсе. Но сама Ада Витальевна скоро переплюнет в мастерстве своего батюшку. У Веталя есть сестра Аврора, которая проживает в Мексике. В Монтеррее, штат Нуэво-Леон, у них с супругом отличный особняк и большой участок земли. Аврора и её супруг Бенито-Рохелио Гандера дель Рио давно на заметке у спецслужб США и Мексики как торговцы оружием. Но пока на чету не наскребли достаточно улик, глава семьи продолжает трудиться в одной из нефтяных компаний в качестве вице-президента. А жена выступает в «Телесистема мехикана». Очень красивая женщина! – Озирский выразительно прикрыл глаза. – Холодаевы – потомки царского генерала Комаровского. Дочь Авроры и Бенито-Рохелио, родная племянница нашего бандита Веталя, давно уже не живёт с родителями. Она вышла замуж за танцовщика-креола Фернандо Эррера, и сама играет на гитаре, точнее, на гитарроне. Специализируется на испанской и креольской музыке, тоже танцует в Национальном балете, окончила Академию мексиканского танца. Похоже, молодая женщина ни сном, ни духом не ведает о бизнесе своих родственников. А вот Ада в своей губернии Кюми принимает от дяди и тёти партии оружия, переправляет их сюда, а на границе товар встречает сам Веталь. Уссер, видимо, его постоянный покупатель. Они, черти, очень изобретательны. Но вряд ли остались способы вывоза золота, о которых мы не знаем.

– Тем не менее, золото они вывозят, и большими партиями, – подзадорил капитана Захар. – Лично тебе не интересно узнать, как им это удаётся?

– Разумеется, интересно. – Андрей поочерёдно пожал руки своим начальникам. – Замётано. Узнаю. Разрешите идти?

– Иди. – Захар задержал в своей руке ладонь Озирского. – Иди, но смотри… Осторожнее, слышишь?..

– Есть, – выдавил Озирский.

Это было единственное обещание, которое Блад никогда не выполнял.

ГЛАВА 2

У Филиппа закружилась голова от унылого однообразия совхозных полей. Они простирались до горизонта по обеим сторонам дороги. Чуть погодя вдалеке показался перелесок, и сухой ветер принёс запах ручьёвских свинарников.

Из-под неглубокого снега, крепко схваченного морозом, торчала почерневшая свекольная ботва. Потом грядки кончились, и за ветровым стеклом поплыл замусоренный пустырь со странной, сероватой, с еле уловимым блеском, землёй. Филипп Готтхильф понял, что это – не до конца перемолотый человеческий прах, свозимый сюда из крематория.

Впереди, изрыгая из выхлопной трубы чёрный смог, тащился «Икарус» с надписью «Техобслуживание». Филипп пристроил свою «Волгу» за ним, с раздражением представляя, на что сейчас будет похожа белоснежная красавица. Не надо было мыть её перед поездкой – плохая примета. Но кто ж знал, что до крематория нельзя добраться по-человечески? Нашёл Валерка Кисляков местечко, нечего сказать! Впрочем, у него тоже выхода не было. Этот день оказался рабочим, а время поджимало.

Положив застывшие руки на руль, обтянутый желтоватым синтетическим мехом, Филипп пытался немного успокоиться и поразмыслить здраво. Вообще-то, в крематории не так уж худо встречаться. Для него безопаснее, меньше подозрений – мало ли кто завернёт на Шафировский проспект? За всеми не уследят…

Проклятая квадратная труба импульсами выпускала дым, казавшийся светлым на фоне чёрного звёздного неба. Филипп, у которого уже в сотый раз за день резко испортилось настроение, решил перекурить. Управляя одной рукой, другой он поспешно вытащил пачку «Винстона», зажигалку. Он был не просто заядлым курильщиком – страсть к никотину перешла у него в наркоманию. И сейчас начинали трястись руки, по позвоночнику пробегал озноб, как при ломках. Последнюю сигарету он выкурил двадцать минут назад – такой перерыв «подсевший» организм выносить уже не мог.

Но мука закончилась, и Филипп торопливо запыхтел сигаретой. Вскоре он более-менее пришёл в норму, завёл «Волгу» на парковку, поправил под дублёнкой ремень замшевой кобуры. А потом расслабился, прикрыв глаза, будто заснул. Но на самом деле Филипп не спал – он вспоминал. Вспоминал всё то, что вскоре могло ему пригодиться…

С Валерой Кисляковым Готтхильф познакомился летом уже ушедшего, восемьдесят девятого года. Обстоятельства их встречи были, мягко говоря, необычными; во всяком случае, для нормальных людей. Филипп вызвал Валерия для того, чтобы он скрытно забрал из квартиры на Московском проспекте свежий труп и кремировал его по-быстрому, пока не рассвело. Готтхильф был не первым и не последним – так часто поступали серьёзные люди, желающие «подтереть за собой».

Тогда Филипп выстрелил в затылок своему шофёру Владимиру Каневскому, пожалев его дурость и молодость. Хотя, конечно, парень заслуживал куда более страшной смерти – ведь он оказался ментовским агентом, и лишь по счастливой случайности не успел передать первое донесение.

Они с Веталем Холодаевым ехали на «БМВ» Филиппа в загородный дом «оружейного короля». Чтобы не терять времени даром, вполголоса обсуждали план переправки за кордон платины в слитках – подошло время расплачиваться за товар. Филипп хотел заменить вооружение себе и тем людям, что время от времени помогали ему, когда нельзя было справиться в одиночку.

Кроме «стволов», Веталь занимался ещё и средствами связи, и Готтхильф решил заказать ему несколько новейших моделей радиотелефонов и раций. Тогда они ещё не работали вместе, но услуги по мелочи друг другу оказывали. В частности, Филипп консультировал своих добрых знакомых по химии, фармакологии и медицине.

Уши водители были наглухо закрыты наушниками плейера, как это полагалось по инструкции. Филипп щедро платил парню. В двадцать три года тот имел по пять тысяч в месяц – для восемьдесят девятого года это была баснословная сумма. И потому ни самому хозяину, ни Веталю Холодаеву не могло присниться, что Каневский шестерит* Бладу. Тот просто физически не мог заплатить ему больше, чем Готтхильф, и потому с этой стороны удара не ждали.

Случилось так, что в лесочке, почти у самой дачи, спустила камера. Каневский прямо в наушниках вылез, чтобы её подкачать. Когда присоединял насос, неловко повернулся, и из-под куртки выпал работающий диктофон. Филипп сделал вид, что ничего не заметил – очень уж не хотелось выглядеть лохом* перед Веталем. Но по приезде на Московский проспект он приказал Каневскому добровольно сдать диктофон, иначе «быки» отберут игрушку силой, ненароком переломав ему кости…

Готтхильф и полгода спустя, сидя в машине неподалёку от крематория, вспоминал, как Каневский вздрогнул, будто от удара. Его остренькое личико с большими голубыми глазами сразу заострилось, как у мертвеца. Зная характер хозяина, Каневский решил не искушать судьбу. Он уже не мог остаться в живых, и думал только о том, как заработать лёгкую смерть.

Филипп, развалившись в кресле и закурив «Кент», открутил назад плёнку, включил воспроизведение и с интересом прослушал весь их разговор с Веталем от начала до конца.

Потом похвалил:

– Молодец! На то и техника японская… Диктофон твой?

Каневский облизнул губы. Он стоял перед Филиппом навытяжку, и его редкие усики мелко дрожали.

– Н-нет.

– Кому литеришь*? – спокойно, даже дружелюбно спросил Филипп. – Отвечай сразу, облегчишь участь.

– Б-бладу. – Каневский и не думал запираться, понимая, что в противном случае его станут пытать.

– Интересно… Я тебя при найме проверял. Знал, что ты не из ментовки. – Филипп стряхнул пепел, с интересом глядя на Каневского. По серому лицу водителя ручьями тёк пот. – Ты был ко мне заслан?

– Нет! Это случилось позже, шеф. – Каневский молил Бога лишь об одном – чтобы его убили сразу, из пистолета. Ответы отскакивали от его зубов, как горох от стены.

– Володя, – мягко, по-отечески обратился Готтхильф к ментовскому агенту, – ты что, проигрался ему? Был должен, и он потребовал в уплату пасти меня? Скажи, не бойся. Это пойдёт в смягчающие обстоятельства. Но я, конечно же, всё проверю. Ну?

– Нет, долгов у меня перед Бладом не было. – Каневский, одеревенев внутри, успокоился и перестал заикаться.

– Садись. – Готтхильф указал на кресло.

Володя подчинился, так же равнодушно глядя в окно поверх головы шефа.

– Сколько он тебе положил? – Филипп глубоко затянулся дымом уже третьей сигареты. Он пока ещё ничего не понимал. – Это первый вопрос. И второе – тебе было мало того, что я давал?

– Он мне не платил ни копейки, – ровно, как автомат, отозвался Каневский, взглядом прощаясь со своей последней белой ночью.

– У него был на тебя компромат? – Готтхильф сверкнул глазами цвета яркой молнии из-под золотистых бровей. – Он взял шантажом? А, Володя?

– Нет, компромата не было.

– Где вы познакомились?

Филипп наконец-то получил возможность допросить завербованного Озирским человека и узнать, по каким методикам тот работает. Володька был отлично устроен, а теперь ему придётся умереть. Он знал об этом, когда соглашался работать на ментовку. На что же надеялся? На «авось»? Очень уж легкомысленно – ведь риск так велик…

– Познакомились в сауне.

– Давно?

– Месяц назад.

– Литеришь давно?

– Тот же месяц.

– Ого! Значит, прямо сразу начал? Даже не раздумывал?

– Раздумывал. Полчаса.

– Он знал, что ты – мой водитель?

– Похоже, что знал. Но быть чьим-то водителем – само по себе не криминал. Шантажа не было, клянусь. – Каневский окончательно поставил на себе крест и обрёл душевную твёрдость.

– Ты что, шизоид, Володя? – Филипп потушил окурок в серебряной пепельнице-лилии. – В картинки не продулся, компромата он на тебя не имел, не шантажировал, не платил… Тогда в чём дело?

– Он обаял меня, шеф. – Володя смотрел прямо в глаза Филиппу.

Тот наморщил лоб:

– Не понял…

– Я не так выразился. Не подумайте плохо…

– Про Блада такое подумать сложно – с его-то бабами. Да и ты не промах. Продолжай.

– Понимаете, шеф, Блад – авторитет от рождения. Дело даже не в том, что он каратист, что внешне очень красивый, что характером крут. В нём есть что-то такое… Я не смог сопротивляться.

– Он тебе просто приказал? И ты исполнил?

– Он не приказывал. Просто предложил, и я согласился. Он – кумир, понимаете?

– Твой? – криво усмехнулся Готтхильф.

– Вообще. Блад имеет в душе искру Божью…

– Красиво звонишь, Володя. – Филипп устал и решил кончать разбирательство. – Скажи сразу – других среди моих людей он не вербовал?

– Клянусь – не знаю! – Каневский говорил правду, и Филипп ему поверил. – Он же не будет вербовать их при мне. И при трёпе таким никто не поделится. Агенты не должны знать друг друга. Один попадётся – всех потянет…

– Получается, что ты попался первым. И как тебя угораздило?..

Филипп встал, снял пиджак, вынул из наплечной кобуры пистолет. Володя всё понял, и радость зажгла его глаза уже неземным светом. Значит, застрелит! Заслужил. Обер не заставит мучиться, если не захочет – стреляет он классно.

– Андрей давал мне гарантии безопасности. Обещал ни при каких условиях меня не сдавать…

– Вот! А ты сразу во всём признался. – Филипп любовно вытер браунинг кусочком замши. – Ты верующий?

– Да… Я крещён.

– Даю пять минут на молитву. По истечении времени ты встанешь, отойдёшь к стене и повернёшься ко мне затылком. – Филипп не спеша навинчивал на ствол глушитель. – В качестве ментовского агента я оставить тебя жить не могу. Но служил ты мне до последнего времени хорошо, претензий к тебе я не имею. Смерть твоя будет лёгкой – обещаю.

Каневский проглотил слюну и вытер набежавшие на глаза слёзы:

– Благодарю вас, шеф…

Через семь минут всё было кончено. Пуля вошла Каневскому в затылок и выпала из внутреннего угла левого глаза. Смерть получилась мгновенная, и крови почти не было – лишь окрасилась розовым застывающая на щеке слеза…

… Филипп вздрогнул, очнулся. Кисляков просил приехать в половине шестого, а сейчас пять пятнадцать. Надо спешить, потому что в машину позвонил Сеня Уссер-Ювелир и заявил, что в крематории возникли неожиданные осложнения. А Семён Ильич ждёт важного звонка из Нью-Йорка и очень просит Обера разобраться в запутанной ситуации вместо него.

Поскольку Филипп скооперировался с Уссером и Холодаевым для проведения операции «Нильс Бор», они должны были постоянно находиться на связи и по мере возможности помогать друг другу. Операция имела целью переправку двадцати килограммов золота девяносто восьмой пробы через финскую границу, в распоряжение Ады Холодаевой. Сразу же после получения стопроцентной предоплаты поставщики обязались через Аврору Гандара дель Рио и ту же самую Аду направить Веталю партию «томпсонов» с боеприпасами и прочего разнообразного вооружения. Прейскурант передали Веталю по родственным каналам.

Семён, который раньше заведовал ювелирным магазином в Киеве, в конце концов, попался. Он сел на семь лет, полностью отбыл срок в Красноярском крае, но с «золотыми делишками» так и не завязал. Два года назад он в четвёртый раз переменил фамилию, став из Вица Уссером; заключил брак с крупной мошенницей, давно уже эмигрировавшей в США. Ривочка-то и собиралась звонить мужу по каким-то их личным делам.

Филипп же, как непосредственный участник операции и автор её кодового названия, должен был сегодня в последний раз встретиться с Валерой Кисляковым. И получить от него подтверждение того, что всё готово, путь свободен, и риска нет.

Уссер и Холодаев вообще-то не любили с кем-то делить свои барыши, и третьего всегда считали лишним. Но на сей раз у них не осталось выхода. Люди Веталя выяснили, что все способы, которыми до сих пор пользовались «гонцы», таможенниками учтены. Основные исполнители головокружительных вывозов и одновременно любовницы Холодаева – Дездемона Кикина и Власта Сорец – подтвердили, что пытаться проскочить на «авось» глупо. Нужен новый, оригинальный способ, ещё не занесённый в кондуиты «тамги».

Смирившись с этим, Веталь принял решение обратиться к Филиппу Адольфовичу Готтхильфу, бывшему казахстанскому бандиту, более того, киллеру своей группировки. Сейчас бывший отморозок заведовал химической лабораторией в НИИ. Он абсолютно честно защитил кандидатскую диссертацию и сейчас писал докторскую. Несмотря на то, что Готтхильф пользовался репутацией циничного и равнодушного убийцы, алхимика и отравителя, Холодаев убедил Уссера пригласить его к сотрудничеству.

По слухам, Дездемона была категорически против дружбы Веталя с Филиппом. Она утверждала, что проклятый немец, в конце концов, угробит и Холодаева, и Уссера, и ещё кучу их приятелей. Веталь же считал, что без Готтхильфа огромную партию золота из страны не вывезти. А, значит, они проворонят отменный товар. К тому же Холодаев с Готтхильфом были почти что земляки, и это их сблизило. Филипп родился в сорок девятом году, в Лисаковске, что в Кустанайской области Казахстана. Его родителей, Адольфа Готтхильфа и Ирму Штольц, выслали туда соответственно из Ленинграда и Саратова.

Виталий же увидел свет двадцатью одним годом раньше, в Караганде, тогда ещё не имевшей даже статуса города. Он тоже был сыном репрессированных ссыльных – дочери генерала царской армии Олимпиады Комаровской и сына владельца алмазных рудников Константина Холодаева. Оба деда Веталя были расстреляны красными.

В тридцать восьмом году Константина Прохоровича арестовали, выпустили на фронт штрафником, и он погиб под Курском. Всего у Холодаевых было четверо детей, но в живых осталось трое. Брат Викентий умер семилетним от скарлатины – это случилось в сорок втором году. Бывшей красавице, дивной музыкантше Липочке Комаровской пришлось работать продавщицей в сельмаге. За лишнюю пайку она жила с шофёрами, охранниками из окрестных лагерей и прочими мужиками, занимающими хлебные должности.

И всё-таки она дотянула до шестидесяти лет. Умерла лишь после того, как дети вышли в люди. Виталий к тому времени был уже подполковником, служил в ракетных войсках тактического назначения. Аврора окончила университет, стала переводчицей. Она вышла замуж за мексиканца и уехала с ним в Чьяпас, на границу с Гватемалой. Потом супруги перебрались к штатовской границе, в Монтеррей. Младшенькая, Нина, вскружила голову пражскому студенту Яну Стеличеку и отбыла с ним в Чехословакию. Оттуда она вернулась после событий шестьдесят восьмого с трёхлетним сыном Дмитрием и ещё успела застать мать в живых.

Виталий отличился на Даманском, дослужился до полковника. Но за три года до достижения заветного срока 25-летней выслуги был уволен из Вооружённых Сил за бунтарский характер и. как следствие, конфликты с вышестоящими чинами. Пенсию ему не начислили, оставили с семьёй без средств к существованию. Его жена Вилена, впав в депрессию, наглоталась снотворного, и спасти её не смогли.

Супруга ни дня не работала, кочевала за мужем по гарнизонам в надежде на спокойную достойную жизнь после возвращения на её родину в Ленинград. Их дочь Ада, которой в ту пору было чуть больше двадцати, с горя сама едва не повесилась. Но небеса сжалились над сиротой – она на пляже в Зеленогорске познакомилась с симпатичным молодым финном Арво Аалтоненом. Веталь, хоть и с сожалением, но всё же расстался с единственной дочкой, чтобы устроить хоть её судьбу.

Сам Холодаев давно выполнил норму мастера спорта по пулевой стрельбе. Несколько лет он тренировал начинающих пацанов и мечтал о лучшей доле. Как оказалось, не напрасно – в Мексике, куда приехал по приглашению к сестре, встретился с представителем торговцев оружием. Они активно искали рынки сбыта в Советском Союзе и обратились к Авроре, зная, что та – русская. Раньше Виталий врезал бы в челюсть за такое предложение, но в восьмидесятом году уже этого не сделал…

Холодаев и Уссер попросили Готтхильфа за солидное вознаграждение разработать новый способ транспортировки больших партий золота за рубеж. И когда тот согласился, объявили, что связь держать будут в основном через Валеру Кислякова, уссеровского поставщика.

Встречались они несколько раз в узком составе, в той самой квартире на Московском проспекте, где был убит Володя Каневский. Как только пришли к окончательному соглашению и ударили по рукам, Семён немедленно пригласил со двора Валеру. Ни уссеровский поставщик, ни сам Готтхильф не показали вида, что уже встречались – так было лучше для обоих. Их познакомили, и Уссер с Холодаевым немедленно уехали по своим нескончаемым делам. Валера же остался для того, чтобы окончательно ввести нового компаньона в курс дела.

Филипп лично разлил по рюмкам арманьяк «Камю» и спросил, усаживаясь в кресло напротив Кислякова:

– Из чего состоит партия?

Валерий, высокий, крепкий парень в фирменном «прикиде», со сборным перстнем на пальце, прекрасно помнил, как забирал отсюда труп шофёра; и потому знал, что шутковать с хозяином не следует. Знал он от Уссера и о том, что Филипп вполне может и отравить, если человек чем-то ему не угодит.

– В основном, короночное золото. – Валерий против воли всё время вспоминал тот визит, труп на ковре и белёсые, глубоко посаженные глаза учёного-убийцы.

Сейчас они спокойно разговаривали, курили «Честерфилд», и ароматный дым путался в нитях «дождика» на ёлке. Двадцать четвёртого декабря, в лютеранский Сочельник тёща Готтхильфа возилась на кухне, запекая рождественского гуся с яблоками. Кислякову понравились и квартира, и старушенция с седыми буклями и прозрачными голубыми глазами. А. главное, доставали запахи, заставляющие всё время глотать слюну. Около бабушки суетилась и двенадцатилетняя Магда Готтхильф, замешивая тесто для булочек с маком.

Готтхильф понял, что значит «короночное», и криво усмехнулся. Его всегда мутило от рассказов о провозке ювелирных изделий в заднице и прочих интимных местах через Пулковскую таможню. А уж о том, что можно обворовывать покойников, не хотелось и думать. Он только дал себе зарок не ставить золотые коронки и не попадать после смерти в крематорий.

– Короночное… – Готтхильф запихал руки в карманы «варёнок» и, поднявшись из-за сервировочного столика, принялся неслышно расхаживать по своему домашнему кабинету. Мягкие оленьи тапочки утопали в ворсе бухарского ковра. – Это для меня удобно, между прочим, – с камнями не возиться. Я могу, конечно, предложить способ. Но сразу предупреждаю, что на той стороне будет много хлопот.

– Ада Витальевна всё организует, – поспешно заверил Кисляков.

– С этим ясно. А с документацией всё в порядке? Вам ведь родственники почивших не добровольно золото отдавали… Вдруг скандал получится? Мне этого никак не надо. Акты сомнений не вызовут? В случае чего, на меня не наведёте? Я ведь знаю, что вас и ментовка пасёт, и телевидение на контроле держит. До меня дошли слухи, что Озирский имеет у вас своего человека или даже нескольких.

– Да-да… Всё может быть. – Валерий скрипнул зубами, глядя в точности так же, как тогда Каневский, – за спину Готтхильфа, в окно. Только тогда и ночью было светло, а сейчас – темно ранним вечером. – Но я пока ничего подозрительного не замечал. Если только заштормит, сразу же доложу и шефу, и вам. Какой же мент передо мной карты раскроет?

– До начала операции нужно расставить точки над «i», нейтрализовать все усилия противника. Желательно, чтобы всё произошло цивилизованно. Но если без «мокроты» не обойтись, нужно делать это чисто – без единой капли крови… – Готтхильф, только недавно погасивший сигарету, снова закурил. – Короче, давай договоримся так. Если появятся сложности, ты немедленно сигналишь Семёну или мне. А уже мы распутываем комбинацию. Сами не суйтесь – рылом не вышли. Вопросы есть?

Кисляков смотрел на ёлку в россыпи свечей. На серебряное распятие, на бархатные шторы огненного цвета. Его светлые, пустые глаза ненадолго задержались на средневековой реторте за стеклом готического «пенала». Рядом, в серванте, вместо посуды располагалась потрясающая коллекция морских раковин. Среди экспонатов были великолепный, перламутрово-розовый стромбус; кассис, похожий на кактус; мурекс тонкошипный; радужная спираль. Серебристо-беловатый аргонавт; жёлтый крылоногий моллюск; панцирный жгутиконосец, похожий на летящего стрижа – всё это Готтхильф собирал долгие годы, отрывая время от других своих важных дел.

– Филипп Адольфович, у меня вопрос только по существу. Я хочу знать способ транспортировки. Какие у него будут преимущества, а в чём – проблемы. Вы можете мне объяснить? Что касается документов, всё будет в порядке. Я обещаю.

Готтхильф подёргал себя за ворот свитера, пощипал усы и тяжело вздохнул.

– Валера, знаешь, что такое «царская водка»?

– Состав не знаю – я же не специалист. Только слышал, что в ней можно растворять золото.

– Пять с плюсом, Валерик! Ну, так вот – я тебе всё сказал… Мы назовём операцию «Нильс Бор», по имени датского физика. Он таким образом сохранил корону датских монархов, за которой охотились спецслужбы Третьего рейха во время оккупации Дании. Растворив корону в «царской водке», Бор поставил бутыль на полку в лаборатории. Через некоторое время стекло покрылось толстым слоем пыли. И, сколько ни приходили с обыском, сколько ни напрягали головы, никто не смог догадаться. В прозрачной зеленоватой жидкости, налитой в большую грязную бутылку, была надёжно спрятана корона датских королей. Так поступим и мы…

Кисляков улыбнулся сначала несмело. Потом он просиял от уха до уха, сжав на коленях мощные кулаки. Готтхильф стал в его глазах божеством, и сразу заметил это.

– Филипп Адольфович, вы – гений! Гений! – Валерий даже задохнулся от восторга.

Готтхильф снисходительно возразил:

– Гений не я, а Нильс Бор.

Сидя в машине у крематория, Филипп вспоминал, как воспрянул духом Уссер, узнав о неожиданном предложении. Как засыпал его вопросами Веталь, не сразу поверивший в такую простую и одновременно грандиозную идею. Ведь почти никаких трудностей, а успех полный! После провоза золота в бутылях среди многих других ёмкостей с надписью «Кислота соляная. Техническая» золото будет путём электролиза высажено на катоде.

Холодаева беспокоило, будет ли цвет «царской водки» как-то отличаться от остальной кислоты. И ещё – сумеет ли Готтхильф, нигде не засветившись, растворить такое количество золота. Если Филипп гарантирует полнейшее инкогнито благородного металла в бутылях, он, Веталь, сейчас же даст знать Аде. Дочка приготовит в Финляндии всё для проведения электролиза…

– Понимаешь, Веталь, техническая соляная кислота сама по себе жёлто-зелёного цвета. Перевозится она в таре тёмного стекла. Чистая «солянка» действительно бесцветная и прозрачная, к тому же дымится. Техническая от «царской водки» по виду почти не отличается. Чтобы не рисовать радужную картину, я предупреждаю о нескольких вещах. Главное – «царская водка» выделяет бурые пары оксидов азота при растворении в ней золота. Их легко удалить кипячением. Я выяснил, что на химкомбинаты в Финляндии на очистку возят из Ленинграда химикаты. Бывает, что ими же расплачиваются в ходе бартерных сделок. Короче, на таможне в Лужайке к бутылям с кислотой привыкли.

– А химанализ на «тамге» не сделают? – усмехнулся Веталь.

– А что? И получится солянка. Это ведь надо знать, что искать…

… Сейчас все трудности позади. Золотишко испарилось в смеси трёх частей солянкой кислоты и одной части азотной, словно его и не было. Для скорости Филипп добавил ещё и катализатор.

Он делал докторскую диссертацию, и под предлогом этого часто задерживался в лаборатории. Заведующий надевал лаборантский чёрный халат и принимался на казённом оборудовании выполнять те химические операции, что были на данный момент необходимы.

За молочную бутылку спирта токарь с экспериментального участка превратил все двадцать килограммов золота в стружку, даже не поняв, что это такое. Работяги золото ценили мало, раз и навсегда поставив во главу угла «жидкий доллар», и за них Готтхильф особенно не беспокоился.

Просидев накануне в институте до восьми часов вечера, Филипп Адольфович под тягой развёл в кипящей «царской водке» вязкую жёлтую стружку, опуская её в колбу, как лапшу в кастрюлю. Он успокоился, только окончательно удалив рыжие пары оксидов азота. Потом тщательно проверил, как «царская водка» выглядит в бутылках. Он-то, конечно, распознал бы неладное по запаху и цвету, но на таможне кандидатов химических наук не было. К тому же Готтхильф наверняка знал, что в четырёх огромных бутылях содержится золото, а в Лужайке об этом и не подозревали…

Его беспокоило другое – Готтхильф ощущал за собой «хвост». Его персоной серьёзно заинтересовались в отделе Захара Горбовского, что в любом случае было неприятно, но особенно – сейчас. Буквально вчера, когда всё уже было готово, свои люди на Литейном подтвердили – да, «пасут». Пока нет порочащих материалов, «антимафия» к нему только присматривается. Но не дай Бог Оберу где-нибудь наследить…

А здесь – крупная контрабанда! В случае чего, придётся иметь дело не только с ГУВД, но и с УКГБ. Не хватало ещё, чтобы казахстанские подвиги Готтхильфа выплыли наружу, хотя тогда он проходил как Штольц. Чтобы не помогать легавым, Филипп предпринимал все меры предосторожности. Тряс Кислякова, как грушу, требуя привести в порядок акты. Готтхильф соглашался приступить к перевозке только после того, как Валера убедит капитана Озирского, что все жалобы на вымогательство отозваны, и клиенты претензий не имеют. А то ведь попадутся, суки, в самый ответственный момент, и его заложат…

* * *

Вчера вечером они с Валерием встретились в «Петровском», на Мытнинской набережной, у Петропавловки. Даже в зале пахло речкой водой и мазутом. Грязные волны Невы качали «поплавок» туда-сюда, и посуда всё время ездила по столам. Мороз ударил ночью, а тогда только поднимался северный ветер. Раздражал официант Толик, крутившийся около них; он вполне мог оказаться агентом Озирского.

Филипп начинал сходить с ума – каждый незнакомый человек, или даже прекрасно ему известный, не вызывал доверия. Уж если Володя Каневский стал шестерить капитану, да потом ещё было выявлено четверо осведомителей, дело обстоит более чем серьёзно. Конечно, всех уничтожили, и двое из них отправились в печь крематория живьём. Но кто может поручиться, что здесь, в «Петровском», не сидит несколько человек с бытовыми «жучками», прослушивая каждое их слово?

Валерий тоже выскочил из своего «Форда» бледнее смерти. Пока шли по набережной трапу, ведущему в ресторан, он успел рассказать Готтхильфу о визите на Шафировский Блада собственной персоной. Андрей сказал, что располагает кучей компромата на Кислякова и компанию. Если они хотят получить меньше, то должны, по крайней мере, возвратить золото двенадцати жалобщикам. А ведь оно уже плавает в «царской водке», и завтра должно быть отправлено на станцию. Оттуда, уже сегодняшней ночью, состав поедет в сторону финской границы…

– Он нас с пацанами, в конце концов, посадит на кичман! А потом, вполне возможно, и шефа с Веталем, – шептал Кисляков, глядя в рюмку из-под «смирновской» водки. И Готтхильф чувствовал, что всё сказанное относится к нему тоже. – С кишками вытягивает, падла…

– Что он вытянул? – Готтхильф угрожающе сузил глаза, поправляя бриллиантовую булавку на галстуке.

– Не из меня… Из Кольки Мажорова. Блад не знает ничего о бутылках с кислотой. Речь идёт о хищении слитков, остававшихся после кремации среди праха. Но оттуда уже недалеко, если вдуматься…

– Как это случилось, давай быстро! Я ведь, Валера, не идеалист. Мне своя шкура дороже. Что касается Горбовского, то он давно ждёт последней капли, чтобы усадить нас рядышком на длинную скамеечку. И это ему, несомненно, удастся. При столь низкой технической оснащённости, малыми силами его отдел работает превосходно. – Филипп взял на вилку миногу и отправил её в рот. = Давай, как было дело?

– Я приехал уже под конец. Озирский сидел в казённой «Волге» сзади. За рулём был его дружок – Аркашка Калинин. В руках у Андрея была жареная курица в промасленной бумаге. Он жевал и говорил с Колькой, всячески демонстрируя своё презрение. Развалился, как дома перед телевизором. Этак прищурился на нас с Колькой и заявил, чтобы мы денёк подумали по поводу своей дальнейшей судьбы. Ну, вы знаете, какие сволочные реплики он роняет, если человек у него на крючке! Не вам рассказывать…

– Я с ним ещё ни разу не встречался, Валера, и мне очень интересно. Давай дальше. Какой у него компромат? Пока я не буду уверен, что за крематорием нет слежки, я товар на «железку» не выпущу.

Филипп жевал уже вторую миногу и почти не пил. Кисляков так и глушил водку, не закусывая.

– Дело в том, что один из родственников золотозубого покойника, сумел записать нас с Мажоровым на диктофон. Мы тогда требовали у него расписаться в получении золотого слитка. Фамилию Озирский, разумеется, не назвал. Он прокрутил Николаю и Савке Ременюку эту запись и сказал, что у него таких кассет шесть. Все выкрасть не удастся, и лучше сразу разоружиться перед органами. В противном случае к нам нагрянет Горбовский вместе с ОБХСС. Без чистосердечного признания и добровольной выдачи чалиться нам лет восемь, а то и больше. Ребята без меня, само собой, решить ничего не могли. Но под напором Озирского вынуждены были признать, что золото родственникам бывает, что и не возвращается. Им-то можно сваливать всё на меня, ну а мне на кого? Блад приедет завтра вечером, в четыре часа. Сам обещал, повторил несколько раз. И что мне тогда делать, я не знаю. Убрать его? – Кисляков вскинул светло-серые глаза – совершенно ясные, несмотря на количество выпитого.

– Я не понимаю, почему вы цепенеете перед ним, как кролики перед удавом! А, Валера? То мой, царствие небесное, Каневский!.. То те, которых мы с тобой в печь на носилках отправили. Ещё десятки наших… И поди пойми, чего им не хватает! Ну, посуди сам, Валера. Подумаешь – мент! Да что такое мент, причём всего лишь капитан, перед тобой? Взял бы да выставил его к такой-то матери. Слушай, может, ему дать можно?

– Чего… дать? – опешил Кисляков.

– Кусков десять. Не возьмёт? Ты выручишь на операции больше.

– Он на Невской овощебазе за такое предложение замдиректора в зубы врезал. А я не хочу в молодые годы коронки ставить – рука-то у Блада тяжёлая. А к такой-то матери он не пойдёт. – Валера отрицательно помотал головой. – Ни за что не пойдёт. Понимаете, он действительно смотрит, как змея, не мигая. И лезет в кабинет, будто к себе домой. Блин, вспомнить жутко! Сразу же делается страшно. Дышать нечем. Готов отдать всё, что угодно, ответить на любые вопросы, лишь бы отстал. Впечатление, что он про тебя всё отлично знает, и вообще… Это трудно описать, Филипп Адольфович. Он подсаживается сбоку, обязательно касается плечом, рукой – даёт почувствовать свою силу. Может и за локоть схватить. Тогда кажется, что твои кости сейчас в прах рассыпятся. А ведь я – парень не хилый, сам вольной борьбой занимался. Но Озирский – это что-то особенное. У него каменная ладонь, которой без оружия запросто убить можно. Он же каратист, имеет чёрный пояс. В Китае полгода жил, в Хэйбее – стажировался. Короче, врагу не пожелаешь! Язык сам болтается, и за мыслями уследить невозможно. А потом башка трещит, будто пор ней кирпичом вдарили. Летом случай был такой. Думали, что из зала на втором этаже спускается гроб. Там как раз панихида шла, а я стоял внизу – с рабочими. И вдруг, вместо гроба – Озирский со всей опергруппой, по чьей-то наводке. У нас точно есть хотя бы один его человек. А, может, и несколько. Но замаскированы они хорошо, и вычислить их сложно. Может быть, запись разговора сделал даже не родственник, а агент. А Блад старается запутать следы…

Филипп положил себе на тарелку пластик говяжьего языка с зелёным горошком; взял ножичек и принялся аккуратно резать язык на квадратики. Валерий так и не притрагивался к еде. Водка кончилась, и он уронил голову на руки, время от времени постанывая сквозь зубы.

Готтхильф отбросил ножик, сунул в рот «Данхилл», высек язычок пламени:

– У него семья есть? Он женат?

Толик давно ушёл в противоположный угол зала, и Филипп с Валерием получили возможность беседовать вполголоса. Отгороженное стенками пространство, где стоял их столик, напоминало купе – за это «Петровский» обожали жаждущие уединения парочки. От хрустального светильника во все стороны расходились цветные лучики.

В полумраке между стенками бесшумно сновали официанты с подносами и блокнотами. Туда-сюда шатались трезвые и пьяные посетители. Здесь пол под ногами качался и без спиртного, и потому последних швыряло по всему проходу.

– Женат, уже во второй раз. Первая бросила его лет восемь назад. Он тогда парализованный был после катастрофы на съёмках. Лопнул страховочный трос, и Озирский упал с пятого этажа. Жаль, гад, что не насмерть…

– А дети?

– Сын, четыре года. Жена сейчас в больнице – она на седьмом месяце. Вы считаете, что здесь подойдёт примитивный шантаж?

– Не считай меня мразью. Я же отец, и ты тоже… Вдруг мне аукнется, и Магда из-за меня пострадает? – Филипп нервно потёр руки с длинными тонкими пальцами. Кожа у него была очень белая, в россыпи веснушек. На безымянном пальце правой руки вспыхнул красно-синим огнём крупный бриллиант. – Мне просто интересно. Неужели ему башли не нужны? Десять-пятнадцать «тонн» в его положении…

– Филипп Адольфович, сразу видно, что вы с Озирским не встречались. Я вот. К примеру, не могу представить, как можно плевать на «шуршики». А он плюёт, и ещё с прибором! Ни за что не возьмёт, да ещё и в стенку вмажет…

– Ясно. Ему же хуже. – Филипп придвинулся ближе к Валерию. Тот увидел, как задёргалась щека немца, и его просветлевшие почти до белых глаза налились бешеной злобой. – Что он с вами делает, придурки? Что?! Чем берёт? Да жуй ты закуску, чего застыл? Зря, что ли, заплачено? Мне надоело это его владычество над вашими душами! Осточертел постоянный страх разоблачения, когда каждый миг нас могут загрести и вышвырнуть в лагеря. Разгромить с таким трудом налаженные структуры! Признайся, что не всех мусоров боитесь, а именно его. Того, который и в МВД-то без году неделя… Не доучившегося артиста, трюкача с переломанным хребтом. Вшивого инспектора по досмотру, который четыре года копался в чемоданах и штанах вылетавших через «Пулково» барыг. А вы трепещете, будто он послан с небес, и ему дано вершить ваши судьбы. Дерьмом от вас несёт, козлы вы позорные! Не в кайф правду слушать, Валера? А надо – время сейчас такое. Вы всех нас подставите в своём крематории, ясно тебе? Ты хочешь, чтобы Организация в Питере прекратила существование? Вы свято уверовали в какие-то сверхъестественные способности капитана Озирского. Но я, чтобы снять у вас психоз, докажу, что это всё блеф. Его надо унизить, Валера, крепко унизить. А потом уже поглядеть, убрать ли мента вообще или оставить жить опущенным…

– Опущенным? – с ужасом переспросил Кисляков, и чуть не сбросил локтём на пол графинчик из-под водки.

– Не понимай буквально, Валера. Его нужно убить морально, понимаешь? А уже потом – физически, если будет нужно. Наш гордец сам покончит с собой после такого позора. Не забудет того, как орал и вырывался…

– Филипп Адольфович, вы хотите его… – По щекам Кислякова побежали мурашки.

– Да, хочу! Когда он завтра в четыре явится к вам, делайте, что угодно, но до моего прихода он должен лежать на носилках. В противном случае он и дальше будет куражиться – и над вами, и надо мной. А вот последнего я никому и никогда ещё не спустил. Мне надоело мочить моих людей из-за него. Я желаю поговорить с ним лично, спросить за всё. И потому прошу подготовить наше свидание. Блад ещё тысячу раз проклянёт себя за то, что вовремя не сбавил обороты. Я его сломаю, Валера. Заодно и вас, салаг, поучу, как следует себя вести в рисковых случаях. Он же человек. И будет орать у печи, как все. Это уже – не театр, и он – не актёр. – Готтхильф постучал сигаретой по краю сверкающей пепельницы. – А тебя, Валера, я об одном предупредить хочу. Соберёшься колоться хоть перед Озирским, хоть в ОБХСС, попятишься в последний момент – не взыщи!..

Готтхильф с удовлетворением отметил, что Кисляков посинел от страха.

– Я тебе всё сказал. – Он поднялся, бросил на стол несколько сотенных. – Больше у меня времени нет. Ночью подумай, как станешь исполнять приказ, чтобы завтра не лопухнуться. А пока посиди ещё немного тут – попей, поешь. Только старайся с незнакомыми бабами не крутить – могут быть от Горбовского.

И, крепко хлопнув Кислякова по плечу, Готтхильф вышел из «купе».

Суетливый швейцар раздражал так, что хотелось вырвать у него белую дублёнку, одеться самому. Готтхильф сунул деду «угол» – так называли четвертной. Не дослушав слов благодарности, вышел на трап, в ледяной январский вечер. Вгляделся вдаль и увидел белую «Волгу» на Мытнинской, поближе к Петропавловке. Филипп, который теперь отказался от услуг водителей, быстро пошёл к автомобилю.

Завтра он был свободен. Днём они с дочкой Магдой собирались сходить в кино на «Интердевочку». Это была их тайна. Регина, с которой Филипп временно разъехался, не одобряла этих вольностей. Двенадцатилетнему ребёнку, по её мнению, нечего было делать на таких сеансах. Филипп же считал, что от жизни девчонку всё равно не спрячешь. И пусть она смотрит такие фильмы вместе с отцом, а не с кем-нибудь другим.

Девочка понятия не имела, чем на самом деле занимается её папа. Для неё он был заведующим химической лабораторией в научно-производственном объединении. А до этого они с матерью не раз приезжали в Технологический институт, где преподавал доцент Готтхильф.

Открывая дверь «Волги», Филипп вспомнил, как несколько дней назад встречался с Магдой у Зоопарка – совсем недалеко отсюда. Тогда он шёл по скверу, а мимо, на пони, ехал мальчишка в синей курточке. Он победоносно взглянул на Готтхильфа, потом – на своего отца. Папаша суетился перед мордой лошади, фотографируя отпрыска. Поближе к ограде торговали самиздатом.

– Пап! – крикнула Магда, махая рукой. – Я здесь!

Она бежала от ворот Зоопарка, Мелькали белые кроссовки, а вязаная шапка с бисером съехала на нос. Светло-жёлтые, как солома, волосы рассыпались по плечам.

– Пап, я кошек смотрела! Знаешь, там такой клёвый камышовый кот есть… И ещё одна киса – как Марфушка из пивного ларька на Руставели. А в соседней клетке – вылитая наша Нюська. Вся мраморная, гладкая… Пап, знаешь, там в клетке сидела натуральная крыса. Только глаза у неё не по бокам, а близко. И она, представляешь, мышь ела! Честное слово! Никогда не видела, чтобы крысы ели мышей!

На людях Магда говорила всегда по-русски.

Филипп дал задний ход, чтобы развернуться у Зоологического переулка, а после выехать на мост Строителей. Вновь и вновь он представлял прозрачные голубые глаза дочери, своего невинного ангелочка. Магда страшно пострадает в случае его ареста, ничем не заслужив этого. И ради того, чтобы сберечь покой ребёнка, Готтхильф готов был запихать в печь крематория или лично пристрелить штук пятьдесят капитанов Озирских и столько же Валерок Кисляковых…

* * *

Готтхильф оставил «Волгу» не на общей парковке, а на служебной – между похоронными автобусами. Вылез, снял «дворники» и зеркало, бросил всё это на заднее сидение, прикрыл чехлом и запер дверцу. Потом, сунув руки в карманы дублёнки, пошёл искать Валерия.

Он сначала решил, что Кисляков ждёт его, где обычно. Вошёл ворота, в ангар; там, на тележках, стояли готовые к кремации гробы – штук десять. И из них восемь – красных, в которых, как правило, хоронили коммунистов. Идейные покойники до сих пор не жаловали церковь, предпочитали «огненное погребение». Сам же Готтхильф не представлял себе свадьбу, рождение, смерть без священника. Несмотря на преследования верующих, мать окрестила его у ссыльного пастора. С Региной Фюхтель они венчались в Эстонии. Туда же отвезли и двухмесячную Магдалину в апреле семьдесят восьмого…

Увидев, что Валерия здесь нет, Филипп подошёл к бородатому низкорослому мужичку. Тот держал в руках венок с надписью на ленте «От любящих родных»; это означало – «всё в порядке».

– Скажите, можно здесь на своей плите гравировочку сделать?

– Вы в магазин зайдите, там скажут.

– А Кисляков Валерий работает сегодня?

– С утра был. Вы по кабинетам поищите. Если сами не найдёте, его вызовут…

Значит, путь свободен, и Озирский обезврежен. Уже совсем стемнело, и Филипп поднял глаза к бездонному, чёрному небу. Сейчас Валера сведёт их лицом к лицу с Озирским, и надо мобилизоваться для борьбы. Всё-таки, несмотря на браваду в «Петровском», Филипп знал, что разговор будет нелёгким.

Мимо, от автобуса, прошествовала процессия стариков в чёрных и синих пальто с одинаковыми каракулевыми воротниками. У каждого в руках была красно-чёрная шёлковая подушечка с орденом или медалью. Ветераны хоронили своего товарища. Филипп снял бобровую шапку – он был приучен уважать чужую смерть, даже когда убивал сам. Он бывал в крематории очень часто, и многие служащие его уже знали. Правда, виду не показывали – им строго-настрого запретили это делать.

Шустрые мужички держали себя неподобающе – орали, смеялись, искали партнёров для партии в домино. Тут же курили сотрудники, которые вели панихиды – в строгих тёмных костюмах. В их компании тоже царило оживление, велись политические дискуссии. К ним подошла коллега – брюнетка с гладкой причёской, которая ещё не сняла маску печали. Зато другая, кудрявая блондинка, даже пела арии, выпуская мятный дым через нос.

Готтхильф расстегнул дублёнку, потому что сразу же стало жарко. Он заглянул в кабинет, где обычно сидел Кисляков; но Валеры там не было. Обнаружилась только девица, остриженная чуть ли не налысо. Она печатала на электрическом «Роботроне», то и дело чертыхаясь из-за ошибок. Филипп понял, что она пытается работать под Жанну Агузарову. Рядом с блестящим рукавом, натянутым на острый локоть, лежал косметический набор. Такие коробочки сейчас продавались в «Пассаже» за сто двадцать рублей.

– Добрый вечер, барышня! – Готтхильф оглядел кабинет. Всё, как обычно, как везде – заваленные документами столы, голая красотка на глянцевом календаре, немытые чашки из-под чёрного кофе. – Валерий где, не знаете?

– Был в кремационном, – буркнула девица, снова принимаясь печатать. Филиппа она явно не знала.

– И давно ушёл?

– Давно. Должен бы уже вернуться. Сама жду – как слово пишется, не знаю…

Готтхильф мог бы помочь ей с грамматикой, но, как всегда, торопился. Да и девица могла начать кокетничать, потому что особы её круга принимали простую вежливость за бессмертную любовь с первого взгляда. К тому же, раз Кисляков давно пропадает в кремационном цехе, значит, Озирский там…

Филипп уверенно шёл по длинному, полутёмному коридору. По стенам чёрными змеями тянулись толстые кабели, а в подсобных помещениях стояли пустые гробы. По углам в картонных коробках громоздились белые тапочки и весьма симпатичные туфли. Шевелились от сквозняка ленты на венках, терпко пахли живые цветы в вёдрах – в основном гвоздики и хризантемы. Их направляли отсюда в цветочные магазины и на пятачки у метро.

Готтхильф знал, что гробы здесь не сжигают. Мало того, мертвецов раздевают до нижнего белья, даже могут и догола – если приглянутся тряпочки. Гробы злостно не опечатывают, потому что всё равно скоро открывать. Нет дураков зря переводить добро, когда в стране дефицит всего и вся.

Филипп припомнил жуткий случай, когда женщина в комиссионном магазине узнала платье, в котором неделю назад похоронила тётку. С тех пор крематорием заинтересовались и органы, и средства массовой информации. Валерий Кисляков, клокоча от ярости, допытывался, какой кретин сдал платье так быстро и в том же городе. Можно ведь было выехать в область, даже в Москву, и обстряпать дельце через прописанных там знакомых.

Кажется, поиски увенчались успехом. Одного из подельников Кислякова и его же тёзку, Валерия Пешлата, на Таллиннском шоссе протаранил КамАЗ, Разумеется, смяв «Жигули» Пешлата в блин, он скрылся с места происшествия. Кисляков был уверен, что Пешлат – агент Озирского. Якобы он, сдавая платье, хотел таким образом привлечь внимание к их богоугодному заведению.

В конце коридора двухстворчатая дверь была наглухо закрыта. И вообще, помещение напоминало бункер из фильмов про войну. Свет был тусклый, даже какой-то грязный, и низкий потолок будто бы давил на плечи. Трудно было вообразить, что совсем рядом существует живой мир – со снегом, с деревьями, со звёздами…

Филипп нажал на красную кнопку звонка. Тут же ему открыл сам Кисляков и впустил в крошечное пространство между двумя массивными дверями. Казалось, что жар печей ощущается даже здесь. Филипп вспомнил свои печки – на работе, в лаборатории. Те лишь зияли алыми зевами, но внутри них не бушевало кислородное пламя, не вырывались из них огненные «языки». Правда, при выключенном свете лаборатория всё же напоминала то ли преисподнюю, то ли берлогу алхимика.

– Филипп Адольфович, дело совсем швах, – вполголоса, даже не поприветствовав босса, заговорил Валерий. – Ментовская сука сумела заснять, как кремировали «левые» трупы. Ну, вроде Каневского…

– Понятно, – оборвал Филипп. – И что? Озирский здесь?

– Здесь. Уже в порядке, можно с ним разговаривать.

– Это он сказал, что есть такая кассета?

– Простите, я не договорил, Филипп Адольфович. Кассет две – на другой имеете запись кремации… живого человека. Это был один из агентов.

Готтхильф коротко выругался по-немецки, рывком расстегнул крючки дублёнки. В присутствии Валеры он не желал опускаться до русского мата.

– Где твои зенки были, фанера?! – рявкнул Готтхильф. Кисляков покрылся испариной. Он понимал, что, если Обер прикажет, его самого затолкают в печку. – Значит, так. Любой ценой нужно выяснить, где находятся кассеты, и получить их. Иначе я извещаю Семёна, что операция сорвана по твоей вине. И пусть сам шеф изобретает для тебя наказание. Ты дал записать себя на диктофон, снять на видео. Твои парни признались, что утаивают золотые слитки. Теперь прошляпили то, о чём ты сказал. Одним словом… Пошли! – Филипп грубо пихнул Кислякова в шею.

Они оказались в сером зале без окон. У закрытых заслонками печей стояли трое мужиков в чёрных халатах – такой же носил в химической лаборатории сам Готтхильф. Под высоким потолком гудели лампы дневного света. Филипп словно впервые увидел раскрытые гробы – уже пустые, с ворохами одежды. Были здесь и другие – с трупами. Покойные равнодушно спали вечным сном среди сатанинского бедлама.

– Выстави охрану! – гаркнул Готтхильф на Кислякова.

Он искал глазами Озирского. Андрея он действительно никогда не видел, а только слышал о нём от дружков. Знал, что это – молодой, красивый поляк, недавно ставший из старлея капитаном. Раньше он перепробовал массу различных профессий. Окончил, вроде бы, всего шесть классов, а дальше покатился по наклонной. Но дед Озирского был генералом КГБ, и потому внуку купили-таки аттестат. А. может, и подарили – неважно.

Дочь генерала Озирского и мать Андрея, красавица Мария, раньше преподавала русский и литературу во французской школе на улице Маяковского. Сейчас она вела курс ритмической гимнастики в одном из фешенебельных спортклубов.

Больше всего Филипп хотел сейчас увидеть лицо Андрея Озирского, его глаза, чтобы не кто-то судил и оценивал, делал выводы и отдавал приказы, а он, Обер. Лично он. И спрос потом будет только с него. Пусть даже самый жестокий спрос…

За свои сорок лет Филипп повидал многих приговорённых – ведь он, в сущности, и был палачом. В Казахстане это дело вообще было для него обычным, да и в Питере, случалось, он «решал вопросы» в меру своих сил и возможностей.

Смолоду он вошёл во вкус – работал то один, то на пару с двоюродным братом Тимом Крафтом. И потому отлично знал, как выглядят эти несчастные – льющийся по лбу пот, трясущиеся губы, пульсирующие зрачки, бессвязные слова. И омерзительные, животные крики, переходящие в глухие стоны. Люди корчились, истерически хохотали. Кто-то даже пел песни, грязно ругался. Почти все делали в штаны – и по-маленькому, и по-большому.

Филиппу целовали руки и лизали сапоги, умоляя пощадить. Попадались и такие экземпляры, что по издевательскому требованию палача жевали собственные фекалии и глотали их, как собаки, снизу, заглядывая в глаза. А Филипп всё равно убивал их – с ещё большим удовольствием; но потом его долго тошнило.

В Казахстане он обожал топить врагов в сортирах с широким очком. Он придумал это ещё в детстве, когда мучился от жалости к своей матери, от невозможности воздать её обидчикам. Ирма Штольц вместе с другими немками драила отхожие места после приехавших на целину пьяных трактористов и доставленных туда же для исправления уголовников.

Эти худые, молчаливые, интеллигентные блондинки каждый день шли в этот зловонный ад, наводили чистоту в уборных очень аккуратно и тщательно, как привыкли делать всё в этой жизни. А назавтра Филипп, забежав к матери в химическую лабораторию, вновь видел её в ватнике, с ведром, шваброй и тряпкой. Она спокойно, буднично, будто так и было нужно, после работы вновь отправлялась отбывать свою немецкую повинность.

Этот парень был похож не на пленника, а на пахана, развалившегося на полу перед своими «шестёрками». Филипп сразу же отметил его неописуемой красоты лицо – таких ещё не приходилось видеть. Изящные скулы, светящиеся зелёные глаза – и окровавленные руки с длинными пальцами, прикрученные проволокой к носилкам. Ребята дополнительно подстраховались, приковав Озирского ещё и наручниками – мало ли что каратист тут выкинет! Если бы не струйка крови в углу рта, которую Андрей не мог вытереть, было бы похоже, что он сейчас задерёт ногу и прикажет стащить с себя обувь.

На появление Готтхильфа Озирский никак не прореагировал. То ли вообще его не знал, то ли не подал виду. Андрей только чуть повернул голову и сплюнул кровавую слизь на цементный пол. Всех троих ребят в халатах Филипп отлично знал. Черноволосый, приземистый, узкоглазый Савва Ременюк, сам в прошлом каратист. Видимо, сегодня он тут и играл главную роль. Щекастый, вечно жующий американскую резинку Коля Мажоров всегда был на подхвате. Кудрявый, толстогубый Алик Беллавин тоже, как правило, лишь исполнял приказы, не вдумываясь в их смысл.

Плевок Озирского угодил прямо на ботинок Ременюка. Парень едва сдержался, чтобы не ударить связанного ногой.

– Хватит пока, Савка, остынь. Слушай, ты! – Кисляков присел рядом с Озирским на корточки. – Ты же на кассете видел, что мы можем. Действительно, ставим носилки на штанги, и ты ногами вперёд едешь в геену огненную. Чтобы не заорал, пасть тебе заткнём. Да и вряд ли тут кто-то услышит… Станешь Сергеем Лазо времён перестройки, и ни один «следак» не докопается. Кучка пепла – и все дела. Чего ржёшь, гад?! – вдруг взорвался Валера, увидев, что Андрей откровенно усмехается.

– Не ожидал, что ты так образно мыслишь, – ответил Озирский, не обращая никакого внимания на разглядывающего его Готтхильфа.

– Значит, согласен на кремацию? Вот это дело! На всех родственники согласие дают, а тут – сам. Добро! Только «тёпленьким», а? Подходит? И не жаль тебе жизни молодой? Выполнишь наши условия – отпустим. И не докажешь никому, что был у нас такой разговор. Пойдёшь к супруге, к матери…

– О-одну минуточку!

Филипп отодвинул Валерия и требовательно оглянулся. Тотчас же Беллавин откуда-то притащил скамеечку, и Обер сел, распахнув полы дублёнки. Достал пачку «Винстона» с зажигалкой, закурил.

– Почему он весь в крови? – зло спросил Филипп у Валерия.

Тот испугался, что перебрал, и глаза его забегали.

– «Калку» плясали, Филипп Адольфович.

Обер вздрогнул, сразу всё представив. Он и сам, бывало, стучал степ на груди и особенно на животе жертвы. После этого люди быстро впадали в беспамятство, и многие вскоре умирали. Озирский же, судя по всему, лишаться чувств не собирался. Понятно, мускулатура такая, что пляши, как на столе…

– И что же? – Готтхильф поднял глаза на Валеру.

– Хамит, мусор вонючий.

– Только без грубостей! – Филипп стряхнул пепел. – Мы с ним поговорим.

Он потянул носом, уловил исходящий от Озирского запах одеколона «Атташе» и дорогих сигарет. Никакого намёка на сортир…

– У вас действительно есть компромат на этих людей?

Андрей долгим взглядом смотрел в глаза Филиппу и красноречиво ухмылялся. Потом разжал губы и снова по-шпански цыкнул сгустками крови.

– А вы как думаете?

– И много? – Обер снова жадно пососал сигарету.

– Более чем достаточно, босс.

– Я так понимаю, что у вас свои люди здесь имеются?

– Правильно понимаете.

Озирский ещё не оставил попыток освободиться. И Филипп это заметил. Бешеная воля к жизни и в то же время – полное отсутствие признаков паники; такой экземпляр Оберу ещё не попадался.

– Вам придётся назвать их имена, – спокойно сказал он, сбивая пепел на пол.

Валерий вздрогнул и подался вперёд. Все остальные тоже напряглись.

– С какой это радости? – изумился капитан, пошевеливая плечами. На лбу и на шее у него от напряжения вздулись вены.

– Чтобы не попасть в печь.

Обер докурил сигарету до фильтра. Не в пример остальной «малине», он всегда поступал так. Наверное, сказывалась немецкая бережливость. Да и слишком умён он был, чтобы такими дешёвыми способами демонстрировать своё богатство. У других же хорошим тоном считалось гасить сигареты, выкурив их лишь на треть.

Филипп спрятал чинарик в пакетик, который перед тем, не глядя, достал из кармана. Он давно уже привык нигде не оставлять следов. Потом наклонился к Андрею, вглядываясь в его черты и стараясь уловить хотя бы тень смятения. Капитан был невозмутим.

– Вы, босс, человек деловой. Не нужно тратить время на бесполезные препирательства.

– Вам что, жить не хочется?

Филипп тяжело вздохнул. Да, похоже, Озирский агентов не назовёт, и придётся его сжигать. Может быть, парень не воспринимает всерьёз угрозы Кислякова? Но он же видел запись на кассете…

– Вы на себя посмотрите – молодой, красивый, умный… Да, самое главное – умный! Такие должны жить. У нас в стране и так слишком много дураков. Вы материалы уже передали на Литейный?

Андрей закрыл глаза, словно ему мешал яркий свет. А. может, он просто не хотел видеть Обера.

Филипп скрипнул зубами, приняв этот жест как согласие.

– Так передали или нет?

– Босс, я отвечаю за эти и другие вещдоки только перед своим начальством. А вы, должен вас огорчить, в их число не входите.

– Я отношусь к числу других руководителей, – спокойно сказал Филипп, хотя веко его дёргалось. – О том, в милиции кассеты или нет, мы можем узнать сейчас же. Не только у вас, но и у нас неплохая агентура. К тому же вы, как профессионал, должны знать, что видео– и аудиозаписи доказательством для суда не являются. Глупо отдавать за них жизнь. И агентов ваших мы не сегодня-завтра найдём…

– Кончишь, как дурак, за чужое золото! Ещё бы хоть за своё… – Кисляков уже не мог сдерживаться. – Скажи, кто здесь твой, и пойдёшь на все четыре стороны…

– Молчать, когда я говорю, – монотонно произнёс Обер, и Кисляков прикусил язык. – Подумайте, Андрей. Времени у нас мало.

– Если найдёте, значит, в том их вина. Где-то наследили, не додумали – одним словом, накрылись. Но через меня ни одно имя раскрыто не будет.

Озирский говорил всё это лениво, даже сонно, не открывая глаз. Филипп так и не мог понять, знает ли он хоть что-то о переправке золота через финскую границу. А работать вблудную Обер не любил, и потому рассвирепел не на шутку.

– Андрей, заявители ведь отказались от своих жалоб. Все родственники усопших клятвенно уверяют, что слитки им отдали. И теперь ни за какие пряники они не подтвердят, что в крематории у них что-то пропало. Да, кстати, если вас не станет, дело само собой заглохнет. Агентура не сможет так успешно функционировать без руководителя. Мы ведь не делаем многого из того, что могли бы. Например, мы отлично знаем, где находится ваш сын. Нам ничего не стоить доставить его сюда и засунуть в печь на ваших глазах. Но мы на это не идём, хотя ход беспроигрышный. Самое обидное, что мы всё же сумеем уладить дело. С каждым днём в стране всё слабее власть закона. Кроме того, в России испокон веков за любую провинность наказывали стрелочников. Андрей, вы благородны, как Робин Гуд, но живёте не в Англии. Вашей возвышенной душе цена – рваный. Допустим, вы сейчас погибнете страшной смертью, не назвав имён ваших агентов. Не сообщите подробно, какие имеете материалы, переданы ли они на Литейный. Но они, – Филипп указал ладонью на сгрудившихся в кучу парней, – под суд не пойдут. Бабки, башли, баксы, капуста – синонимы, обозначающие непобедимую силу. На ваши материалы в случае перевода на нужный счёт оговорённой суммы никто не обратит внимания. Даже ни одного свидетеля вы больше не найдёте. Абсолютно все, кто раньше писал заявления, откажутся от предыдущих показаний. А без веских доказательств все сплетни о крематории, что гуляют в городе, так и останутся сплетнями. То, что вы сняли относительно живого человека, которого якобы затолкали в печь, будет квалицировано как фальшивка. Это я вам обещаю твёрдо. – Филипп потёр одна о другую шелушащиеся от реактивов руки.

Андрей так и не открыл глаза. Он то ли потерял сознание, то ли заснул, и во рту у Готтхильфа стало горько от злости. Он понимал, что безнадёжно проигрывает, позорится перед Валерой Кисляковым, которого распекал вчера в ресторане. Вполне возможно, что бригадир рассказал остальным об обещании Обера дать Бладу по рогам. И вот он, босс, распинается перед капитанишкой, как идиот, а тот и ухом не ведёт. Может быть, их и сейчас снимают? Всё равно отправить мента в топку никто не помешает, и именно это надо сделать.

Филипп даже сам не заметил, как непроизвольно моргнул Ременюку. Тот мгновенно дёрнул за рукав Мажорова, потом – Беллавина. Последние двое взяли носилки за ручки и поставили их на бок. Савва зашёл за спину Озирского и ударил того по пояснице, по почкам, потом – по позвоночнику. Все знали о прошлой травме, и сейчас вовсю этим пользовались. Филипп сам умел бить и знал, что эти удары крайне болезненны. Он ожидал, что Озирский сейчас закричит, хотя бы застонет, но тот молчал.

Уши Готтхильфа словно заложило ватой. Ему казалось, что вокруг звенит воздух. Ведь Савка же не мухлевал, бил от души – Филипп это видел. У Озирского в позвоночнике вроде бы даже что-то хрустнуло. Когда носилки перевернули, Андрей был заметно бледнее, чем раньше. Скулы его заострились, а глаза потухли.

Филипп достал платок и сплюнул – терпеть горечь было уже невозможно. В полной тишине побои выглядели ещё ужаснее, чем в сопровождении ругани и воплей. Он встал со скамейки и подошёл поближе.

– Всё дело в тебе, Андрей, – заговорил он тихо, распечатывая новую пачку «Винстона». – Не будет тебя, заглохнет и дело о крематории. Только ты в состоянии жертвовать собой ради людей. Если честно, то мне тебя жаль. Истинный пассионарий! Надеюсь, ты знаком с теорией Гумилёва? Не жаль тебе умирать из-за каких-то стариканов? Из-за патологически жадных маразматиков, которые подагрическими руками вцепились в своё золото? Ведь когда ты заживо сгоришь, ни один из них и не вспомнит о тебе. Людишки думают только о себе. О своих драгоценностях, о своих вещах, о своей выгоде. И ради того, чтобы получить на руки небольшой слиток золота, они готовы упрятать тебя в печь. Да они о тебе вообще давно забыли! Как и о том, что в гробу нет карманов… Народ, люди, граждане скажут, что ты идиот. Это в том случае, если им кто-то напомнит о твоей жертве. А так всё быстро порастёт быльём. У нас-то другого выхода нет, вот и возимся тут с тобой. И ничего другого не остаётся, кроме как задвинуть тебя в печь. Имей в виду – ты лишишься даже души. Согласно последним исследованиям, она распадается при температуре чуть более тысячи семисот градусов. А здесь при вдувании кислорода получается две с половиной тысячи. Тебя не станет вообще…

– Мне же лучше – скорее достигну нирваны. – Озирский ответил именно на последний довод, который чем-то его заинтересовал.

– Ты что, псих?! – опять подал голос Кисляков.

– Давайте! – махнул рукой Готтхильф.

Он понимал, что этого фанатика действительно надо уничтожить. Уничтожить вместе с душой, чтобы и она из мира иного не вредила делу Организации.

Ребята нервничали – в кремцех должны были постоянно поступать гробы. И надо быстрее кончать с ментом, чтобы не вызвать подозрений. Они суетились, наступая друг другу на ноги, и один раз даже уронили носилки с Озирским на пол. Валера Кисляков привычно распоряжался, но Готтхильф видел, как по его лицу катится пот, а руки мелко дрожат.

Потом Филипп взглянул на Озирского. Сейчас-то он уже должен поверить в скорую свою смерть, даже если раньше сомневался. Ну, ладно, орать и вырываться он не будет. Как-нибудь справится с собой, чтобы не уронить достоинства перед врагами. Но хотя бы вспотеть он должен, и мышцы могут задёргаться – на лице, на шее. Пальцами он должен сильнее вцепиться в носилки, дёрнуться хотя бы, напрячься, согнуть ноги…

Мажоров с Беллавиным с трудом подтащили носилки к печам. Филипп удивился – с виду Озирский не выглядел очень уж тяжёлым. Ременюк ушёл куда-то в угол, и тут же открылись заслонки. Готтхильф шагнул назад и непроизвольно зажмурился от вида ревущего белого пламени.

Зажмурился именно он, а не Андрей, которому уже сейчас было нестерпимо жарко. Пока носилки с привязанным капитаном стояли на желобах у одной печи, в несколько других засунули заждавшихся покойников в нижнем белье. Это были сплошь старики и старухи, а, значит, их исподнее загнать было невозможно.

Андрей прекрасно видел всё это. Понимал, что они-то мёртвые, а он – живой. Отсветы белого огня плясали на его зимних, коротких сапогах из хорошей кожи. Только теперь лицо Озирского вспотело – но лишь от близкого жара.

Филипп видел, что инстинкт самосохранения начисто задавлен волей здорового, молодого человека, которому жить да жить. Да, капитану страшно. Ему не может не быть страшно. Он же не сумасшедший, не слабоумный. И фанатизм его зиждется не на страстях, а на разуме. Да, именно таких людей Лев Николаевич Гумилёв называет пассионариями. Кроме того, с мальчиком здорово поработал дед-чекист. Научил его расслабляться в любой обстановке, хотя не каждого такому научишь. Невероятно – шея, ноги, ступни абсолютно не напряжены. По состоянию губ и щёк Филипп видел, что ряды зубов не сомкнуты.

Филипп, стараясь не обращать внимания на парализующий жар печей, подошёл поближе и заглянул Андрею в глаза. Зрачки не сужались и не расширялись – ну это вообще супер! Остался единственный способ узнать, ведом ли этому человеку хоть какой-то страх. Филипп, подсунув свои пальцы под проволоку, взялся за пульс. Он мог и не включать таймер на часах, но всё же включил.

А потом долго смотрел на табло, не веря сам себе. Шестьдесяят три удара в минуту. Может быть, испортились часы? Нет, и без них ясно – пульс нормальный. О, Господи, я схожу с ума… Или время, по теории Вейника, замедлило свой ход?..

Нет, часы в исправности, и время не остановилось. Просто Филипп вдруг стал другим. Он почувствовал, как его собственная воля тает, как брошенный в горячий чай кусок рафинада. Никто не пытался внушить Готтхильфу мысль о ничтожестве – он всё понял сам. Понял, что по сравнению с милицейским капитаном он – тряпка, щенок, и потому должен подчиниться ему. Но подчиниться так, чтобы никто этого не заметил.

Кроме всего прочего, эстетические чувства не позволяли Готтхильфу отправить в печь смелого, красивого парня. Он обожал всё необыкновенное, и сейчас вдруг ясно понял, какое чудовищное преступление совершает. Ведь появился же каким-то чудом в этом несовершенном мире Андрей Озирский, дожил до тридцати двух лет. Не разбился во время каскадёрского трюка, не погиб во время службы на таможне и в милиции. А вот сейчас это диво дивное исчезнет в гудящем пламени, и ничего от него не останется…

У Филиппа перехватило горло. Он вдруг сам стал хуже видеть – резко расширились зрачки. Они с Озирским встретились глазами, и стало ясно – убийству не бывать. Похоже, и Андрей всё понял, потому что слегка улыбнулся и взглянул на Обера без прежнего вызова, без презрения. А мозг Готтхильфа вдруг пронзила, как молния, одна-единственная, но невероятно важная мысль. Он был так потрясён, что даже забыл об опасности, что нависала не только над ребятами из крематория, но и над ним самим, над Уссером, над Веталем.

Чёрт, кажется, понятно, как надо поступить. Если Озирский тут, у печей крематория, не выдаёт своих агентов, значит, и сам Филипп может на него положиться. Надо только получить с него честное слово, что само по себе очень сложно. Сложно, но всё же достижимо. А уж тогда можно спать спокойно – клятвы своей Блад не нарушит…

– Снимайте, – хрипло сказал Готтхильф, махнув рукой. Ременюк с Мажоровым очень удивились, но всё же выполнили приказ. – Дадим ему ещё немного времени на раздумья. Задвиньте его в укромный уголок, хотя бы вон туда, за гробы. Пора новую партию принимать. А то подозрительно, что цех так долго заперт. Валера, пошли. Поговорим пока о наших с тобой делах…

– В коридор, Филипп Адольфович? – Кисляков ошалело смотрел на Обера.

Так бы мент уже сгорел, а сейчас начнётся новая бодяга. На тележках привезут в кремцех гробы, увидят связанного Озирского, и тогда… Но пререкаться с Обером не решались даже авторитеты. Валерий же вообще цепенел от ужаса, когда тот обращался к нему своим бесцветным низким голосом, и сейчас с готовностью кивнул.

– Давай к тебе в кабинет… И вы, ребятки, проветритесь – вон, все мокрые. – Филипп с неожиданной заботой поглядел на остальных. – Запрёшь дверь, и никуда он не денется. Потом ещё раз спросим. И, если не передумает, задвинем. Ожидание смерти гораздо хуже самой смерти – точно тебе говорю…

Опустил, называется! Унизил! Крепко унизил. Кого, себя? А, впрочем, чего дёргаться? Я теперь абсолютно спокоен и понимаю, что наши ребята – не трусы, и пасуют не абы перед кем. Редкий человек… Он опасен в качестве врага, но бесподобен, незаменим как друг. Его самоотверженность убийственна и благотворна одновременно. Андрей, как алмаз грязном болоте. Ни на кого не похож, существует отдельно от всех. Не в толпе, а вне ее. И так же одинок, как я…

Филипп решил, что если у Озирского в крематории есть свои люди, они воспользуются заминкой. Тех десяти-пятнадцати минут, что он подарил, уведя всю кодлу из кремцеха, вполне хватит. Но на всякий случай, выйдя якобы в уборную, нужно раздобыть телефон и вызвать милицию.

Горечь поражения получилась, против ожидания, приятная, разбавленная невероятной, райской сладостью. Филипп уже чувствовал себя не боссом Кислякова и прочих, а сообщником Озирского. Он ликовал из-за того, что есть, оказывается, герои среди остального человеческого сброда. И не прав был он сам, когда содрогался от омерзения при мысли о людях. И когда походя застрелил Володьку Каневского, вот так же, вероятно, преклонявшегося перед Бладом.

«Если мне удастся спасти тебя, Андрей, ты от меня не скроешься. Я хочу быть тебе полезным, а заодно сорваться с крючка Горбовского. Ты вынужден будешь искать встречи со мной, так как Обер никогда не удовлетворится ролью бездеятельного поклонника. Что ж, ты меня победил. Я служу тебе. Ты пронзил моё сердце стрелой своего мужества. Но я, будь покоен, накину аркан на твою шею. Только бы ты остался в живых…»

Беллавин вполголоса спросил у Мажорова за спиной Филиппа:

– Слышь, так разденем его, может? Шмотки у него – сплошная импортяга. Одна куртка «тонн» на десять потянет… Жалко жечь, как ты считаешь?

– Ты что, дебил? – Коля круто выматерился. – Соображай! Хватит с нас этой тётки с платьем. Надо, чтобы шум поутих…

Филипп ускорил шаг, и Кисляков рысью побежал за ним. Парень не понимал, почему босс, сам приказавший обезвредить Озирского и продержать до его прихода, вдруг изменился в лице. Сейчас он смотрит на Валеру и явно борется с желанием дать ему в рыло.

Через пять минут в кремцех вкатилась первая тележка с гробами. Её толкал пожилой сивоносый мужичок в ватнике и кирзачах. Потом он вышел и через некоторое время вернулся с новой партией. Обойдя цех и увидев, что здесь действительно никого нет, проспиртованный мужик стащил на цементный пол серебристый, под берёзу, гроб. Другой, чёрный с белым, находящийся под ним, мужичонка поспешно открыл. Оттуда, приглаживая короткие светлые волосы и улыбаясь, выбрался высокий плечистый парень с усами подковой. Он был в джинсах и в кожаной куртке – точно такой же, как у Андрея.

– Фу-у, чуть не задохнулся… Ну что, Африканыч?

Мужичонка указал в угол:

– Там он, Аркаш…

– Живой? – Парень выпрыгнул на пол, и мужичонка едва успел подхватить крышку гроба.

– Вроде бы дышить.

– Ну, спасибо, Африканыч! Постереги пока у двери, мы быстро.

Аркадий Калинин бросился за составленные один на другой пустые гробы и увидел Озирского. Тот лежал без сознания, с окровавленными губами и пальцами. Но, тем не менее, он дышал, и веки его дрожали.

– Скорей, Аркаша! – сипло сказал от дверей Африканыч. – Увидят нас, всех сожгуть…

– Сейчас! Один момент! – Калинин встал на колени перед Андреем и положил ладонь ему на лоб. – Слышь, капитан?..

– Слышу, старлей. – Андрей открыл глаза и радостно улыбнулся. – Кусачки при тебе?

– А как же! Сейчас я, быстренько. Африканыч, спокойно там?

– Да не слыхать пока ничего…

– Я уж думал, что с тобой кирдык, если честно. – Калинин сноровисто перекусывал проволоку. Озирский с наслаждением разминался, помогая другу справляться с наручниками. – Решил на всякий случай…

– И правильно сделал. Эту песню не задушишь, не убьёшь! – Андрей сел на носилках, проверил, на месте ли удостоверение. – Чёрт, снять бы сейчас эти раздетые трупы и пустые гробы! Честное слово, пригодилось бы…

– Бегите скорей! Идуть, вроде… – повернулся от двери Африканыч. – Боюсь я!

– Не боись. – Андрей поднялся с пола, сунул в карман поданный Аркадием «макаров».

Потом, положив тяжёлые, липкие от грязи и крови ладони на плечи мужичонки, развернул его к себе и солнечно улыбнулся.

Добрейший человек и горький пьяница Иван Африканович Вальков сам написал в милицию о творящихся в крематории бесчинствах. На восьми страницах, без точек и запятых, с ужасными грамматическими ошибками, перескакивая с пятого на десятое, он всё-таки сумел сформулировать суть дела. Уроженец Донбасса, Африканыч работал в разных крематориях уже тридцать лет – раньше он жил у жены в Москве, потом овдовел и перебрался к другой женщине в Ленинград.

Так вот, сперва сжигали только заколоченные гробы, вместе со всеми цветами, и никогда не позволяли себе, а сейчас… Год назад Андрей Озирский прочитал это заявление, разыскал Ивана Африкановича, который жил на Загородном проспекте. И ханыжка сразу же стал его агентом в крематории. Теперь, после трагической гибели остальных четверых, он остался единственным, потому что никто и никогда не мог на него такое подумать.

– Спасибо тебе, отец родной! – Андрей тряхнул Африканыча за плечи, потом троекратно расцеловался с ним. По морщинистым щекам Валькова побежали слёзы. – Век теперь за тебя буду свечки ставить. Аркаш, – Андрей дёрнул Калинина за рукав, – завали Африканыча гробами. Пусть он скажет, что его оглушили неизвестные, спрыгнувшие сверху. Тебе поверят…

И когда старший лейтенант нахлобучил на голову Валькову крышку от красного гроба с рюшками, Андрей присел на корточки, ещё раз пожал Африканычу руку.

– Бог даст, увидимся. И выпьешь ты за моё здравие…

* * *

– Ну, хорошо, я тебе на слово верю. Встреча, значит, обеспечена. – Готтхильф поднялся со стула. Девицу под благовидным предлогом Валера выставил вон, и они были в кабинете одни. – В гонорар корректив не вносили?

– Что вы! Если только в сторону увеличения. Это же идея века, Филипп Адольфович! Лишь бы подфартило. Я уж не знаю… Может, на дорожку выпьем, присев? – заискивающе спросил Валерий. – Есть отличный французский коньяк…

– Я за рулём, Валера. И вообще, отмечать полагается по окончании дела. А присесть – пожалуйста, и так сидим. Значит, кроме Блада, никого на хвосте нет? В СПБО вопросов не будет?

– Там всё спокойно, Филипп Адольфович, я ручаюсь.

– Да, кстати., хоть и неловко… Здесь сортир где?

– Я вас провожу! – вскочил Валера.

И тут же в дверь сунулся Ременюк, делая начальнику отчаянные знаки. Но тот не мог покинуть Готтхильфа до того момента, пока босс не изъявит желания сделать первым.

– Того ещё не хватало! Скажи, где, и я сам найду. И ещё – сразу после пересечения грузом границы, а это случится около восьми часов утра, сообщишь мне по этому телефону. Запоминай. – Филипп несколько секунд подержал бумажку перед глазами Валерия, потом сунул её в карман. – Это рабочий телефон, так что говорить надо коротко, общими фразами. Например, если всё пройдёт нормально, скажешь что-то вроде: «На заключение договора согласны, финансирование устраивает». А если, не дай Бог, плохой исход: «Насчёт денег надо посоветоваться, столько дать не можем». Ясно?

– Да, конечно, всё понятно… – начал Валерий, но в это время Ременюк, наплевав на субординацию, вихрем ворвался в кабинет. – Савка, ты чего?..

Тот не знал, можно ли говорить при Филиппе, и Кисляков вышел с ним в коридор. Через минуту сунул голову в кабинет, и Филипп увидел, что Валерий постарел лет на десять.

– Филипп Адольфович, провал!

– Ты чего кудахтаешь? Какой провал? Говори толком, ну! – Готтхильф за рукав втащил Кислякова обратно в кабинет.

– Озирский удрал, падла… Теперь всё! – Валерий, будучи уже не в силах сдерживаться, рухнул на стул и зарыдал, со свистом матерясь сквозь зубы.

– Удрал? Озирский? Да не гони – он же был связан и скован… Значит, ему помогли? Так, что ли?

Филипп изо всех сил пытался скрыть бешеную радость. Значит, его расчёт оказался верным, и Андрею помогли скрыться.

– Так… Да, наверное, так. – Кисляков стучал зубами, и глаза у него были такими же, как тогда у Каневского. Обвинять в случившемся Обера он не смел. Значит, козла отпущения сделают из него самого, а потому жить осталось недолго. – Можете хоть сейчас пристрелить меня на месте – я всех наколол… Я буду отвечать, но, клянусь мамой, действительно ничего не знал и не знаю. Озирский ведь так никого и не назвал, а сам догадаться не могу. Вроде, никто не похож на агента, но, получается, хоть один да остался. Не понимаю, как всё это вышло. Савка сказал, там наш рабочий без памяти валяется. Я в цех сейчас…

– Я с тобой. – Готтхильф едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Сбежал после «Калки»… Ну и силища! – Да не блажи, Валера, очнись! Мне ещё тебя кончать не хватало! У тебя свой хозяин на это есть. Пойдём, разберёмся, что случилось…

В цехе около валяющихся пустых гробов стояли на ребре те самые носилки. Проволока была в нескольких местах перекушена, и наручники кто-то открыл подходящим ключом. Готтхильф подумал, что агент явно имел отличную выучку, был профессионалом до мозга костей. К тому смелость его вызывала восхищение – ведь рискнул проникнуть сюда, не зная, куда и как надолго ушли Кисляков с компанией!

Тут же, покачиваясь, сидел мужичонка с мятой рожей, пил из поданного Колей стакана. Перегаром от него разило так, что Обера снова затошнило.

Босс не стал вмешиваться в эмоциональный, пересыпанный ругательствами разговор. Он, снова затягиваясь «Винстоном», думал, что же теперь делать. То, что Андрей спасся, прекрасно. Но допрашивал его тут именно Готтхильф, и если капитан направится сейчас прямиком к начальству, из огня не выскочишь.

Делать нечего – нужно как можно скорее найти Озирского, даже если придётся ехать к нему домой. Вдруг повезёт, и удастся его застать? Тогда Филипп попробует уладить дело. Интересно, неужели агент – этот забулдон с носом-баклажаном? Нет, резал проволоку и открывал наручники точно не он. Вон как руки трясутся! А у того-то явно рука твёрдая, как у самого Андрея. Скорее всего, зашёл старик и наткнулся на них, за что и получил по башке…

– Африканыч, что случилось-то, ну? – ласково и встревоженно, присев на корточки около пострадавшего рабочего, спрашивал Кисляков. Сине-чёрная клетчатая куртка натянулась на его широченной спине. И кучерявились на затылке бандита совсем детские, светлые, мягкие волосы. – Кто тебя шендарахнул-то, папаша? Помнишь что-нибудь, а? Шея-то цела?

– Да вить… – Африканыч рыгнул, вытирая ладонью рот. – И не понятно ничего, Валера. Ничего… Я ж гробы доставил. – Мужичонка потёр шею, морщась от боли. – Только, это, вторую партию сгрузил, тута мене на шею чтой-то как грохнет! И дух из меня вон…

– Что же грохнуло-то, а, отец?! – Валера смотрел на Африканыча с мольбой и страхом.

– Да, видать, гроб с покойником.

– Те, что с покойниками, на твоей тележке были. А эти – пустые. Совсем пустые, понял? Разве ж ты не знаешь? А дальше помнишь что-нибудь?

– Да ничего, Валер, как мешок на голову… Ладно, я выпимши был, а то бы кранты. В шеях что-то хрустнуло – к дохтуру надо. Упал я, и всё… Вона, и крышка с того гроба валяется, с красненького. Савка воскресил, а то бы я до сих пор без памяти лежал тут. Не столько и выпил – «маленькую» всего за день, стопками… – Африканыч по-хозяйски вытащил из кармана Беллавина пачку «Рейса», закурил.

– Ты чего-нибудь понимаешь? – повернулся Кисляков к Ременюку. – Что был сообщник, ясно. Но кто он, как сюда попал? Значит, у него есть ключ? Тогда уже легче…

– Да чего там! Один у другого взял ключи. Тот дал и сразу забыл. А если и не забыл, то тебе-то ни за что не признается. Сам Блад удрать не мог. Проволока, наручники – всё качественное. К тому же у него брюхо растоптано. Должен быть без сознания. Кто-то, значит, зашёл, освободил и увёл. Сам Блад вряд ли сейчас мог идти…

Валерий ударил кулаком о стену, и пожилая покойница даже подскочила в гробу. Она была очень маленькая, сухонькая, но в красивом парике и чёрном платье с воротником из брюссельских кружев. Беллавин, Африканыч и Мажоров курили, сидя на других гробах, и пока не интересовались вещами бабушки.

– Но как этот агент узнал, что мы ушли? Что ему времени хватит? Он же рисковал страшно. Здесь что, «жучок» стоит?..

– Так, ребята! – Филипп застегнул крючки на дублёнке и надел шапку. – Делайте всё, как говорились. И не тряситесь – я постараюсь с ним столковаться. Всё в топку – носилки, проволоку, наручники. Чтобы ничего здесь не осталось! Проверьте обувь, особенно Савва – нет ли крови на подошвах, или ещё где-нибудь. Чтобы в случае обыска не было никаких улик… И на вас, – Филипп наклонился к пострадавшему Африканычу, – никто не падал. Проводи меня, Валера, до машины. А вы работайте, ребята, нечего баклуши бить…

Канва нового грандиозного проекта моментально обозначилась в мозгу – пока только пунктиром. Оставалось выбрать определённую тактику. Для Обера безвыходных ситуаций не было, и в панику он никогда не впадал.

Уже садясь в «Волгу». Филипп взял Кислякова за рукав:

– Валер, ты в курсе, где сейчас Горбовский? Он в городе?

– По моим данным, нет. Только поздно вечером прилетит из Москвы.

– Значит, Озирский сейчас с ним встретиться не может. И кассеты уж точно не передаст.

– Он, наверное, уже передал, – предположил Валерий, наблюдая, как Готтхильф снова достаёт сигарету и включает красноватую лампочку под потолком.

Салон «Волги» напоминал зимний лес – чехлы на сидениях, руль и стены были словно сделаны из пушистого, сверкающего инея.

Филипп усмехнулся:

– Не бойся, не передал. Всё, друг любезный, шуруй, как условились!..

Обер не был уверен в том, что оговорит правду. Но следовало успокоить Кислякова, чтобы тот угомонился хотя бы на сегодняшний вечер. Включив молочно-белые фары, он ярко осветил Валеру и увидел, что тот чуть не плачет.

– До завтра! – попрощался Обер и дал задний ход, чтобы половчее разминуться с очередным похоронным автобусом.

* * *

Озирский жил на Юго-Западе, в Ульянке, у пересечения проспекта Маршала Жукова и Петергофского шоссе. Путь предстоял долгий – через весь город наискосок. Филиппу повезло – по дороге на Шафировский он успел заправиться. А то бы пришлось сейчас терять драгоценное время, когда каждая минута может оказаться роковой.

Готтхильф вспомнил Валерия – как тот стоял в свете фар, среди танцующих снежинок на парковке, провожая «Волгу» босса. Конечно, парень прекрасно понимает, что психовать действительно не стоит – для него всё кончено. Что бы ни случилось, за побег Озирского спросят с Валерия. Авторитеты не любят признавать свои ошибки, а потому жертвуют всякой шелупонью – вроде него, Кислякова.

Готтхильф ехал по Шафировскому в сторону Пискарёвского, опустив ветровое стекло и наслаждаясь прохладой. Разгорячённое у печей лицо он подставил под тугую струю ветра, и ароматный дым «Винстона» относило вглубь шикарного салона.

Навстречу с рычанием неслись грузовики, и от света их фар заболели уставшие за день глаза. Филипп не переносил запаха формалина, и потому каждый визит в крематорий превращался для него в сущую пытку. Впереди замерцали тусклые огни домов. На фоне чёрного зимнего неба кварталы выглядели ирреально, призрачно, даже зловеще.

Филипп свернул на Пискарёвский проспект, погнал «Волгу» в сторону Полюстрова. А сам вдруг вспомнил, очень ясно, до щемящей боли в сердце, как двадцать четыре года назад возвращался поздним вечером домой. И нынешние светящиеся окна напоминали ему другие – в Лисаковске, в мазанке, на краю казахской степи.

Мальчишка боялся взглянуть на тёмные окна, за которыми его никто не ждал. Сначала умер дедушка, папа отца, а через месяц мать. Филиппу стало жутко в пустых крошечных комнатках, и он переселился к двоюродному брату Тиму. Так два подростка и жили, поддерживая друг друга и утешая в горе. Вся их родня оказалась на кладбище, под лютеранскими крестами.

Так же, как сейчас на тротуары, снег ложился на их могилы. Филипп сидел, скорчившись, на притащенном из мазанки берёзовом кругляке. Ледяной степной ветер насквозь продувал плохонькую брезентовую куртку, снег заметал его рыжие, почти красные тогда волосы. Уткнувшись заплаканным лицом в сырые свои колени, Филипп мечтал только об одном – простудиться здесь, заболеть и умереть, потому что жизнь его в шестнадцать лет закончилась.

Тим возился рядом, у могил своих родственников. Время от времени он оборачивался, смотрел на Филиппа, в отчаянии кусал губы. Потом молча подходил к нему, надевал на оледеневшие волосы меховую ушанку, буквально силком уводил домой. А там растапливал печку, кипятил чай с травами, отпаивал брата, потому что панически боялся потерять ещё и его…

Мальчишки никогда не видели берёз, родились и прожили недолгие, трудные свои годы в казахстанских степях. Чурбан они уволокли из поленницы, с платформы, идущей в составе с Урала в Арыстансор. И дедушка Иоганн, уже неизлечимо больной, которому не могли помочь его любимые травы, объяснял братьям, как выглядит берёза.

Готтхильф рад был бы вызвать в своём сознании такой же ясный образ отца, но не мог. Они так и не увиделись, разминулись на пятнадцать минут холодным солнечным днём, четвёртого апреля сорок девятого года. Филипп ещё не успел родиться, а Адольф уже умер. И никакие фотографии не могли заменить живого общения. Мама, помнится, радовалась – ведь сын получился вылитый Дольфи…

Мощная казахстанская «малина» пригрела сироток-немчиков. Филипп окончил медицинское училище, Тим шоферил даже без прав, с шестнадцати лет. Бандиты и воры пользовали их в качестве «лепилы» и «водилы». А спустя совсем немного времени оба стали «стрелками». Точнее, палачами, исполнителями приговоров уголовных «правилок», так как далеко не всегда они стреляли. Сказать честно, стреляли гораздо реже, чем резали, душили, травили, топили в нужниках. Просто их называли так – красиво, романтично. А потом пришло с Запада и прижилось на родных просторах короткое и ёмкое слово, заменившее все прочие – киллер…

Самое главное, думал Филипп, перехватить Озирского как можно скорее. Куда он поедет – домой или в травмпункт? Если второе, то плохо – составят акт, сообщат опять-таки в милицию. Но почему-то Готтхильф был уверен, что Озирский так не поступит. Он переносил на ногах разные напасти. Единственное, что могло произойти – внезапная потеря сознания, шок. Обер не знал, как долго и сильно били Андрея до его прихода. Тут может не выдержать и каратист, тем более что Ременюк тоже имеет пояс.

Готтхильф включил приёмник, чтобы отвлечься, и наткнулся в первой программе на песню «Дикие лебеди». На «Маяке» важный болтун, многозначительно экая, давал советы насчёт вывода страны из кризиса. Мимолётный анализ его выкладок позволил Готтхильфу понять, что таким макаром страну в кризис можно завести ещё глубже.

Странно, но необходимость тратить время, силы, даже рисковать жизнью и свободой не взбесила, не огорчила. Филипп обрадовался случаю поближе познакомиться с Озирским и понять, чем тот воздействует на людей, каким образом их вербует. Нужно было встать на место тех, кто уже поплатился жизнью, не сумев справиться с обаянием Андрея, и те, кто ещё только готовится ответить за своё предательство.

Контакты с человеком, держащим в руках агентурную сеть отдела борьбы с организованной преступностью, всегда могли пригодиться. Если Озирский не выгонит его сейчас, не врежет в челюсть и не сдаст в ментовку, будет совсем здорово. Готтхильф подумал об этом и криво усмехнулся, согревая заледеневшие руки на мягком ворсе руля.

Остались позади новостройки, пошли кварталы, застроенные «сталинками». Филипп сквозь внезапно поваливший снег пробился по Свердловской и Арсенальной набережным до Литейного моста. По горбатой набережной Кутузова, мимо Летнего сада, он благополучно добрался до Марсова поля. Вроде бы, никто его сейчас не вёл. Но всё-таки следовало соблюдать осторожность – чисто на всякий случай.

Ещё у Финляндского вокзала привязался гаишник, потребовав объясниться из-за превышения скорости в черте города. Пришлось достать довольно-таки крупную купюру, плюнуть на неё и приклеить докучливому «мусору» ко лбу – чтобы не лез со своими глупостями. Гаишник всё понял, быстренько отошёл прочь, да ещё, наверное, про себя сотворил молитву из-за того, что благополучно отделался.

Рядом с «Волгой» громыхали трамваи. Остановки казались слишком частыми и долгими, особенно в центре, где вечером пропускная способность падала почти до нуля. Выходившие пассажиры раздражали своей медлительностью. Филипп выкурил лишнюю пачку сигарет и едва не изгрыз свои пальцы, пытаясь сдержаться и не переехать кого-нибудь особенно неторопливого. Он жалел, что поехал по Садовой улице, а не по Фонтанке. Хотя и там была не идеальная трасса, и могло случиться всякое.

Здесь же, ко всему прочему, «Волгу» то и дело пытались остановить, неизвестно почему принимая Готтхильфа за «бомбилу».

– Я вам, б…, не таксёр! – рычал Филипп, выталкивая из салона подвыпивших бонвиванов и лощёных интердевочек, которые желали следовать к клиенту именно в этом шикарном автомобиле.

Какую-то золотозубую провинциальную мадам он просто выбросил из машины, потому что она ничего не желала слушать и уже собралась втиснуться к Филиппу под бок со всеми своими чемоданами.

– Какой злой мужик, девочки!.. – со смехом сказала она кому-то в темноте. А потом попыталась остановить следующий автомобиль, откуда её тоже выгнали.

Готтхильф всё же вырулил на Фонтанку по проспекту Майорова, и там опять его попытались «нанять». Отбиваться от потенциальных пассажиров пришлось у пересечения с Лермонтовским, на проспекте Газа и на Стачках.

Готтхильф старался, по возможности, выбирать самый короткий маршрут. После того, как Центр остался за багажником, остановок стало меньше. Филипп петлял по проходным дворам, потому что знал Ленинград действительно как таксист. За Обводным каналом началась Нарвская, рабоче-шпанский район города. В свете фар запрыгали помойные баки, гуляющие кошки, припаркованные «Москвичи» и «Жигули». Очень часто прямо под колёсами или около стены дома мирно дрых пьяный. Один мужик, испугавшись вынырнувшей из-за угла белой машины с ослепительными фарами, вскочил на четвереньки и удрал во двор, к гаражам.

После Автово снова пошли «спальные» кварталы, Ульянка и Дачное. На высоких трамвайных рельсах вагоны постукивали, как электричка. Филипп знал только номер дома Озирского, но там оказалось три корпуса – одинаковые «кораблики». Во дворе же, как на грех, не было никого.

Пройдя мимо светящихся подъездов, Готтхильф вернулся к своей «Волге» и тяжело вздохнул. Хлопья снега падали на его шапку и дублёнку, прямо на глазах становясь сухими и блестящими. Мороз быстро крепчал; из парка «Александрино» тянуло зимним нетронутым лесом, отчего сладкая тоска на мгновение защемила сердце. Очень хотелось найти Андрея, который, конечно же, находится рядом. Только бы выяснить, в какой корпус, в какую квартиру нужно сейчас войти!

Выручила кстати появившаяся старуха с болонкой – пришло время вечернего выгула. Готтхильф рассчитал правильно. Озирский – личность заметная, и потому пенсионерки должны знать его. Это ж для них высший кайф – наблюдать за соседом со скамеек и из окон, а потом обсуждать увиденное за чашкой чая.

– Добрый вечер! – Широко улыбнувшись, Филипп подошёл к старухе. – Скажите, пожалуйста, живёт ли у вас во дворе такой красивый молодой человек? Его зовут Андрей. Обычно он ходит в кожаной куртке, Сейчас, может быть, и дублёнку надел. Этакий плейбой… Он мне срочно нужен по работе!

Болонка деловито обнюхивала брюки Готтхильфа. Бабка же, возрадовавшись, не заставила себя упрашивать. Она была всегда рада пообщаться с новым человеком.

– Знаю, знаю! Андрюшка Озирский это, во втором корпусе живёт. Двести шестьдесят четвёртая квартира. Только, знаете, он дома редко бывает. Ночует раз в год по обещанию – Алёнка, жена его, жаловалась. А сейчас она в дородовом лежит. Её на «скорой» увезли. Судороги были, пена на губах – представляете, какой ужас? Мы же почти соседи. Озирские – на седьмом этаже. А я – на пятом, в такой же квартире. Вы тоже из милиции? – вдруг опомнилась старуха.

– Да, из другого района. Мне по телефону сказали адрес, но как-то неразборчиво. Человек торопился, да и связь была не ахти. Я понял только до номера дома. Значит. Андрей сейчас живёт один?

– Да, один. Сына Женю матери своей отдал. Только такой бабушке ребёнка-то и доверять нельзя, я вам точно говорю! Она же аэробику преподаёт. Сыроежка, понимаете? Овощи ест свежие, неотваренную крупу. Согласитесь, что так мальчишку на пятом году кормить нельзя. Красивая, конечно, женщина. Выглядит моложе Алёнки. Ходит в джинсах, вы же понимаете… Пани Мария. Ей недавно пятьдесят три исполнилось, а на вид не больше тридцати пяти можно дать. И сын такой же – совсем мальчишка. На мотоцикле носится, как ошпаренный. А ходят к нему такие типы уголовные – страшно на лестницу нос высунуть… Сейчас, сейчас, Гуля! – Высокая, костлявая старуха очень уж легко повлеклась за поводком. – Извините, заговорила вас. Значит, седьмой этаж, вон в тот подъезд идите. Хм, Андрей, вроде бы, сейчас дома! – Старуха привстала на цыпочки, взглянула на окна. – Видите, окно с лоджией? У меня погашено. Надо мной, на шестом этаже, Анна Михайловна Быкова. Ой, бедная! Под Андреем жить врагу не пожелаешь. Он штангой балуется, на пол её бросает. А потолочки у нас сами видите какие. Всё, всё, доченька, пойдём гулять! Идите, гражданин, вам повезло. Андрея дома застать очень сложно. Наверное, завёл кого-нибудь, и живёт там. Сюда-то баб не водит – мы Алёнке сразу передадим. А где-то в другом месте он всегда готовый – сразу видно…

– Огромное вам спасибо!

Филипп на протяжении всего разговора стоял так, чтобы бабуля не разглядела его лицо. Тайне способствовал и снежный туман, окутавший «кораблики». Все корпуса, кроме второго, около которого они стояли, постепенно растворялись в метели.

Лифт оказался занят. Красный глазок горел так долго, что Филипп решил подниматься пешком. Едва он взошёл на один марш к мусоропроводу, увидел неописуемую картину. Все стены были обезображены огромными кривыми буквами, оскаленными рожами, черепами с костями – как в «булгаковском подъезде», в Москве. Надписи содержали угрозы и восторги, в соотношении примерно один к одному. Попадались, правда, и другие лозунги. Например, «Долой КПСС!» или «Карабах – армянам».

Филипп всегда поднимался через две ступеньки. В «кораблике» своими длинными ногами он мог покрывать и по три. Но по мере приближения к квартире номер 264 шаг его замедлялся, а мысли делались всё более тревожными. Разговор предстоял не из лёгких. Всё-таки человека едва не сожгли живьём, и командовал парадом не кто иной как Обер. Правда, он же и подарил Андрею драгоценные минуты для побега. Но всё-таки нужно быть готовым к любым эксцессам.

Но игра в любом случае стоила свеч. Собственная свобода оказалась под реальной угрозой. И никогда в жизни, даже в Казахстане. Филипп не был так близок к провалу. Фраза затасканная, как во второсортном детективе про шпионов. Но именно она лучше всего характеризовала нынешнее положение Обера. Спасти его мог только союз с Озирским, о котором Филипп думал с леденящим страхом и отчаянной надеждой.

Около нужной квартиры стоял детский двухколёсный велосипед, и лежали поношенные женские шлёпанцы. Тут же распластался сплетённый из разноцветных тряпочек коврик. В углу приткнулась коробка из-под кошки. Обитательница, видимо, гуляла, но её рыба в консервной банке уже начинала вонять. Филипп, стараясь не наступить ни на коробку, ни в банку, подошёл к двери и опять задумался.

Похоже, жил Озирский богемно и небогато. Дверь была обычная, обитая чёрным кожзаменителем, утыканная заклёпками и украшенная блестящими медными полосками. Не мешало бы, конечно, поставить бронированную. Впрочем, может быть ещё и вторая дверь – сейчас проверим.

– Ну, с Богом! – Готтхильф снял шапку, пригладил волосы и нажал на клавишу звонка, сделанную из «пластмассы под янтарь». Звонок сначала всхрапнул, а потом обиженно динькнул.

Филипп бросил взгляд на швейцарские часы «Омега» – они показывали ровно девять. Из-за соседней двери послышалась музыкальная заставка информационной программы «Время». С облегчением и тревогой слушал Филипп приближающиеся шаги. Он ожидал вопроса, думал, как объяснить через дверь ситуацию и упросить хозяина выслушать его уже в квартире.

Но ничего этого делать не пришлось. Дверь открылась, и Андрей ничуть не удивился. Более того, он довольно улыбнулся, словно перед этим пригласил к себе Обера встречать Старый новый год. Капитан был с мокрыми, явно после душа, волосами. Аккуратно причёсанный, в спортивном костюме, усыпанном белыми колкими звёздочками. Они стояли лицом к лицу – Обер и Блад. Высокий порог почти сглаживал разницу в росте.

– Ещё раз здравствуйте! – Филипп взялся рукой за косяк. – Я могу войти?

– Можете, босс. – Андрей отступил с дороги, глядя уже выжидательно.

– Спасибо. Прошу пардону за нахальство. Вы один дома?

– Один, но сопротивляться пока в силах. – Андрей закрыл за Филиппом дверь, и тот отметил, что она – единственная, деревянная. – Вы надолго или здесь побеседуем?

– Лучше бы в комнате. Тут быстро не получится. Вы удивлены, что я пожаловал?

Филипп без приглашения снял дублёнку. В тесной прихожей он поворачивался с трудом, потому что привык к просторным хоромам на Московском проспекте. Андрей приподнял одну бровь, и его хрустально-зелёные глаза насмешливо прищурились. Он совершенно не боялся – Филипп понял это сразу.

– Удивлён ли? Отвечу словами классика. «Я звал тебя, и рад, что вижу…»

Готтхильф замер у вешалки, потрясённый столь неожиданным приёмом.

– Звал? Меня?

– Мысленно, разумеется. Мне кое-что нужно спросить у вас, босс. Пойдёмте.

Как и ожидал Готтхильф, квартира оказалась двухкомнатной живопыркой. И по великолепнейшему кавардаку можно было понять, что женщина не появлялась здесь давно – даже на одну ночь. У цветного «Рубина» давно запылился экран. Секции стенки «Вега» стояли с открытыми дверцами, и из каждой свисали рукава и штанины. С верхней полки упала женская комбинация, и Андрей даже не обратил на это внимания. В большой комнате была и «видеодвойка», которая, похоже, тоже давно не включалась.

По полу рассыпались детские игрушки, из-за чего сердце Обера мягко сжалось. Он не знал, как выглядит сын Андрея, но подумал, что сегодня спас от смерти отца, можно сказать, уже двоих детей. Впервые в жизни спас, а не прикончил. В маленькой комнате гость заметил кроватку без матраса и постели, а рядом – ночной полиэтиленовый горшок с крышкой.

У себя дома Готтхильф проводил поверхностную уборку ежедневно, не вызывая прислугу. В светлое время года протирал стёкла, потому что одна комната выхода на восток, а другая – на запад. При рассветном или закатном солнце всякая грязь на стекле становилась заметной, а потому сильно раздражала.

Собственную чистоплотность Филипп объяснял немецким менталитетом. Другие же мужчины, давно женатые, не привыкшие обходиться своими силами, всегда доводили свою берлогу до подобного состояния. Если Андрей часто приползает домой в таком виде, как сегодня, то вряд ли он может наводить марафет. Грохается без памяти на тахту, засыпает. А посреди ночи потихоньку начинает выкидывать из-под одеяла то ремень, то носки. Вон, один зацепился за торшер, кстати, польский. Другой носок валяется в углу рядом с коробкой из-под редкостных в Союзе сигарет «Кеннеди». Урна с бумагами почему-то поставлена на крышку пианино, и тут же торчит дулом вверх двуствольное охотничье ружьё. Над ним, на бухарском ковре, развешаны многочисленные кинжалы, штыки, финки, заточки.

Готтхильф подошёл поближе и принялся с интересом рассматривать коллекцию. Множество экспонатов, впрочем, относилось не к давнему времени, а к последним годам. В крайнем случае – к периоду второй мировой войны. Тут были плоские немецкие и трёхгранные русские штыки, револьвер системы Кольера с вращающимся барабаном и полкой с автоматической затравкой. Шестиствольный револьвер системы Мариэтта-Лефоне образца 1853 года, под уникальный патрон Готтхильф даже потрогал кончиками пальцев. Нет, тут не только новодел – есть, на что посмотреть! Наверное, дед Андрея где-то раздобыл, а потом передал внуку – по наследству.

Филипп оглянулся и невольно вздрогнул, увидев настоящий, пробитый пулей череп. Он висел на цепочках под книжными полками. Внутрь Озирский провёл электричество, и из потрескавшихся глазниц, из отверстий для носа и рта, из пулевой пробоины брызгал яркий свет.

Гость посмотрел на заваленный бумагами письменный стол, под которым уместились лыжи вместе с ботинками. Рядом с «Ундервундом», на конвертах и папках, Озирский позабыл кастрюлю с супом. Здесь же валялись эспандер, вскрытый пакет со стерильными салфетками и ножницы. А над всем этим, венчая сложенный из застеклённых полок шкаф, висел фотографический портрет худощавого военного с очень светлыми, холодными глазами. Филипп разглядел генеральские петлицы и католический крест, заправленный под стекло, задрапированную чёрным крепом рамку.

На полках помещались словари на два десятка языков. Один из них был даже с арабской вязью. Под полками, на спинке стула, висел дородовый бандаж – должно быть, Алёнкин…

Голова у Филиппа закружилась – футболки, кроссовки, тренировочные брюки, штанга, гантели, боксёрские перчатки. И окурки, окурки, окурки… Они уже не вмещались в пепельницу и потому рассыпались по столу, забрались в стаканчик для карандашей, в банку из-под шпрот. Улетели в угол, по счастью, погаснув, потому что рядом лежала макулатура.

Филипп получил достаточно времени для того, чтобы полюбоваться раздраем, потому что сразу после его прихода на подушке зазвонил овальный новенький телефон. Андрей забрался с ногами в постель, прижав плечом трубку к уху. Собеседником капитана оказался какой-то Паша. Он, судя всему, был бомжом, и сейчас в обмен на некоторые услуги ходатайствовал о месте в кооперативной ночлежке.

Андрей говорил с Пашей просто – без усмешек и злых шуток. Уловив в голове Озирского даже ласковые нотки, Обер позавидовал бомжу. И подумал, что Андрей всё-таки очень странный человек. Разве можно вот так, не спросив, открывать дверь, когда тебя сегодня едва не задвинули в печь крематория? А вдруг Обер добить его пришёл? «Я звал тебя…» Неужели действительно звал?..

– Понял? Ну и всё. Завтра приходи ко мне в восемь утра. Как это – куда? Куда звонишь, туда и приходи. Ну, пока!

Андрей положил трубку и взглянул на своего гостя.

– Присаживайтесь, босс. А я, извините, лягу. Вам не нужно объяснять, в чём дело.

Озирский устроился на тахте, натянув до подбородка плед в жёлто-коричневую клетку. Филипп ещё успел отметить, что дорогие фиолетовые шторы висят лишь на половине колец. Капроновый тюль зацепился за кактусы, и через проём открылся вид зимней вечерней Ульянки с видом на лесопарк, за которым проходил проспект Народного Ополчения. Потом гость поспешно сел в кресло, поёрзал и вытащил из-под себя игрушечный танк.

– Женька в такие игрушки не играет, – грустно усмехнулся Андрей, протянул руку и взял танк у Филиппа. – Мальчишка, называется… Это я лично купил, когда он родился. Думал, человеком вырастет. Так что же привело вас ко мне, босс?

Андрей говорил высокопарно, явно рисуясь. Он вытащил из-под подушки пачку сигарет «Кольт», протянул Оберу. – Угощайтесь.

– Благодарю. – Тот сообразил, что снова хочет курить. Странно, ведь Озирский говорил, что мысленно звал его. А теперь спрашивает, что привело. – Давайте сразу окончательно познакомимся. Или в том нет нужды? Вы меня знаете?

Андрей, выпустив из своих аристократических ноздрей две изящные струйки дыма, улыбнулся наивности этого вопроса.

– Если бы я не узнал вас сегодня в крематории, меня нужно было бы выгнать из органов. Вашу фотографию я видел, и не раз…

Филипп буквально прилип к креслу. Значит, всё верно, идёт слежка. Его фотография имеется в отделе Горбовского. Правильно он сделал, что примчался сюда, иначе уже завтра мог быть задержан. Знают ли они про золото? Надо попытаться выяснить, но только чуть позже. Главное сейчас – заинтересовать Озирского. Доказать ему, то в качестве агента Обер может быть полезней, чем в качестве арестанта.

Готтхильф боялся даже не тюрьмы, а позора – перед семьей, перед знакомыми, которые считают его приличным человеком…

* * *

– Ваша кличка – Обергруппенфюрер? – Андрей смотрел теперь требовательно, даже настырно, и у Филиппа почему-то вспотели ладони.

– Можно просто – Обер, так короче. И давайте назовём это псевдонимом.

– Мне всё равно. Хотя в слове «кличка» для уважающего себя блатного ничего оскорбительного нет.

Андрей улёгся на подушки – ему явно было трудно сидеть.

– Капитан, вы должны знать, что я – не блатной. Мои родители были честнейшими людьми. История семей Готтхильфов и Штольцев известна мне примерно с пятнадцатого века. Ни один из моих предков никогда не нарушал закона. И я неимоверно страдаю, когда приходится это делать…

– Не с вашим интеллектом, Филипп Адольфович, обслуживать бандюков по части наркоты и отравы. Тем не менее, вы почему-то это делаете. Почему – я примерно знаю. Но сейчас главное не это…

– Не это? – Филипп стиснул между пальцами дотлевающую сигарету. – Да, не это. Главное, чтобы вы вошли в моё положение в обмен на кое-какую информацию. Я очень попросил бы вас не сообщать ни своему начальству, ни журналистам о том, что сегодня с вами приключилось в крематории. Я несказанно рад тому, что всё кончилось хорошо. Надеюсь, вы поняли, что я в меру сил этому поспособствовал. Вы живы, а что касается здоровья, то не волнуйтесь. Я практикую как травник. Могу составить препараты, помогающие очень быстро и качественно. Вы ведь человек тренированный, здоровый – так что, думаю, особых проблем не будет. – Филипп помолчал немного, ожидая реакции Андрея. Но тот просто смотрел прямо в глаза и тяжело, часто дышал. – Да, я прошу меня простить. Повинную голову меч не сечёт, хотя я понимаю, что раньше сделал вам много зла. Вам сейчас очень плохо, невыносимо больно – можете не отрицать, я всё вижу. И Кисляков, свинья, своё непременно получит. Я не приказывал ему вас бить хотя бы потому, что знал – это не поможет. Если вы сообщите обо всём Горбовскому, подведёте только меня. Кисляков и его ханурики не считаются по законам бандой – ведь при них не было даже ножей. Тем более что Валера работает на Сеню Уссера и Веталя Холодаева – их вы тоже должны знать. У последнего в кулаке вся «золотая пятёрка» адвокатов. Кислякова оправдают в два счёта. Вам это нужно? Может, лучше предоставить мне возможность разделаться с ним? Для этого, будем откровенны, все средства хороши. – Филипп вместе с креслом придвинулся к Андрею. – Вы вникаете в положение бомжей и попрошаек, всякой прочей человеческой мрази. Значит, видите в их россказнях и оправданиях хотя бы крупицу правды. А почему бы вам поближе не познакомиться со мной? Тем более, как я понял, вам такой вариант тоже пришёл в голову. Мы встретились, и это прекрасно. От меня можно получить больше, чем от всей агентуры, вместе взятой. И если я перед вами виноват, то долг отдам с процентами. Я не предлагаю взятку, не угрожаю, хотя мог бы. Я пришёл к вам, как человек к человеку. Признаться, таких людей я не видел, хотя жизненный опыт у меня богатый. Наверное, и не поверил бы, что такие существуют. Думал, что всё осталось в прошлом, в античности, в средневековье. Не знаю, читали ли вы Луция Аннея Сенеку, его письма к Луцилию. Но, с моей точки зрения, вы и есть живая добродетель. «Всё, к чему ни прикоснётся, она окрашивает, и делает похожим на себя: и поступки, и дружеские связи, и целые дома, которые она украшает, вступив в них и устроив. Всё, за что она ни возьмётся, получается замечательным и достойным любви и удивления…»

– У вас отличная память, Обер. – Озирский смотрел мимо Филиппа на дверь, и лицо его постепенно скучнело. И это несмотря на то, что ему было приятно выслушивать комплименты.

А Готтхильф, поймав этот отсутствующий взгляд, похолодел, потому что вспомнил. В бытность свою медбратом, в Рудном, в Казахстане, он вот так же сидел около мальчишки, умирающего от полученных в драке травм. Парнишка, с огромным кровоподтёком на животе, не стонал и не шевелился, не пытался привлечь к себе внимание. Он просто смотрел на беспомощного Филиппа, и глаза его всё грустнели. А потом застыли, остекленели, навеки сохранив выражение скорбного терпения, и Филиппу с трудом удалось отогнать от себя этот кошмар.

Сколько потом Филипп видел переломов, ножевых и огнестрельных ран, раскроенных черепов и выпущенных на землю кишок! Но ужаснее того взгляда, прощающегося с белым светом, Обер до сих пор не мог ничего припомнить. Чёрт, а вдруг будет летальный исход?.. Ведь Ременюк оттоптался на своей жертве по полной программе, ещё до приезда босса. Вполне мог повредить жизненно важный орган. И тогда уже не помочь ничем, даже травами. Может вызвать «скорую», настоять на срочной операции? Но врачи спросят, где получены травмы, и придётся или снова врать, или сознаваться…

Нечистая совесть словно сконцентрировалась в зудящих, липких ладонях. Филипп вспомнил, что мыл руки в последний раз ещё в институте, и сейчас не мешало бы немного ополоснуться.

– Я вот что хотел узнать у вас, Обер… – Андрей приподнял веки и тыльной стороной руки вытер с верхней губы капельки пота. – Вы ведь всегда играете по-крупному. Никогда не ввязываетесь в дела, сулящие хилые барыши. И во веки вечные к Валерке Кислякову, которому и умереть суждено «шестёркой», не приедете без веского повода. Сейчас вы тоже спасаете не его, а себя – к бабке не ходи. – Озирский немного помолчал, собираясь с силами, и зрачки его были широкими от боли. – Кисляков, по моим сведениям, человек Уссера. Он в числе прочих поставляет золото в «общак», откуда Семён Ильич платит нужным людям. Например, тому же Веталю Холодаеву. А тот контрабандой гонит золото за рубеж в обмен на новые партии оружия. Я так понимаю, что у них истощилась фантазия, и Семён с Веталем обратились к вам. Вы – специалист, который может предложить им оригинальный способ вывезти золото. Вы ведь с помощью своей химии хоть верблюда протащите через игольное ушко…

Бездонные глаза Озирского вновь стали нагловатыми. Из-под чёрных длинных ресниц стрельнуло солнечной искрой.

– Поэтому я очень хотел, чтобы вы пришли ко мне сегодня. И по дружбе рассказали, каким образом и когда из Союза уйдёт первая крупная партия золота. Первая после нашего с вами личного знакомства, естественно.

Филипп облился жаром. Щёки его заалели – наверное, впервые в жизни. «По дружбе…» Почему-то именно эти слова засели в мозгу. И побоку прошёл тот факт, что нахальный мент предлагает ему самому рассказать о способе провоза золота. Ему, угробившему столько времени и сил на подготовку тайного вывоза золота! Ему, теряющему в случае провала десятки тысяч долларов!

Филипп будто смотрел на самого себя откуда-то издалека. Всё происходило будто не с ним, а с очень похожим на него человеком. Да, налицо использование гипноза, внушения. Знает ли Озирский об этой своей способности? А майор Горбовский понимает, что его подчинённый и он сам нарушают закон? Но, с другой стороны, если гипнозом пользуются мошенники и воры, то почему ментовке хлопать ушами? Всё правильно, всё справедливо.

Готтхильф имел среднее медицинское образование, но с гипнозом сталкивался впервые. И с огромным интересом анализировал свои ощущения, начисто позабыв о том, что вот сейчас, в это самое время, он становится «сукой».

– Прощу прощения, но… – Филипп рванулся из кресла, будто бы ещё надеясь спастись. – Можно руки помыть? Я сейчас вернусь, не волнуйтесь. Только подумаю, как ответить на ваш вопрос. Но и вы, пожалуйста, милицию не вызывайте, пока меня тут не будет.

– Чтобы вызвать милицию, надо пошевелиться, а я не могу. – Андрей дышал уже не просто тяжело, а толчками.

Готтхильф подумал, что оставлять его одного действительно нельзя. Нет, наверное, нужно наплевать на свои страхи и вызвать «скорую?! Вдруг открылось внутреннее кровотечение? Что же Кисляков со своими уродами натворил? Кто его, падлу, просил об этом? Задержали, связали – ладно; а «Калку» плясать зачем? Зачем по почкам бить? Будете вы все у меня пятый угол искать – это уже без вопросов…

Но сейчас надо как-то воскресить Андрея, заставить встряхнуться, вернуть волю к жизни. Расшевелить капитана может только одно – исполнение его заветного желания. Обер должен сдать золото, иначе Озирский умрёт. Да что там золото – сдать своих! И ради того, чтобы вернуть Андрея из тёмной бездны, Филипп согласен свалиться туда сам.

– Ванная напротив входной двери. Средний выключатель, – устало сказал Андрей и отвернулся к стене.

Готтхильф на цыпочках вышел из большой комнаты, легонько нажал на дверную ручку. В один шаг пересёк прихожую и оказался в тесной ванной. Где после его «сталинки» было не развернуться.

Он включил воду, обжёгся кипятком, повертел головой в поисках мыла. Нашёл турецкое, розовое, очень пахучее – такое в прошлом году продавали по талонам. Кроме рук Обер вымыл ещё и лицо. А когда с закрытыми глазами искал полотенце, смахнул на пол резиновую фигурку космонавта. Наверное, сынишка Андрея купался с ней в ванночке. Из такой игрушки можно пускать фонтанчики мыльной воды, что всегда делала Магда. У неё была другая игрушка – Чиполино. Вечно её струя в глаз попадала; он был такой голубой и несчастный…

Филипп, приглаживая всклокоченные волосы, смотрел в висящее над раковиной зеркало. Он видел своё воспалённое, кирпичного цвета лицо с бирюзовыми глазами, светлыми полосками бровей и усами цвета спелой пшеницы. И именно тут, проведя в квартире Озирского целый час, он понял, что поступил цинично и нагло.

Ведь всего несколько часов назад он пытался узнать у Озирского имена его агентов, и тогда был вполне готов упрямого мента сжечь заживо. Не в первый раз было такое, чего уж там скрывать! А теперь ворвался в его квартиру с пистолетом под пиджаком. Да ещё стал требовать, чтобы Озирский скрыл от начальства всю эту паскудную историю на Шафировском. Скрыл то, что никак нельзя скрывать. И как только выдержки у Андрея хватило, чтобы с таким ублюдком спокойно разговаривать? Другой бы или тут же друзей своих из ментовки кликнул, или сам выстрелил в непрошенного гостя. Могло быть и так, и этак – Филипп знал по опыту.

Готтхильф ещё немного задержался в ванной, рассматривая ванночки для проявителя и закрепителя, другие фотопринадлежности, включая увеличитель. В бельевом тазу плавали переснятые документы и длинные перечни фамилий. Вот это да! Можно сейчас прочитать их, запомнить, а то и забрать. Андрей так плох, что забыл об этих снимках?

Нет, не верится в такое, и всё! Вот так пустить в свою квартиру бандита, убийцу – а Андрей должен знать биографию Обера. Позволить ему беспрепятственно везде разгуливать и заглядывать… Сам Филипп так не смог бы, потому что всегда опасался людей, ненавидел их, не доверял им; и люди относились к нему примерно так же. Получался замкнутый круг, ещё больше ожесточающий душу. Филипп думал иногда, что отнесись к нему кто-то, как к человеку, а не машине для убийства, он постарался бы завязать…

Когда Филипп вернулся в комнату, Андрей спал. Он не хрипел и не стонал, но дышал со свистом, сквозь зубы. Нет, это фантастика – преспокойно отъехать, когда рядом, в квартире – киллер, и вокруг полно всякого оружия… Теперь понятно, как Андрей обаял несчастного Володю Каневского и тех, других. Обер уже точно знал, что и он – не последний. Будет ещё много поклонников, потому тут есть, чему поклоняться.

Андрей, конечно же, заметил под пиджаком своего гостя кобуру, и всё равно не испугался. Неужели к матёрому бандиту у него такое безграничное доверие? Он же тоже не вчера родился, и знает, чем прославился в Казахстане Обер, которого тогда называли Рыжим. Наивно надеяться, что он не сможет прикончить легавого. Значит, Озирский его просто презирает? И смерть свою, выходит, тоже?

Эх, жаль, что такой кадр пропадает попусту в «гадильнике», живёт в плохонькой квартирке, где даже развернуться трудно! За него выложил бы любую сумму и сам Филипп, и Веталь, и Уссер. И все, кто хотел иметь около себя абсолютно надёжного человека, которому можно доверять – в том числе и свою жизнь. И вот случай свёл их, а время идёт бездарно. И, может быть, Андрей умирает – что-то уж больно апатичен, равнодушен ко всему…

Филипп тронул его за плечо, кашлянул.

– Простите…

– Помылись, Обер? – Андрей открыл глаза, зевнул.

– Послушайте меня внимательно. – Филипп присел теперь не в кресло, а на краешек тахты. – Минуточку послушайте. Я видел, что с вами делали ребята Валеры, и потому боюсь, как бы чего не вышло. Ведь Ременюк – тоже каратист, знаете? Впрочем, вы ведь знаете всё.

– А насчёт Савки – особенно. Я десять лет назад тренировал его в подпольной секции. Тогда восточные единоборства были запрещены.

– Неужели? – Филипп, в который раз, оторопел. Потом продолжил: – Странное у него отношение к Учителю. Ну да ладно, не суть. Что сделано – то сделано. Но я – фельдшер, медик. И не могу просто так смотреть, как вы страдаете. Может быть, вызовем «скорую»?

– Не надо пока, я уж как-нибудь. Мне не впервой.

– Но я должен хотя бы вас осмотреть…

– Смотрите. – Андрей откинул плед и расстегнул спортивную куртку, под которой ничего не было.

Филипп закусил усы, и брови его задёргались. Несмотря на богатую практику в «малине», он буквально остолбенел. Грудь и живот Озирского были в кровавых царапинах, в густо-чёрных синяках. В свете торшера и «черепушки» Филипп различил отпечатки каблуков – характерный признак «Калки».

Кроме того, не нравилось ему и дыхание – втягивались межрёберные промежутки. И, самое главное, трудно было понять, в таком состоянии внутренние органы, нет ли разрывов. Вот так, впопыхах, наощупь, это определить сложно. Филипп ладонью вытер вспотевшее лицо, взглянул на Андрея. Тот опять то ли дремал, то ли просто отдыхал, словно рядом с ним сидел нормальный, приличный медик, а не Обер-Рыжий. Да сейчас специалисту его класса одного удара хватит, да и то не в полную силу. И готов капитан Озирский – можно хоронить.

Филиппу показалось, что его самого разбил паралич. Руки, всегда ловкие, умелые, сейчас почти не двигались. Челюсти будто свёл столбняк, и забылись все навыки, все термины. Вот ведь скоты – хоть бы красоту пожалели. У Андрея не только лицо совершенное, но и фигура под стать. Прямые мышцы живота видны без напряжения – ну прямо Тарзан! Накачался он правильно, как надо. Нигде не перебрал, как это часто бывает с культуристами.

Почему-то Филипп стал вдруг лёгким, как пёрышко, и едва не оторвался от пахты. В сердце воткнулась тонкая острая иголка, и вскоре тепло от неё пошло вместе с кровью по всему телу. Пряный, длинный укол сменился чувством свободного падения, а потом из всех пор хлынул горячий пот. Голова «поплыла», как после двойной дозы снотворного. Пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы не заснуть тут же, а взять себя в руки и продолжить осмотр.

– Мышцы расслабьте, не надо выставлять пресс. Мне это смазывает картину. – Свой голос Филипп слышал, будто со стороны. Кажется, он сам сильно переутомился, понервничал сверх меры – отсюда и странные ощущения. А дело-то, похоже, не так плохо, как показалось. – Андрей, могу вас поздравить. Мне ваша травма особо страшной не кажется. Гематомы рассосутся со временем, но внутренние органы серьёзно не пострадали. Конечно, другого человека «Калка» убила бы на месте. В лучшем случае потребовалось бы срочное хирургическое вмешательство. Никаких наркотиков – и сразу на стол. А вам я кольну морфий, он у меня с собой. Это между нами, конечно. Шприц одноразовый – не беспокойтесь…

– Морфий мне ни к чему, по крайней мере, сейчас. – Андрею не терпелось перейти к делу. – Обер, вы обещали ответить на мой вопрос.

– И отвечу, только закончу осмотр. Меня ваша спина беспокоит. У вас же травма была? И почки надо проверить…

– Вы, наверное, знаете – перелом седьмого позвонка в восемьдесят втором году. Слабые места оперов у вас всегда на учёте. Если хотите взглянуть, прошу! – Андрей перекатился на бок.

Филипп снова закусил губу, стараясь не думать о чём-то очень приятном и стыдном. Он даже толком не мог понять, что чувствует сейчас, и лишь с отвращением вспомнил нескольких голых женщин – в морге, на операционном столе, в больничной постели. Тогда он, ещё совсем молодой, подолгу смотрел на груди, на бёдра, на прочие дамские прелести, такие близкие для него и доступные. Смотрел и не мог понять, что в них так привлекает взрослых нормальных мужчин…

– Здорово Ременюк саданул, козёл! Но гематома пониже почки. Вот так не больно? – Филипп, положив ладонь левой руки на поясницу Андрея, ударил по ней правой рукой, сжатой в кулак. – Нет? Это хорошо. Это очень здорово… – Филипп неожиданно для самого себя зевнул.

Андрей с интересом смотрел в лицо своему лекарю и видел верные признаки кайфа – туманные, счастливые глаза, капли пота на лбу, умиротворённую, счастливую улыбку.

– Обер, вам приятно на такое смотреть?

– Откуда вы взяли? – Готтхильфа опять захватили врасплох.

– Чёрт, все вы выродки, мафиози! – Озирский хохотнул, наворачиваясь в плед. – Кто вас только на свет производит?

Обер моментально пришёл в себя и дёрнул щекой.

– Те же, кто и мусоров, – мужчина и женщина. Ей сорок два года только исполнилось… Умерла от рака желудка – в трудармии на помоях болезнь заработала. А он месяца не дожил до тридцати трёх лет. Инвалидом остался в двадцать пять. На лесоповале отморозил ногу. Её можно было спасти, но врачи отказались. Ведь звали его, как Гитлера, Адольфом, а шёл сорок второй год. Надо было как-то показать свой патриотизм, не доезжая до фронта. Дольфи умер от туберкулёза в районной больнице. И там же через четверть часа родился его сын. Этапировали их семью из Ленинграда, из бывшей колонии «Гражданка» в сорок первом. Тогда как раз когда война началась. Штольцев вывезли из Саратовской области в те же дни. Встретились Адольф и Ирма на шахте, в Рудном. И оказалось, что на севере лес валили вместе…

Филипп опять полез за сигаретами, понимая, что сорвался зря. Андрей согнал с лица усмешку.

– Я не собирался оскорблять память ваших родителей. Извините великодушно. Вот этого я не знал, каюсь. Но вы – извращенец, тяжёлый психопат, и в том не их вина… Да, кстати, неужели ваш отец с одной ногой работал в шахте?

– Выбирать не приходилось. Стал разнорабочим, иначе пришлось бы умирать с голоду. Потом они с матерью уехали в Лисаковск. Отец стал работать по специальности – ветеринаром. Мать пошла в химическую, лаборанткой – в институт её не пускали. Вот так мы и жили, капитан, проклятые швабы…

Андрей вздрогнул, услышав последнее слово, и понял намёк. Швабами немцев называли именно в Польше, и Филипп дал понять, что ничего не забыл. Оба закурили и молчали довольно долго, минут десять. Андрей только морщился от телефонных звонков, и, в конце концов, выдернул вилку из розетки.

– Вы знали мой адрес, Обер? – До Озирского будто только что это дошло.

– Не полностью… Да, я как раз хотел вас предупредить. Скажите вашей супруге, чтобы она поменьше откровенничала с соседками.

– Простите, не понял! – Андрей сел, опираясь спиной на подушки.

– Под вами на пятом этаже живёт милейшая старушка с болонкой, которая всё про вас знает. Она меня и направила в вашу квартиру. И я подумал: Бог мой, а если бы я шёл вас убивать?..

– А-а, Алевтина Никитична! Она, наверное, того и хотела, – ничуть не удивился Андрей.

– Так вот, в нашей работе психология много значит. Я не хочу, чтобы вы погорели из-за местного менталитета. И ваша жена всё-таки должна считаться со спецификой работы мужа. Представьте – они кому угодно выкладывают вашу подноготную! Вплоть до того, чем питается ваша мать… А ведь любой штрих, привычка, имя, деталь биографии – всё интересует ваших противников. В России почему-то не любят ярких людей – чем бы они ни выделялись. Но всегда простят подонка, если он такой же, как все. Кроме того, здесь жалуют дурачков, уродцев, старых дев – тех, кому нельзя позавидовать. Надо только иметь в виду, что русские люди простую вежливость часто принимают за влюблённость. Мне достаточно было лишь улыбнуться до миндалин, показать свои простецкие дёснышки – и готово, я всё знаю и всё могу. Так я уже не раз выведывал подробности жизни будущих жертв, а после приводил приговор в исполнение. И мне это ни копейки не стоило…

– Учту. – Андрей опять поморщился. – Так что вы мне ответите, Обер? Есть о чём разговаривать?

– Есть. Вы хотите узнать, каким образом уходит золото?

– Да, надо же помочь начальнику. Он буквально ночами не спит – служба собачья. А тут ещё предвыборная борьба, семейные проблемы – сын в армию уходит. Надо бы Захару жизнь облегчить. Право же, он того достоин…

– Предлагаете мне пожалеть майора Горбовского? Ваша наглость очаровательна настолько, что трудно возражать.

Озирский усмехнулся, изо всех сил стараясь хотя бы сейчас забыть о боли.

– Наглость у меня с раннего детства. Мать рассказывает, что я в песочнице отбирал у других детей игрушки. И делал это с такой милой улыбкой, что они начинали сами дарить мне совочки и формочки. Причём даже те, которые мне не нравились…

– Ну, хорошо, долг платежом красен. Я пожалею Горбовского при том условии, что он пожалеет меня и оставит в покое. Как вы ему всё объясните, не моё дело. Я хочу только одного – нормально жить и работать. И если вы гарантируете, что это будет так, крупная партия золота девяносто восьмой пробы завтра утром за границу не уйдёт. В эту партию как раз и входят слитки, оставшиеся после кремации. Кровью подписываться не будем – ваше слово само по себе ценно. С этой минуты вы должны забыть о сегодняшнем приключении и о моём прошлом. В обмен получите такую информацию, о которой не могли и мечтать. Я, конечно, не альтруист. Горбовский едет у меня на хвосте. И сейчас, когда вы накрыли крематорий, мне стало припекать задницу. Смею уверить и вас, и майора, что на свободе буду более полезен, чем в зоне. Впрочем, до зоны я вряд ли доберусь – меня или прикончат, или оправдают. Итак, золота в партии двадцать килограммов. Сумма, как видите, будь здоров, и способ транспортировки оригинальный. По крайней мере, вы ни за что не догадались бы…

– Конечно, где уж нам! – Андрей взбил кулаком подушку. – Я вас понимаю, так как и сам грешу бравадой. Прекращение преследования – это всё, что вы хотите за сотрудничество?

Озирский не верил своим ушам и даже забыл о том, что сильно избит. Вербовка Обера не входила в его планы как нечто совершенно невозможное.

– Может быть, вам нужно что-то ещё? Вряд ли деньги…

– Я сам могу выплатить вам компенсацию за Каневского, которого теперь от души жалею. Главным образом потому, что тогда все ваши усилия пустил по ветру.

– Ну и чего тогда вы хотите? – Озирский спустил ноги на пол. Нижнюю губу он сложил желобком – как в детстве, когда смотрел фильм «Великолепная семёрка» или читал под партой Дюма.

– Снимите куртку, пожалуйста. Дайте на вас посмотреть, – сказал Филипп хриплым, чужим голосом – будто ему сдавили горло.

– Своеобразный стриптиз для садиста? Любите вид крови? Не надоело ещё?

– Вот уж чего-чего, то уж на кровь я нагляделся достаточно. Но чтобы человек въезжал в топку с пульсом шестьдесят три, это уже чересчур. Что же касается садиста… Да, я действительно садист. Но ваша боль не доставляет мне удовольствия. Я хочу ещё раз убедиться, что вашей жизни ничто не угрожает. У нас с вами впереди много работы, и я должен быть спокоен.

– Вам совершенно не жаль своих? – Озирский, похоже, и сам мучился сомнениями.

– Они мне не свои. Если я решил сдать золото, я это сделаю. Мне никого не жаль. По-настоящему я люблю только дочь. Жену и тёщу скорее уважаю, но это не имеет отношения к делу. Все остальные вызывают во мне лишь отрицательные эмоции – от презрения до бешенства. И вдруг я вижу вас. Понимаю, что на свете существуют не только ничтожества и подонки. Только не надо думать, что я боюсь дурной молвы, человеческого суда. Ну, разве только потому, что это может повредить дочери. Я давно уже – враг рода людского. Я считаю человечество огромной свалкой, которая только смердит. И, как на любой свалке, там очень быстро размножаются разные отвратительные паразиты. А насчёт денег вы правы – оставьте гонорар для неимущих…

Андрей медленно расстегнул «молнию», снова снял куртку. Филипп заметил, что синяки стали ещё темнее, а живот его словно сплошь залили чернилами.

– Я уйду и вернусь. Привезу травы, собранные в Уссурийской тайге. Вам надо обязательно выпить настойку для повышения свёртываемости крови и иммунитета. Я всё-таки – не рентгеновский аппарат, всего не могу увидеть. Как вы свяжетесь с майором, не мне решать. Но по телефону такие вопросы обсуждать ни в коем случае нельзя…

– Я поеду к нему прямо сейчас. Сразу после того, как вы мне всё расскажете. – Андрей встал с тахты, ушёл в коридор. Потом вернулся и кинул Филиппу запасные ключи от своей квартиры. Тот поймал связку на лету, как муху. – Вернёшься раньше, заходи в дом, не стесняйся. Только, желательно, без «хвоста».

– «Хвоста» не будет. – Готтхильф опять зевнул, прикрыв ладонью рот. – Сейчас дам тебе пузырь со льдом. Положи на живот и держи, сколько сможешь. А сам слушай меня внимательно – повторять не стану.

… Они перешли на «ты», и это дорогого стоило. Филипп позволял так обращаться к себе лишь самым близким людям. И Андрей Озирский просто, практически без усилий вошёл в их число…

* * *

Захар Горбовский едва успел снять костюм, принять душ и натянуть халат. Сейчас он стоял у зеркала в ванной, расчёсывая мокрые волосы и собираясь покрыть их сеткой. Этому майор научился от Андрея Озирского, который уверял, что главное для причёски – хороший, профессиональный уход, а вовсе не гены.

Леокадия Леонидовна Горбовская примеряла в спальне розовый, украшенный блестящими бабочками, пеньюар. Поворачиваясь то одним, то другим боком, она восхищённо ойкала, прижимала кончики пальцев к губам, вертелась на одной ноге и постоянно расстёгивала косметичку. Там лежала коробочка с французской тушью «Луи-Филипп», на туалетном столике стоял баллончик с лаком для волос «Сияние» – а что ещё нужно для счастья пусть и сорокалетней, но ещё очень симпатичной, большеглазой блондинке?..

Оба сына уже спали, и Лика не позволила мужу их разбудить. Потом будет не загнать в постель, а мальчикам нужен покой – хоть ночью. Особенно Лика тревожилась за старшего, Лёньку, который готовился стать солдатом. Она ревела ночами, сочиняла всяческие ужасы и постоянно упрекала Захара в том, что он не смог «отмазать» сына. Майор Горбовский отвечал, что просто не захотел делать это – иначе его воспрезирали бы все ребята в отделе.

Двадцать девятого января Лёньке исполнялось восемнадцать, и он попадал под весенний призыв. Так получилось, что сын, несмотря на слёзные мольбы Лики, ушёл из ЛИТМО. ВУЗ так и не смог насильно стать милым – Лёнька предпочёл лучше отслужить. А пока устроился формовщиком четвёртого разряда на экспериментальный участок в НИИ.

Захар против армии ничего не имел. Наоборот, считал, что это обстоятельство повысит его авторитет среди подчинённых. Ребята в отделе почти все прошли через это. Майор Горбовский боялся другого – компанейский и бесшабашный Лёнька вполне мог спиться в своём цехе. Но потом успокоился, узнав, что работницы на участке – в основном женщины предпенсионного возраста. И следили они за мальчишкой куда внимательнее, чем даже родная мать. У Лики на это не было времени. Она посменно обслуживала состоятельных клиенток в парикмахерском салоне на Невском. Домой она приползала усталая, сразу же впрягалась в хозяйственные хлопоты, и потому не могла должным образом контролировать досуг своих сыновей.

Шестиклассник Сысой сейчас спал, как убитый, после тренировки в секции тенниса. С младшим родителям приходилось ещё труднее, чем с Леонидом. Тот был более искренним, часто говорил правду в глаза. Сысойка же для виду слушался отца и мать, а сам делал всё по-своему, но тайком. Благодаря этим своим гадким качествам он сейчас играл в теннис, а не занимался борьбой, как того хотел Захар.

Парень несколько месяцев врал, что ходит именно на борьбу, и даже придумывал всякие увлекательные подробности, якобы случившиеся на занятиях. Лика им доверчиво внимала, и даже сам Горбовский не заподозрил подвоха. Но случилось так, что Сысой разоткровенничался в присутствии гостившего у них Андрея Озирского, который немедленно вывел наглеца на чистую воду. Но тут же попросил родителей простить шалопая и позволить ему заняться тем видом спорта, к которому лежит душа.

Сысой с самого рождения откалывал фортели. Он даже появился на свет не в роддоме, а на пристани в Гопри. Тогда семья Горбовских ехала к матери Захара Александре Никифоровне в Скадовск, под Херсон. Но пришлось задержаться в дороге на несколько дней, и к бабушке они прибыли уже не втроём, а вчетвером.

А этим январским вечером Горбовские сидели на кухне. Лика поспешно разогревала приготовленный утром обед. Захар копался ложечкой в сахарнице, выслушивая жалобы жены и размышляя, как обстоят дела с выполнением приказа начальника Главка.

– Зарик, я долго не выдержу! Понимаешь ты это или нет? Мало мне твоих ночных облав, за Лёнечку всё сердце изболелось… Так теперь, если станешь депутатом, вообще из Москвы не вылезешь! Будешь там на трибуне трендеть целыми днями, а мне всю семью на себе волочь?

– Леокадия, постучи по деревянному! – Захар налил себе крепкого чаю и подцепил вилкой кусок китайской ветчины. – Смотри, накаркаешь, и я не пройду! Меня тогда на Литейном сотрут в порошок и засмеют одновременно. Самое главное, столько времени потрачено, столько сил! Это же каждую неделю в Москву мотаться – службу бросать, дом!..

– Ты-то не пройдёшь?! – Лика показала мужу кукиш, одновременно снимая с плиты сковороду. Там стреляла постным маслом румяная картошка. – У тебя кругом такая реклама, что вопрос решённый. Все люди знают, что надо выбирать тебя – тогда мафии каюк. Народ думает, что это так просто! Стал Горбовский депутатом Верховного Совета и тут же навёл в городе порядок. А я всё это время должна кувыркаться с детьми одна. И прощай, нормальная жизнь, здравствуй, психушка! Нет, Зарик, неужели ты не мог отказаться? Честное слово, это же неподъёмный воз работы. А я и так не знаю, когда тебя домой ждать. Взяли бы какого-нибудь полковника или генерала, который напрямую не руководит оперативниками…

– Привет! – Горбовский глотнул чаю, не дождавшись картошки, и обжёгся. – Потому меня и выдвинули, что я руковожу оперативниками! И потому лучше любого генерала знаю, что им нужно, а что вредно. И сейчас моя главная мечта – покончить с таким положением, когда мы на одной развалюхе семьдесят восьмого года выпуска против иномарок и электроники. Наши «крёстные отцы» контрабандой вывозят золото, покупают всё это снаряжение и хохочут над нами. Для ментов же вечно денег нет. Я достаточно побился, как рыба об лёд. И понял, что надо становиться депутатом. Надо, Ликушка, родная, иначе слушать никто не будет. Я вот сейчас приехал, и не знаю, сколько моих сотрудников ранено за эти три дня. А вдруг, типун мне на язык. Погиб кто-нибудь? Что у нас против оргпреступности есть, кроме «макаровых» в оружейной комнате, половина из которых неисправна? Одни идиотские инструкции, которые не оставляют ни одной лазейки для законного применения оружия! Сам о себе не позаботишься, никто зад не поднимет. Все только требуют – давай, беги, раскрывай. Поезжай, «золотой трафик» вынь и положь! А как его добудешь, генералу безразлично – хоть рожай! Для меня, к примеру, «Спрут» смотреть – форменное мучение. От зависти плачу, честное слово. Они там пистолеты хотя бы имеют право носить постоянно. А у нас сдал табельное, и по дороге домой тебя любой алкаш, которому трояка на пузырь не хватает, убьёт ломом по башке…

– Зарик, перестань! – Лика уже мысленно прокляла себя за то, что разбередила незаживающую рану мужа. – Только не заводись. Прости, что я брякнула по глупости. Но в парикмахерской я привыкла к другому…

– И к чему же?

Горбовский уже не мог забыть о контрабанде, по которой с конца декабря не было никаких сдвигов. А на завтра генерал уже вызывал их, чтобы потребовать отчёт о проделанной работе. Слушать Горбовского должны были ближе к вечеру, но вряд ли за день удастся получить какие-то результаты. Ну а тогда уже и начальник Главка, и его заместители с удовольствием констатируют, что Горбовский ленится, И. возможно, дело пойдёт лучше, если сменить его на Петренко…

– Я привыкла к зависти, сплетням, козням. – Лика присела рядом с мужем, взяла его под руку, уткнулась подбородком в плечо. Её мелко завитые, длинные волосы мазнули Захара по щеке. – Понимаешь, мне иногда кажется, что наша заведующая была бы счастлива, погибни кто-нибудь из нас!

– Не болтай глупости. – Захар допил чай. – Мне звонили с работы?

– Да, я на календарь записала. Только вернулась со смены, как объявился Саша Минц. Передал, что Андрей сегодня собирается в крематорий. Сказал, что ты в курсе…

– Как это?.. Не посоветовавшись со мной?!

– Там же Геннадий остался. С ним Андрей, наверное, и посоветовался. – Лика оглянулась на скороводку. – Так ты будешь картошку-то есть?

– Давай. – Горбовский принялся за еду, не ощущая вкуса. – Долазается он в крематорий, что самого в печку упрячут! Отвечать-то мне, а не Геннадию. А что ещё Санька сказал?

– Ты разве не в курсе? Я же не могу спрашивать, почему Андрей поехал в крематорий! И вообще – я к тебе в секретарши не нанималась. Огурца положить?

– Клади. – Захар встал. Потом вновь опустился на табуретку, понимая, что сделать уже ничего не может. – Собрался позвонить Андрею, – ответил Горбовский на вопросительный взгляд жены. – Но придётся подождать до утра. Дома его, наверное, нет. Или он спит, так будить не хочется.

Трель звонка, причём такая, какую всегда выводил только Озирский, взорвала полуночную тишину. Лика выронила из рук вилку.

– Кто это ещё?..

– Ты же знаешь, что так звонит Андрей. Но откуда?..

– Зарик, не открывай! – Лука вцепилась мужу в рукав. Зрачки её расширились, будто от белладонны.

Горбовский вскочил:

– Как это не открывать?! Ты что, заболела?

Он стремительно вышел из кухни, понимая, что на один процент из ста жена права. Манеру Андрея мог перенять кто-то другой, не так дружественно настроенный. Поэтому Захар подошёл к двери боком, и не наклонился к «глазку». С некоторых пор в него повадились стрелять, дождавшись, пока хозяина одолеет любопытство, и он захочет рассмотреть визитёров.

– Кто? – глухо спросил Горбовский. Ликин испуганный взгляд жёг ему спину между лопатками.

– Ты что, в Москве наш уговор забыл? – раздался из-за двери голос Озирского, который уже никто бы не смог подделать. Чистый, низкий, полусмешливый, полузлой – он был неповторим.

– Извини… Минутку! – Горбовский принялся, чертыхаясь, сбрасывать цепочки и отпирать замки.

Распахнув дверь, майор за рукав втащил Озирского в прихожую. Лика, поняв, что всполошилась зря, радостно улыбнулась.

– Привет! Чего ты ночью-то? До утра подождать не мог? Только тебя вспоминали. Вон, Лика сказала, Санька звонил… Говорил, что ты в крематорий поехал.

– Я оттуда уже шесть часов как отвалил. И с тех пор много чего произошло…

Андрей был в кожаной куртке, но не в джинсах, а в тёплых серых брюках. Горбовский у него таких никогда не видел, равно как и синего пушистого шарфа на шее.

– Извините, Леокадия, за позднее вторжение. Но у меня есть для Захара хорошие новости. Да, как слетал?

– Порядок! Надеюсь на избрание. Тогда уж заживём! – бодро сказал Горбовский, сгорая от любопытства, и на всякий случай постучал по деревянному.

– Твоими бы устами да мёд пить! Может быть, то, что я сейчас принёс, тебе тоже поможет…

– Мне, конечно, уйти? – обречённо вздохнула Лика, которой очень не хотелось возвращаться на кухню к опостылевшим кастрюлям.

Горбовский похлопал жену по плечу, извиняясь. Действительно, их переговоры не предназначались для Ликиных ушей.

– Ничего, солнышко, мы сами уйдём, хотя бы в спальню. Раздевайся, Андрей, и вперёд. Мы чудом ещё не легли. А так бы Лика приготовила что-нибудь…

– Я же по делу, Захар. – Озирский кинул куртку на вешалку. Не нагибаясь, сбросил сапоги, и в одних пёстрых носках пошёл по коридорчику в спальню. – Да и Лика устала, я вижу…

– Я посуду пока помою! – крикнула хозяйка из кухни.

Там тотчас же зашумела вода. Захар понимал, что Озирский пришёл не пустым, и, мало того, с победой. Но он растягивал удовольствия, дразня майора, как ребёнка, прежде чем вручить новогодний подарок.

– Ты чего мне не позвонил? – Андрей зевнул, хотел потянуться, но сморщился и склонился на бок. От Горбовского это не укрылось, но он предпочёл не ввязываться в объяснения.

– Решил завтра всё обсудить. Ты садись, – Захар указал на свою кровать, вплотную придвинутую к Ликиной. Потом зажёг ночник на тумбочке. – Докладывай, не тяни – поздно уже. Удалось что-то узнать по контрабанде? Или насчёт золота на Шафировском?

– Докладываю. Не что-то, а всё, товарищ майор!

Андрей был сейчас особенно красив – как всегда, когда добивался очередного успеха. Жажда славы и поклонения, столь противная у остальных. Озирскому лишь добавляла шарма. Она была единственной слабостью капитана и действовала на него, как наркотик.

– Всё?! – Горбовский чуть не поперхнулся. Но приходилось верить, потому что лжи Озирский не выносил. Никогда не прибегал к ней – даже в виде невинных фантазий и преувеличений.

– Завтра через финскую границу должна уйти первая в этом году крупная партия золота девяносто восьмой пробы – на двадцать кило. Эти сведения абсолютно точные. Связывайся утром с генералом, с Комитетом, с кем угодно. Но сначала поговори с Геннадием, потому что в твоё отсутствие мы с ним эту операцию продумывали вместе…

– Какой источник?

Захар наматывал на кулак пояс халата. Он не знал, радоваться ему или переживать. Ведь получается, что сложнейшая задача решена без его участия. Но выбрал всё-таки первое – ведь все удачи и провалы они в отделе делили поровну.

– Авторитетнейший в мафиозных кругах. – Андрей сделал губу желобком, дразня Захара.

– Давай, телись! Распустился без меня, вижу. – Горбовский решил напомнить, что он всё-таки начальник. – Если прибежал в другой район среди ночи, чтобы доложить, так докладывай. Что это за тип?

– Захар, держись за воздух, – предупредил Андрей, небрежным жестом вытаскивая из кармана брюк пачку «Мальборо». Захар деревянной рукой взял у него сигарету. – Это Обер. Готтхильф, понимаешь?

Озирский закурил, а Захар так и застыл, согнувшись, Он смотрел на упавшую сигарету и думал, что ослышался.

– Алё, Захар, ты жив? – Озирский легонько постучал пальцем по его плечу.

– Это точно он? – Майор действительно не верил своим ушам.

– Даю на отсечение всё, что угодно. С каких пор ты перестал мне верить, интересно?

– В отношении любого другого я бы сразу поверил, но Обер… Он абсолютно неконтактен. Ты же помнишь, как мы пробовали подставить ему женщину. Я, высунув язык, лично ездил по городу, подбирал лучших манекенщиц. Ночами инструктировал их, как себя вести. Брал консультации у проституток. Одна мне жизнью поклялась, что замарьяжит Обера. А толку – нуль. Правда, жизни она лишилась – клиент зарезал. А, может, это именно работа Обера…

– Элиза-Крошечка? – догадался Озирский. – Мне об этом Наталья, первая жена, по телефону сообщила. Она, бывает, тоже кое-какие новости скидывает.

– Да, Элиза была похожа на супругу Обера Регину. Этот тип женщин ему очень нравится. Ну ладно, прости за оторопь. Действительно, очень неожиданно. Значит, он теперь работает с контрабандистами?

– Он работает со всеми, кто платит. В данном случае, платят Уссер и Холодаев.

Окно спальни Захара, сейчас наглухо зашторенное, выходило на Морскую набережную Васильевского острова. Над волнующимся, местами покрытым изломанным льдом Финским заливом громко выл ветер. В сторону Голодая, оглушительно грохоча, проехал тягач.

– Значит, мы тогда правильно догадались. – Горбовский поднял сигарету и закурил.

Лика на кухне выключила воду и загремела ложками-вилками, вытирая их.

– Он мне разжевал всё. Я ведь в химии ни бум-бум. Действительно, золотишко идёт в оплату за большую партию оружия. Туда включены и те слитки, на которые у нас были заявления. Поедет груз в четырёх бутылках…

– С чем? – перебил Захар.

– Если взять три четверти соляной кислоты и одну, если не ошибаюсь, азотной, то получится смесь под названием «царская водка». Она нацело растворяет золото. Среди прочих бутылок с соляной кислотой эти четыре пересекут границу, не вызвав никаких подозрений. А дальше мне было просто додумать самому. Ада Витальевна Холодаева должна уже в Финляндии организовать электролиз. Золото осядет хлопьями на катоде, и порядок!

Андрей наслаждался произведённым эффектом. Он затягивался сигаретным дымом и весело смотрел на Захара. А тот не верил своим ушам – неужели всё? И задача, только что казавшаяся неразрешимой, оказалась простой, даже примитивной?.. Но этого не может быть. Андрей что-то скрывает. Обер просто так на контакт не пойдёт. Это может быть подстава, провокация, розыгрыш, и потому раньше времени радоваться нельзя.

Захар поднял на Андрея свои синие, шальные глаза. Потом оглядел спальню, разгладил халат на колене.

– Ясно, ясно, ясненько!.. Исключительно похоже на правду. Но не будем праздновать раньше времени. Обер может слить эту информацию специально, чтобы отвлечь внимание от настоящего канала сбыта золота. Но если даже он сообщил тебе точные сведения, то не за красивые глаза, хотя они у тебя действительно красивые. Ты в таком случае попадаешь к Оберу в кабалу, и я вместе с тобой. Как бы он нам поганку не замутил! Что ему нужно, ты знаешь?

– Тут долгая история. Я потом тебе в деталях объясню. Пришлось идти «ва-банк», намекать, что дела его плохи. Могло случиться всякое – Обер же ломом подпоясанный. Он мог или убрать меня, или начать искать компромисс. Почему-то он предпочёл второе, Хотя чаще делает первое.

– Андрей, мне твои гусарские рулетки…

– Знаю-знаю – поперёк горла! Но сейчас-то всё путём, не сомневайся. Давай о деле – время позднее. Значит, состав ночью уходит из города. К восьми прибывает в Лужайку. Филипп подробно объяснил, как опознать эти четыре бутылки. Они помечены способом, известным очень небольшому количеству лиц. Таможне в Лужайке придётся для отвода глаз взять ещё несколько бутылей. С настоящей соляной кислотой, чтобы не получилось очень уж подозрительно. И ещё на нашей стороне произвести электролиз.

– Это всё отлично. Но ты мне скажи, как удалось познакомиться с Обером. Он в ресторанах бывает редко, со своей компанией. С чужими никогда не общается.

– Ну, так я с ним не в ресторане и познакомился! Ладно, деталями операции и разбором полётов займёмся потом. Сейчас надо закончить с поездом. Филипп очень просил прикрыть его. Взять, к примеру, сегодняшней ночью Кислякова, который нацело в теме. А потом отпустить – часика через два-три. Будет похоже, что он со страху раскололся. Валере всё равно недолго жить осталось. А уж ради Обера и вовсе не жалко подставить его. Как ты думаешь?

– Спасибо, что посоветовал. Или это Обер придумал?

– Да. Где уж мне, убогому!

– И насчёт «царской водки», конечно, его идея?

– Он же кандидат химических наук, но скоро будет доктором. Ему этот проект – на один зуб. С контрабандой, правда, Обер до сих пор не работал. Или я знаю не всё, но это сейчас неважно. В крематории он появился именно в связи с предстоящей переправкой золота…

– Значит, ты с ним встретился в крематории? – не выдержал Захар.

– Естественно, не в «Метрополе». Потом расскажу, сейчас некогда. Обер хочет, чтобы мы с этого момента начисто позабыли, кто он и что он. В этом есть резон, мне кажется. Пусть он лучше работает на нас, чем против. Ведь обложишься, а не докажешь, что рыжьё в «царской водке» хотели вывезти по его приказу. А вот сообщил об этом именно Филипп Адольфович, и тут уже вряд ли кто-то сможет возразить. Без его наводки пропустили бы партию, стопроцентно! Никто бы и ухом не повёл. Захар, мы должен сделать так, как он хочет. Пусть остаётся свободным, но должником. Да, мы не будем его друзьями, но и врагами перестанем быть. Я даже сочувствую Оберу, право слово – он столько денег потеряет на этом! Даже как-то неудобно золото задерживать, но надо. Родина-мать зовёт! – Андрей глубоко вздохнул. Стараясь ничем не выдать перед Горбовским свою боль. – Захар, записывай номера состава и вагона, какие будут метки на бутылках. Думаю, что запомнил я точно…

Лика, покончив с делами на кухне, вернулась в полутёмную гостиную, но на диван не прилегла. Муж с Андреем плотно засели в спальне, и из-под двери полз дым американских сигарет. Лика, волнуясь, расхаживала взад-вперёд по комнате, смотрела в окно, на волны залива, часто и горестно вздыхала. Потом полила лаком причёску, накрасила французской тушью ресницы, расправила складки пеньюара. Вот, пожалуйста, и не нужна она никому. Сыновья спят, муж служебные дела решает посреди ночи, а до красавицы-хозяйки никому нет дела. И хоть бы премию за это дали Захару – пашет, как подвижник, и никакой благодарности.

Часы в гостиной пробили двенадцать. Репродуктор на кухне заиграл гимн. За окном всё яростнее бушевал ветер, и квартиру Горбовских, ничем не защищённую с северо-запада, выстудило в один момент. Леокадия взглянула на густо-синее небо, и зимние, морозные звёзды сверкнули перед её глазами. Значит, резко похолодает – потому и голова тяжёлая.

Хорошо, что завтра на работу во вторую смену, и можно отоспаться. Хотя когда же спать? Зарика с Лёнькой отправить на работу, Сысойку – в школу. А дальше какой сон? Сейчас надо дать отдых ногам, а то прямо горят весь день. Можно бы в тазик с водой опустить, но ведь потом придётся выскакивать в прихожую босиком, провожать Андрея. Значит, не получится.

Лика зевнула раз, другой. Ослабила пояс халата. Решила включить телевизор на «До и после полуночи». У сыновей в комнате пока было тихо, но Лика боялась, что они услышат голос Озирского и вскочат, как ошпаренные. Лёнька так вообще в рот смотрел Андрею, во всём ему подражал. Попросил у Захара денег, добавил своих и купил себе такую же кожаную куртку. Курит теперь только «Мальборо» и «Кент». Всхохатывает, в мужской компании матерится сквозь зубы, дома задирает ноги на стол – как кумир.

Впервые Озирский появился здесь, на Морской набережной, в форме таможенника. Потом чаще всего приходил вот в этой неизменной кожанке – даже летом и зимой. Дважды Андрей оказался раненым, причём довольно серьёзно. Лике пришлось обмывать его и перевязывать, а потом ещё долго уговаривать – он никак не желал ехать в больницу. Сыновья же крутились рядом, но не помогали матери, в восхищённо обсуждали мускулатуру Озирского – «прямо как у Рэмбо».

Супруги Горбовские сошлись в одном – ладно, что парни не фанатеют и не ищут идолов на стороне. Свой пример для подражания под боком, хотя не во всём надо бы ему подражать. Но мальчишки, конечно, хвостом за Андреем ходят. Он и пистолет покажет, и разберёт прямо при них, ребром ладони разобьёт кирпич или толстую доску. Или ещё круче – позволит всё это проделать молотком, у себя на груди, на животе, на голове. И что ему нужно парням, чтобы они потом на такого человека молились?..

А Захар в это время сидел на своей кровати, шевеля густыми, сросшимися у переносицы бровями. Лицо его, обычно круглое, смешливое, сейчас вытянулось и постарело. Майор от волнения сворачивал в трубочку конверт со штемпелем Скадовска – письмо от сестры Татьяны. Потом отбросил его на подушку и мрачно взглянул на безмятежного Андрея.

– Ты – супер, это я давно знаю. Завербовать Обера мне и в голову бы не пришло. Но вот вопрос – чем расплачиваться будем? Ему наших гонораров и на сигареты не хватит.

– Это уж точно, – согласился Озирский, укладываясь на кровать. Сидеть он больше не мог.

Захар даже не подозревал, в каком состоянии Андрей приехал к нему, и потому удивился.

– Ты чего в шарфе?.. Жарко же, сними.

– Зачем? Я скоро уже пойду. Не ночевать же мне у тебя, – заплетающимся языком сказал Андрей и подумал, что вполне бы и можно. Но в квартире остался Обер, который невесть что подумает, если хозяин вдруг пропадёт.

– Я так понял, – продолжал Захар, – что мы должны в дальнейшем закрывать глаза на всего его великие дела. Иначе шиш нам будет информация, подобная сегодняшней. Ну и прикрытие осуществлять, чтобы не сцапали его свои же. Какие-нибудь ещё условия он тебе ставил?

Андрей с трудом открыл рот. Ему хотелось, как минимум, сплюнуть, а лучше было бы облегчиться над раковиной. Внезапно заболел желудок – так, что Андрей скрипнул зубами.

– Да, я знаю его прибамбасы. Но тебя они не касаются.

– То есть? – встрепенулся Захар. – Как это не касаются? Что ему надо, говори! Экзотику какую-то, что ли? Но у него всё есть. Даже так сразу и не догадаться… Раздобывать-то всё равно придётся. Кадр уж больно ценный.

Андрей загадочно повёл одним глазом и приподнял бровь.

– Ничего не раздобывай. Тут дело лично во мне. Но пока ни о чём не спрашивай, ладно? Сам разберусь. А ты не поможешь.

– Ты что, с ума спрыгнул?! Никакой самодеятельности, товарищ капитан! Думаешь, мне наплевать на вас на всех? Мне что, только «сливы» нужны? Я требую завербовать агента, подставляю тебя под удар, а сам – в кусты? Ты мне сейчас всё выложишь, как на духу, иначе я тебя из квартиры не выпущу. Ты ведь с такой акулой связался, что нужно двумя головами думать…

– Захар, ну как тебе это объяснить-то? Он не совсем здоров психически…

– Кто бы спорил! – вставил майор.

– Так вот, у него имеется извращение. Иначе говоря, некая психопатия…

Горбовский, который до этого сидел спокойно, вдруг подскочил – будто его больно и неожиданно ударили.

Потом сдавленно, сипло, произнёс трясущимися губами:

– Ты это… закрывай лавочку!.. Слышишь? Не смей, понял?! Провались это рыжьё к такой-то матери – не все же средства хороши!

– Ты что взбесился вдруг? – Озирский сел на кровати и хлопнул ресницами. Его лицо, бледное и мокрое от болезненного пота, выглядело непривычно растерянным. – Захар, очнись, у тебя же пена на губах!..

– А то взбесился, что дошло до меня наконец! – Горбовский низко наклонился к Андрею, и тот впервые в жизни испугался своего начальника. Ещё немного, и Захар мог забиться в падучей. – Я ещё думал… Чуть с мозгов не соскочил! Почему Обер на баб не клюёт? А теперь, смотри-ка, прорисовалось… В бане у Балтийского вокзала промышляет, наверное, педик несчастный! С женой сейчас не живёт, и никогда ни одной путаны в доме. Одни мужики, и некоторые ночуют даже. – Горбовский пересел с кровати в кресло, закрыл лицо руками и сказал глухо, как из бочки: – Значит, тебя облюбовал? Слушай, красавчик, выкидывай эту дурь из головы! Ты… что ему ответил на это? Неужели согласился? Отвечай правду, а там мне пусть хоть глотку перережут, и всё золото утащат за границу! Гомосеком я тебе стать не дам, и точка! Лучше смерть, что угодно, чем такое… Чтобы ты, да «опущенным» стал?..

– Заткнись! – гаркнул Озирский так, что зазвенели стёкла, а в ночнике мигнула лампочка. Веки его потяжелели, лицо стало каменным, неживым, как у греческой статуи. – Ни хрена ты не понял, а по морде меня уже отхлестал. У него другое – он садист.

– Час от часу не легче! Что он садист, давно всем известно. Но раньше это тебя не касалось, а теперь изволь отвечать. Возьмёт и отрежет тебе башку за следующую информацию, а мне что делать? Пулю пускать в висок? Это же особо опасный преступник. На нём «мочилова» висит на несколько «вышаков»…

– Слушай, Захар, ты мне когда-то дал полную волю, и не пробуй взять её обратно. Всё равно не отдам. Мне себя для общего дела не жалко. А башку он мне вряд ли отрежет – будь спокоен, я в людях разбираюсь. У него сегодня был десяток возможностей расправиться со мной. Если бы он этого хотел, я бы сейчас с тобой не трепался. Более того, он даже пальцем не прикоснётся, просто будет смотреть. Почему-то ему нравится, когда течёт кровь, а у меня такого добра навалом. На мне уже живого места нет – на десять партий золота хватит. Он ведь фельдшер, должен был насмотреться на всякое. Но нет, мало нашему Оберу. Опоздал родиться, а то бы действительно в эсесовцы пошёл. Употреблю свои шрамы в дело, а то зря пропадают. Только на пляже из-за них не раздеться…

– Ничего не понимаю! – Горбовский про себя каялся, что зря оскорбил Андрюху, но просить прощения не позволял начальственный гонор. – Вообще-то жаль, что сейчас только с согласия больного сажают в психушку. Полечиться Оберу надо, да и тебе за компанию.

– Да ты подумай, какой счастливый случай! Сам же сначала обрадовался, а потом опять забухтел. Божья помощь – не иначе! Тебе завтра от генерала так нагорело бы, что своих не узнал! А теперь, когда всё в порядке, начинаешь придираться к мелочам. Агентура – это моя епархия, и других командиров я там не потерплю.

– Да-да, Божья помощь – это точно! Так его фамилия и переводится – немецкий в пределах средней школы я помню. Только бы не взвыть потом через эту Божью помощь, будучи повешенным за язык… Ты всё продумал? И решил окончательно?

– Всё. Раз уж мы с ним заговорили о Ветале, можно и дальше бабки подбивать. Они же хорошо знакомы, и Аду Обер тоже знает. Он становится безумным, когда хочет словить кайф, я же вижу. Если Обера припрёт, поставлю условия. Мне кажется, выйдет. Он ни на миг не забудет, что гуляет на свободе только до тех пор, пока работает на нас.

– Ох, не нравится мне всё это! Но делать нечего. Задание-то выполнено, и это – главное. Меры, о которых просит Обер, я приму. Может быть, ночевать останешься?

– Нет, Сысоич, пойду. – Андрей еле встал с кровати.

Горбовский заглянул в гостиную и увидел, что Лика смотрит телевизор. Потом открыл в спальне форточку, и ледяной ветер с залива затрепал шторы, надул пузырём гардины.

– Не будем тревожить хозяюшку – как-нибудь сами…

– Твоей Лике давно спать пора. – Андрей с трудом нагнулся, надевая сапоги. Потом просунул руки в рукава кожанки.

Горбовский хлопнул себя по лбу:

– Как Елена-то, я всё хотел спросить. До сих пор в больнице?

– Ага, в роддоме на патологии. Нефропатия – осложнение второй половины беременности. Через пять дней выписывается, вроде, так что прощай, свобода! Придётся людей принимать в другом месте, а это уже хуже. Но Ленку беспокоить я не стану. Вообще-то странно – с Женькой, хоть он и парень, у неё ничего такого не было. И увезли-то её, помнится, прямо с берега Финского залива в Зеленогорске. В тот же роддом двумя неделями раньше Римку Калинину, жену Аркадия, отправляли. А сейчас – сплошные осложнения. Ленку то и дело с угрозой госпитализируют. Наверное, потому, что у ребёнка отрицательный резус-фактор – как у меня.

– На ультразвуке-то проверялась уже?

– Да. Сказали, что будет девчонка. Так что последние деньки живу в своё удовольствие. Никто меня не пилит, только бьют. Шучу! – Андрею не хотелось снова пускаться в объяснения. Счастье всё-таки – быть холостым. И зачем люди женятся. Сысоич?

– Это для того как, Андрей. Для тебя вполне подходит. Развёл на дому притон, а Алёнка век бы такого не допустила. Ладно, сейчас иди, но завтра расскажешь мне подробно историю знакомства с Обером.

– Расскажу непременно…

Андрей посматривал на часы с всё возрастающей тревогой. Чёрт знает, что этому бандиту придёт в голову? Вдруг там уже вся кодла дожидается капитана Озирского, чтобы поржать над ним, а потом перерезать глотку. Он ведь, получается, как фраер клюнул на дешёвку! Всё может быть – такая работа, такие клиенты. Каждый миг может стать последним.

– Ладно, замётано, – успокоился Захар. – А Евгений Андреевич как поживает?

– Сейчас у матери, на Литейном. Надо завтра после работы к ним забежать. Женька, сопля, привык у Ленки по полдня нежиться в постели и закатывать истерики по любому поводу. Ну, а у матери не разгуляешься. Я её переломить не мог, не то, что Женька. Она ведь хватает и тащит из кровати прямо под холодный душ. Звериный режим, всё по часам, гимнастика – обязательно. Одно время, Сысоич, я её не понимал. Считал, что меня хотят лишить свободы. А потом пришлось самому себя истязать, чтобы прийти в норму после наркоты. Ладно, пошёл я. Завтра встретимся…

– Слушай, у меня машина во дворе. – Захар не мог отделаться от тревожных мыслей. Скорее всего, Андрей опять прячет под курткой рану, к которой крест-накрест приклеена пластырем пропитанная фурацилином марля. – Сейчас Лике только скажу и спущусь.

– Не надо, я «тачку» поймаю. – Андрей сжал плечо Горбовского в своём кулаке. – Иди спать – ты же недавно приехал. И перед Ликой извинись за меня. Здорово всё-таки, что канал раскрыли…

– Здорово. – Захар смотрел на Андрея внимательно, пытливо. – Ты там осторожнее. Смотри, чтобы опять тебя не остановили для разборок. Не драться же каждый день, пусть даже в охотку и умеючи.

* * *

Андрей шёл по заснеженным дворам от Морской набережной к Наличной улице. Между домами гулял шквалистый ветер с залива, который сейчас был, к счастью, в спину. Но всё равно Озирский едва держался на ногах. Колени дрожали, подгибались, а наледь, как всегда, не посыпали песком.

Ему пришлось уже раз десять остановиться, сплюнуть розовой слюной в сугробы. На пустой, заметённой бураном Наличной улице никаких автомобилей не было вообще. Гавань словно вымерла, и лишь чудом, у станции метро «Приморская», появился запоздалый автобус. На удачу, он шёл в парк – как в ту сторону, куда нужно было Андрею. У капитана был бесплатный проезд, и он просто упал на сидение, боком по ходу автобуса. В полутёмном салоне сидели двое мрачных мужиков, по виду – работяг с завода, и три бабки с кошёлками.

Озирский стиснул зубы, запрокинул голову. Сейчас на него никто не смотрел. Можно было позволить себе маленькую слабость, потому что страдания стали невыносимыми. Поясницу обволокла невероятно мерзкая, ломящая боль, рядом которой все прочие страдания казались шуточными. Рвота неудержимо подступала к горлу, и Озирский жалел, что не прихватил с собой хотя бы полиэтиленовый мешочек. Широко раскрыв рот, он старался удержать спазмы и вытирал ладонью мокрое, горячее лицо.

Может быть, впервые в жизни Андрею стало по-настоящему жутко. Если не вернётся Обер, придётся сдохнуть в пустой квартире. Да и нацело доверяться бандиту-отравителю тоже было глупо. Автобус немилосердно трясло, и каждый пинок Саввы Ременюка возвращался к Андрею с удесятерённой силой. Кровь наполнила рот, и светло-красная слюна капнула на рукав куртки.

Как же он умудрился так влипнуть? Как допустил, чтобы его хрястнули по голове там, в крематории? На полминуты занялся актами, чуток ослабил внимание – и вот печальный итог. Единственно, что радовало – собственное шальное везение. Удалось внушить Оберу мысль о том, что в печь запихивать его пока рано. За эти способности спасибо покойному дедушке…

Георга-Кароля Озирского по-русски звали Георгием Болеславовичем. В сорок четвёртом году на Западной Украине он сумел усыпить усилием воли двух часовых-оуновцев и совершить практически нереальный побег. Дед был точно так же избит. Но сумел разворошить крышу, незамеченным спрыгнуть на землю и скрыться. Георга даже тогда не связали – бандитам казалось, что подполковник «безпеки» еле дышит…

Впрочем, умереть не поздно и сейчас. Почему бы и нет? Внутри точно каша, что бы там Обер ни говорил. Осматривал-то он, между прочим, накоротке, и вполне мог ошибиться. К тому же Обер – не врач, а всего лишь фельдшер.

Селезёнку Андрей потерял давно – девять лет назад. На съёмках, при выполнении трюка «подсечка», лошадь упала и придавила каскадёра. Аппендикс пришлось удалять в районной деревянной больничке – в Вологодской области. Туда Андрея отправили уже с другой съёмочной площадки – как оказалось, очень вовремя. Он давно привык, что раны заживают, как на собаке, и справлялся собственными силами. Но вот теперь придётся набрать в «скорую», если судьба даст дойти до дома. Задание выполнено, Захар всё знает, и можно немного отдохнуть…

Готтхильф говорил о травках из Уссурийской тайги. Там действительно растёт что-то необыкновенное – и в газетах об этом писали, и слухи такие ходили. А вдруг поможет – чем чёрт не шутит? Если это так, то можно будет вскоре выйти на службу. По другим заданиям куча дел, а если пропустишь хоть немного, что-то обязательно сорвётся. Могут человека насмерть порезать только потому, что он вовремя не свяжется с координатором. Мало того, что другого придётся искать, так ещё и совесть замучает. Из-за каждого агента у капитана болело сердце.

Конечно, за вчерашний уже промах очень стыдно. Впредь надо быть умнее. Научиться, к примеру, видеть затылком и читать мысли окружающих. Ничего не попишешь – опыт приходит со временем. Но в его работе позволять себе ошибки по наивности – слишком большая роскошь. Знал ведь, чего стоит Ременюк, а позволил ему зайти за спину, ударить по голове…

Озирский чуть не проехал свою остановку. И буквально выпал на обледеневший тротуар. Автобус ушёл пустым – все остальные пассажиры высадились раньше. Андрей доплёлся до фонарного столба, удивляясь, как вообще когда-то мог ходить нормально. Ничего себе, приложили его на Шафировском… Как бы туда вскоре не пришлось вернуться – уже холодным!

Кашлять было нестерпимо больно, но Андрей постарался отхаркнуть кровавую слизь. Потом набрал в лёгкие обжигающего морозного воздуха и двинулся к своему дому. Ещё издали заметил, что окна квартиры слабо светятся – значит, Обер там. Андрей ускорил шаг, но не сумел дойти до подъезда. Его вырвало кровью прямо под окнами первого этажа.

Озирский смотрел, как шлёпаются на свежий снег сгустки, напоминающие сырую печёнку. Прошло, может быть, минут десять, и он разогнулся, вытирая платком губы. Немного отдохнул, потом потянул ручку входной двери; она поддалась не сразу. Под потолком светила голубая лампочка, и из полумрака проступали ряды металлических почтовых ящиков. Только бы не грохнуться, дойти до квартиры. А там видно будет, что делать, – уже совсем немного осталось…

Кабина лифта сегодня особенно воняла мочой. Новые судорожные спазмы то и дело подступали к корню языка. Андрею казалось, что лифт уже давно проехал седьмой этаж, унёс его на крышу. Поднял над Ульянкой, над всем городом, потому что прошло слишком много времени. Как больно и тошно, свет меркнет перед глазами – словно гаснет театральная люстра.

Когда створки лифта разошлись, Андрей с трудом смог выйти. Теперь уже недалеко до туалета. Надо дотащиться – хоть по стенке, хоть на четвереньках. Озирский достал из внутреннего кармана кожанки ключ, но вставить его в скважину не сумел. Чувствуя, что теряет сознание, он всей ладонью нажал на кнопку звонка.

Когда Филипп Готтхильф открыл дверь, Андрей, ни слова не говоря, прошёл мимо него в туалет. Склонился над унитазом, изрыгая из себя свернувшуюся кровь, содрогаясь от боли и истекая холодным потом…

ГЛАВА 3

Странно, но после бессонной ночи Филипп совершенно не устал. Несколько часов Андрей находился буквально на краю гибели, и пришлось применить всё переданное дедом мастерство. Обер комбинировал настойки, колол Озирскому камфару, то и дело менял лёд в резиновой грелке, чтобы положить её Андрею на живот.

Утром в своём институте Готтхильф появился даже более энергичным, свежим, чем обычно. Белая «Волга» ночевала в гаражах, располагавшихся неподалёку, ближе к проспекту Ветеранов. Один из боксов всегда пустовал на случай непредвиденных обстоятельств. Следил за всем хозяйством сторож Трондин – уголовного вида детина, который умел молчать.

Прежде чем во второй раз подняться к Озирскому, Готтхильф оставил «Волгу» у него. Туда же вернулся и утром, так и не попрощавшись со спящим Андреем. Руками в кожаных перчатках он взял с письменного стола телефонный аппарат, запомнил написанный на бумажной полоске номер. А потом покинул квартиру, сильно хлопнув дверью, чтобы замок закрылся сам.

Ближе к обеду Филипп наконец-то принялся писать отзыв на отчёт заведующего отделом из их иногороднего филиала. А сам всё вспоминал, как Трондин отпирал замок гаража, и на пальце его выделялся «перстень». Самая невыразительная татуировка означала, что сторож отбыл свой срок целиком, и судим был всего один раз. Рядом сидела умная злющая овчарка; но Филиппу, видимо, она доверяла.

За что Трондин чалился, Филипп не знал. Сторож никогда ни с кем не откровенничал, и лишь вкось заштрихованный перстень сообщал некоторые подробности его нелёгкого жизненного пути. Тёмным морозным утром, выдав Готтхильфу помытую машину и получив положенное вознаграждение, сторож молча навесил замок и отправился кормить собаку. Он растворился в предрассветном сумраке, покачивая широкими прямыми плечами под обтрёпанным ватником.

Впервые в жизни писать отзыв было трудно. Мысли о науке ускользали, терялись; и вспоминалось что-то совсем постороннее. Например, бутыли с «царской водкой», которые буквально стояли перед глазами.

«Ссучился. Значит, ссучился прямо за так… Вот и всё, Рыжий. Вот и хана тебе, Обер. Теперь ты – сука ментовская. Не заметил даже, как ею стал…»

Интересно, поверит ли Горбовский в его внезапное раскаяние? Не заподозрит ли подвоха, провокации, ловушки? Всё-таки Обер – это не Володя Каневский, не прочие шестёрки. Он имеет слишком много для того, чтобы так вот запросто от всего отказаться.

Но, если Захар не примет информацию к сведению, греха на Филиппе не будет. Что ли делается, всё к лучшему. А вот если рыжьё всё же осядет на катоде по эту сторону границы, Уссер проглотит свою вставную челюсть. Конечно, на Обера он вряд ли подумает. Тот Сене, как сын родной. Сто лет знакомы, к тому же Уссер вылечится от безнадёжного уже рака желудка очередным препаратом «Г».

Но и особо расслабляться не стоит – всякое может случиться. Веталь, гад, давно уже косо смотрит. А особенно его Дездемона – всем на плешь капает, что Оберу доверять нельзя. Впрочем, женское сердце – вещун. Так оно и вышло. Но, с другой стороны, не зря ведь Андрей мучился у печей и потом, в своей постели. Должен быть и на его улице праздник – заслужил. Здорово Горбовский ребят подбирает – значит, и сам не дурак.

Посмотреть бы на Уссера, на Веталя, на ту же Дездемону – если бы их так к носилкам привязать! Как минимум бы в штаны наделали, и все их «быки» – тоже. А почему Обер должен за них под суд идти, интересно? Сами, видите ли, чистенькие, а немец-чужак пусть пропадает. Так ещё лучше – в «царской водке» золото возить, и комиссионные ему не отстёгивать…

Так сорвался он с крючка или нет? Оценит Горбовский его жертву, войдёт в положение или отвернётся, как от обыкновенного уголовника? Если майор – мужик с мозгами, то постарается свой интерес поиметь. Ничего, потерпим немного – скоро всё прояснится.

С самого утра навалились административные заботы. Руфина Яковлевна Копман, семидесятилетняя шепелявая заместительница Готтхильфа, обожала перекладывать их на начальника. Для виду она, конечно, поднимала жуткую суету, от которой не было ровным счётом никакого толку. Старуху было никак не выгнать на пенсию, потому что грозилась в таком случае сразу же умереть. Готтхильфу, конечно же, было на это наплевать, но директор почему-то на эти угрозы реагировал и Руфину не увольнял.

С половины девятого до двенадцати Филипп Адольфович успел пристроить к быстрейшему исполнению на допотопном пламенном фотометре по кличке «Адмирал Нахимов» директорские образцы – там требовалось определить щёлочи в цементах. Кроме того, он выбил в отделе снабжения баллон с ацетиленом, который едва не вывезли в кузове грузовика для продажи налево, по примеру недавнего баллона с аргоном. Потом пришлось искать на Опытном заводе электрика для починки трубчатой печи СУОЛ. В самом институте электриков не было. То есть по штату они числились, но один заседал в суде, второй находился в отпуске. А третий, хоть и был в наличии, но с утра валялся синий и на вопросы не отвечал.

Далее пришлось, чтобы не отрываться от коллектива, принять участие в импровизированном диспуте на тему «Нужен ли Советскому Союзу Президент?». И под конец выяснилось, что красавица Наташа Коровина ещё даже не начинала делать бокситы для отдела абразивных материалов. Готтхильф, перед которым навытяжку стояли уркаганы, здесь не мог справиться с обыкновенными бабами, заставить их нормально трудиться – только лишь потому, что не мог пригрозить им пистолетом.

В качестве наказания он велел той же Коровиной определить кислотное число в глифталевой смоле, чему красавица совсем не обрадовалась. Уже перед самым обедом Филипп отправился на четвёртый этаж к редактору Борису Вениаминовичу Лаврову для обсуждения готовящейся к печати статьи.

Странно, но после возвращения от редактора отзыв пошёл довольно гладко. К тому времени, как зазвонил местный телефон, Филиппу оставалось дописать лишь несколько слов. Он поднял трубку, одновременно закуривая и отодвигая исписанные крупным почерком листы.

– Слушаю.

– Филипп, приветствую вас! Я на проходной. Можете спуститься?

Скучающие сотрудницы могли подслушивать разговоры начальника по параллельному аппарату. К тому две из них зашли в кабинет, где сидел Готтхильф, и стали убивать в сейф платиновые чашки. Открытым текстом с Семёном Уссером отсюда говорить было нельзя, и Филипп воспользовался испытанным ранее приёмом. Он обратился к Уссеру, как к командировочному, и тот сразу всё понял. Для виду нужно было перекинуться парой общих фраз, а потом уже встречаться.

– Давно из аэропорта?

Обер постукивал сигаретой по краю пепельницы, стараясь забыть о вчерашнем вечере и сегодняшней ночи. Для Уссера он – крайне заинтересованное лицо, угробившее столько времени и сил на маскировку золотой стружки в «царской водке». То, что Филипп нервничает – нормально; переживает за свой проект. А вот то, что он сам и поставил на детище жирный крест, потеряв при этом большую сумму в валюте, Уссеру и в голову не придёт.

– Только что прилетел. – Уссер, похоже, дымил своей вечной «гаваной». – Вылет задержали. И добирался неудачно…

– Одну минуту. Я к вам сейчас выйду. – Филипп сдёрнул с плечиков белую дублёнку.

Женщины поняли, что ничего особенного не произошло. Опять кто-то приехал в командировку, и к личной жизни начальника это отношение не имеет. Разочарованные, они ушли на обед. Готтхильф, два раза повернув в скважине ключ, вытащил его и сунул в карман. Все семь комнат химической лаборатории звенели гулкой тишиной. Начальник закрыл и общую дверь – из коридора; через две ступеньки сбежал вниз.

Почему звонит Семён, а не Валерий, как договорились? Неужели его уже взяли? И когда только успели, чёрт побери? А, самое главное, как там золото? Прошло или нет?

Уссера Филипп знал давно, несколько раз ездил к нему на родину, в Одессу. Семён Ильич устроил им с Региной и Магдой круиз по Чёрному морю на теплоходе, принадлежавшем грузинскому мандариновому королю. Предки Семёна испокон веков были ювелирами, но сам поначалу изменил традиции. Получил специальность художника-мультипликатора, и тогда же впервые женился.

Семён во всём был оригиналом, а уж в семейной своей жизни, похоже, побил рекорд. Официально он женился четыре раза, и всё время менял фамилию. Урождённый Гольдман, он стал Кацнельсоном. Но Филипп впервые услышал о нём как о Сене Ханелесе – когда тот жил и работал в Киеве. Познакомился же он уже с Сёмой Вицем. Знаменитый ювелир как раз загибался от рака, а потому сулил громадные деньги тому, кто сумеет помочь выжить.

Вот тогда и пригодились дедушкины рецепты. Правда, за травами пришлось ехать в тайгу, и на это ушёл весь отпуск. Но зато теперь Семён Ильич души не чаял в Обере, защищал его от нападок, ручался за него своей головой. По жизни великий грешник, Уссер имел одну несомненную добродетель – был памятливым, благодарным человеком.

Ни от одной из четырёх жён Уссер не прижил ребёнка. Сейчас он пестовал родную племянницу Элеонору Зусис, в замужестве Келль. Семён любил проводить время с Норочкой и её семейством – мужем и сыном. Писаная красавица, Элеонора вышла за почтенного профессора Педиатрического института, не поглядев на солидную разницу в возрасте, и пять лет назад родила Уссеру двоюродного внука Оскара.

Кроме фамилий своих жён, Семён Ильич использовал и их самих – как средство передвижения. Рая перевезла его из Одессы в Киев. Фрида ввела в тесный круг уважаемых ювелиров. Сима обеспечила ему ленинградскую прописку. А Рива отправилась в Соединённые Штаты – сбывать советские наркотики, золотишко и купленные по дешёвке якутские алмазы.

Сейчас дела Семёна Ильича, которому в начале декабря минуло пятьдесят восемь лет, находились в полном расцвете. За это он при каждом удобном случае благодарил Готтхильфа, без которого лежал бы сейчас в сырой земле…

Семён стоял в проходной, без шапки, несмотря на мороз, в длинном кожаном пальто и блестящем кашне. Как всегда, он был очень похож на хомяка, набившего за щёки слишком много зерна. И сразу же, не сказав Уссеру ни слова, ничего не услышав от него, Обер понял – золото через границу не прошло.

– Ещё раз добрый день! – Филипп прошёл через вертушку и взял Уссера под руку. – Почему вы сами приехали? Это же крайне опасно…

Уссер гостеприимно распахнул дверцу своего «Мерседеса-Бенца», на который сотрудники института смотрели с восхищением и завистью.

– Давайте покатаемся, Филипп. У меня, как в вертолёте, ничего не слышно. – Уссер всё же понизил голос, и в глазах его блеснули слёзы. – Не добрый день, Филипп, совсем не добрый! Представляете – полный провал! – Семён Ильич включил зажигание. Мотор ещё не остыл, и они сразу выехали на Белоостровскую улицу. – Провал совершенно неожиданный и убийственный… Мне самому, поверьте, ужасно даже думать о том, что ваша гениальная идея по вине разной мрази не была реализована. – Где желаете проветриваться? Смотрите – настоящая зима пришла. Святки, колядки, ворожба, разная чертовщина. Вот и у нас какие-то чудеса творятся…

– Ну, давайте поедем туда. – Филипп махнул рукой в сторону Торжковского рынка. – По набережным можно прошвырнуться, до ЦПКиО и обратно. Да, жаль, что всё сорвалось. – Обер закусил губу, доставая длинные сигареты «Море» из карминно-красной блестящей пачки. – Я прямо в шоке. Никак не ожидал…

Уссер даже согнулся за рулём, стараясь не встречаться взглядом с Обером. Он с преувеличенным вниманием смотрел вперёд и почти плакал.

– Семён, надо что-то делать, и причём срочно! – Филипп постоянно помнил, что концы ещё не зачищены. – Кладовщик с завода, Зауличев… Он меня знает. Хотите курить?

– Благодарю вас. – Уссер, как и Готтхильф, мог дымить сколько угодно – лишь бы сигареты были хорошие. Сейчас он сделал левый поворот на Торжковскую улицу, поехал к станции метро. – Что касается кладовщика – это не проблема. Свидетелей я уберу. Здесь скорбь другая. Веталь, как вы знаете, должен был в самое ближайшее время рассчитаться этим золотом за партию оружия. Теперь мы оба попадаем в пиковое положение – в следующий раз нам могут не поверить. Так странно всё вышло! И совершенно внезапно…

Семён Ильич остановился у светофора близ моста через Чёрную речку. Слева, в окружении разноцветных машин и экскурсионных автобусов, жила бурной жизнью гостиница «Выборгская». Впереди, в голом, дрожащем от мороза скверике, бывшем саду «Вулкан», у павильона метро, мельтешила вечная толпа. Сейчас над скоплением людей плавали клубы пара. Температура воздуха понижалась так быстро, что у Филиппа заломило лоб.

– Я не могу просить вас простить меня, потому что ни в чём не виноват. Мы оба стали жертвами измены, понимаете? Кто-то из знающих об операции «Нильс Бор» работает на ментов. Поскольку круг совсем узкий, мы найдём его быстро. Кто это может быть, как думаете?

– Моё предположение кому-то будет стоить жизни, так? – Готтхильф покосился на Уссера. Они как поворачивали на Приморский проспект.

Тот кивнул:

– Безусловно. Вам ли не знать, Филипп!

– Да, я знаю, и потому подхожу к делу ответственно. Первое – мы с вами не засвечены?

«Мерседес» проскочил мимо ресторана «Околица», понёсся по Приморскому к «Океану». Развилка Большой и Средней Невок у Елагина острова быстро приближалась. Лёд уже сверкал на тёмной воде, и в широких ещё полыньях плавали утки.

– Нет. Впрочем, на всякий случай надо бы принять меры. Я уже сказал – надейтесь на меня.

– Да, я надеюсь. А как всё, собственно, произошло? Только подробно. Мне ведь трудно судить вслепую.

– В начале девятого утра на таможне в Лужайке была задержана для проверки вся партия соляной кислоты. Так, собственно, и полагается делать, но… Всегда ведётся проверка на хлор, правильно?

– Да. А сегодня? – Филипп замер.

– А сегодня, представьте себе, вышло иначе. Во-первых, обнаружили, что в одной из бутылок содержится азотная кислота…

– Извините, я перебью. – Филипп смотрел не на Уссера, а на бегущую меж белых берегов быструю воду Большой Невки. – Они определили наличие оксидов азота?

– Вам виднее, вы специалист. Таможенники – люди культурные. Знают и кодекс, и право… Всё объяснили доходчиво. Мол, раз там есть азотная кислота, значит, содержимое бутылей – «царская водка». Отсюда вывод – там что-то растворено. Просто так «царскую водку» не перевозят – это опасно.

– И провели электролиз? – Филипп не знал, радоваться ему или огорчаться. Да и ухо нужно держать востро – ещё неизвестно, как Уссер повернёт разговор.

– Совершенно верно. – Семён бросил быстрый взгляд на Филиппа. А. может, на буддийский храм, мимо которого они проезжали. – У них там такой компактный, современный аппарат. Из каждой бутылки берётся проба для анализа. Опускается два электрода. И на одном из них…

– На катоде, – подсказал Филипп.

– Да, на катоде, осаживается некий жёлтый металл. Это были четыре пробы – как раз из тех бутылок.

– И они, конечно, опустили осадок в азотку, – задумчиво предположил Филипп.

– Вероятно. Определили, что это – золото. Установили пробу. Как сами понимаете, положение хоть куда.

– Да, ведь медь тут же должна среагировать. А золото спокойно там висит. Семён, я вам одно могу сказать: всё это – не случайность. Они знали, что искали. Хотя таможенники тоже бывают разные. Если попался излишне бдительный, нам просто не повезло.

– Но почему именно сегодня, мой дорогой Филипп?! А я вам скажу, почему. Кисляков не сумел убрать Озирского, когда это можно было сделать запросто. Вы, кажется, хотели с вельможным паном Анджеем встретиться?

– Да, там получилась некоторая накладка. Я думал застать его дома, но не вышло. Он из крематория поехал не в Ульянку.

– Само собой. Его на Васильевском видели, на Морской набережной. Он сразу же к Горбовскому рванул, доложился. И послушайте, что случилось дальше. Сегодня, где-то около четырёх утра, к Валерию на Ириновский пожаловали мусора. Двое поднялись в квартиру, двое, включая водилу, ждали внизу. Без всякой санкции прокурора Валеру увезли на Литейный, а потом выпустили – в восемь утра. Через пятнадцать минут состав задержали в Лужайке. И сразу же принялись искать «царскую водку». По-моему, Филипп, далее лень ворочать языком.

– А по какому поводу пожаловали мусора? Из-за того, что случилось в крематории с Озирским?

– Скорее всего. У них же были записи с «левыми» кремациями. Да и то, как в печь запихивают живого агента, тоже сняли. Не говорю уже о том, что с коронками Валера достаточно наляпал – десятка полтора заявлений граждане накатали, шум подняли. Мне такой человек больше не нужен. Я ему не верю. Оставить Озирского в цехе без охраны, позволить ему уйти мог или круглый идиот, или сука. А зачем мне это? Похоже, Валера действительно был взят из-за Озирского. Он забздел и решил спасать свою шкуру. Решил, что если сдаст ментовке нас с вами, раскроет канал переправки золота, то его помилуют, защитят. Кстати, план не лишён здравого смысла. Как по-вашему? Или другое – Валера сам был агентом. В таком случае менты забрали его под видом дела о коронках и случая с Озирским для отчёта и консультации. Он пытался оправдаться вчера вечером. Говорил, что Озирский уже был без сознания от побоев, и сбежать вряд ли мог. Но ведь сбежал, факт! А были ли в действительности побои, я не знаю. Это же надо – исчезнуть ровно настолько, чтобы сообщник успел вытащить Блада из кремцеха! За кого он нас-то держит, Филипп? За сущих олигофренов?

– Как бы там ни было, а Валерий виноват. Он с самого начала и до конца вёл себя неграмотно, халтурно. – Готтхильф слегка улыбнулся, но тут же вздрогнул. Они доехали почти до Лахтинского Разлива. – Семён, поворачивайте назад! У меня обед через пять минут кончается, а я ещё ничего не ел.

Обер понял, что его задумка удалась. Всё будет свалено на Кислякова, который, скорее всего, ни в чём не виноват. Хотя кто его знает? Валера сегодня утром в ментовке мог и расколоться, чем просто продублировал информацию. И в таком случае Захар Горбовский должен был поверить безоговорочно. Ничего нельзя ни утверждать, ни отрицать. Но если бы Филипп не посвятил в свои дела Андрея Озирского, такой вариант выглядел бы единственно правильным.

«Были ли в действительности побои, я не знаю…» А я знаю, Семён Ильич! Видели бы вы, что вытворял там Ременюк по приказу Кислякова! То есть, по вашему приказу, как ни крути! Но вы запрещаете своим людям говорить при вас о всяких зверствах. Потираете чувствительное сердце под кожаным пальто и кашне с блёстками. И получается, что вы не в курсе происходящего где-то внизу, в подвале, в кремцехе, в гараже на окраине города, в лесу, в заброшенной избе.

Сейчас Готтхильф видел, что босс и кумир Валеры Кислякова утвердился в мысли убрать его. Убрать за верную службу и собачью преданность. Сразу поверил, что сдал их именно Кисляков, а про Обера такое даже и не подумал. «Быдла подлы», – всегда говорил Уссер. И сейчас, наверное, он думал о том же самом.

Снова пролетал за ветровым стеклом сначала Елагин, а потом Каменный остров. Морозное сияние скрадывало очертания деревьев и домов. Ветви покрывались пушистым инеем, и розовело низкое небо. Дымы из труб поднимались вертикально вверх. Ночной ветер стих, и трудно было себе представить, как бесновался шторм ещё совсем недавно.

Филиппу вдруг стало противно – рот словно залепило холодным жиром. Это действительно надо скурвиться, чтобы подставить невиновного человека, пусть хоть и Кислякова. Остановить бы Семёна, только как?.. Возбуждать его подозрения тем более неразумно. Лучше раз и навсегда позабыть, что приложил руку к пресечению контрабанды. Своя рубаха ближе к телу, а других вариантов нет.

– Вы согласны на то, что я предлагаю? – Уссер лихо вписался в поворот у Ушаковского моста. – Или вам мои умозаключения кажутся высосанными из пальца?

– Нет, почему же? всё логично. Кладовщик сам в милицию не пойдёт – рыло в пуху. А чтобы его забрать, надо иметь наводку. Да, залысили мы, Семён, ничего не скажешь! Сейчас главное – обрубить концы. Весь балласт за борт! Кроме нас с вами, да ещё Веталя. никого не должно остаться. Жаль, конечно, что зря побеспокоили Аду Витальевну.

– Да. Мне в особенности жалко её и вас. Все труды псу под хвост! Значит, насчёт Кислякова у вас возражений не будет?

Филипп знал, что надо сейчас же решать. Хоть Валера и в подчинении Уссера, тот для большей уверенности хочет заручиться согласием своего компаньона. Кисляков и его ребята успели доложить, что Обер поехал на квартиру Озирского улаживать дело. Но Сене вряд ли придёт в голову, что после всего Андрей наедине встретился с человеком, который распоряжался омерзительным шабашем в крематории. Сам Уссер никогда бы так не поступил, а, значит, и от других этого не ждёт.

Нет, хватит рефлексировать! Эту мразь, которая обирала мёртвых и истязала живых, надо отдать на расправу своим же. Имя Валерия Кислякова должно быть навеки проклято. Сегодняшнего дня он не переживёт. Его достанут везде – и на воле, и в изоляторе.

Так что, друг любезный Валера, прощай! Нет на голове шапки, а то бы снял. Ты знал, на что шёл, когда сворачивал на кривую дорожку. Хотел сладко пить да жрать, ездить на иномарке, лапать дорогих девок – и получил всё это. А теперь будь добр расплатиться – даром только птички поют.

Филипп вспомнил, как ночью едва успевал отшибать щелчками горлышки ампул и набирать в шприц лекарства. Андрей лежал без сознания, весь в кровоподтёках, с резиновым пузырём на животе. А когда приходил в себя, сначала смотрел с тревогой. А потом, увидев Обера, улыбался…

– Да, его надо убрать, Семён. И чем скорее, тем лучше, – спокойно сказал Филипп, снова закуривая. – Это – непременное условие нашей с вами свободы.

– Короче, вы возражать не будете? – Уссер взял из «бардачка» рацию, готовясь отдать приказ. – Отдаёте его мне?

– Так он же и так ваш, Семён Ильич. Но если вам нужна моя резолюция, то считайте, что вы её получили…

* * *

Изморозь закрыла лобовое стекло микроавтобуса; боковые запотели от дыхание набившихся внутрь людей. В быстро наступающей темноте виднелись лишь красные огоньки габаритных фар идущих впереди машин. И валили ставшие особенно заметными на морозе выхлопы из труб.

В РАФе, как всегда, стоял невообразимый гам. Ребята обсуждали последние крематорские новости, а Андрей, опустив со своей стороны стекло, курил «Данхилл». Шёл уже шестой час вечера, но с таможни пока никто не звонил. Скорее всего, Горбовский просто не мог застать Андрея – тот весь день провёл на Шафировском.

Озирский до сих пор ничего не ел. Во-первых, после вчерашнего аппетит пропал начисто. Во-вторых, Готтхильф строго-настрого запретил принимать какую-либо пищу. Он оставил на кухне две бутылки с травяной настойкой цвета жигулёвского пива и сказал, чтобы Андрей выпил стакан отвара утром, а потом – вечером. Желательно бы, конечно, и днем, но это как получится.

Озирский, собираясь с ребятами в крематорий, хотел захватить бутылку. Но тут ему позвонил Никита Бориспольский, следователь из ОБХСС, который тоже занимался Кисляковым. Он и сообщил, что с Валерой и прочими дело неладно – ни кто из них на Шафировский сегодня не явился. По идее, так и должно было быть – бригада числилась выходной. Но и на квартирах у них к телефонам никто не подходил, и это уже вызывало беспокойство.

Андрей как сел утром за стол Кислякова, предварительно его обыскав, так и встал лишь к вечеру. Он допросил в Валеркином кабинете человек тридцать служащих, со многими из которых был знаком. А тем временем опергруппа во главе с Бориспольским – вальяжным, модным мужчиной, похожим на Никиту Михалкова – сгоняла на Ириновский проспект и доставила оттуда заплаканную Алесю Кислякову. С Краснопутиловской улицы привезли обоих родителей Ременюка, у которых сынок проживал после драматического развода с третьей женой.

Далее пред светлые очи Озирского были представлены домочадцы Коли Мажорова – супруга Татьяна с сыновьями. Один, грудной, сидел у неё на руках, другой держался за подол. И пока Андрей, не обращая внимания на попытки его разжалобить, допрашивал гражданку Мажорову на предмет местонахождения её супруга, вопрос прояснился сам собой.

С улицы Смолячкова, где проживало семейство, и размещалось местное отделение милиции, позвонили Петренко. А он уже передал на Шафировский, что Николай Мажоров был найден мёртвым в автомобиле «ВАЗ-2108». Выхлопная труба выведена в салон, что указывает на вероятное самоубийство. Впрочем. Выводы делать пока рано. Машина, ярко-красная «Лада», стояла не во дворе Мажоровых, а напротив, через улицу, у молочного магазина. Смерть Мажорова, по заключению экспертов, наступила в девять часов утра…

Андрей, допрашивая близких родственников пропавших бандитов, заодно наблюдал и за другими служащими крематория. Судя по их встревоженному, но не особенно испуганному виду, никто не знал толком, что могло произойти тут вчера вечером. Собственному спокойствию Озирский удивлялся тоже – ведь только по счастливой случайности его прах не высыпали ещё затемно на поля совхоза «Ручьи».

Вместе родственников Андрей не сводил. Пока Аркаша Калинин ездил на улицу Сантьяго-де-Куба, по месту прописки Алика Беллавина, а Володя Маяцкий разбирался с родителями Ременюка, он веселым голосом задавал вопросы Тане Мажоровой, которая ещё не знала о гибели мужа. Очаровательный и похудевший, в расстёгнутой кожаной куртке, капитан развалился за столом – ему ещё трудно было сидеть.

– У вас автомобиль имеется?

Озирский наклонился через стол к женщине. Та отпрянула, испугавшись его огромных светящихся глаз. Лёгкая и в то же время полупрезрительная галантность капитана постепенно сводила Татьяну с ума. Андрей, в свою очередь, не мог возвыситься духом то того, чтобы простить вчерашнее.

– Да… Конечно.

– Конечно, – усмехнулся Озирский, сбивая пепел с сигареты. – Опишите его.

– «Шестёрка» цвета кофе с молоком, – совершенно естественно, не задумавшись ни на секунду, ответила Татьяна.

Она постоянно покачивала на руках младшего сына, чтобы тот не орал. Старший бродил по кабинету, тыкал пальчиком в клавиши не включённого в сеть «Роботрона» и удивлялся, что машинка не печатает.

– А красная «восьмёрка» есть у кого-нибудь из ваших знакомых? – Андрей начинал нервничать. Судьба всех, кроме Мажорова, пока оставалась неизвестной.

– Да, у Саввы Ременюка. Извините, а что случилось?..

– Пока вопросы задаю я, гражданочка. – Озирский глубоко затянулся, соображая, каким же образом мёртвый Мажоров оказался в машине Ременюка.

Выходит, к убийству Коли причастен скрывшийся Савва. А родители его клятвенно уверяют, что понятия не имеют, куда пропал сынуля.

– Ваш муж сегодня дома ночевал?

– Нет.

– Он часто дома не ночует? – Андрей потрепал по головке старшего сына Коли. Тот заинтересовался фурнитурой на его кожаной куртке.

– Частенько, – спокойно сказала Татьяна. Но губы её тряслись, а глаза выражали немой, душераздирающий вопрос. Она чувствовался, что Озирский о чём-то умалчивает.

– Значит, частенько. А Савва Ременюк – близкий друг Николая?

– Да, хороший приятель. В баню, на рыбалку вместе ездили.

– На чьей машине? На вашей или на его?

– Когда как. Но чаще на «восьмёрке». У неё скорость выше, и проходимость лучше.

– Вы правы, – согласился Андрей. Потом, помолчав, попросил: – Подождите пока в коридорчике. С вами побудет наш сотрудник. Володя! – крикнул Андрей, только сейчас заметив, что уже вечереет. А у него ещё уйма дел, из которых главное – поиск Кислякова.

Когда появился Маяцкий, Андрей мигнул ему, покосившись на Татьяну. Володя вывел из кабинета Мажорову с детьми и пропустил к Озирскому мать Ременюка – худую, заплаканную старуху в тёмно-синем пальто с лисой.

– Присаживайтесь, Акулина Львовна.

Озирский привстал за столом. После ухода детей в кабинете стало очень тихо. По распоряжению капитана его сотрудники следили за родственниками, чтобы те не сумели даже перекинуться взглядом. Чёрт их знает – вдруг весь спектакль с пропажей мужиков разыгрывается по сценарию Уссера?

– Я вам два вопросика хочу задать…

– А где мой сын, Савочка, вы хоть знаете?! Единственная радость моя, кровиночка бесценная! Никого больше у нас со стариком нету на белом свете… Все глаза выплакали. Панкрат Васильич сейчас сердечные пьёт. Успокойтесь хоть старика, уважьте…

– Сначала вы мне скажите, Акулина Львовна! – Андрей положил перед собой чистый лист бумаги, чтобы при случае записать показания. – У Саввы машина есть?

– Есть, сынок, есть у него машина! Недавно куплена, на честные деньги. Не слушайте никаких наветов – на честные! Савочка как в отпуск уходил, так и шабашил по участкам. Огородникам домики собирал, колодцы рыл. Вы не думайте ничего такого…

– Машина красного цвета? – уточнил Андрей, потому что в моделях старуха могла и не разбираться.

– Ага, красного. Красивая, будто заграничная. Немного рубином отливает, – охотно подтвердила Акулина.

– Ваш сын дома ночевал сегодня?

– Нет! Как вчера на работу уехал, так и сгинул начисто. Вы уж найдите его! Где он, сыночек наш любимый? Мы – одинокие старики, пропадём без него. Он – кормилец наш и защитник. Я вам всё, как есть, скажу, только найдите…

– Савва на машине уехал из дома? Ну, с Краснопутиловской?

Андрей спрятал под стол руки, истоптанные каблуками нежного сына этой неутешной старухи.

Она поправила мокрую чернобурку на плечах.

– Да-да! Он всегда на машине, когда та исправная. Мы-то со стариком в магазин только…

– Спасибо. И ещё вопрос. У Саввы был друг по имени Николай?

– Да, Мажоров. На рыбалку они вместе…

– Спасибо, мне всё ясно. А Алика Беллавина вы знаете?

– Как же, знаю! Втроём и ездили – Савочка, Коля и Алик. Я слыхала, они все трое пропали…

– Да. Скорее всего, их исчезновение связано с одним и тем же событием. А Валерий Алексеевич Кисляков вам знаком?

– Нет, сынок, такого не знаю. А можно полюбопытствовать, кто он такой?

– Я сейчас за его столом сижу. И он, представьте себе, тоже пропал…

Дверь распахнулась, и вошёл Никита Бориспольский. Он должен был проверить показания Татьяны Мажоровой насчёт их машины в МРЭО на Лабораторном, обслуживающем выборгский и Калининский районы. На случай, если Андрей окажется не один, Никита заранее заготовил записку. И сейчас положил её на стол, заполнив кабинет Кислякова благоуханием французской туалетной воды.

Андрей покосился на аккуратные фиолетовые строчки.

«Сведения верны. Номерной знак, номера двигателя, кузова и шасси совпадают. Машина час назад обнаружена пустая у платформы «Фарфоровская». Среди прочих вещей – права на имя Мажорова…»

Дальше Андрей читать не стал, отодвинул записку. Никита сунул её в карман и выжидательно на капитана. Тот вырвал листок из блокнота и чиркнул несколько слов. Нужно было срочно проверить в межрайонном отделении по регистрации и учёту автомобилей, обслуживающем Кировский район, «ладу» Ременюка, найденную на улице Смолячкова.

Бориспольский взял листок и направился к двери, где столкнулся лоб в лоб со всклокоченным Аркадием Калининым. Тот тяжело дышал, нервничал и очень хотел пообщаться с Озирским. Но, к сожалению, кроме него и Никиты в помещении находилась незнакомая женщина. И потому Аркадий привалился спиной к стене, досадуя из-за этой заминки.

Андрей моментально всё понял.

– Никита, посиди немного с гражданкой в коридоре. Ничего, Акулина Львовна, разберёмся с вашим сыном. – Андрей недобро ухмыльнулся. – Только вот новости узнаем.

– Кто это? – спросил Аркадий, расстёгивая куртку и садясь на стул, с которого только что встала мать Саввы.

– Ременюк Акулина Львовна. Так как насчёт Беллавина?

– Ременюк… Ах, так, да?.. – Мокрые усы Аркадия задрожали. Он вынул из кармана фотографии всех четверых и бросил на стол. – Я на проспекте Луначарского живу, ты знаешь. Сантьяго-де-Куба от нас недалеко. Приезжаю домой, чтобы перекусить по-быстрому. От себя звоню на Есенина, в тридцать шестое отделение. Прошу прислать человека. Разыскиваем, мол, Беллавина Александра Семёновича. Квартира не отвечает. Надо бы попробовать вскрыть – срочно нужно. Беру я сержанта Барыкина… – Аркадий не сразу смог зажечь сигарету – так тряслись руки. – Ну, и двух понятых, как положено. Римка нашла пенсионерок, которым днём делать нечего. Все вместе идём на угол, к дому Беллавина. Когда поднялись на этаж, оказалось, что дверь не заперта. Входим мы в комнату и видим картину маслом. Беллавин, с перерезанным горлом, весь в кровище, лежит на диване. Я опознал его по фотографии сразу же. Бабки завизжали со страху, и мы их на кухню отправили. Вдруг из платяного шкафа слышится то ли плач, то ли стон. Мы, само собой, шкаф открыли и обнаружили там девочку. Это оказалась дочь Беллавина Маша, двенадцати лет. Пришлось её в чувство приводить, да и понятых тоже…

– Ни фига! – Озирский встал со стула и принялся ходить по кабинету, чтобы унять волнение. За тёмным окном виднелись белые сугробы, строгие ели и ровные ряды колумбария. – А дальше что? Кто его сделал? Как девочка уцелела? Двенадцать лет – уже нормальный свидетель.

– Она в шкаф спряталась. Когда услышала, что отец с дядей Саввой начали на кухне драться, Маша сперва хотела бежать, соседей звать. Но потом вспомнила, что мужчины все на работе, а бабульки. скорее всего, побоятся связываться. Девочка с тяжёлой судьбой – ей не привыкать по шкафам отсиживаться. Когда Беллавин в запой уходил, бывало, и за ней с ножом гонялся. Матери-то нет – в тюрьме сидит за кражу. Говорит, что из школы пораньше пришла – последний урок отменили. Отец опять напился, но тихо сидел на кухне. А тут вдруг дядя Савва приехал. Сначала они о чём-то шёпотом на кухне разговаривали. Маша в прихожую не выходила – отец не позволял подслушивать. Потом вдруг началась драка. Девчонка – в шкаф, по привычке. А Ременюк втащил в комнату Беллавина. Тот, видимо, без сознания уже был – не сопротивлялся. Машка в щёлку видела, как дядя Савва папане её горло перерезал. Со страху, конечно, сомлела. Ладно, заорать не догадалась, а то бы кирдык ей. Ременюк ещё наскоро так квартиру обошёл, проверил, не видел ли кто. А в шкаф заглянуть не догадался. Видно, Бог Машку хранил. И так ребёнок несчастный – в такой обстановке рос…

– Когда это было, Машка не сказала?

– Днём. Около трёх часов. Представляешь – своего дружка, с которым часто на рыбалку ездил… За лоб голову задрал, и ножом на горлу. Как скотину…

– Ясно. – Андрей буквально рухнул на стул Кислякова – ноги будто подломились. – Я так понимаю, что Уссер использует Ременюка в качестве киллера не случайно. Они ведь своему доверяют, а с чужого к себе близко не подпустят. Ременюк удушил в своей машине Мажорова. Не знаю, при каких обстоятельствах Николай встретился с ним, сел в красную «восьмёрку». Потом вывел трубу в салон – чтобы на суицид было похоже. Наивный, конечно, трюк, но дело сейчас не в этом. Потом Ременюк зверским способом ликвидировал Беллавина. Возможно, оприходовал и Кислякова. Это нам ещё предстоит узнать. Всё, Аркадий, забирай людей, и едем к нам. Сил уже нет дальше тут торчать. Наверное, на таможне дела пошли не так, как Уссеру хотелось бы. Вот он и распсиховался. Кстати, машину Мажорова нашли – у «Фарфоровской»…

За дверью раздался высокий, нервный голос Акулины Львовны, которая в десятый раз рассказывала кому-то о своём драгоценном сыночке. У Озирского, который тщательно причёсывался перед зеркалом, от бешенства свело скулы. Ему захотелось выскочить в коридор, схватить за шиворот и старуху, и её муженька. А после треснуть их друг о друга лбами, чтобы искры посыпались. Да, погибли те, кто вчера пихал его в печь, но никакой радости не было. Гнев вскипел на Акулину Львовну, на Панкрата Васильевича, которые воспитали чудовище. В этом виноваты и родители, даже они – в первую очередь. За брак нужно спрашивать с производителя.

Алеся Кислякова и Татьяна Мажорова, а также супруги Ременюк написали заявления об исчезновении означенных граждан, получили повестки и завтра должны были явиться к следователю из уголовного розыска. Там Тане предстояло узнать о смерти супруга, а остальным – пока ещё неизвестно о чём.

* * *

Озирский на короткое время вздремнул, и сигнал услышал Калинин.

– Андрей, рация!

– Что?.. – Озирский не сразу даже понял, где находится.

– Рация, говорю!

Наконец-то нашёлся майор Горбовский. К удивлению, голос у него был тихий и усталый. Будто и не было никакого триумфа на таможне, и генерал всыпал ему под первое число.

– Андрей, ты меня слышишь? Слышишь хорошо?

– Хорошо! В чём дело? Опять какие-то проблемы?

– Ты можешь сейчас подъехать в Управление? Где находишься?

– На Пискарёвском, угол Полюстровского. Так давай, не тяни – что случилось?

– На таможне всё в порядке. Громадную партию остановили. Я сейчас от генерала – все в один голос тебя хвалят. Ты приезжай – без разговоров, немедленно. Тут интересуются, как у тебя выгорело всё. Кстати, я и сам ничего пока не знаю. Сижу, как дурак, и глазами хлопаю.

– Если ничего не случится, приеду.

Андрей положил рацию на колени, но она тотчас же снова загудела. Озирский потёр ладонью заросшие щёки, покусал нижнюю губу. В салоне повисло гробовое молчание. Все смотрели на капитана и ждали, что тот скажет.

Андрей вдруг оживился и, недолго думая, решил:

– Едем!

Выйдя из эфира, он объяснил своим:

– Петя Зубарик из Красногвардейского вызывает. На Ржевке интересный труп нарисовался. Это может быть кто-то из двоих оставшихся. Нужно попробовать опознать, подсобить коллегам в районе. Нужно будет – дам фото на телевидение, всё равно туда еду. Документов при теле нет – всё обыскали.

– А что случилось-то? – Аркадий дожёвывал последний бутерброд. Несмотря на сегодняшние впечатления, его молодой, здоровый организм требовал пищи.

– У Пороховского кладбища выловили мужика с дырой в правом ухе. Ледком воду в Охте схватило, он и вмёрз.

– Андрей, я так и буду с тобой ездить и всяких ханыг опознавать? – недовольно проворчал Бориспольский. – Мне так и работать некогда будет.

– Если чего не нравится, в следующий раз езжай на своей машине. Или на общественном транспорте – как больше нравится. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, – отпарировал Озирский. Максим, сворачивай на Шоссе Революции и – прямо, до Пороховского. Потом сочтёмся!

Андрей хлопнул по плечу водителя Максима Ковригу. А после, считая вопрос решённым, принялся художественно насвистывать какое-то танго.

– Не свисти – денег не будет, – заметил Бориспольский.

– Тьфу, продажная душа! Помнишь, как та снежная баба в сказке, с монетой вместо сердца? Всё о деньгах да о деньгах…

Андрей, конечно, не мог ручаться, но всё же надеялся на удачу. Третий за один день труп, обнаруженный не так уж далеко от крематория, вполне может принадлежать кому-то из участников вчерашней драмы. Хорошо, если не Готтхильфу – мафия за своими смотрит строго. А вдруг Обера раскололи? Он ведь всю ночь привёл в Ульянке, и машину где-то оставлял. Кто даст гарантию, что его не выследили? Не дай-то Бог…

И Андрей стал про себя молиться за Филиппа, да так, что на глазах выступили слёзы. Он жалел не агента, а человека, и прекрасно понимал это. РАФ ехал по Свердловской набережной, и за парапетом сверкала льдистым блеском Нева. Максим Коврига тихонько ругал «лысые» щётки, изморозь на лобовом стекле и плохую видимость. Не первой свежести покрышки на заледеневшем асфальте оптимизма ему тоже не добавляли.

Андрею вдруг ужасно захотелось пить – не кофе, как часто бывало, а ледяной воды. И как можно больше – желательно, целое ведро. Они проехали Большеохтинское кладбище, влетели на Ириновский проспект – там как раз и жил Кисляков. Когда РАФ затормозил у ворот больницы, где размещался морг, Андрей уже не сомневался в том, что найден именно Валера. Прикрытие, изобретённое Готтхильфом и осуществлённое Горбовским, сработало на все сто.

Сержант Пётр Зубарик из местного отделения милиции познакомил Озирского со следователем прокуратуры. Тот уже осмотрел место происшествия и успел получить предварительное заключение судмедэксперта. Валентин Чиряев явно не радовался появлению на горизонте очередного «глухаря», но делать было нечего. Он старался по мере сил облегчить свою задачу, и потому очень ждал Озирского, о котором слышал много лестного.

У Андрея с собой всегда был фотоаппарат «Зенит», выдававший моментальные снимки. Капитан велел своим людям сидеть в салоне, наружу не высовываться и ни с кем посторонним не болтать. Сам он отправился следом за Зубариком и Чиряевым, попутно выспрашивая подробности.

– Когда хоть тело-то нашли?

Следователь распахнул синюю куртку на меху и задумчиво почесал макушку. Шинель Пети была расстёгнута – вопреки уставу.

– В час дня примерно. Прибило тело к берегу, схватило морозцем. А мальчишки там бегали, лазили везде. У младших как раз занятия в школе закончились. Крику, визгу было достаточно. Дети побежали на кладбище, в контору. Сказали там, что случилось. Я произвёл первичный осмотр. Могу сказать, что дело вполне ясное. Убит одним выстрелом из пистолета девятого калибра. Понятно, что шансов выжить не было никаких. Стреляли с близкого расстояния – сантиметров десять-пятнадцать, в правую ушную раковину. Смерть наступила мгновенно, примерно за час до того, как тело нашли. Значит, произошло всё около двенадцати дня. На берегу не обнаружено ни оружия, ни следов крови. По моему мнению, тело привезли на машине и выбросили в реку. Отпечатки протекторов чёткие, след от волочения по снегу – тоже. Я, собственно, хотел бы попросить вас о помощи. Человек по виду приличный, не бомж. В городе кто-то обязательно должен его знать. Молодой ещё парень, жалко…

– Разберёмся. – Андрей тоже расстегнул куртку одним рывком, и кнопки громко щёлкнули.

Петя тем временем открыл дверь, ведущую в морг. Санитар указал на крайнюю каталку, где под белой простынёй лежало тело.

Зубарик подошёл первым и откинул простыню:

– Милости просим!

– Угу!

Озирский уже был готов увидеть Кислякова. И всё же он оторопел, подивившись завидной оперативности людей Уссера. Кстати, и тут мог сработать Савва Ременюк, но которому сейчас на Краснопутиловской улице убивалась любящая мать. Значит, пристрелил здесь Валеру, а потом поехал к Беллавину. Впрочем, это ещё не факт.

– Поздравляю, Валентин Олегович! Искать никого не надо – всё и так понятно. Это Кисляков Валерий Алексеевич, пятьдесят седьмого года – мой ровесник. У меня и домашний его адрес имеется – могу поделиться.

– Я вижу, ты весь город в лицо знаешь! – восторженно заметил Зубарик.

Чиряев не верил своим ушам.

– Вы абсолютно уверены, что это Кисляков? Ошибка исключается?

– Абсолютно.

– Значит, вы были близко знакомы? – продолжал Чиряев, глядя то на Андрея, то на труп Кислякова.

– Достаточно близко. – Андрей спрятал аппарат в карман. – Личность установлена, снимки не нужны.

Теперь есть, что сказать кожано-замшевой, пахнущей духами «Буржуа» Алесе. После недолгого блаженства с зажиточным супругом красавице-белоруске придётся поплакать.

– А когда вы в последний раз виделись? – Валентин обошёл каталку.

Озирскому казалось, что Кисляков смотрит на него мёртвыми глазами. В его широких, посеревших зрачках отражались пронзительно-яркие лампы.

– Вчера вечером.

Андрей вспомнил кремцех, вспотевшее лицо Валеры, белое пламя печей. Прошли только сутки, и ситуация в корне поменялась.

– О, это хорошо! Вы не могли бы предположить, какова была причина убийства? – Чиряев спешил воспользоваться случаем, и Озирский его понимал.

Действительно, вчера вечером Кисляков уже мог о чём-то догадываться, подозревать, проявлять беспокойство. Но Андрею не хотелось вдаваться в подробности, хотя вектор расследования можно было задать.

– Пардон, это уже ваши дела. Скажу только, что Кисляков работал до последнего дня в крематории. Был, мягко говоря, не совсем чист на руку. Мы его наблюдали в связи со злоупотреблениями, и ОБХСС тоже в теме. Будут вопросы – обращайтесь к нам. Но сбивать вас с мысли своими предположениями я не стану. Вот его адрес, – Андрей написал несколько слов на листке из блокнота, вырвал его и отдал Чиряеву. – Надо сказать, что и вы нам помогли. Валерий весь день числился у нас в пропавших. Приятно было познакомиться…

Несколько минут Андрей молча смотрел на мёртвое, но всё ещё красивое, лицо Валерия Алексеевича. Жена Алеся и сын Игнат уже никогда не обнимут его и не поцелуют. Всё-таки бандитская жизнь не подвластна здравому смыслу. Они живут по совершенно другим законам, о которых нормальным людям лучше не знать. Ещё вчера Кисляков мог уничтожить Озирского, а сегодня валяется перед ним с пулей в голове; и только что был в категории неопознанных.

Чёрт, как всё это страшно, противно и просто-напросто непонятно! Все эти Валерки, Кольки, Алики соглашаются так жить, для них главное – не безопасность, не достоинство, не честь. Больше всего на свете им нужны шальные деньги, возможность сладко пить, жрать и лапать валютных проституток. Они ценят себе дешевле барахла. И ведь большинство таких, как Кисляков, именно подобным образом кончают. Вступая на скользкий путь, они предполагают, что вряд ли доживут до старости. Но за возможность обладать деньгами, властью над жизнью и смертью себе подобных отдают себя в распоряжение паханов и боссов.

Дисциплина у них нам построже армейской. Если шеф прикажет чесать себе пятки, мыть ноги и пить воду, унизит любым другим способом, «шестёрка» не смеет отказаться. А если босс захочет избавиться от своего слуги, тот должен воспринимать смерть как данность.

Черты Валерия не выражали ни гнева, ни ужаса. Может быть, первоначальное выражение исчезло – так часто случается, когда тело остывает. А. может быть, Валера не ждал выстрела, и потому был спокоен. Что ж. всё в прошлом. Ни о чём его не спросишь. Андрей смотрел в застывшее лицо своего врага и думал о торжестве справедливости. А потом чувство радости вытеснила брезгливая жалость. И даже боль от вчерашних побоев не могла прогнать её…

– Он жил здесь неподалёку – угол Ириновского и проспекта Наставников. Двадцать шестое отделение… Проверим, прописан ли. Узнаем – может, чего за ним замечали. Пётр, устроишь это всё?

– Устрою, чего там. – Зубарик закрыл простынёй тело Кислякова. – Андрей, ты на Чапыгина собирался сегодня ехать?

– Да, обещал забросить любопытную информацию. – Андрею захотелось поскорее уйти отсюда и увидеть ребят, которые ждали в микроавтобусе.

– Не подбросишь до Финляндского двух человек?

– Если сумеют втиснуться. Предупреждаю – нас там много.

– Да ты одну из них знаешь, Эллу Шогорову. Она тебе куда хочешь втиснется! Вы в Выборге по контрабанде работали, когда алюминий вывозили в фургонах Совавтотранса…

– Да как же, как же! Элку да не помнить! Мне, Петя, вообще везёт на выборгскую контрабанду… Ладно, захвачу. Ей до вокзала?

– Да. Она с сыном приехала в гости к мачехе. Заодно навестила нас здесь, а теперь опаздывает на электричку. Не хочет с автобусом связываться.

Андрей всё никак не мог избавиться от странного чувства. Ему было жаль Кислякова, как жалеют уличного пса, сбитого машиной. Жил бы, дурак, куда тебя только понесло!..

Он думал, что сам никогда не прикончил бы ни Валерия, ни Беллавина с Мажоровым. На обиженных Богом не обижаются. Ну, уродились такими – тупыми, внушаемыми, ведомыми. И убили их сейчас, как животных. Прикончили, будто заразных, паршивых. Их даже можно сейчас пышно похоронить, но всё равно не человеческие это будут похороны, а собачьи. Такие, как устраивают своим четвероногим любимцам миллионеры…

Около автобуса переступала разноцветными унтами симпатичная дамочка в кроличьей жакетке – следователь городской прокуратуры Выборга Элла Рашидовна Шогорова. Рядом с ней мёрз длинный очкастый мальчишка – тот самый сын Ричард. Андрей знал, что у Эллы есть и десятилетняя дочь Астра.

Заметив Андрея, Элла протянула руку и пошла ему навстречу, напевая:

– Прокати нас, Андрюша, на «рафике», до Финбана ты нас прокати!

Восточная красавица лучисто прижмурилась, откинув назад голову в песцовой шапке. Пальчики Эллы, несмотря на мороз, оказались тёплыми и душистыми.

– У нас с сыном через полчаса электричка – без тебя определённо опоздаем. Жена моего отца ничего не желает знать о чужих проблемах. Надо сидеть, не дыша, и слушать только её коммунально-кухонные истории…

– Наверное, твой отец мало ей внимания уделяет…

Андрей попросил двух ребят потесниться, и Ричард с трудом пролез на единственное свободное место. «Рафик» был один на весь отдел и постоянно использовался на полную катушку, Сейчас он вновь был набит до отказа. Поэтому Озирский, наплевав на правила приличия, устроил Эллу у себя на коленях. Та, положив голову на плечо благодетеля, нежно обняла его за шею.

Их знакомству стукнуло три года. В начале восемьдесят седьмого, когда Андрей работал ещё в таможне, они с Эллой провели в кабинетах и на станциях около трёх недель. Если бы не сумасшедшая нагрузка и постоянное присутствие посторонних, крепкая дружба переросла бы во флирт, а то и в служебный роман. Но трудно закрутить с матерью семейства, которая после окончания рабочего дня должна ещё и по магазинам пробежаться, и ужин приготовить, и дочку из садика забрать, и у сына уроки проверить…

– Да нужно папе моему слушать бабские сплетни! – скривилась Элла. – Для этого я есть. Ну, скажи, вот ты Ленке много внимания уделяешь? Только честно!

– Она на это и не претендует.

Андрей перевёл дыхание и осторожно пошевелился. Из-за того, что всё тело болело, держать женщину на коленях было очень трудно. Но тут из-за пелены падающего снега показались шпиль и часы Финляндского вокзала.

Элла тихонько шепнула Андрею на ухо:

– Ходят слухи, что ты прибавления в семействе ждёшь… Или врут?

– Да нет, правда.

– Ты же был против многодетности. Помнишь, в Выборге надо мной смеялся, хотя у меня только двое? Или теперь пересмотрел свои взгляды?

– Меня не могут обмануть бандиты, но может собственная жена. Когда она призналась, ничего сделать было уже нельзя. Хитрюга, каких мало. Твоя электричка десять минут ещё простоит?

– Простоит-то простоит, но пока добежим… Хочется всё же не торчком ехать до Выборга. Так что огромное спасибо тебе, Андрей, и береги себя. Елене привет. Сына, вылезай!

Пока Ричард протискивался между плечами и коленями пассажиров «рафика», снова наклонилась к уху Андрея.

– Какая-то у нас там опять история с контрабандой. На этот раз гору золота везли, представляешь? Офонарели совсем уголовнички! Ничего пока не слышал? Растворили в «царской водке», и в таком виде пытались протолкнуть за кордон. Мне кажется, что на таможне получили сигнал, иначе ни за что не догадались бы!

– Нет, до меня не дошло покамест. Я ж весь день просидел в крематории.

Озирскому не хотелось сдаваться в подробности. Да и Элла рисковала опоздать на электричку, что вызвало бы море слёз у маленькой Астры.

– Тьфу, ужас какой! – Шогорова вздрогнула. – Не слышал, значит? Квело, друг, работаешь! – поддразнила она.

А потом, захлопнув дверцу, долго махала вслед «рафику». И лишь после того, как красные огоньки пропали в метели, она схватила сына за рукав и бросилась на перрон. Электричка уходила через пять минут.

* * *

Они ехали по белой дороге, и снежок быстро заметал наледь. Били в лицо лучи встречных фар, нервируя Озирского сильнее обычного. В Управлении, конечно же, придётся долго объяснять, как удалось получить информацию о золоте. Не хотелось бы рассказывать про Обера – пусть лучше о контакте знает один Захар. Андрей как гипнотизёр на учёте не состоял, подписку о неприменении не давал. Но всё равно над ним постоянно висела угроза всевозможных санкций за использование в работе недозволенных методов воздействия.

Кроме того, не хотелось рассказывать, как его самого едва не запихали в печь. Очень уж стыдно было вспоминать удар Ременюка сзади по голове, проклятую «Калку», где главное – даже не боль, а невероятное унижение. Да и обстоятельства встречи с Обером были такие, что лучше о них помолчать. Ещё, чего доброго, подумают на то же, на что вчера Захар! Ведь не объяснишь же обыкновенному, нормальному человеку, что чувствует садист, когда видит кровь, синяки и шрамы. Андрей в какой-то степени понимал Готтхильфа. Но очень боялся, что генерал и его заместители не поймут…

Аркадий Калинин, вытянув шею, смотрел на убегающий вдаль Кировский проспект. Потом легонько тронул Андрея за плечо. Он единственный знал, как тому больно.

– Слушай, ты на телевидении хоть кофе выпей, что ли! Голодный к Горбовскому поедешь? Он же тебя часа три продержит как минимум.

– Пожалуй, надо.

Андрей не знал, можно ли ему пить кофе, не начнётся ли рвота или чего похуже. Но если он мог свободно обходиться без пищи, но без кофе терял работоспособность начисто. И потому решил рискнуть.

– Ты устал очень! Передохни денёк. Не убивайся. – Бориспольский захлопнул свой «дипломат». Протянул руку к дверце. – Мы все будем ходатайствовать перед Горбовским и выше, чтобы тебя в приказном порядке отправляли на выходные. Так даже ты не выдержишь – точно тебе говорю! – Никита застегнул крючки дублёнки и сказал Максиму: – Я у «Петроградской» выйду, останови.

Бориспольский делал пересадку у «Техноложки», и ехал дальше – до улицы Морской Пехоты. Они с Андреем были почти что соседями. На площади Льва Толстого «рафик» практически опустел. Ребята из ОБХСС и Красногвардейского районного управления договорились продолжить поиски Ременюка и обещали утром связаться с Чиряевым. Но главное было сделано – канал вычислен. Партия золота за границу не прошла.

Вопрос же о том, что катафальщики и прочие служащие крематория приторговывают цветами, одеждой с трупов и гробами, а также извлекают золотые коронки, поднимался настолько часто, что уже потерял свою остроту. А, значит, он вполне мог обсуждаться и не в пожарном порядке.

Оставались «леваки» – то есть случаи сожжения неучтённых трупов. Страшно было даже вспомнить о том, что ещё делали Кисляков с компанией – похоже, под присмотром Обера. Но теперь всё повесят на Кислякова и его погибших архаровцев. И, самое главное. Андрей искренне хотел, чтобы было так.

Аркадий тоже уехал к своему брату. Тот позавчера вернулся из армии – аж через три месяца после осеннего приказа о дембеле. И потому к улице Чапыгина, где располагался телецентр, они, как господа, подъезжали вдвоём.

Капитан Озирский уже около двух лет имел устную договорённость с несколькими тележурналистами. Он время от времени снабжал ребят сенсационными материалами, касающимися деятельности разных преступных групп. По официальным каналам, например, через центр общественных связей ГУВД, их получить никто не мог. А потому среди пишущей и снимающей братии за право получить данные от Андрея шла настоящая битва.

Он, правда, очень тщательно дозировал информацию, стараясь ненароком не повредить делу. То, что вчера у него на квартире сказал Готтхильф, повергло Андрея в уныние. Значит, про визиты на телецентр хотя бы одному из бандитских главарей хорошо известно. А где гарантия, что только ему? Получается, что вновь появился прокол. И много за последнее время этих проколов…

Конечно, Обер знал, что капитан вербует агентов. Сам же он никогда этого не афишировал – просто исполнял свои обычные служебные обязанности. Но когда представлялась возможность договориться о «сливе» информации, всегда этим пользовался. Так повелось с начала восемьдесят восьмого года, когда Андрей по настоянию Горбовского и Петренко перешёл на Литейный с Пулковской таможни. Устная договорённость об этом была достигнута ранее – ещё с Михаилом Ивановичем Грачёвым.

Сохранять манжеты белоснежными, имея дело с местной мафией, не удавалось. Приходилось использовать буквально любую лазейку, чтобы заполучить хоть крупицу ценной информации. Случалось, что, ухватившись за одно звено, Андрей вытаскивал всю цепь, и какая-то группировка прекращала своё существование. Плохо было то, что в условиях разрухи и неразберихи, царивших в стране, на место одной банды возникали пять.

В этих условиях руководство отдела позволяло Андрею многое, потому что работать без него не представлялось возможным. Он был не просто ментом, и в преступном сообществе знали об этом. Озирский имел судимость, что в прежние времена навсегда закрыло бы ему дорогу в милицию и в таможню.

Но Горбовский и Петренко понимали, что именно это обстоятельство заставляет бандитов и воров относиться к Андрею иначе, чем к другим «мусорам». Он слыл среди лихих ребят чем-то вроде «своего». В то же время оба майора были уверены, что Андрей никогда и ни при каких обстоятельствах не переметнётся на ту сторону, не сдаст агентуру. Он умел держать слово, как никто другой, и за это был уважаем по обе стороны «невидимого фронта».

Внук влиятельного и грозного генерал-лейтенанта КГБ, Анджей Озирский был необыкновенным с младенчества. Его мать играла на рояле, а ребёнок хрустальным голоском пел «Аве. Мария», доводя слушателей до слёз. Тогда он был очаровательным голубоглазым ангелочком с золотыми локонами.

Но потом волосы ребёнка стали стремительно темнеть, а голос очень рано «сел». Уже в семь лет, к моменту поступления в хор мальчиков при академической капелле, Анджей мог исполнять лишь «вторые» партии. Впрочем, ему это было выгодно – таких голосов традиционно было мало, и конкуренция ему не грозила.

Через какое-то время выяснилось, что эта стезя Анджея не манит. Имея абсолютный слух и другие данные для того, чтобы стать певцом или музыкантом, он сбежал из капеллы. Мать была очень недовольна, целый месяц не разговаривала с сыном. Но положение спас дед, который за руку отвёл внука во французскую школу. Там как раз и преподавала Мария Озирская, которая, образно выражаясь, драла с сына каждый день по три шкуры.

Мальчик к тому времени уже прочитал все учебники до четвёртого класса включительно, а потому на уроках страшно скучал. Развлекался тем, что под партой раскрывал книги Жюля Верна, Сабатини, Дюма – и погружался в волшебный мир приключений.

Далее всё получилось по классической схеме – переходный возраст, дворы-колодцы, гитара, плохая компания. Шлюха-соблазнительница, сделавшая его мужчиной, и девчонка-ровесница, затянувшая Андрея в омут наркомании. Кроме того, когда ему было двенадцать лет, брат одного из приятелей заметил красивого сорванца из богатой семьи. «Откинувшийся с зоны» парень стал смиренно просить Андрея спрятать дома то чемодан, то коробку, то сумку. Он резонно рассудил, что искать краденое в квартире генерала КГБ никто не станет.

Андрею льстило, что двадцатипятилетний мужик общается с ним, как равным. В то время ему хотелось стать членом вполне серьёзной шайки. Будущий капитан милиции добился этого на четырнадцатом году жизни. С той поры на его груди остался вырезанный ножом крест, а на правом плече – татуировка «Джинн, вылетающий из бутылки». Наискосок, под левой лопаткой, Андрей пожелал выколоть запертые на замок губы. Надпись под ними гласила «Свобода слова»…

Все эти автографы Озирский продемонстрировал Захару два года назад, когда тот явился в Ульянку и предложил перейти в их отдел. Таможенный инспектор как раз спал после дежурства. Он принял Горбовского, сидя на тахте в одних трусах. Совершенно наплевал на то, что гость – майор милиции и начальник престижного подразделения. Мол, если нужен вам, возьмёте и таким. Взяли, несмотря на судимость за ограбление продуктового ларька. Тогда внуку генерала Озирского удалось выплыть на условный срок лишь из-за малолетства. Дед же наотрез отказался ходатайствовать о смягчении участи юного разбойника.

Михаил Иванович Грачёв познакомился с Озирским благодаря двум своим сыновьям. Михаил Ружецкий работал каскадёром бок о бок с Андреем. Всеволод Грачёв знал его по другим делам – и тоже с самой лучшей стороны. Оба отмечали массу достоинств Озирского, не забывая, конечно же, и о недостатках. В итоге Грачёв посоветовал своим замам Горбовскому и Петренко навсегда позабыть об ошибках молодости таможенного инспектора. Потому что во вновь создаваемом подразделении без такого человека не обойтись.

Геннадий Петренко, тонко разбирающийся в человеческой психологии, с шефом моментально согласился. Мальчишка, который хулиганил и даже воровал в четырнадцать лет, мог делать это для самовыражения, из желания показать характер. Потом, переболев этой заразой, он может взяться за ум. И тогда из него можно воспитать уникального опера, то есть знак минус поменять на плюс. А по модулю эта личность давно уже выдающаяся. И счастье, что Андрея тогда не посадили, не толкнули в «малину».

Перед тем, как закончить юридический факультет университета в Киеве, Петренко был учителем в Сумах, а в Ялте работал с несовершеннолетними правонарушителями. Сам он тоже прошёл через трудное детство, имел богатую практику, и потому прекрасно разбирался в людях. Вместе с Горбовским он поручился перед руководством Главка за вновь принятого сотрудника.

Глупо, конечно, было думать, что тридцатилетний мужик будет, как пацан, бить стёкла в ларьках, таскать оттуда вино и папиросы. Но любой неискушённый службист мог лишить отдел уникального сотрудника только потому, что тот так и не встал на путь исправления. Выражалось это в том, что Андрей на следствии не назвал ни одного своего сообщника.

В первую же ночь, когда его взяли у ларька, при задержании как следует побили. В КПЗ, заставили ночь простоять у стены с заложенными за голову руками – чтобы угомонился и не качал права. Потом, конечно, менты долго извинялись перед генералом Озирским, уверяли, что ничего об его внуке не знали. Но ведь нельзя же отпустить мальчишку только потому, что он из уважаемой семьи, которую, кстати, опозорил…

– Я не считаю это позором, – негромким, но властным голосом, с еле заметным акцентом, ответил генерал. – Убытки будут возмещены даже без решения суда. И никогда больше Анджей этого не повторит. А что касается того, что мой внук не желает сдавать подельников, то это правильно. Если ты дал клятву на верность, пусть даже ворам, нарушать её нельзя. Я не могу надавить своим авторитетом и приказать Анджею назвать эти имена, чтобы не поставить его в безвыходное положение…

В итоге на процессе Андрей Озирский оказался единственным обвиняемым. Будь он совершеннолетним, суд закончился бы для него ходкой в зону. А так лишь оказалась слегка подпорченной биография. Самые неприятные последствия для Озирского это имело при приёме в партию, без чего его никогда не взяли бы на таможню.

А вечером одиннадцатого января майор Горбовский нашёл своего сотрудника на телецентре. Беспардонно вытащил его из кофейни, где Андрей в тёплой компании наслаждался ароматным напитком и делился с журналистами своими ценными сведениями. Вполне понимая состояние начальника, всё же считал, что выпить кофе после трудов праведных он имеет право. На телевидение сегодня нужно было поехать – и так уже два раза подряд, извинившись, он переносил эту встречу. Сегодня Андрей упомянул и о золоте в «царской водке», попросив пока не извещать об этом широкую аудиторию.

– Где ты там таскаешься?! Я говорил – срочно ко мне! – заорал Захар, едва Андрей взял трубку. – Тут такое стряслось – не приведи Господи. Сей момент ко мне – и точка! Расскромничался, когда не надо…

– Сбавьте тон, товарищ майор! Орать я тоже умею. – В отличие от деда, голос у Андрея был мощный – от него едва не лопались барабанные перепонки. – Да, немного расслабился, в чём каюсь. А сейчас выезжаю, буду через двадцать минут. И всё, разговор окончен…

Максим, едва успевший что-то прожевать, возился с ведром и тряпкой около запачканного «рафика», стараясь успеть до возвращения Андрея. Но времени не хватило. Озирский, заматывая шею шарфом, появился в дверях здания телецентра.

– Как, совершил туалет? – Андрей окинул взглядом «рафик». Изо рта у него валил пар, и между пальцами тлела сигарета. – Порядок, сойдёт. Сейчас едем в Управление. И так можно скорее – там что-то стряслось…

– Чего-о? – оторопел Макс, разгибаясь. Мелкие капельки пота замерзли на его лице, и потому блестели очень ярко. – Ты точно знаешь?

– Захар бесится, а это неспроста.

Озирский сел рядом с водителем, пригладил тёмные длинноватые волосы. Потом увидел в зеркало, что основательно зарос. Но бриться было уже некогда. Да и от кофе нужно было отказаться – появилась тошнота. Но она быстро прошла, и в желудок вгрызлось чувства голода. Андрей понял, что стал поправляться, и решил немного подремать.

Сидение приятно покачивало, и перед глазами в две белые прямые линии слились фонари по бокам Кировского проспекта. Тело сделалось лёгким, и Андрею захотелось спать. Именно спать – впервые за последние сутки. До этого он забывался, терял сознание, а теперь на него наплыла приятная истома.

И словно в далёком прошлом оказался вчерашний страшный вечер, закончившийся неслыханной удачей. Ясно, что Захар очень заинтересован в дальнейшем использовании Обера. Более того, сейчас непременно поднимется финансовый вопрос. И вот тут нужно подумать, как доходчиво объяснить всё, если доведётся, хоть самому начальнику Управления.

Андрей зевнул, прикрыв ладонью рот, и почувствовал, что сейчас отрубится по-серьёзному. Вздремнуть бы хоть немного – минут десять! Ночи, считай, не было. Весь день он на ногах. Два хватит зевать, как крокодил, чёрт бы его…

– Макс, я малость подремлю, – сказал Андрей, не открывая глаз. – Когда приедем, разбуди, ладно?

Он не успел даже услышать, что ответил шофёр. Сию минуту куда-то пропали фонари, колючая ледяная метель, мост и Нева. На какое-то время пропало всё.

* * *

– Приехали, барин! Вставайте, – Максим тряс Андрея за плечо. Тот с трудом разлепил веки и долго моргал, глядя на шофёра. – Ты сколько ночей не спал, колись! – Коврига ёрничал, ничего, естественно, не зная о случившемся вчера. Но за его шуточками проглядывало серьёзное беспокойство. – Слушай, ты как хочешь, но в ночных сменах нужно сделать перерыв…

– Пошёл ты в баню! – вяло отозвался Озирский, вылезая наружу.

После того, как он пригрелся в «рафике», мороз свирепо схватил за руки, за щёки, за голую шею. Заметив, что шарф давно болтается на правом плече, Андрей окончательно стащил его и сунул в карман.

– Поскольку метро отсюда не близко, подожди меня до конца совещания, или что там у Захара будет. За это завтра получишь выходной – я договорюсь.

– Есть, товарищ капитан! – сразу воодушевился Коврига и тут начал строить планы на свободный день.

Местный мороз был страшным, как и жара. Влажный воздух превращал всяческие погодные экстремумы в сущую муку. Озирский взбежал на ступени, потянул на себя тяжелую дверь, оглянулся. Макс запирал «рафик», чтобы тоже уйти отдохнуть в тепло.

Дежурный, улыбаясь до ушей, протянул руку. Озирский стиснул её и удивился, что его «клешня» обессилела как минимум вдвое.

– Горбовский вызывал? – спросил дежурный, поправляя фуражку. – Он тебя тут с фонарями ищет. Чепе у них какое-то…

– Какое, не знаешь? – с надеждой спросил Андрей.

Капитан Горохов с сожалением развёл руками.

– Честное слово, не в курсе.

– Да ладно!.. – Озирский махнул рукой.

Странно, но праздничное настроение не уходило. Гладко причесав перед зеркалом влажные волосы и поправив воротник куртки, Андрей направился вверх по лестнице с чувством исполненного долга. Он мечтал лишь о том, чтобы Горбовский приступил сразу к текущим делам, а не потребовал отчёта о визите на Шафировский. Там явно похвалиться нечем. Если бы не Обер, висел бы уже на специальном стенде очередной некролог. Вернее, Андрея просто потеряли бы и уже никогда не нашли…

Но Захар обязательно привяжется, пусть не при ребятах, а наедине. Майор – мужик чуткий, дотошный, въедливый. Ему нужно вникнуть в детали, понять, чем может обернуться та или иная ситуация. Андрей на его нотации отвечал заезженной, но действенной фразой: «Кто не рискует, тот не пьёт шампанского!» Захару возразить было нечего, и приходилось смиряться с выходками капитана.

До коридора, в конце которого располагался кабинет Горбовского, нужно было пройти ещё один марш. Андрей слегка запыхался, из чего заключил, что пока ещё болен. И тут же забыл обо всех своих бедах, увидев спускающегося навстречу Сашку Минца. Любимчик Горбовского, давний ученик Озирского в секции карате, Сашка вообще был колоритной личностью.

Пусть времени не остаётся, и Захар писает кипятком. Пусть начальству хочется поговорить о задержанном золоте, ещё о чём-нибудь – всё равно! Андрей не мог не задрать Сашку, который явно направлялся в буфет. Там он собирался не только попить кофе без сахара с пышками, но ещё и поболтать со здешними девчонками. С кем из них Минц спал, а кем просто точил лясы, Андрей не имел понятия. Но в том, что барышни, да и замужние дамы специально дожидаются Сашку в буфете, не сомневался.

Девушкам казалось, что затащить любвеобильного брюнета в ЗАГС – пара пустяков, и нужно только ещё чуть-чуть поднапрячься. Но они жестоко ошибались – Минц за всю жизнь ещё ни с кем не удосужился расписаться. Донжуан по призванию, знающий всех женщин по запаху их духов и прочих принадлежностей, Сашка часто знакомился даже на улицах. Но в, то же время, он производил впечатление очень интеллигентного человека. Знал несколько языков, имел золотую школьную медаль и «красный» диплом университета. Ходил, как правило, в отглаженной «тройке», подтянув узел галстука под подбородок.

Но с безупречными манерами контрастировала маниакальная страсть к слабому полу. Кроме того, Сашкина внешность не очень вязалась с его учёностью. Свои чёрные волосы с фиолетовым отливом Минц щедро поливал лаком и приглаживал щёткой, чтобы они не курчавились, как каракуль. Усы и борода у него отрастали так быстро, что приходилось постоянно носить в «дипломате» бритву на батарейках. Похожие на маслины глаза с голубыми белками и изогнутыми ресницами больше подходили восточной красавице, чем мужику-ленинградцу. Кроме того, мощная растительность на Сашкиных руках почти скрывала «командирские» часы вместе с браслетом.

Из-за тонкой, гибкой фигуры, длинной шеи и юношеского тенора Минц казался десятиклассником, хотя четырнадцатого ноября ему стукнуло уже двадцать девять. В квартире на 16-ой линии Васильевского острова по этому поводу гуляли два дня и одну ночь, доведя соседей до обморока.

Андрею пришлось, употребив всё своё обаяние, объясняться с закалёнными в скандалах жильцами коммунальных квартир. Они и без того ненавидели семью Минцев, потому что те занимали отдельную. Но всё-таки Озирский уговорил сердитых старушек немного потерпеть, и веселье продолжалось.

Сашка много играл на рояле, потом все танцевали. После небольшого перерыва виновник торжества снова шёл к своему инструменту. Андрей тоже знал языки и играл на рояле, но никогда особо этим не интересовался. Сашка же имел такого умного, образованного и деликатного отца, что вырасти рядом с ним неучем было просто грешно.

Когда Минц поравнялся с Озирским и пожал протянутую руку, Андрей, неожиданно для себя самого, дал Сашке подсечку. Если учесть, что они стояли на широкой и крутой лестнице, подсечка эта вполне могла закончиться плачевно. Сашка, ничем не выдав своего удивления, резко качнулся назад и схватился рукой за перила, чтобы не летать вниз через голову.

– Ты что, спятил? Я же человека мог с ног сбить! – Минц кивнул на уборщицу, которая с ведром и шваброй взбиралась на их этаж.

– Молодец! – Андрей со всей силы хлопнул Сашку по плечу, и тот даже присел. – А я думал – загремишь.

– И что бы ты предпринял в этом случае? – Минц вздёрнул белую хрустящую манжету, разгрёб волосы и посмотрел на часы.

– А ничего – катился бы колбаской. Зря я тебя учил, что ли?

– Ты слишком возбуждённый сегодня. С чего бы это? – заметил Минц, въедаясь в лицо Озирского своими выпуклыми чёрными глазами. Взгляд у Сашки, как у всех «скорпионов», был холодным и липучим. – Да, тебя Захар Сысоевич уже три часа ищет. Меня сто раз спросил, где Андрей…

– А вот и секрет! – Озирский расплылся в улыбке, загораживая Минцу дорогу. – Что, Сашенька, кушать идём?

– Допустим. – Минц несколько оживился. – Нет, серьёзно, Захар тебя очень хочет видеть. Как на гвоздях сидит…

– Пошли, покурим. Подождёт твой буфет. Там только фигуру портить. А к девочкам я тебя пущу после того, как ты дашь слово на одной из них жениться. Хватит бардак с красным фонарём устраивать, взрослый уже! Я во всём твой гуру, и здесь изволь меня слушаться. – Андрей, не обращая внимания на протесты, потащил Сашку к окну, где они обычно курили. – Кстати, если женишься, дома будешь обедать. Сестру совсем заездил – ей на две семьи готовить приходится. И Лев Бернардович тоже хорош – хоть бы поднажал на тебя, дурака…

Сашка, змеёй изогнувшись у подоконника, Андрею не возражал. Но всем своим видом давал понять, что в личной жизни разберётся сам. Пока же достойная кандидатура не сыщется, никто не запретит ему пользоваться платными или дармовыми «давалками» – уж какие найдутся.

– Ты позавчера на мясокомбинате был? – Минц, наконец, сумел перевести разговор в казённое русло.

Озирский задом впрыгнул на подоконник и выдохнул дым.

– Был. И видел тех же зелёных свиней, что и ты.

– А дальше что?

Сашка был неравнодушен к мясокомбинату с тех пор, как в прошлом году встретил там съёмочную бригаду «600 секунд» и удостоился краткой беседы с Невзоровым. С тех пор он буквально бредил этим заведением.

– Не знаю пока. – Андрей стряхнул пепел в консервную банку. – Удалось разговорить одного ханыгу-рабочего. Он заливал про какой-то препарат «Г-14».

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Могу тебя поздравить – это ещё один компромат на Обера. Ханыга твой не говорил, что этим веществом обрабатывают трупы палых животных?

– Говорил. Когда из них колбасу делают, она не должна вонять и быть зелёной.

– А кто изобрёл это зелье, не сказал? – Сашкины ноздри раздулись от возбуждения – словно он увидел блондинку.

– Да на хрен ему это? Дают порошок, он в воде растворяет нужное количество, а потом вымачивает туши прямо в чанах. Литвишко его фамилия. Я спросил, куда идёт это мясо. Он честно отвечал, если знал. А если нет – так и говорил. Литвишко – человек подневольный. Что начальство скажет, то и делает.

– Заловить его, мерзавца, сейчас в самый раз! – Сашка затянулся сигаретой так глубоко, что побледнели щёки и крылья носа.

– Кого, Литвишко? – вытаращил глаза Андрей.

– Ну, ты же понимаешь, что Обера! Что дурака валяешь, в самом деле? Мы же вместе дело смотрели, помнишь? Он в Казахстане работал под кличкой Рыжий. Их с двоюродным братом там до сих пор вспоминают, как страшный сон. Чуть их не взяли, засаду в Рудном на хазе устроили. Так нет – выскользнули, пропали на полгода, а после объявились в Ленинграде. Оба сразу женились на местных женщинах и получили прописку. А тем временем в Казахстане два рецидивиста взяли на себя ответственность за их подвиги. И пошли в зону – каждый на пятнадцать лет. Ладно, никого не расстреляли… Запугали их или купили – не знаю.

– И кто их жёны, ты знаешь?

Андрей отметил про себя этот прокол. Он так и не удосужился ничего узнать о семье своего нового агента. Не мешало бы и брата его обработать – если повезёт, конечно.

– Я в делишки этого химика особенно не вникал. А ты, я вижу, мышей ловишь.

– Обер не только химик. Он, к сожалению, ещё и медик, и травник. Яды изготавливает любому, лишь бы заплатили. Имеет огромное состояние, в том числе драгоценности, недвижимость, заграничные вклады на чужие имена. А для публики ведёт скромный образ жизни, работает в НИИ, заведующим лабораторией. Что же касается жён… Обер взял дочку прибалтийской немки и эстонца, Регину Фюхтель. Она водит экскурсии для иностранцев в Эрмитаже. У них дочка – Магдалина. А Тим Крафт, двоюродный брат по матери и верный подельник Обера, женился на жительнице Сестрорецка, работнице завода Воскова. У него с Татьяной Слесаревой растёт сын Генрих. Несчастные женщины – живут с убийцами, детей от них рожают. Я говорю Захару, что пора брать этих извергов. А он: «Погоди, Саня, нет улик!» Да улик там уже на двадцать «вышек» наберётся! Нет, по мнению Захара, надо брать на горячем. Знаешь, – Саша заговорил, как бывало часто, страстно, с придыханием, – я Обера этого ненавижу больше, чем всех других бандитов. У тех хоть принципы есть – пускай извращённые. Какой-никакой кодекс чести. А этот, как одинокий волк, никому ничего не обещал, клятв не давал. Бегает сам по себе ищет, где жирный кусок ухватить. Химичит везде – в крематории, на мясокомбинате. Синтезирует новые виды наркотиков. Ходят слухи, что «крокодил» – тоже его детище. За одно это его уже полагается брать. Так нет, статьи не найти! Из трав Обер готовит лекарства, продаёт за рубеж. Очень эффективные получаются препараты, за которые там платят бешеные деньги. Обер отпуска в разъездах проводит. По всему Союзу травы собирает, но особенно – на Дальнем Востоке. Ещё на Памире…

Саша посмотрел на часы ещё раз – с огромным сожалением. На сей раз трюк Озирского удался. Он вообще часто разгонял девочек, как кур, когда приходил в столовую и заставал там посиделки.

– Кроме того, Обер бандитов оперирует и лечит. Когда им нельзя в больницы обращаться, едут к нему. Крематорий – уже по твоей части. Так что…

– Стоят! Треплются! – раздалось из коридора.

Горбовский возник, будто из-под земли. Вид у него был такой, словно, выйдя из бани, начальник тут же вывалялся в пыли.

– Как кумушки языки чешут! Так я и знал. Раз Андрея всё нет, а Санька отправился в буфет, они встретились и плотно засели в курилке. Быстро ко мне оба! И никаких перерывов больше – до конца. Все уже собрались, кроме вас. Пулей, понятно?!

Захар поспешно развернул носовой платок, вытер лицо. На белке его правого глаза лопнул мелкий сосуд. Подрагивающими пальцами майор оттягивал ворот серой форменной рубашки, пытаясь ослабить галстук.

– Санёк, ты вперёд ступай. А мы с Андреем кое-что выясним…

Как только Минц ушёл в коридор, Захар прижал Андрея к подоконнику и шёпотом спросил:

– Слушай, ты, когда с известным лицом расставался, договорился насчёт связи? Хотя бы в экстренных ситуациях?

– Нет. Мне, понимаешь, не до того было. Хотя есть одна зацепка – он дал рабочий телефон. Сказал, что можно звонить, но говорить очень осторожно. Там по всем комнатам стоят параллельные. А работают одни бабы. Сам понимаешь – развлекаются прослушкой. Он потом сам назначит встречу, когда узнает, что нужен мне. А по поводу чего, собственно, сыр-бор? Вроде, всё удачно сложилось. Опять неприятность?

– Мягко сказано. – Захар страдальчески скривил лицо, и у Андрея разом испортилось настроение. – Пока ты там куролесил… Ладно, значит, на работу ему сегодня уже не звякнуть. А домашний номер не знаешь?

– Он квартиру снимает, так что по справочному не пробить. Кроме того, и свои могут слушать. Лучше не рисковать. Так скажи, в чём проблема! Чего голову морочишь? Вместе бы и подумали…

– Вместе и подумаем. Весь отдел, кроме тебя, в сборе. Пошли. – Захар круто повернулся и зашагал по коридору. – Мне же перед генералом опять на ушах стоять придётся! Нос вытащили, так хвост завяз. Заслушать тебя сегодня, увы, не можем. Но без Озирского оперативка – не оперативка. Только ты не садись сейчас рядом с Санькой. Христом Богом тебя прошу. Опять, как мои сыновья, начнёте драться ногами под столом – знаю я вас! А тут речь идёт о жизни и смерти десятков, даже сотен людей. Вот так, друг любезный!

И Захар, открыв дверь в свой прокуренный, наполненный гулом голосов кабинет, легонько толкнул Андрея в спину. Как только они вошли, шум стих. Капитан радостно втянул ноздрями запах одеколона, пота, табака, машинного масла – он снова был среди своих.

* * *

– Через шесть часов после того, как на пограничной станции была задержана партия соляной кислоты, отправленная на химкомбинат в Тампере для очистки, и исследование содержимого бутылей показало, что в четырёх из них находится «царская водка», дело получило продолжение…

– Какая водка? – Один из оперативников шутливо приложил ладонь к уху. – И без талонов?

– Для тупых объясняю. Это – смесь соляной и азотной кислот, в соотношении три к одному, – сердито ответил Горбовский. – В ней начисто растворяется золото. Без следа. Вези, куда хочешь.

Ребята зашевелились. Кто-то из них присвистнул, кто-то кашлянул. Но вскоре напряжённое молчание вновь повисло в воздухе.

– После проведения электролиза было установлено, что в означенной таре находится, в общей сложности, двадцать килограммов золота девяносто восьмой пробы. Три часа назад в дежурную часть позвонил мужчина и заявил следующее… – Горбовский только сейчас оторвал глаза от листа бумаги и обвёл всех растерянным, даже обиженным взглядом.

В кабинете начальника отдела ярко горели лампы дневного света. Чёрные оконные стёкла быстро покрывались морозным узором. Все слушали по-разному, но думали об одном и том же. Оперативники знали, какое сложное дело было поручено их подразделению.

Петренко, скривив тонкие губы и поблёскивая очками, что-то записывал в свой блокнот. Андрей внимал Захару мрачно, постукивая носком ботинка по ковровой дорожке. Ему всё ещё хотелось спать, да и пришла пора принимать лекарство. Минц рисовал в своей записной книжке, недавно привезённой мужем сестры из Италии, рыцарей на конях; так он делал всегда, когда волновался.

Сидящий рядом с Геннадием Ивановичем черноглазый парень-шатен, на котором вся одежда сидела в обтяжку, задумчиво грыз карандаш. Мишка Ружецкий, типичный «качок», соперничающий крутостью с Озирским, своими великолепными зубами перекусил карандаш надвое. Тенгиз Дханинджия, который спрашивал про водку, лицом был похож на молодого Сталина. Он зябко кутался в кожаную куртку на меху, надетого поверх свитера с оленями. Слева от него сидел Гагик Гамбарян – грузный, несмотря на молодость, и уже лысеющий.

Все молча переглядывались, объясняясь лишь с помощью мимики. Каждая гримаса имела своё значение, и среди сотрудников отдела в ходу была целая азбука. Широколицый, симпатичный, светлоглазый блондин Вася Павлюкевич, беззвучно поколачивал кулаком о кулак, пытаясь хотя бы таким образом разрядить нервы. Остальные пятнадцать человек, собравшихся сейчас в кабинете, не шевелясь, смотрели на майора.

– Мы должны скрыть от вышестоящих органов факт задержания таможенной службой Северо-Западного управления этого золота – раз. Мало того, от нас требуют беспрепятственно пропустить его через границу и не мешать следованию груза в Тампере. На самом же деле эти четыре бутылки поедут в Коуволу. В противном случае, – Захар набрал в грудь побольше воздуха, вновь обвёл взглядом лица своих ребят, – они грозят устроить диверсию на пассажирском самолёте, вылетающим завтра вечером из аэропорта «Пулково». На раздумья нам дали двадцать четыре часа – начиная от момента звонка в дежурную часть. Срок истекает завтра в половине шестого. На случай, если мы захотим с ними связаться, оставили номер телефона. Сразу же оговорились, что если мы попробуем его «пробить» и что-то предпринять, с нами вообще прекратят разговаривать. И тогда туже взорвут лайнер без всяких угрызений совести. Какие будут мнения?

Горбовский отложил лист бумаги, снял очки и сцепил пальцы рук на столе.

– Откуда звонили дежурному? – сразу же спросил Ружецкий.

– Из автомата на Московском вокзале. Никто ничего, конечно, не заметил. Столько народу кругом…

– Гениально, прямо скажем! – Минц дёрнул губами и вложил между листами блокнота изящную ручку с золотым пером. – От Уссера того и следовало ожидать. Я его повадки хорошо знаю.

– Само собой, знаешь! – буркнул Ружецкий, с хрустом потягиваясь.

– Михаил, хочешь сказать – нормально попроси слова! – Захар старался не втягиваться в намечающуюся заваруху. Сам он любовался Сашей, несмотря на весь драматизм ситуации.

Слегка порозовев смуглыми щеками, Минц продолжал:

– Они так бурно реагируют потому, что задержанное золото – плата зарубежным поставщикам за партию современного оружия. Применять все эти автоматы, пистолеты и электрошокеры будут не только в Ленинграде, но в других местах. Поэтому коллеги из соседних регионов должны тоже как-то реагировать на бизнес наших «крёстных отцов», а не сидеть сиднями в своей провинции. Есть сведения, что в данном случае Уссер работает вместе с Веталем Холодаевым. Ювелир является покупателем, Веталь – посредником. В руководстве Главка об этом тоже хорошо известно. Тандем двух таких воротил обычно до добра не доводит. Личность Веталя – полковника-ракетчика в отставке – присутствующим должна быть знакома. Но мне довелось общаться с ним куда ближе, чем остальным. Я знаю, что человек этот способен буквально на всё – на убийство, на диверсии, на шантаж и подкуп. Нет такой гадости на свете, которую он не совершил на своём веку. Да, Веталь умён и смел, но от этого только хуже. Он мстит всему роду человеческому за свою неудавшуюся жизнь. Кстати, и у других бандитов точно такие же мотивы, – Саша явно имел в виду Готтхильфа. – Если оплата вовремя не поступит, тамошние воротилы перестанут иметь дело не только с Веталем, но и с его сестрой, с его дочерью. Он обвинит в срыве сделки Уссера, и между ними возникнет конфликт. Он совершенно не выгоден обеим сторонам, как ослабляет их и делает более уязвимыми. Терять доверие зарубежных партнёров ни Веталю, ни Семёну тоже не хочется. Сейчас им надо сохранить лицо, вырвать у нас уступку. И они пойдут до конца.

– Логично, Саня, – одобрил Захар. – Геннадий, ты хочешь что-то возразить?

– Да что здесь возражать? Это всё и так давно известно. – Петренко тщательно протирал свои очки мягкой фланелькой. – Вот если бы Александр Львович сказал, что делать нужно…

– Вот об этом мы сейчас и поговорим. – Горбовский ещё раз осмотрел своих подчинённых. Никто из них слова не просил, вопросов не задавал. Отлично – значит, ситуация им ясна. – Как следует вести себя в свете этой, честно говоря, нешуточной угрозы? На Ветале уже висит столько трупов, что лишних он не побоится. Всё равно под расстрел идти. Характер у него жестокий, амбиции непомерные, и никакими комплексами он себя не грузит. Да Веталь и сам об этом не раз гордо заявлял. Все прежние его ультиматумы не были блефом. Дело кончалось то автокатастрофой, то посылкой с взрывным устройством, то внезапным сумасшествием и суицидом. Ну, и ещё много всякого разного – вы сами в курсе. Веталь снискал себе славу крутого мэна, а потому к его угрозам нужно относится очень серьёзно. Итак?..

– Я считаю, что нужно очень тщательно досматривать все самолёты, вылетающие из «Пулково» после половины шестого вечера двенадцатого января. Необходимо проконтролировать пассажиров – чтобы не пронесли на борт оружие, взрывчатку и так далее. К тому же следует обращать внимание на предметы двойного назначения, которые могут быть использованы как оружие. – Василий Павлюкевич потирал ладонью мощную, как у всех борцов, шею. – Вместе с тем нужно всячески демонстрировать Веталю, что мы заинтересованы в переговорах. А одновременно делать всё для того, чтобы выяснить его местонахождение и задержать. Так во всём мире делают при общении с террористами. Усыпляют их бдительность, а потом штурмуют…

– А если Веталю этот шмон в аэропорту не понравится? – лениво спросил Ружецкий. – Я уж не говорю о том, что он может засечь подготовку к аресту. Тогда уж точно мало не покажется.

– Были же случаи, когда эти ребята нарушали достигнутые договорённости! – не сдавался Павлюкевич. – Они ведь могут сорваться и раньше, чем через сутки.

Андрей, закончив барабанить ботинками чечётку, по-школьному поднял руку.

– Извиняюсь! Поправочка, Вася, вернее, разъяснение. Я хочу и тебе, и всем присутствующим быстро изложить свои соображения. Первое – очень трудно, скажу даже, что невозможно досмотреть все самолёты. Как мне известно со времён службы в «Пулково», у Веталя и его коллег масса своих людей среди тамошнего обслуживающего персонала. Механики, заправщики и прочие техники лично у меня под большим подозрением. Кто именно там озорует, не знаю, а потому подозреваю всех. Веталю ни к чему пользоваться услугами пассажиров при подготовке теракта – раз. И второе – он будет использовать не обязательно взрывчатку, которую ещё можно обнаружить. Достаточно чуть-чуть не докрутить гайку или сунуть в кабину экипажа баллончик с нервнопаралитическим газом. Не исключено, что в пищу и напитки лётчикам подмешают отраву растительного происхождения, которая не оставляет следов в организме. Она подействует прямо в воздухе, и никакой «чёрный ящик» не прольёт свет на причины аварии. Ну, просто весь экипаж вдруг вырубился, и самолёт рухнул на землю! И так далее – вы меня поняли…

– Да, пожалуй, ты прав. – Павлюкевич снял соринку с рукава своего пиджака. – Но, по-моему, нужно всё-таки согласиться…

– Безусловно! – подхватил Минц и привстал за столом. Петренко, которому никак не удавалось высказать собственные соображения, раздражённо дёрнул щекой. – Нужно согласиться, а тем временем по возможности найти и допросить тех, кто был причастен к той операции. Я имею в виду начальника поезда, кладовщика, грузчиков. Словом, всех, имеющих доступ к бутылям с кислотой. Ну, конечно, и администрацию того предприятия, откуда шла партия, надо посетить непременно. Может, у них были смежники. И эти бутылки под шумок подсунули…

– Да уберут они всех, Александр Львович! – Петренко отложил свои записи и взглянул поверх очков. – Вон, Андрей говорит, бригаду из крематория в полном составе почикали. По крайней мере, трое из четверых – уже определённо в морге…

Озирский вытаращил глаза и восхищённо улыбнулся. На самом деле он с Геннадием ещё не откровенничал. Тот по своим каналам сумел узнать не только про Мажорова и Беллавина, что было ещё понятно, но и про Кислякова.

– Никто не будет дожидаться, пока мы их допросим. Но я. в принципе, не возражаю. Такой вариант можно держать как запасной, но надеяться на него наивно. Нужно искать другие пути. И ни к чему запутывать блистательные комбинации. Мы не сценарий вестерна пишем, а несколько другим делом занимаемся. Давайте думать – для того нас здесь и собрали.

– Ты, Гена, думай, а я пока своё мнение скажу. – Захар под столом похлопал Минца по руке, давая понять, что в обиду не даст. – Василий, я тебе прямо сейчас работёнку дам. Свяжись с аэропортом. Нехай усилят контроль на досмотре, увеличат количество милицейских постов. Шмонать должны каждого, даже древних старцев и грудных младенцев. У детишек в ночном горшке удобно гранаты прятать. Так что иди, Вася, а мы продолжим обмен мнениями. Что, Саня? – Захар живо повернулся к Минцу, который шевельнулся за столом и открыл блокнот.

Павлюкевич, отодвинув стул, поднялся и пошёл к двери.

– Ты только предупреди, чтобы панику не создавали! – сказал ему вслед Захар. – Никакой утечки к пассажирам, а то светопреставление начнётся. Пусть работают тихо и тщательно, как положено на таком сверхважном объекте…

– Захар Сысоевич, если по какой-то причине поиски и допросы закончатся ничем, придётся идти на прямой контакт с Веталем. – Саша смотрел не на Горбовского, а на стоящую в углу кабинета кадку с папоротником.

Павлюкевич от дверей охнул:

– На прямой? С Веталем?..

– А почему бы и нет? С Уссером я пару раз встречался, и мы всегда находили компромисс. – Минц пожал плечами и вдруг прищурился, словно его внезапно задушила злоба. – Василий, а что ты, собственно, прикажешь делать? Людей-то надо спасать!

– Так что – Уссер! – Михаил Ружецкий откинулся назад, поставив свой стул на две ножки. – Уссер тебе всегда всё сделает. А Веталь… Львович, фанера, ты его родного племянника посадил. Думаешь, он с тобой целоваться полезет?

– Да причём здесь племянник, я не понимаю! – Саша уже впал в своё любимое состояние каменного упрямства, и теперь даже самые веские доводы не могли сдвинуть его с мёртвой точки.

– Как это «причём»? Твоего бы племяша кто-нибудь с «червонцем» сосватал, как ты посмотрел на это? – сразу же завёлся и Мишка, катая желваки на скулах.

Горбовский пошёл пятнами, ругая себя за то, что уже в который раз допустил открытое столкновение на планёрке.

– Из-за Юрки я бы не стал гробить важное дело – это во-первых. А, во-вторых, я не с «червонцем», к сожалению, а только с «пятёркой» его сосватал. Адвокат Анатолий Фокич Усвятцев сбавил ему срок вдвое. Да ещё добился перевода со строгого режима на общий.

– Да всё равно – раз кровное дело, к чёрту рисковать! – вмешался Тенгиз Дханинджия с другого конца стола. – Они и людей взорвут, и тебя заделают. С Веталем, по крайней мере, тебе невозможно будет договориться. Тебя если не порежут тут же, так в заложники точно возьмут. Ты мне поверь. Я знаю, что такое кровничество. Теперь ты – его смертельный враг, пусть там хоть адвокат, хоть кто… Захар Сысоич, дорогой, давай я пойду! Я племянника Веталя не сажал!

– Своей жизнью я привык распоряжаться сам! – отрезал Минц. Чёрные глаза его сверкнули так воинственно, что даже Горбовскому стало не по себе. – Захар Сысоевич, за вами последнее слово. Других путей к разрешению проблемы я не вижу. Досмотр всех самолётов – дело, действительно, гиблое. Это же неизвестно, сколько времени держать в аэропорту чрезвычайный режим…

– Сашок, да зачем же понапрасну к чёрту в зубы лезть? – Озирский приподнялся со стула, опираясь рукой о спинку. Он опять вспомнил про крематорий и даже поёжился. – Тут же дело не в принципе. Ну, чего ты пойдёшь? Нарвёшься только на дубаря. Зачем тебе это надо? Жить надоело?

– Андрюха, шабаш! – Михаил повернулся к другу, подмигивая чёрным глазом. Лицо его внезапно осветилось отчаянной, задорной улыбкой – будто солнце вырвалось из-за туч. Так улыбался и его отец, которого все собравшиеся знали и помнили. – Нам не понять. Ему ж помереть – что тебе высморкаться. Отвянь от него, трус несчастный! У них вся нация такая. Избранная, чего уж там!..

– Ружецкий! – Захар ударил кулаком по столу. – Ты буйно помешанный, что ли?! Сам бы хоть чего дельное предложил… Ведь ни одной оперативки без скандалов не обходится. И всё из-за тебя. Кабы не память о папе твоём покойном, давно выгнал бы тебя к такой-то матери из отдела! Ты что, специально приходишь людям нервы трепать?..

– Ой, спасибо, товарищ майор. Пойду я, пожалуй. – Михаил посмотрел на часы и встал. – Мне на Мальцевский рынок пора. С одним парнем там договорился. Он обещал меня вывести на грузовик с наркотой. А что касается дельных предложений… Мы же лежбище Веталя в Белоострове знаем. Надо установить его точно – Андрею через агентуру это раз плюнуть. Да и взять – живым, разумеется. На него и без самолётов много чего имеется. Ну а потом потребуем, в обмен на его выход под подписку, отменить все эти глупости.

И Ружецкий в полной тишине, простучав подошвами по паркету, вышел.

Когда дверь захлопнулась, Петренко пожал плечами:

– В Мишином плане есть, конечно, огрехи. Но в целом недурно. Заливаться соловьём на оперативках он не умеет. А вот брать особо опасных бандитов – его конёк. Вы ещё не забыли, что по милости Александра Львовича Михаил получил финку в бок? Ну, месяц назад, в Горелове…

Собравшиеся загудели, закивали головами. Минц покраснел до ушей, но глаз не опустил.

– С тремя отморозками схватиться Ружецкий не побоялся, да к тому же, вышел победителем. Поэтому, я считаю, к Веталю нужно послать именно его. Личных счётов между ними нет.

– Вот что, Геннадий Иваныч!.. – Горбовский взбесился не на шутку. В таком состоянии он терял способность вдумываться в чужие слова. – Хватит упрекать человека, в чём не надо! Саня с температурой сорок вышел на работу, чтобы нас не подводить. И ты это прекрасно знаешь. Рискует он и сейчас, а другой бы вон Тенгиза отправил. А у того детей пятеро…

– Да причём здесь мои дети, Захар Сысоевич? Для вас я не отец, а оперативник. Мне что, теперь целыми днями манную кашу кушать?

– А потом, – Горбовский схватил трубку звонящего телефона и бросил её на рычаги, – твой Ружецкий двух слов связать не может. Лексикон, прости, как у первобытного…

– Ничего, Веталь поймёт. Сам не больно тонкая натура, хоть и из дворян. Это раз…

Петренко понимал, что Горбовский от своего не отступится. Протащит всё-таки Минца на операцию. А потом, когда там что-то не так пойдёт, начнёт искать, с кем бы разделить ответственность. Скажет, что зря его не отговорили, ничего ему не доказали не объяснили.

– И второе, – продолжал Геннадий. – Да, Александр Львович вышел на службу больной. Но в самый ответственный момент он упал в обморок. А мы едва не упустили банду, за которой полгода бегали по всему Союзу. Михаилу пришлось работать за двоих, а премия обоим равная. Но это ладно, переживём. Только зачем сейчас-то Александру Львовичу бессмысленно геройствовать? Я ещё раз предлагаю поискать другого переговорщика. У нас что, выбора нет? Да каждый из присутствующих на этом месте будет лучше Минца. Хватит, Саша, напрашиваться на комплименты. Ты – не красна девица…

– Геннадий Иванович, я всё решил. Не надо тратить время.

Минц был так непоколебимо уверен в своей правоте, что Петренко махнул рукой. Он думал, что план, возможно, не сработает, и на отдел будет повешен лишний труп.

– Я предлагаю, мягко затянуть переговоры, – не уступил Геннадий Иванович. – Будем изображать испуганных кроликов, а сами попробуем поработать с агентурой. Как, Андрей, готов? Если, паче чаяния, и это не удастся – пропускаем золото…

– Чего-о?! – не поверил своим ушам Горбовский.

– Говорю, что надо золото пропустить. Да и вообще, в одиночку к Веталю никому нельзя идти. А уж Минцу – в особенности. Все двадцать килограммов не стоят того, чтобы ради них погиб хотя бы один человек. Его потом и за тонну рыжья не вернёшь в семью, а тут почти у всех дети. Ну, у Минца нет, так будут, если сейчас жив останется. И нечего делать красивые жесты! Вот такое моё мнение. С Веталем мы потом рассчитаемся. Подумаем, как это лучше устроить. Но решать вам, Захар Сысоевич.

И Петренко, словно потеряв ко всему интерес, снова принялся писать в блокноте.

– Ладно, мужики, мир! – Горбовский счёл нужным прекратить перепалку. – Может, не всех успеют за завтрашний день убрать. – Он выглянул на настенные часы, которые показывали без пяти минут восемь. – Андрей, ты мог бы завтра с утра проведать своих друзей в «Пулково» и разобраться в обстановке на месте? Лучше тебя там никто не справится. – Горбовский встал, оглядел своих сотрудников. Те тоже поднялись, разом заговорили, начали искать в карманах сигареты. – Вы пока перекурите, а я Андрея провожу до дверей. Он вчера хорошо поработал, поэтому должен отдохнуть хотя бы ночью.

Озирский слегка кивнул начальнику, понимания, что тот хочет поговорить наедине.

– Слушай, друг любезный! – Захар обнял Андрея за плечи.

Они спускались по лестнице, и оба с наслаждением дышали прохладным воздухом. Окно рядом с кабинетом Горбовского было приоткрыто. «Большой дом» уже опустел, и их шаги гулко отдавались от стен.

– Как ни крути, а Генка прав. Кроме аэропорта, постарайся найти своего доброжелателя. Жаль, что сегодня так получилось, и мы не успели представить наверх твой доклад. Ничего, завтра всё сделаем или на днях. Если выйдешь на контакт, принимай все его требования – лишь бы за грань не заходили. Мне кажется, он в силах помочь, если захочет. Сделай так, чтобы захотел. Ага? Но сначала – аэропорт. Там тоже наведи порядок, чтобы не очень крыльями хлопали. Обязательно скажи им, что все силы брошены на предотвращение теракта. Горячку пороть нечего, но и осмотрительность не помешает. Сделаешь?

– Сделаю. – Андрей мысленно уже раскладывал каждый час завтрашнего дня по полочкам.

Травматологический пункт, куда всё-таки советовал обратиться Филипп, – раз. Аэропорт – два. Потом нужно заехать в роддом к Ленке, на Малую Балканскую – три. К сыну раньше воскресенья не выбраться. А тогда, вероятно, его уже придётся забирать – если Ленку выпишут. Мать и так потеряла из-за Женьки несколько уроков, а, значит, достаточно много денег.

Озирский молчал довольно долго, и Захар напряжённо ждал ещё каких-то его слов.

– Не кипятись – со мной проблем не будет. Геннадий прав. Того, кто нам нужен, я постараюсь найти. Сколько там набежало? А, чёрт, Макс заждался меня, бедняга! Сысоич, дай ему отгул на завтра, а я за руль Аркадия посажу. Ладно, побежал! – Андрей не сомневался в том. Что начальник выполнит его просьбу. – Завтра я весь день буду при рации. Появится нужда – сразу вызывай…

* * *

Первые несколько раз Андрей набирал служебный номер Филиппа из начальственных кабинетов аэропорта «Пулково». Не имея возможности подолгу сидеть около одного аппарата, Озирский в любом помещении тут же находил телефон и снимал трубку. В это сумасшедшее утро ему пришлось обежать массу должностных лиц, простых служащих, сотрудников таможни. Андрей проинструктировал даже уборщиков и дворников, которым тоже следовало быть начеку.

«Пулковское» начальство тщетно пыталось скрыть обуявший его ужас. Озирский же, успокоительно улыбаясь, нёс «пургу» о том, что это, возможно, просто «пуля». Но на всякий случай нужно усилить милицейские посты, ужесточить досмотр и так далее. Органы, мол, обязаны предупредить аэропорт о возможной опасности. Но из этого не нужно делать вывод, что лайнеры тотчас же начнут взрываться.

Но по мере того, как текли минуты и часы в насквозь промороженном пространстве над лётным полем, оптимизм Озирского угасал. Он смотрел на садящиеся и взлетающие самолёты, и от их сигнальных огней рябило в глазах. Для окружающих Андрей оставался воплощением спокойствия и здорового цинизма, но на самом деле он здорово нервничал.

Озирский действительно считал, что Веталь не станет устраивать на борту взрывы. Бандюган постарается, направив противника по ложному следу, как-нибудь воздействовать на экипаж. Скорее всего, Филипп в курсе, потому что именно его снадобьями решил воспользоваться отставной ракетчик.

Но до одиннадцати часов разыскать Готтхильфа не удалось. В институте, где он работал, сказали. Что Филипп Адольфович в местной командировке. Вернётся он только вечером, а, может, и вообще сегодня уже не придёт. Действовать вслепую Озирский вообще не любил, а в случае с Веталем это было просто преступно.

На всякий случай он посоветовал, чтобы все члены экипажей, вылетающих сегодня из «Пулково», пищу принимали только дома, а в аэропорту не пили даже кофе. Кабины нужно обследовать особенно тщательно – на предмет обнаружения каких-нибудь посторонних предметов, которых раньше там никогда не было.

И теперь, на том же «рафике», за рулём которого сидел Аркадий Калинин, Андрей возвращался в город. Мороз совершенно озверел. Вдоль Пулковского шоссе, казалось, потрескивали деревья. Светло-синее, пронзительное небо, усыпанное звёздами, опрокинулось над полем и лесом. То и дело «рафик» содрогался от рёва низко летящих самолётов. Андрей, провожая их глазами, приходил в тупое отчаяние.

Если не удастся связаться с Обером, Сашке Минцу действительно придётся идти в банду на переговоры. Тенгиза или кого-то другого он к Веталю ни за что не пустит. И одному Богу известно, чем эта поездка закончится. Дядя Дмитрия Стеличека, обвиняемого на том громком процессе, вряд ли хоть что-то простил молодому настырному прокурору. Прав Тенгиз – Сашка и сам может погибнуть, и самолёты не спасти…

И всё же, решив больше не водить Горбовсккого за нос, Андрей связался с ним и сказал, что нужного человека весь день не будет на месте. От этого настроение испортилось у обоих. Горбовский тяжело вздохнул, кашлянул, понимая, что отвертеться от встречи с Веталем уже нельзя.

– Андрей, не ищи больше, хватит. Сегодня ты его не поймаешь. А даже если и получится, он вряд ли уже сумеет помочь. Будем пока по Санькиному плану действовать. Что ж делать-то ещё? До окончания срока шесть часов. А Веталь, возможно, может и раньше сорваться. Приезжай в Управление, я жду…

Озирский вытащил из кармана замшевой дублёнки носовой платок, тщательно стёр пот со лба и щёк. Потом отвинтил крышку термоса, отхлебнул крепкого чаю, куда рано утром, ещё перед визитом в травмпункт, вышил остатки оберовской настойки.

Ничего обещать Захару он уже не мог, так как считал себя не вправе сдерживать инициативу других сотрудников отдела. Прямо с утра не повезло с Готтхильфом. А как бы получилось здорово! Филипп знает, что нужно сказать Веталю, как отговорить его от безумной затеи. Это, конечно, очень трудно, но всё же возможно. Обер у них в авторитете – его послушают.

Впрочем, за годы работы на таможне и в милиции Озирский понял, что триумфы просто так с неба не падают. И вслед за вчерашней победой обязательно должно прийти поражение, или, по крайней мере, тяжкое испытание. Кому-то, скорее всего. Минцу придётся идти на переговоры. Возможно, Геннадий прав. Разумнее будет сейчас пропустить золото, а сыграть в обратку потом. На этом жизнь не кончается, и впереди ещё много возможностей…

Как всегда, в трудные минуты, Озирскому захотелось увидеть жену. Она лежала в шестнадцатом роддоме – устроилась по блату, как медсестра, хоть и жила в другом районе. Андрей ещё вчера вечером запланировал поездку в Купчино. Лена позвонила домой и спросила, куда исчез Андрей. Конечно же, очень волновалась из-за Женьки, который жил у свекрови. Просила выбрать утром время и прийти хотя бы под окошко. Андрей обещал подскочить ещё позавчера, а сам поехал в крематорий…

– Аркаш, давай на Малую Балканскую, к родильному. Алёнке вредно волноваться. Дорогу не забыл?

– Ну, уж! Первый раз тебя везу, что ли? – И Калинин повернул с Пулковского шоссе на Дунайский проспект.

На улице медленно рассветало. В молочно-белом тумане светилось окнами здание роддома. Андрей знал, что вон там, во втором от угла, его часто ждёт Лена. Но сейчас жены там не было, И Озирский забеспокоился. Значит, нужно заходить внутрь, да нечего Ленке торчать из окна на морозе. Скорее всего, она устроилась на кожаном диванчике, на первом этаже, у приёмного покоя. Там они тоже часто встречались, потому что не всегда хотелось громко кричать о своих семейных делах или общаться жестами глухонемых.

Андрей очень удивился, когда, расстёгивая на ходу дублёнку и привычно улыбаясь сестричкам, вошёл в тесный коридорчик. Там, кроме Лены, были его мать и Женька. Сын сидел на коленях жены, плотно прижавшись к ней и обняв за шею. Пока его не заметили, Андрей решил понаблюдать за ними как бы со стороны.

Мария положила рядом с собой каракулевую шубу. Шапку из чернобурки она не снимала, и потому Андрей не увидел всегдашней изысканной причёски. Мать смотрела на Елену такими же огромными, зелёными, как у Андрея, глазами, и что-то быстро говорила. Как всегда, она была профессионально накрашена, одета в пушистый свитер и тёплые брюки. Девическая фигуры, высокие замшевые сапоги, гладкая кожа делали Марию совсем молодой.

Она казалась невесткой Елены – постаревшей, заплаканной, одутловатой. К тому же жена надела вельветовый мятый халат и даже наскоро не накрасилась. Тёплые чулки и шерстяные носки добавляли ей ещё лет десять. Свои пепельные волосы Елена, когда была здорова, носила распущенными. Сейчас же она небрежно скатала их на затылке и сколола «невидимками».

Евгений тут же свалил свой маленький тулупчик с торчащими из рукавов варежками на резинках, дублёную вышитую ушанку. Лена гладила худыми, длинными пальцами его светлые волосёнки, раздувала их дыханием. Ерошила ворс на ею же связанном к зиме лиловом костюмчике, любовно отряхивала капли от растаявшего снега с валенок. И Озирский вдруг, не узнавая себя, оцепенел, не в силах сделать и шага. Ему показалось, что Елена прощается с сыном…

– Мария Георгиевна! – Елена вытирала платком лицо и тяжело дышала. Она, видимо, устала держать на руках почти пятилетнего парня. – Я вас очень прошу ещё несколько дней с Женечкой побыть. Врачи обещали выписать, а теперь снова задерживают. Я уж так просила – ничего не слушают! Вы только за Женечкой хорошо смотрите, от себя не отпускайте. Мали что мафии приспичит? Я ещё «Спрута» насмотрелась – там у комиссара дочку украли. А что нашим-то помешает? Вы же знаете, чем Андрей занимается. А я вся в расстройствах! На четвёртом месяце была, когда Женьку бабушка его приятеля на пирожки позвала. Бабчины с нами в одном подъезде живут, только на третьем этаже. Он и пошёл, а мне ничего не сказал. Гулял-гулял – и пропал! Я чуть не выкинула, серьёзно… И Андрей!.. Он же собирался позавчера вечером быть, а не приехал. Вдруг его уже в живых нет?..

Елена горько заплакала. Тут захныкал и всегда склонный к слезам Женька.

Мария легонько встряхнула невестку за узкое плечо:

– Перестаньте сейчас же! Лена, не рыдайте при мальчишке! И так из него нюню вырастили. Что, собственно, случилось? Я не понимаю! Допустим, Анджей задержался на службе, два дня не мог приехать. Так он на то и офицер, а какой-то паршивый клерк, которые штаны с девяти до шести протирает. Вы своими слезами вредите и одному ребёнку, и другому. Как можно быть такой эгоисткой? Мне плод ваш жалко. Ведь все ваши эмоции на нём отражаются. Думаете, что мне, когда была беременная, не хотелось плакать? У меня не было для этого поводов и причин? Я страдала, но больше из-за того, что мой муж задерживался не на службе, а в ресторанах и в гостях у приятелей-бездельников. Или удирал жить к папе с мамой. А у меня самой мамы уже давно не было. Я с шестнадцати лет одна жила, вела всё хозяйство – и училась в школе. Вышла замуж, думала – будет нормальная семья. Вроде бы тогда всё в порядке было. И свёкор со свекровью – милые, интеллигентные люди. Дом – полная чаша, живи да радуйся. Так нет, развратили они своего сына! Считали, то он вообще ничего никому не должен. Они, мол, свили гнездо, и он до пенсии должен там сидеть, рот открывать. Оказывается, они надеялись, что я стану его нянькой! Сиротка, хоть и дочь генерала, должна весь воз на себе везти. А я не пожелала – и мы быстро расстались. Мой благоверный чего только не устраивал! Приезжал ночью пьяный, блевал на ковры. С температурой тридцать семь и два ложился в постель, стонал и боялся умереть. Да мне стыдно сыну про такого отца даже слово сказать! Я всё сделала для того, чтобы они не общались никогда. Но теперь эта зараза к Анджею уже не пристанет. Хоть бы старик был, а то – двадцать три года! И амбиций в то же время – как у лакея на запятках императорской кареты. Так что я с вами не согласна, Леночка. Ваш муж ведёт себя так, что за него не будет стыдно – ни вам, ни детям. Я уж постаралась, чтобы Анджей вырос мужчиной. Когда придёт, не смейте укорять его за служебное рвение, за пренебрежение опасностями. Что угодно прощу вам, но только не это! Анджей не вырос «золотым мальчиком», как его папаша, и хорошо!

– Ну как же… Я не могу так, Мария Георгиевна! – Лена судорожно усмехнулась, потом всё-таки всхлипнула, облизала губы. – Обидно выходить его после жуткой травмы, стать его женой, матерью его детей. А потом в одну секунду потерять! Мария Георгиевна, вы же рожали его, растили. Не может быть, что у вас совсем нет материнского инстинкта. Неужели вам не хочется. Чтобы сын жил лучше, богаче, дольше? В тепле и уюте, по возможности, без потрясений…

– Это как? Чтобы на него мухи не садились, и комары его не кусали? – Мария коротко и едко рассмеялась. – Я же вам только что говорила о таком мальчишке – его отце! Да, не хочу. На такую мразь, как вы обрисовали, ни мне, ни вам, ни детям надеяться будет нельзя. Евгений, прекрати хныкать! Ну, весь в дедушку пошёл, хоть и не встречался с ним никогда. Сорную траву трудно сразу с корнем вырвать. Надо долгие годы трудиться над этим. Без потрясений жизни не бывает. И человек должен быть к ним готов.

Женька, уткнувшись в материнское плечо, одним глазом смотрел на бабушку. Лена крепко прижала его к себе.

– У меня точно псих родится. – Она осторожно ссадила Женьку на диван, прижала круглый живот ладонью. – Вся беременность в слезах, на нервах. То и дело выясняем отношения. Андрею на меня-то наплевать, но вас он обожает. Да, вы сильная, мудрая женщина! Но всё же женщина, и потому должны меня понять. Не для того я в таких муках дала жизнь Женечке, а потом дам этой девахе, чтобы их убили. Не для того! Что хотите, говорите…

– Деваха? Значит, проверились? Поздравляю! – Мария светло улыбнулась. – Когда рожать будете, определили?

– Около двадцать пятого марта. Да, будет девочка. Развитие, вроде, пока нормальное.

– Как собираетесь назвать?

– Андрей хочет Ольгой. У него знакомая погибла – инспектор по делам несовершеннолетних. Лёлю Лисицыну подопечный ножом пырнул. Они с Андреем дружили очень. По мне лучше Ксюшей, но это уж как он решит.

Озирский заслушался и не заметил, как минуло уже полчаса. Спохватившись, он вышел из укрытия.

– Привет честной компании! – Озирский сел рядом с сыном, поднял к себе на колени и пальцами вытер ему нос. – Да хватит тебе реветь, мазурик! Доброе утро, мама. – Они коснулись друг друга щеками. – Что, Алёна, пять слёзы? Извини, что позавчера не смог выбраться. Зато сегодня, видишь, прямо с утра! Как чувствуешь-то себя?

– Да ничего, терпимо. Нет, правда, совсем неплохо! Вот прошусь, чтобы выписали. Меня хотели ещё недельку подержать, но Женечка…

– Да ничего с твоим Женечкой не случится! – Андрей щёлкнул сына по носу. – Лечись сама, сколько надо. Лишний раз его не вылижешь – здоровее будет.

– Ой, Андрюшка! – крикнула Лена, бледнея ещё больше и хватая мужа за руки. Озирский забылся и допустил, чтобы жена увидела кровавые корки на пальцах рук. Потом Лена добралась и до синяков – на шее, на плече. – Ну вот, я же говорила! Господи… – Елена стала целовать руки мужа, закапывая их слезами. – Я чувствовала… Позавчера вечером, да? У меня поднялось давление, потемнело в глазах. Хорошо, что в это время сидела на кровати… Андрей, не рискуй, умоляю! У тебя ребёнок. Ну, как ты можешь?..

– Папа, кто тебя? – испуганно спросил Женька, дотрагиваясь пальчиком до синяка.

Андрей поймал взгляд матери – Мария смотрела на невестку с брезгливостью. И вспомнил, что не так давно мать в очередной раз посетовала на то, что обе его жены оказались русскими. Она с невестками не сходится менталитетом, и вообще их не понимает.

Одна прыгнула в штаны, а в горе бросила, сбежала. Другая, хоть и выходила, но на себе женила по залёту. Теперь требует, чтобы взрослый уже человек ломал свой характер. Лене хочется видеть Анджея привязанным к своей юбке, а ведь именно это Мария ненавидела в бывшем муже Германе.

Она хотела, чтобы сын всё-таки съездил к общим родственникам в Польшу и присмотрел бы там себе нормальную половину. С его данными вполне можно составить пару и француженке, и итальянке, и испанке – любой католичке, включая и гражданок США. И ей, и сыну так будет лучше…

Андрей прочитал всё это в глазах матери и решил перевести разговор на другую тему. Если Марии вполне можно было рассказать про случай в крематории, то Лена тут же грохнулась бы в обморок. Женька начал что-то рассказывать Елене про новогодний утренник, куда недавно ходил с бабушкой. Мария же крепко взяла сына под руку, положила голову ему на плечо.

В это время за углом закашлял прокравшийся с улицы Калинин. Увидев не только Лену, но и Марию, он неумело поцеловал дамам руки и опять хмыкнул.

– Извините, что отрываю… работа такая. Андрей, там по твоему делу, срочно. Рация. Зайди в кабину, пожалуйста. Ещё раз простите…

Аркадию было мучительно стыдно, потому что пришлось разлучить друга с семьёй.

– Сейчас иду! Ленка, не плачь, ничего страшного. Ну, пришлось силу применить. Никто не говорил, что будет легко. Ты за пять лет не привыкла моим дракам? В общем, так – я вам показался. Жив, здоров, целую. Мне надо ехать – дело очень важное. Женька, да будь же, в конце концов, мужиком! Не заставляй больную мать убегать из клиники. Ты же прекрасно живёшь на Литейном, всё у тебя есть… Алён, может, тебе что-то привезти? Скажи. Мы с Аркадием на «рафике», попробуем купить…

– Ничего не надо. – Елена прижалась к Андрею, целуя его, при сыне и свекрови, прямо в губы. Озирскому показалось, что ребёнок лягнул его ножкой по свежим ушибам. – Мам, у тебя нет проблем?

– Нет. Я не хочу тебе надоедать. Вечером будешь дома?

– Не знаю, не могу обещать. Наверное, нет. Лучше я завтра утром тебе позвоню. Ты не на уроках?

– Нет, уроки у меня после пяти. Сейчас мне даже гимнастику делать некогда. Но ты не бери в голову – это мои заботы. Иди, и счастливо тебе…

Андрей к микроавтобусу и думал, что Ленка к месту оказалось в больнице. Не хватало ещё при ней раздеться и тем самым вызвать преждевременные роды! Но ведь она выйдет через неделю, и к тому времени вряд ли всё заживёт…

Он влез в «рафик» и взял рацию.

– Слушаю!

– Андрей, ты? – раздался простуженный голос. Рядом кашлял ещё один человек. – Это Глазов с Рыбацкого. Помнишь такого? Сорок пятое отделение. У нас здесь…

– А-а, Сергей Дмитриевич, привет тебе! – Озирский мигнул Калинину, и тот влез за руль. – Что случилось?

– Да на Тепловозной, неподалёку от кладбища Жертв Девятого января, обнаружился интересный труп. Нам позвонил ваш Петренко – лично со мной разговаривал. И приказал – если что случится, сразу же сообщать тебе.

– Что ещё за труп? – Андрей подумал, что это, наверное, Ременюк. Впрочем, возможны и другие варианты.

– На стене трансформаторной будки висит. У нас там так улица идёт – от Обухова вдоль «железки». Чуть-чуть до Мурзинки не доезжая… Ты где сейчас?

– На Малой Балканской, близко. Всё, еду к вам. Кто занимается?

– Не знаю, кто от прокуратуры. А от нас – Славка Вавилов и ещё двое. Знаешь, что? Наверное, Каштальянов займётся. Он в Невской прокуратуре по особо важным делам. Припоминаешь?

– Да, конечно, помню. Сейчас буду. – Озирский отключил связь и покосился на Калинина. – Давай по Балканской, Софийской и Грузовому на Тепловозную. Мужик там, на будке повесился…

* * *

Когда «рафик», на какое-то время обогнав идущий рядом товарняк, подрулил к трансформаторной будке, тело ещё висело на вбитом в её стену массивном крюке. Фигура мужчины была словно сделала из папье-маше, а потому не производила особо тягостного впечатления. Человек висел так высоко, что мысль о самоубийстве исчезла сразу же. Самостоятельно пожилой грузный дядька никак не мог туда залезть. Между делом Андрей пожалел, что это – не Ременюк.

Кругом суетилось человек пятнадцать, и каждый был занят своим делом. Голубой от стужи снег громко скрипел и визжал под их ногами. В стороне Сортировочной и Фарфоровского поста дымили в розовато сизое небо трубы котельных. Когда Калинин остановил машину. Андрей внимательно разглядел тело. Повешенный производил впечатление личности неблагополучной; по крайней мере, сильно пьющей. Физиономия его была, как положено, синяя, а с губы свисала замёрзшая в сосульку слюна. Андрей, привыкший ещё и не таким дубарям, не испугался, а, наоборот, хмыкнул.

– «Стоит высокая стена, стоит кирпичная стена, обыкновенная стена…» – то ли пропел, то ли продекламировал он.

Аркадий притих – он не мог в такой момент ёрничать. Андрей выпрыгнул на притоптанный снег, который ярко блестел под солнцем. Из-под сугробов торчали голые прутья кустов.

– «А в стену вбит железный крюк, а на крюке висит мужик…» Видишь, Аркаш, даже песня есть про это дело. О, привет, Константин!

К ним быстро подошёл высокий худой брюнет в очках, с усиками и бородкой. Фотограф уже закончил снимать и прятал аппаратуру в чехол. Эксперты, приставив к стене будки лестницы, пытались разыскать место, где могли остаться пальцевые отпечатки. Впрочем, Каштальянов считал это занятие бессмысленным – на таком собачьем морозе убийцы должны были быть в перчатках.

– Кто обнаружил? – Андрей курил, заходя с разных сторон. Задрав голову, он внимательно рассматривал тёмное, хмурое лицо повешенного.

– Гражданка Балахонцева с переулка Слепушкина. Гуляла тут утром с собакой. Её шестьдесят, так «скорую» вызывать пришлось. Но в больницу не взяли, только укол сделали. Сейчас приходит в себя в сорок пятом отделении. А мы вот здесь мёрзнем…

– Кто его так вздёрнул, интересно? Личность погибшего установлена?

– Пока нет. Сейчас в карманах поищем. – Каштальянов рассеянно наблюдал за тем, как тело снимают с будки. Да чего там, всё ясно. Долг не отдал, бутылку не поделили, козлом кого-то назвал… Для них ведь жизнь – копейка. Тебе ли не знать? Пойдём, вроде, документы имеются…

Сыщицкая интуиция Костю не подвела. Во внутреннем кармане грязного, когда-то тёмно-синего пальто с каракулевым воротником обнаружили пропуск на имя Зауличева Николая Фомича. По нему же в считанные минуты установили предприятие, где покойный работал. Пока санитары укладывали труп на носилки, чтобы везти в морг, а Каштальянов куда-то названивал из машины, Андрей совсем заледенел. Пронзительный ветер, который часто бывает зимой в поле, свистел со всех направлений.

Озирский растёр лицо перчатками и заглянул в кабину:

– Ну что, Константин, очередная банальщина? Тогда спасибо за информацию, и я поехал.

Каштальянов подобрал свой дублёный балахон до пят и наморщил лоб.

– Он – кладовщик, забулдыга. Никто особенно на заводе не удивился. К нему даже в рабочее время какие-то сомнительные личности заходили. Все знали – Колька Зауличев плохо кончит. А что, тебе это интересно?

– Кладовщик? – Андрей вздрогнул.

Каштальянов назвал предприятие, и Озирский словно врос в снег. Как раз оттуда официально направлялась в Финляндию соляная кислота. Значит, Зауличев имел отношение к операции «Нильс Бор». Заразы, обгадили имя великого человека…

– Премного благодарен за информацию!

Озирский решил пока Каштальянову ничего не рассказывать. Тот вцепится, как клещ, и не отпустит, пока не выудит всё подчистую. А Андрею нужно срочно ехать в Управление. Предсказание Петренко начало сбываться, и возникла необходимость обеспечить безопасность других людей, причастных к неудачной транспортировке золота.

Кроме того, Озирский не терял надежду разыскать Обера. До половины шестого вечера оставалось ещё достаточно много времени. Пока Каштальянов беседовал с членами своей группы. Андрей от греха подальше прыгнул в «рафик». Калинин газанул.

– В Управление, и поскорее! Это уже все границы переходит…

Калинин включил в салоне печку. Пока ехали по Невскому району к центру, стало сыро и душно. Двое курящих мужиков в тяжёлых зимних одеждах сами себе создавали массу неудобств. Андрей крепко задумался о том, что же теперь делать, и по сторонам не смотрел. Аркадий же обратил внимание на «Волгу», припаркованную у поребрика на углу Глиняной улицы и Глухоозерского шоссе.

– Андрей, это не наши, случайно? – Он забылся и пихнул друга локтём в бок.

Озирский протёр ладонью ветровое стекло, подышал на разбитые пальцы.

– Стой! Чёрт, Аркашка, куда тебя несёт?..

– Андрей, ну здесь же лёд! Сейчас встанем…

Озирский пулей вылетел из «рафика» и еле успел ударить кулаком по дверце. Сидящий за рулём Гагик Гамбарян уже собрался тронуть «Волгу» с места. Двигатель работал, и легковушка буквально плавала в вонючем дыму.

Рядом с Гамбаряном сидел Сашка Минц. Но, если бы Андрей не свистнул своим особенным, пиратским образом, он вряд ли поднял бы глаза. Сейчас же капитан влез на заднее сидение и увидел, что Сашка страшно расстроен и утомлён. Всегда голубые белки его жарких восточных глаз стали розовыми, как у кролика. Андрей отметил, что ещё не видел Минца в такой дублёнке, но слышал о ней давно. Сашка прошлой весной купил её у какого-то морячка.

– Привет честной компании! – Андрей пожал обоим руки. – Сашок, Гагик, что вы здесь болтаетесь? Горбовский отправил? По делу о золоте?

– А-а, привет! – грустно отозвался Гамбарян и поёжился в совершенно не подходящем для такой погоды сером демисезонном пальто.

Минц обеими руками схватил Андрея за запястья.

– Ты сам-то откуда? Вот уж не ожидали…

– Мы с Аркадием с Тепловозной улицы едем. Слыхал про такую? Я, например, никогда. Это в Рыбацком. А перед этим был в аэропорту – ты же знаешь…

– Да, конечно, знаю. А что там, на Тепловозной?

– Дядьку повесили. – Андрей решил пока придержать информацию. – А у вас как дела?

Несмотря на свою железобетонную выдержку, Сашок выглядел сейчас сломленным, обессиленным.

– На Глиняной живёт жена, вернее, уже вдова начальника поезда, Семёнова Конрада Денисовича. Того самого, в чьём составе везли бутылки…

Андрей даже приоткрыл рот и похолодел от ужаса перед всемогущей машиной уничтожения. Тонкое лицо его с изящно выступающими скулами вытянулось.

– Он что, умер?

– Петренко оказался прав, нужно отдать справедливость. – Минц смотрел на спидометр, хотя стрелка стояла на нуле. – Полтора часа назад, в больнице номер семнадцать на проспекте Солидарности, Семёнов отошёл в мир иной, оставив жену с тремя детьми. Мы оттуда вернулись на Глиняную – конец не близкий, больница на правом берегу. И сообщили трагическую весть Зинаиде Вилоровне. После этого пришлось её ещё и допрашивать. А это так страшно – хуже всего, ты знаешь. – Саша тяжело вздохнул. – Я будто бы неделю кирпичи грузил. Семёнова, к сожалению, не то, что допросить – увидеть не сумели. Зинаида Вилоровна нам только сейчас рассказала, что муж был вчера очень расстроен. Как я понимаю, именно из-за того, что в составе обнаружили контрабанду. А сегодня, рано утром, к нему явился дружок с бутылкой портвейна. Зина клянётся, что видела его впервые. Имени не знает, но муж обрадовался гостю, провёл на кухню. Там они много курили, пили этот портвейн. Вернее, пил Семёнов, а дружок его угощал. – Минц приподнял над сидением свой «дипломат». – Бутылку я изъял, на донышке там остатки портвейна. Надо отдать в лабораторию.

– Значит, отравили?

– Видно, так. Тип этот ушёл, а Семёнов пришёл хмельной в комнату. Лёг в постель и будто бы заснул. Зина занималась с детьми – двое младших как раз болеют. И вдруг муж вскочил – зрачки расширены, весь в холодном поту. Кричит, что перед глазами темно, что он ослеп. Его вырвало прямо на пол, потом ещё раз и ещё. Дальше Семёнов рухнул на ковёр и потерял сознание. Зина немедленно вызвала «скорую». Когда мы к ней приехали в десять утра, она сказала – муж в больнице, в городской семнадцатой. Мы с Гагиком рванули туда и узнали, что Семёнов скончался в приёмном покое. Таким образом, остался единственный человек, который в курсе дела. Нам сказали, что он сегодня утром должен быть дома. Кстати, живёт там, откуда ты едешь – на улице Грибакиных…

Минц провёл рукой по глазам. Гамбарян сидел неподвижно, только жадно курил и хмурил брови. Озирский тиснул зубы – он уже понимал, о ком идёт речь.

– Зауличев его фамилия, Николай Фомич. Тридцать пятого года рождения…

Андрей медленно взял Минца за крючок дублёнки, заглянул ему в глаза.

– Сашок… – Он даже не знал, что говорить бывает так трудно. – Сашок, ты понимаешь, что произошло… Это ведь его и удавили. А потом вздёрнули на крюк, вбитый в стену трансформаторной будки. Действительно, мы вместе со следователем нашли пропуск в кармане его пальто. Зауличев – кладовщик с того завода, откуда шла «солянка». Сейчас можешь созвониться с Каштальяновым – он ведёт дело от Невской прокуратуры. Труп Зауличева при мне увезли в морг. Костя знает, в какой именно.

– Неужели? – тихо спросил Саша и прикрыл глаза. Его голубые от щетины губы нервно дёрнулись. Потом Андрей заметил бьющуюся жилку под Сашкиным правым глазом.

Гагик, как всегда, среагировал бурно:

– Погоди! Как повесили? Серьёзно?

– Вполне серьёзно, к сожалению. Вам остаётся съездить и узнать подробности. – Озирский повёл углом рта. – Надо было думать и слушать Геннадия сразу же. Действительно, больно нам жирно – чтобы Уссер позволил своих подельников допросить! Разговаривать тебе, Сашок, выходит, не с кем. Надо придумывать что-то другое.

Саша уже оправился от потрясения. Он заговорил снова – как показалось Андрею, чересчур сухо и официально.

– А где сейчас Каштальянов может быть?

– Сказал, что поедет в РУВД, на улицу Крупской.

– Гагик, поезжай туда, найди Каштальянова и побеседуй с ним. Объясни ему, в чём дело. Может быть, и ты чем-то следователю поможешь. А я. как бы это ни было печально, должен встретиться с Веталем.

– Всё-таки, может быть, ты откажешься от этой дурацкой затеи? Митьку Веталь тебе вовек не простит. Это – единственный перспективный мужик в их семье, родная кровь. Веталь хоть и не южанин, но с этим очень считается. Кроме того, у тебя и с другими урками старые счёты. Там не только Митьку тебе припомнят, но и многих других. Ты сам говорил, что в «Крестах» про тебя много на стенах писали – клялись рассчитаться.

– Андрей, другого выхода нет! Нет, понимаешь?

– Да есть же! Послушайся Геннадия хоть раз в жизни! Не желаешь ему уступать – уступи мне. Я ещё раз попробую найти одного человека. Положение ещё можно исправить. Который час? – Андрей с трудом завернул рукав дублёнки. – Пять минут третьего. Ещё вагон времени, не психуй!

– Какой вагон, Андрей? Его практически не остаётся! – Сашка говорил ещё более страстно и убеждённо, чем всегда. – И ничего уже не исправишь, раз пошла серия убийств. Скажу тебе прямо – я уже один раз связывался с человеком Веталя. Они требуют явки кого-нибудь из нашего отдела. Достаточно высокого уровня – чтобы вести переговоры. Может быть, мне повезёт, и удастся отодвинуть этот кошмар. Хоть в заложниках останусь, только пусть добавят время…

– Ты считаешь, что у тебя получится нормально поговорить с Веталем? Это после суда-то над Митькой, где ты ему «червонец» требовал? Я что-то сильно сомневаюсь…

– Я потом жалел, что не потребовал расстрела! Тот парень остался в живых. Следовательно, я не мог просить «вышку». А так бы… Я тебе не рассказывал про этого человека, конкурента Стеличека на эстраде. Грант Гугель-Авин сейчас передвигается только в коляске. Митькины дружки позвоночник ему сломали. Уже отсыхает рука и начинает неметь левая половина туловища…

– Да лучше бы подохнуть сразу! – заметил уставший от безделья Гамбарян.

– Согласен, – грустно сказал Минц. – Так вот, я не хочу больше терять время. Веталь взбесится и может даже первоначальный срок не выдержать. А так сорвёт на мне зло и согласится ещё подождать. Я буду просить минимум четыре часа добавить. Так что, Андрей, пожелай мне удачи.

Озирский схватил Минца за плечи, встряхнул его и заглянул в лицо. Губы капитана дрожали, и зрачки пульсировали – в крематории этого так и не смогли добиться.

– Делай, как знаешь. Не мне учить других благоразумию. Мы с Аркадием сейчас на Литейный поедем, можем тебя прихватить. А Гагик пусть к Каштальянову едет. Только я бы на твоём месте один к Веталю не шёл. Возьми кого-нибудь ещё для страховки…

Андрею резал глаза прозрачный январский день. Во рту появился солёный привкус – только уже не крови, а слёз. Они с Сашей вышли из «Волги» и направились к «рафику», а Гагик, кивнул обоим на прощание, рванул в Невскую прокуратуру.

Ледяной ветер обжёг их лица, но всё-таки оба некоторое время смотрели в сторону Навалочной, куда уехала «Волга». Сунув малиновые от мороза кулаки в карманы замшевой дублёнки, прищурив слезящиеся глаза, Андрей жалел, что не смог отговорить Сашку от рокового шага. Надо было умолчать по Зауличева, пусть бы ехал к нему домой. Глядишь, и упустил бы время, не потащился сегодня к Веталю. А там и Обер нашёлся бы – не навеки же он пропал…

Перед его глазами вставала зелёная стена в «Крестах», где гвоздём была выцарапана клятва отрубить голову «прокурору, суке, куму». Ниже подпись – Инопланетянин. Такой был сценический псевдоним у племянника Холодаева. Ниже Стеличек добавил: «5 лет общего. Не забуду мать родную, дядю и Усвятцева!» Андрею очень не хотелось верить в серьёзность намерений девятнадцатилетнего Дмитрия. Но он знал, что все Холодаевы, потомки царского генерала, клятв своих никогда не нарушали…

ГЛАВА 4

Что-то острое царапало щёку. Оно было колючее. Резко пахло – кажется, хвоей. Кроме этого слабенького покалывания тело уже ничего не чувствовало. Потом те же щекочущие уколы Минц ощути у кисти руки и попробовал пошевелить пальцами. Он ободрал кисть до крови о торчащий сук. И боль вернула его к жизни. Значит, жива только рука, а остальное уже умерло. Очень пахло ёлкой. И аромат этот напоминал детство, счастье, покой. Новый год с конфетами и мандаринами, с хороводами, санками и лыжами…

Саша понял, что лежит на чем-то твёрдом, без подушки. Голова свисает вниз, а ноги, наоборот, торчат кверху. Он подумал, открывать ли глаза. А вдруг холодаевские бандиты только того и ждут, чтобы добить окончательно? Выходит, он действительно жив. А ведь толстый мужик с раскосыми узкими глазами уверенно сказал Веталю, коверкая русские слова: «Не надо больше вешать! Сама подохнет, тащите на свалка!»

Это слова были последними, которые удалось услышать. Сознание стремительно угасало, но он сумел запомнить эту фразу. Получается, сейчас отдыхаем на свалке. Саша открыл глаза, но даже от такого слабенького усилия голову пронзила острая боль. Она стрельнула в шею, в живот, в обе ноги. А следом во всё тело проник влажный, душераздирающий холод.

Над Сашиным лицом качались полуосыпавшиеся еловые ветки с остатками «дождика», серпантина и конфетти. Он понял, что действительно находится на свалке, куда после Нового года выбросили ёлки. Значит, он жив, да ещё и свободен. Никто к нему не подошёл, не пихнул ногой в бок, не ткнул в висок дулом пистолета. Только вот где она находится, эта свалка? Не может же она быть прямо у дома Веталя…

«..но ты будь осторожен, слышишь, Сашок? Не ходи на встречу один… Митьку Веталь тебе вовек не простит… Это родная его кровь…»

Голос Озирского словно ещё раз прозвучал в тишине – будто Андрей был рядом. Всё верно, Блад – в бандитских делах опытный. Но и Минц – тоже не новичок. Он так думал до сегодняшнего дня. А теперь понял, что действительно совсем не знает людей.

Да, Саша помнил про племянника Веталя, и самого его не считал херувимом. Но до такой откровенной подлости не доходили даже преступные главари. Для Веталя та, давняя история с Дмитрием была главным фактором, определяющим все его поступки. К тому же он решил, что на Горбовского и прочих угрозы взорвать самолёты, похоже, не действуют. И то сказать – ни они сами, ни их родственники этими рейсами не летят, А на других можно и наплевать – бабы новых нарожают.

Поэтому Холодаев решил потребовать явки на встречу кого-то из сотрудников отдела борьбы с организованной преступностью. Конечно, он не рассчитывал на встречу с самим Захаром, но ещё больше удивился, когда увидел Минца. Там, на пустынном перроне в Белоострове, Веталь не поверил своим глазам. Бывший прокурор, похоже, спятил – припёрся на верную гибель. Вряд ли он забыл про суд, про Дмитрия. Значит, надеется, что Веталь не посмеет ничего ему сделать. Конечно, менты где-то рядом находятся, страхуют своего. Но ничего, Веталь не из пугливых. Никто из них, желоторотых, не бывал в настоящем бою. А он был, и не раз.

Похоже, ему выпал шанс расправиться с давним Митиным врагом. Никто этого прокурора не просил являться к Веталю. Но раз явился – получи по заслугам. Хочешь показать своим, что не боишься мести уголовников – покажи. Только приятно тебе не будет – обещаю…

Холодаев очень быстро свернул переговоры и объявил Минца своим заложником. Тут же, прямо при нём, дал указание своим людям сообщить обо всём Горбовскому.

– Так и передай – не пропустят золото, получат не только авиакатастрофу, но ещё и «двухсотого» на отдел. Если им прежних мало – тогда пожалуйста. Вздёрну его прямо в доме на перекладину – я не слабонервный…

Саша уяснил для себя, что лежит на еловых ветках, ими же заваленный – как настоящий труп. Видимо, бандиты решили, что мусор мёртв. Даже контрольный выстрел не сделали, потому что к тому времени Веталь уехал, и люди его зашились. Но жизнь каким-то образом сохранилась, потому что Саша всё время помнил их с Андреем занятия и читал мантры.

Ему казалось позорным умирать в петле, и он изо всех сил старался выжить. Только последняя, смертельная, всепоглощающая боль заставила его потерять сознание. Узкоглазый Рафхат Хафизов решил, что сделанного хватит, и ошибся. А сейчас надо встать, выбраться отсюда, чтобы ночью не замёрзнуть. А то обидно будет – повесить его не сумели, а на свалке всё-таки дозрел.

Минц внезапно всё вспомнил и вздрогнул, волнами разгоняя боль по телу. «Я тут лежу, спокойно думаю о самолётах! А ведь прошло, должно быть, уже много времени. Предпринял ли Горбовский со товарищи что-нибудь для спасения людей? Ищут ли меня? И почему не явились на то место, что назначил Веталь? Его люди вернулись и заявили, что там никого не оказалось. Следовательно, ментам до меня нет никакого дела. А раз так, то я остаюсь полностью по власти Холодаева с бандой, и лично отвечу за всех. Даже за карточные проигрыши за меня спросят, аа уж на потерянное золото – само собой…»

Закусив губу, Саша сел, и еловые ветви осыпались с него. Не тёмно-синем, с неяркими отсветами, небе играли звёзды. Луна в лёгком тумане висела прямо над свалкой. А кругом стояли живые, не срубленные ели – все инее, в блеске. Будто не в окрестностях Ленинграда всё происходит, а где-нибудь в Сибири. Здесь-то редко бывает такая погода – всё больше хмарь да слякоть.

Ствол красавицы-ели утонул в сугробе, мимо которого к свалке вела узкая протоптанная тропинка. А рядом будто что-то тащили волоком. «Меня, наверное», – решил Саша. Он глубоко дышал, плохо понимая, почему его так сковало холодом. А потом он взглянул вниз и ахнул. Да как же вообще удалось очнуться? Он же голый, а мороз – градусов пятнадцать. Ну, может, чуть поменьше – не суть. И никого кругом – лишь пустой, гулкий лес. Да ещё и мерзкий влажный ветер с залива. Похоже, скоро опять снег пойдёт, и начнётся оттепель.

По звёздам времени не так уж много – около семи вечера. Если верить Веталю, «час икс» ещё не наступил. Тот согласился, в обмен на жизнь заложника, перенести начало терактов на глубокую ночь. Конечно, это для бандитов лучше. Реакция летчиков, механиков, охранников и другого наземного персонала естественным образом притупляется. А Холодаев выглядит, как ни крути, великодушным человеком чести…

Конечно, глупо было труп одевать, если его тащили на свалку. В другое время и закопали бы, но сейчас земля промёрзлая. Ладно, что не сожгли. Скорее всего, боялись привлечь внимание или торопились – у них тоже нервы на пределе. Но вещи, по старому обычаю, не забыли между собой разделить. Гардероб весь импортный был – дублёнка, шапка, свитер, брюки, сапоги. Ведь не какие-то бродяги, чуть ли не каждый в ресторанах пируют. А всё равно – не брезгуют ничем. Дают – бери, как говорится.

Саша пожалел теперь, что привык одеваться по последнему крику моды. Не было на нём ни одной обыкновенной пуговицы, вот и остался, в чём мать родила. Сидит среди еловых остовов, а вокруг – лес, скованный святочным морозом. «Не подох в доме, так перекинешься здесь, Каракурт!» – услышал Саша голос Веталя, который, казалось, с глумливой усмешкой смотрел на него из мрака.

Но почему всё-таки ребята не приехали? Неужели действительно махнули рукой? Мол, сам напросился с Веталем объясняться, вот и не верещи теперь! Нет, не может быть, абсолютно исключено. Даже Петренко и Ружецкий сначала спасут его, а потом уже отругают. А уж о других и говорить нечего. Для Горбовского Саньку в лапах Веталя оставить – всё равно, что сына родного…

Может ведь и так случиться, что бандиты вообще всё наврали. Захотели убить и поделить одежду, вот и придумали предлог. С его стороны глупо было надеяться, что «шестёрки» Холодаева будут говорить одну только правду. Пахан, похоже, и про золото уже забыл – так захотелось расправиться с Митькиным обидчиком.

И вдруг откуда-то издалека донёсся гудок поезда; потом застучали колёса. Никогда бы не подумал Саша прежде, какими сладостными могут быть эти грубые, неэстетичные звуки. Он понял, что нужно идти в ту сторону, где только что гудело. И ещё долго слышался ему дробный, слабый, удаляющийся стук колёс.

Он не имеет права опускать руки! Он должен хотя бы попытаться выбраться отсюда. Они с Андреем по многу раз пробовали на себе различные виды пыток, чтобы не оплошать при случае. Добровольно выковывали из себя суперменов, и стыдно будет перед гуру вот так, при первой же проверке, срезаться. Нет, это уже второй экзамен. А первый был там, в доме…

Он встал с огромным трудом. Ноги, уже бесчувственные от холода, плохо слушались, не сгибались. Еле двигались и тяжёлые, как протезы, руки. Остального будто бы вообще не было – оно умерло. Из разбитой губы потекла кровь, и тёмные капли упали на снег.

Надо бы попробовать сделать массаж ног, но в таком случае истратишь последние силы. Ведь ещё неизвестно, сколько идти придётся, по какой дороге. И тряпку какую-нибудь надо найти. Если люди встретятся, невесть что могут подумать. Саша всё же поднялся, разогнулся, держась за ствол берёзы. Низ живота и шея, как ни странно, не болели, зато противно ныла ушибленная о пол скула. Он прикоснулся пальцами к пупку – там тоже образовалась корка, холодная и твёрдая.

Внезапно волна радости, даже восторга вновь погнала кровь по застывшим сосудам. Нашлись даже силы подойти к другой мусорной куче, поменьше размером, и из-под ломаной тачки без ручки вытащить разноцветный половик. Пусть он и рваный, а всё же срам прикроет…

Конечно, тут же достать тряпку не получилось – она примёрзла к тачке. Но со второй попытки удалось добыть её из кучи, встряхнуть и опоясать чресла. Сразу стало легче, даже веселее. Повезло в одном, так и в другом, будем надеяться, не оплошаем! Вот, опять поезд – этот идёт из города. Судя по басовитому, резкому гудку – товарняк. А та, первая, была электричка.

По звуку похоже, что железная дорога километрах в полутора от свалки. Может, и поменьше – наверняка трудно определить. Если не упасть без чувств по дороге, то вполне реально выбраться к насыпи. Здесь перегоны не очень длинные – или на станцию выйдешь, или к переезду. А там всегда есть и дежурный, и телефон…

Минц попробовал улыбнуться. Но получилось, должно быть, очень страшно.

Потом он произнёс вслух:

– Ну, Сашок, вперёд!..

Сам себе не веря, он сделал один шаг, другой, третий. С его всё ещё сыпались сухие еловые иглы, в волосах запутались маленькие веточки, серпантин, «дождик». Саша смахнул их ладонью, потом даже осмотрел свои руки. Результат его обрадовал – похоже, карьера пианиста не пострадает.

Он шёл напролом через редкий перелесок, даже не зная, что под ним – замёрзшее болото. Странно было видеть на глубоком январском снегу следы босых ног, но почему-то это показалось экзотикой. Новый гудок рявкнул совсем рядом. Лишь бы не упасть, не поранить ногу – так, что уже невозможно будет идти!.. Сучья спрятались под снегом, и Минц один наткнулся на старый пень. Но всё же удержался, вспомнил Андрея, который вчера дал ему подсечку в Главке на лестнице. И мысленно сказал ему: «Спасибо. Учитель!»

… Ещё только начало темнеть, когда Минц приехал в Белоостров. Он стоял на платформе один, потому что таково было условие бандитов. Людям Веталя ничего не стоит пристрелить попутчика со словами: «Сказали же, никого не брать!» Так уже бывало, и потому их слова надо было воспринимать буквально.

С пустынного перрона Минц и трое людей Веталя спустились в иномарке цвета «форель». Там пленнику завязали глаза, а руки сковали наручниками. Высокий костлявый уголовник положил ключи себе в карман и коротко, сквозь зубы, свистнул. Водитель тут же рванул с места.

Ехали минут пятнадцать. Потом остановили машину и приказали выйти. Схватив Минца под локти, потащили его через калитку, во двор, потом ввели на крыльцо. Вокруг пахло свежим сосновым лесом, и под ногами громко хрустел снег. Когда сдёрнули повязку, Минц увидел просторную светлую комнату загородного дома. И у окна, сквозь которое был виден заиндевевший сад, стоял пожилой худощавый мужчина в толстом свитере и в сером, несколько старомодном пиджаке.

Чётким, как на параде, шагом мужчина приблизился к заложнику. Веталь был неотразим – выправка кадрового военного, красивое, чисто выбритое лицо, благородные руки. Прощальный солнечный луч, пробившись через изморозь на стекле, зажёг золотом тонкую оправу его очков. Перед Минцем стоял босс оружейных контрабандистов – высокий и стройный, несмотря на свои шестьдесят два года. Потомок царского генерала и владельца алмазных рудников Сибири, непревзойдённый стрелок и нежный родственник – Виталий Константинович Холодаев, он же Веталь и «Вильгельм Телль».

Несмотря на внушительное количество интимных приключений, Веталь до сих пор носил обручальное кольцо своей Вилены – на левой руке. Тем самым давал понять, что вся его теперешняя жизнь – месть за безвременную кончину жены, не говоря уже о расстрелянных предках. Ему не хватало только блестящего мундира с многочисленными орденами и нашивками. Но почему-то Саше казалось, что Веталь сейчас в форме. Только не в русской или советской, а в чёрной, в эсесовской – с черепом и костями.

Веталь загубил свою карьеру всего несколькими фразами, произнесёнными, кстати, на дружеской вечеринке. «Исходя из своего опыта, в частности, событий на Даманском, я считаю, что при нормальном руководстве страной и армией мы бы имели локальный приграничный конфликт, а не Великую Отечественную войну. И те двадцать миллионов погибших остались бы в живых. Дело не в необъявленной войне, а в идиотской, даже преступной политике. Нормальному человеку достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, насколько не равны были потенциалы противников. И надо было постараться, чтобы едва не проиграть небольшой, измученной санкциями стране, где уж никак не могло быть огромной армии. К тому же, Германия воевала на несколько фронтов, и её силы дополнительно дробились…»

О сказанном немедленно доложили, куда надо, и судьба полковника Холодаева была решена. Ему на прощание сказали, что при Сталине так просто отделаться не получилось бы. Он должен благодарить партию и государство за проявленный гуманизм. С тем и отправился в Ленинград Виталий Константинович – без пенсии, без перспектив, без шансов вновь подняться и начать новую жизнь. И долгие годы он был никому не нужен. До тех пор, пока сестра не познакомила его с мексиканскими мафиози.

… Веталь указал Минцу на стул, но расковать его не соизволил. Сам же сел напротив, ногой придвинув к себе табуретку из лакированной сосны.

– Честно говоря, я до конца не верил, Каракурт, что явишься именно ты. Впрочем, не будем терять время. Нам есть, о чём поговорить…

Саша вскинулся, впервые за последнее время услышав свою кличку. Так прозвали молодого прокурора подсудимые, которые панически его боялись. Недавнего выпускника юрфака невозможно было чем-то испугать или заинтересовать. Он жил в обеспеченной семье, имел массу возможностей благодаря высокому положению отца. А потому не нуждался в подношениях и протекциях.

Кроме того. Минц был круглым отличником и неисправимым максималистом, возжелавшим победить вселенское зло. За всё время нашёлся только один адвокат, не разбивший лоб об обвинительные доводы Каракурта. И случилось это как раз на процессе Дмитрия Стеличека. Анатолий Усвятцев, старичок с бородкой клинышком, будто пришедший в зал советского суда сквозь толщу времён, даже золотые свои часы носил не на руке, а на цепочке в кармане.

Веталь и сам не знал, что укрепил сейчас дух своей жертвы, напомнив о прозвище, которое было для Минца дороже любых наград…

* * *

С самого начала переговоров Холодаев предупредил, что ни о каком отказе от намеченных акций на транспорте речи быть не может. Выход остаётся, как и раньше, один – пропустить золото и прекратить уголовное дело. Люди в аэропорту ещё не ведают о своей трагической участи, и их судьба всецело в руках тех лиц, которые принимают решения. Упросить или запугать Веталя не получится – он уже достаточно пожил на свете и готов ко всему. Но вот позориться перед поставщиками ему совсем не хочется. Репутация для него дороже всего на свете. И ради неё можно забыть о слюнях и соплях…

– Я ещё сам не знаю, какой рейс намечу, – продолжал Веталь, покуривая сигарету через янтарный мундштук и задумчиво глядя в окно.

Несмотря на глумливый тон и показное спокойствие, он сильно нервничал. Солнце ушло, и теперь стёкла очков Веталя матово светились в полумраке. Свет хозяин почему-то не зажигал. – Я положу перед собой расписание и наугад ткну пальцем. У меня в «Пулково» много людей. Они выполнят мой приказ. А осматривать все лайнеры глупо – легче пропустить золото. Или вы людей цените дешевле?

Они встретились глазами, и Саша еле сдержался, чтобы не высказать Веталю своё мнение о происходящем. Захар умолял его не обострять отношения, не вспоминать прошлое. Ведь всё-таки Холодаев не всю жизнь был бандитом, никогда не сидел в тюрьме и в лагере. Он – советский офицер, много лет стоял на страже Родины. И потому, вероятно, сможет отказаться от своих намерений. Никакое золото не заслуживает того, чтобы из-за него гибли люди. Веталь, в сущности, сказал сейчас то же самое. Только вкладывали они с Горбовским в эти слова диаметрально противоположный смысл.

Сам Саша знал, что на Холодаева эти доводы никакого впечатления не произведут. Напротив, упоминание об армейском прошлом способно разгневать его ещё больше. Сразу вспомнит о жене, о доносе приятеля, о позорной своей нищете. Родина вот так отблагодарила своего верного сына за безупречную службу, и теперь он ничего никому не должен.

Но всё-таки нужно как-то его убедить, попросить об отсрочке – а о большем и говорить не стоит. Правда, делать это нужно так, чтобы Веталь не заметил никакого давления на себя – иначе пристрелит без разговоров. И это ещё в лучшем случае, потому что люди у него в окружении сплошь отсидевшие, и не по одному разу. А уж с прокурора-то они радостно шкуру живьём снимут…

Саша пошевелился, пытаясь хоть немного размяться. Заломленные назад руки затекли, и сидеть на жёстком стуле с узким сидением становилось всё труднее.

– Веталь, я прошу хотя бы об отсрочке. Ставь свои условия. Мне уже всё равно, какими они будут. Я специально явился сам, чтобы сбылось твоё давнее желание. Делай со мной, что хочешь, но те люди перед тобой не виноваты. А я, с твоей точки зрения, враг. И потому должен поплатиться…

– Вот как мы заговорили? – Веталь глубоко вздохнул, словно пытаясь успокоиться. – Отлично. Насколько хочешь отсрочить?

– Допустим, на четыре часа. Не в восемнадцать начнёшь, а в двадцать два.

– О'кей. – Холодаев засмеялся.

Губы его, очень тонкие, почти незаметные, всё же не портили ослепительную искусственную улыбку.

– Но это будет лишь в том случае, если ты останешься у нас в заложниках. В самом прямом смысле, имей в виду. Если наши требования не будут выполнены, ты умрёшь. Так будет даже лучше… Эй, Бабьяк! – крикнул Веталь в сторону двери. – Сейчас же свяжись с господином Горбовским и скажи, что Саша остаётся у нас. Если он согласен вести переговоры, пусть приедет ко мне сам. Встречаемся в Белоострове около магазина – тут он всего один, неподалёку от станции. И чтобы через сорок минут был здесь, ясно? Пусть хоть на метле прилетит. Заяви со всей ответственностью, что, если он не кончит дурить, мы заложника вешаем. Всё!

… Саша, едва удерживая сознание, подобрался к насыпи. Он старался не отдыхать и не останавливаться, иначе не нашёл бы сил тронуться в путь снова. Половик то и дело соскальзывал, падал на наст, изрезавший все ноги до колен. Приходилось наклоняться и искать его при лунном свете, а руками шевелить становилось всё труднее.

Жизнь уходила туда – под глубокие, колючие сугробы. И страшно саднил след от верёвки на шее. На протяжении всего страшного, вероятно, последнего в жизни пути, Минц думал лишь об одном. Почему Захар не приехал? Не может быть, что он пренебрёг угрозами Веталя, не поверил им. Он же знает, с кем имеет дело. Или с ним самим что-то произошло?..

Саша тяжело дышал. По его лицу, несмотря на мороз, градом катился пот. Огни электрички, идущей со стороны Выборга, её лобовой прожектор, словно в страшной сказке, наползали из тьмы. Ещё несколько секунд – и она, в облаках снежной пыли, пронеслась к Ленинграду. Окна вагонов ярко освещены, люди там в относительном тепле, в безопасности. Они здоровы, нормально одеты, и скоро будут дома. Промелькнуло за наполовину оттаявшим стеклом испуганное личико девочки с пуховой шапке – она увидела на кромке насыпи голого человека.

Саша уже не помнил, каким чудом он поднялся на шпалы. Замёрзшее болото осталось позади. Ещё раз, обернувшись, он увидел на снегу свои кровавые следы.

… Веталь вернулся через двадцать минут после того, как ушёл, и сбросил своё пальто с бобровым воротником на руки белобрысого парнишки, которого тут все называли Похом. Сквозь зубы он сообщил, что майор Горбовский, хоть и обещал, к магазину в назначенное время не явился. А, значит, за отсрочку Каракурт должен заплатит собственной головой.

– Согласен! – ни на секунду не задумавшись, даже радостно, с готовностью сказал Минц. – Только смотри, Веталь, не нарушай уговора. До сих пор, как мне известно, ты слово держал.

– Я-то держал, а вот твой начальник сбляднул маленько. Но ничего, нам с тобой скучно не будет. За четыре часа ты сполна заплатишь, а там посмотрим.

Веталь хлопнул в ладоши, и в комнату валились шестеро «быков» с подозрительно блестящими глазами.

– Отдаю его вам со всем барахлом, – продолжал Холодаев, заводя глаза к потолку. Минц посмотрел туда же и увидел вбитый в дерево массивный крюк. – Надо его повесить, прямо здесь, и чтобы без халтуры. Рафхата позовите – сами не справитесь. Долго не тяните, потому что Горбовский любую подлянку заделать может. Захочет, к примеру, любимчика своего освободить в наглую. Отдать его можно только мёртвым, понятно?

Веталь куда-то опять торопился, то и дело смотрел на часы. Потом вновь надел пальто и шапку, укутал шарфом подбородок.

– Митька всё мечтает голову тебе отрубить, – мягко, по-домашнему обратился Холодаев к Минцу. – А мне кажется, что такой почётной смерти ты не заслужил. Хватит с тебя и петли. Рафхат смерть констатирует, хоть он и не доктор. Зато палач классный – без дураков. Когда всё закончите, мне доложите. Всё! – Веталь направился к двери, но вдруг остановился ненадолго. – Когда шмотки делить будете, не порежьте друг друга. Вы мне все живыми нужны…

На лёгкую смерть рассчитывать не приходилось. Минц прекрасно понимал, что самое страшное ещё впереди. Когда двое из холодаевских парней направились к нему с намерением стащить дублёнку и всё остальное, Саша остановил их.

– Расстегните наручники – я сам всё сниму. Даю слово, что сопротивляться не стану.

– Ясно, что не станешь, – сказал низкорослый крепыш с пустыми глазами по фамилии Бабьяк. – Тогда уж пощады для самолётов не жди. Да ты и сам понимаешь, что Веталь натворит в городе. За каждое твоё лишнее движение как минимум человека уложит. Окропит снежок красненьким… Так что давай без фокусов?

В отличие от Озирского, Минц не находил особого удовольствия в драках, хотя под руководством гуру прошёл курсы нескольких восточных единоборств. Он считал, что побеждать следует, в первую очередь, силой духа. И потому даже не повышал голоса. В его покорности мучениям было что-то абсолютно непривычное для бандитов, и те оробели. Бабьяк долго раскуривал трубку, прежде чем продолжить ужасный спектакль.

Покусывая чубук, он наблюдал за Минцем. А тот, словно собираясь ложиться спать, раздевался и аккуратно складывал одежду на два стула. Тем временем худой мужик с вислыми усами по фамилии Гырин принёс узкую скамейку, поставил её под крюк. Вскочил на неё, привязал петлю, привычно проверил, как скользит узел по намыленной верёвке.

Бабьяк вынул трубку изо рта и сказал:

– Трусы оставь, кому они нужны! Если б ты бабой был… да я и не знаю, какой ты там «веней» болен. От греха подальше… Пох! – обратился Бабьяк к альбиносу в тельняшке. – Защелкни наручники и поставь его на скамейку. Гыра, включай чайник! – Бабьяк глуповато и вместе с тем хищно оскалился. – Ну, Каракурт, до такого никакие фрицы не додумались… Сейчас мы тебе класс покажем!

– Я сам поднимусь, – брезгливо дёрнулся Саша, отстраняясь от Поха.

– Ну, хоть петельку дай надеть! – просительно проныл альбинос.

Все громко заржали.

– Ну что, Шурик, молиться будешь? – спросил Бабьяк немного погодя. Но ответа не получил.

Минцу казалось, что всё происходит во сне. Он смотрел в замёрзшее тёмное окно и вспоминал, как уходил сегодня из квартиры на Васильевском. Он даже не предупредил отца и ночевавшую у них старшую сестру насчёт своих рискованных планов. А ведь старику уже семьдесят четыре года… Как он перенесёт гибель младшего, единственного уцелевшего сына?

И что будет с Софьей, вообще трудно представить. Она так и не привыкла, что братишка часто рискует собой. Только вчера уговаривала его бросить милицию и податься хотя бы в юрисконсульты. А ещё лучше – преподавать иностранные языки и настраивать музыкальные инструменты. Она найдёт кучу клиентов, хоть лично расклеит объявления на каждый столб. Только бы Саша наконец перестал всё время играть со смертью в жмурки…

Теперь жмурки, как видно, закончились. Смерть поймала его в ледяные объятия. Остаётся порадоваться, что не успел жениться, завести детей. Тогда бы слёз пролилось ещё больше. Будем надеяться, что папа и Соня, а также зять Володя и племянник Юра плохо о нём не вспомнят…

– Ну, вымолил местечко в раю? – доброжелательно спросил Бабьяк и снова усмехнулся. – Пох, чего ты там возишься? Давай, чайник неси. Сейчас, Шурик, ты сам повесишься. Лягнёшься на славу, и лети в небеса. Пусть земля тебе будет пухом…

Подошёл Пох с электрическим кипящим чайником в руке и, ни слова не говоря, стал лить кипяток на ноги Минца. Но тот, к изумлению бандитов, даже не пошевелился, и продолжал задумчиво смотреть в окно. В комнате повисла тяжкая, готовая вот-вот взорваться тишина.

… Всё это они проходили с Андреем Озирским. Потому что считали себя элантистами. Они были свято уверены, что настоящий мужской характер можно выработать, лишь ежедневно, ежечасно преодолевая боль, лишения, опасности. «Человек рождается слабаком, недоноском, просто дебилом…» – так считал Андрей, и Саша был полностью с ним согласен. Сколько у них было общего – и в характерах, и в интересах, и в служебных делах! Только вчера говорили они о Готтхильфе, мясокомбинате, крематории. Всё было, но уже ничего не будет. Что ж, живи, Андрей, вспоминай!..

Бабьяк, матюгнувшись, подскочил к скамейке и ударил по ней ногой. Саша повис, раскачиваясь. Верёвка, впиваясь в его шею, задрожала, как струна. Бандиты некоторое время глазели на умирающего, но потом загалдели. Им показалось, что всё закончилось слишком быстро. И потому Бабьяк, подмигнув остальным, достал свой «Вальтер», прицелился и выстрелил.

Верёвка с треском лопнула, и Саша рухнул на пол. Он немного полежал, очнулся и сел, стирая с разбитых губ кровь. Его вешали ещё два раза. И, в конце концов, решили позвать Рафхата Хафизова. Поразительная живучесть жертвы вселила их души леденящий ужас. Рафхат явился довольно быстро, выслушал каждого из присутствующих, потом внимательно уставился на Минца. Тот лежал на полу в луже воды и крови. В распухшую шею впилась перебитая пулей верёвка.

– Надо класть его на скамейка. Я посмотрю. – Рафхат сделал рукой жест, чтобы его наверняка поняли. Потом добавил: – Привязать его, крепко.

Когда приказ был исполнен, Рафхат долго и тщательно ощупывал всё тело заложника, что-то приговаривая на своём языке.

Потом подвёл итог:

– Ясна! Рафхату всё ясна! У него есть великий сила. Восточный учения, слыхали? Она так не сдохнет. Чакра выключить нада.

– А вы можете выключить, Рафхат Хафизович? – склонил перед ним голову Бабьяк.

Люди Веталя знали, что в любой момент Рафхату могут отдать любого из них. И потому старались поддерживать с палачом хорошие отношения.

– «Бабки» за нами, а мусор пусть сдохнет, от греха подальше…

Рафхат Хафизович надел очки, достал из кармана маленький металлический шарик и несколько проволочек. Отобрал из них самую тонкую, и вместе с шариком положил ей на совок, сунул всё в печку. Потом пожевал губами и широко улыбнулся пленнику.

– Ну что, боишься? Не бойся!

Рафхат крякнул и вдруг неуловимым движением сорвал трусы, бросил в печь. Погладил жертву по голове, вытащил из огня совок с шариком и проволокой. На глазах оцепеневших бандитов он ухватил шарик щипцами и положил его в пупок привязанного. Тот выгнулся, едва не порвав верёвки, и затих.

Рафхат зажёг спичку и посмотрел в зрачки заложника.

– Нет сознания. – Он сплюнул прямо на пол, на что в присутствии Веталя не решился бы. – Не орёт, молодец. И не будет она орать – подохнет.

Палач опять сказал что-то – то ли по-татарски, то ли по-узбекски. Он взял пинцетом тонкую проволочку, которая светилась на совке, будто красный волосок. А потом сноровисто не прицеливаясь, ввёл её жертве в мочеиспускательный канал…

* * *

Последний вагон выборгской электрички исчез в темноте, и вихрь снежной крупы осел. Минц, придерживая половик, шатаясь и спотыкаясь, потащился по шпалам вслед за умчавшимся поездом. Он был один в звенящем от пустоты и стужи, казалось, вымершем мире. И вдруг, подняв голову, застыл, как вкопанный. Он узнал шоссе между Дибунами и Белоостровом, переезд, шлагбаум, который сейчас медленно поднимался. Правда, машин поблизости не было, но белел совсем рядом блокпост. И светился в его окошке милый, тёплый огонёк.

Саша уцепился за изгородь и подтянул непослушное тело к крылечку. Он закусил губу и едва оторвал руку, примёрзшую к боку. Затем негнущимися пальцами три раза стукнул в стекло.

Сначала в домике было тихо. Примерно через минуту на занавесках появилась тень.

Женский голос тревожно спросил:

– Кто там?

– Извините, пожалуйста… – Саша проглотил слюну. В глазах всё меркло, но голос женщины показался ему знакомым. – Я из милиции. Но не могу, к сожалению, показать документы. Впустите, прошу вас. Я совсем раздетый…

– Как так – раздетый? – испугалась женщина.

Кто же она? Где они встречались? Это было странно – ведь в этих краях у него не было знакомых.

– Что за новости? Ты не бандит, часом? Не прирежешь меня? Да и тут брать-то нечего. Шёл бы своей дорогой, парень…

– Умоляю вас – откройте! Ну, хоть в окошко на меня посмотрите! Я абсолютно не похож на преступника. Мне даже оружие некуда спрятать. Только помогите сообщить в отдел, что я жив…

Дверь отворилась сначала не широко. Толстая, пожилая дежурная вгляделась в темноту, побледнела и перекрестилась, беззвучно шевеля губами. Саша чуть не вскрикнул, узнав женщину. Она будто пришла из его детства, где были садик, школа, каток, новогодние ёлки. Там, на Васильевском острове, жила её племянница – первая и единственная Сашина любовь.

Из-под форменного берета дежурной выбивались завитые «химией» светлые волосы. Круглое, румяное лицо, зажатый щеками нос картошкой, узкие смешливые глаза… Как она похожа на свою сестру, мать Инессы Шейхтдиновой! Сейчас, правда, тётка смотрела с суеверным ужасом, который постепенно переходил в благоговение.

– Мария Степановна? – спросил Саша, всё-таки вспомнив её имя.

У него ещё нашлись силы сделать несколько шагов к дежурной, которая испугалась ещё больше.

– Откуда ты меня знаешь-то, сынок? – Она сощурилась ещё сильнее. – Господи! Я уж думала – видение мне на святки… Я ж всё плачу и молюсь. Сестру родную на днях схоронила, Лидию. И вдруг – стоит человек, а вокруг – свет. Зимой-то – в набедренной повязке! Сам – глазастый, печальный такой… Наверное, кажется мне всё это. Не бывает так в жизни.

– Лидия Степановна, значит, скончалась? – пробормотал Саша, опираясь на плечо женщины.

Он хотел идти сам, но, против воли, навалился на Марию Степановну всей тяжестью. Перед глазами только мелькали валенки с галошами, и рвал барабанные перепонки визг снега под её тяжелым шагом.

– Ты разве с Лидочкой знаком? – совсем оторопела дежурная. – А я-то тебя и не припомню. Темно здесь, сынок, пойдём в дом!

– Я – Саша Минц. Мы с Инессой вместе росли. Вы пару раз к ним приезжали, на Большой проспект. Но я тогда ещё маленьким был. А слышал много про вас, видел фотографии в альбоме…

– Ох, да неужели? – Дежурной пришлось поверить в невероятное. – А Инесса замуж недавно вышла…

Мария Степановна Прожогина и не подумала о том, что именно после этих её слов Минц твёрдо решил умереть.

– Да как же ты, Сашенька, голый-то оказался? – Она завела гостя в сени. Он заботился только о том, чтобы не соскользнул половик. – А я думала, что ты молоденький совсем! Дала лет двадцать, ну, может, чуть побольше. А Инке-то тридцать почти! Значит, и тебе тоже? Кто же тебя так отделал, голубок? Всё лицо в крови… Страдалец ты мой! Бандиты, что ли?..

– Они самые. Вы меня простите за вторжение, да ещё в таком виде. Но другого выхода не было. Значит, Лидия Степановна скончалась? От чего? Она же мне прямо-таки второй матерью была…

– От сердца, сынок. У ней сперва один инфаркт был, ещё летом. А двадцать седьмого декабря – второй. С Тихорецкого до больницы на улице Вавиловых не довезли, а там ведь близко. – Дежурная еле затащила Сашу в единственную комнатку. – Вот, прямо перед Новым годом и схоронили Лидочку. Без малого шестьдесят пять лет прожила. Я-то на десять лет моложе, а тоже больная вся. Обе мы на мамку нашу, как вылитые, похожи. На Шуваловском кладбище могилка сестрёнки моей…

В углу тесной комнатушки, похожей на все проходные и бытовки страны, горел электрокамин. От его красных спиралей волнами шло райское тепло, и Саша опустился на стул совсем рядом, протянул к камину руки.

Мария Степановна, бормоча и охая, сгребла в охапку ватное одеяло.

– На, укутайся и ложись! Где же тебя угораздило-то, черноглазик? На такой холодрыге – голый, босый! Ишь, даже исподнее сняли, ироды! Что-то я тебя в Питере не видала за последнее время. Наверное, редко приезжала к сестре, в чём теперь каюсь. Но у меня тут, в Дибунах, муж и дети. Старик мой, Прожогин, еле ходит после инсульта, надолго его не оставишь. Слышал про Нельку и Сашку? Это детки мои. На «железке» вот работаю сутками, так что времени совсем нет. Ну, хоть бы кальсоны-то оставили, проклятые! Боже ты мой…

– Они не знали, что я живой. – Саша, упав на лежанку, кутался в одеяло, но тела своего до сих пор не чувствовал. Ему очень хотелось закрыть глаза и забыться, но он ещё не задал свой главный вопрос. – Инна за кого вышла, если не секрет?

– За Антона Свешникова. Это парень из их редакции. Ничего такой, высокий, симпатичный – на американца похож. Блондин ржавый, а глаза голубые. Но она фамилию свою оставила – этак-то не по-людски. Родненький, да ты отдохни пока! Может, тебе валенки дать? Носков-то шерстяных у меня лишних нет…

– Не нужно, я их только в крови испачкаю. Вы позвоните в милицию. Скажите, что у вас находится Александр Минц с Литейного. Я им должен… – Саша на мгновение забылся. – Должен сказать…

– Ой, Сашенька, родненький, да я тебя сейчас чайком напою! Позвоню и напою. – Мария Степановна воткнула в розетку вилку чайника, кинулась к телефону, причитая всё громче. – Надо же, надо же, что бандиты творят! Вот так ждёт мамка и дождётся… За своего-то страшно. Господи, Боже ты мой! Сволочи, изверги, как их земля только носит?.. – Прожогина завертела диск. – Людочка! Люда, слышишь? С милицией соедини, быстренько! Сама позвонишь? Позвони, родимая… Да, в город, на Литейный прямо. Парнишка у меня ихний лежит. Голый совсем, и весь избитый. Пусть сразу с врачами едут. Обморозился он сильно, никак не отогреется. Саша его зовут. Как фамилия-то твоя, забыла я. Скажи ещё разок!

Саша не помнил, ответил или нет. В тепле грызущая боль внизу живота вдруг стала нестерпимой. Он прижал обе руки к напряжённым, каменным мышцам, и потерял сознание. Мария Степановна в смятении глядела на него, и зрачки в её желтоватых, как у сестры, глазах делались всё шире.

– Ах, да, Минц! Вспомнила! Скажи, чтобы поспешили. А то, боюсь, он у меня… – Прожогина всхлипнула, увидев, что парень лежит без чувств.

Саша очнулся от вкуса горячего сладкого чая во рту. Мария Степановна поила его с ложечки, а сама с ужасом ожидала развязки. Широкое, скуластое лицо её побагровело.

– Ой, сыночек, очнулся! Ты пей, пей…

– Мне так неудобно перед вами…

Минцу казалось, что говорит, как обычно, даже слишком громко. Прожогина мотнула головой, и форменный берет её повис на ухе.

– Помолчи, Сашенька, лучше пей! Сейчас они приедут. Искали тебя, оказывается! Везде искали… Как же ты в банду один додумался идти, солнышко моё?..

В тот же миг Саше послышался шум мотора, потом ещё одного. Два автомобиля с визгом затормозили у блокпоста. На пороге затопали; потом забарабанили в дверь. Судя по тому, как приехавшие гомонили и чертыхались, к Марии Степановне в гости пожаловало много народу.

– Едут, голубчики мои! Пойду, открою. И товарняк скоро пойдёт – совсем голова кругом…

Дежурная щёлкнула задвижкой, и в комнатку тут же ворвались Андрей Озирский с Михаилом Ружецким. Оба были без шапок, в расстёгнутых дублёнках, с прилипшими ко лбам волосами.

– Допрыгался, орёл Аравии? – Мишкины глаза метали молнии. – Что тебе на оперативке говорили, придурок?.. Человека испугал до колик! – Он кивнул на Марию Степановну. – Только и дел ей, что с тобой возиться! А вдруг крушение случится?!

– Миш, погоди, хоть сейчас-то не надо отношения выяснять! – Озирский опустился на колени рядом с лежанкой. – Сашок, ничего себе! Что они с тобой сделали?..

Андрей то ли зарычал, то ли всхлипнул. Ружецкий тем временем выскочил во двор, к врачам, и вскоре белый халат мелькнул за дверью. А Саша вдруг понял, что по-настоящему умирает. Именно сейчас, когда уже спасён.

Озирский молча смотрел на тёмный шрам от верёвки, который криминалисты называли странгуляционной бороздой. Он слушал клокочущее дыхание друга и гладил его по мокрой груди с прилипшими к коже волосами, по лицу в синяках и ссадинах.

Саша всё-таки собрался с силами:

– Андрей… – Он попытался улыбнуться. – Веталь отложил начало… Не в шесть, а в десять. Скажи Захару, пусть…

Саша уже проваливался в тёмную бездну. В ушах свистело так, словно за окнами домика бушевал ураган. Он уже не видел Озирского. Перед глазами сиял яркий, бело-голубой шар необыкновенной красоты.

– Пусть ищет… способы…

Андрей понял, что Сашок умер, и до крови закусил губу.

Мария Прожогина сдавленно всхлипнула и разразилась рыданиями:

– Бедненький… Он же с племянницей моей дружил… Любил её с самого детства! Мальчишечки, милые, да неужели он умер?..

– Горбатого и могила не исправит! – сквозь зубы сказал Ружецкий. – Андрей, давай закрытый массаж! Чего смотришь, бей! А второй раз – я… Ну! Живо! Начинай…

Озирский, сплюнув кровь, ударил кулаком по Сашиным рёбрам. Пока врач выслушивал бессвязные лепетания Прожогиной, Михаил повторил удар. И когда Андрей наклонился к Саше, чтобы сделать искусственное дыхание изо рта в рот, щекой ощутил слабое, но ровное биение сердца.

* * *

Всю дорогу от Белоострова до Ленинграда Андрей сидел рядом с Аркадием Калининым на переднем сидении «рафика», закрыв лицо руками. Он молчал даже тогда, когда к нему обращались, и ребята оставили его в покое. Только около Удельной, на проспекте Энгельса, Озирский тронул Аркадия за плечо.

– Стой, я хочу из автомата звякнуть кое-куда.

– Ты надолго? – Ружецкий посмотрел на часы, которые носил на внутренней стороне запястья.

– Минут на десять-пятнадцать.

Он открыл дверцу и выпрыгнул наружу, и в нагретый салон повалил пар. Потом пошёл к железнодорожной станции и павильону метро. Ноги скользили по обледенелому снегу, но Андрей не вынимал рук из карманов дублёнки и не поднимал головы.

Сашка был ещё жив, когда его доставили в клинику Первого Медицинского института – Андрей связывался с врачом по рации. Строгая немолодая дама честно предупредила, что надежды почти нет. Сохранить жизнь пострадавшего на протяжении долгого пути помогло лишь оборудование реанимобиля; иначе всё кончилось бы ещё в Дибунах.

И сейчас Андрей, раскидывая носками сапог кашу из снега, песка и соли, удивлялся. Ни врачи, ни он сам не могли понять, почему состояние больного ухудшалось с каждой минутой. Если Сашка не умер на свалке, да ещё смог дойти до блокпоста, значит, сил у него было вполне достаточно.

Уже двенадцать лет, с тех пор, как познакомились, они тренировали свою выносливость по методу буддийских лам и индийских йогов. Они сидели нагишом в снегу, купались в проруби, упражнялись на дыбе, как можно дольше задерживали дыхание. Всё это, наверное, и пригодилось сегодня Сашку. Видимо, с ним сделали ещё что-то, и все занятия оказались напрасными…

Но главное, ради чего Сашок и пошёл в банду, сделано. Холодаев отложил начало своей авантюры на четыре часа. Не пожертвуй Минц собой, какой-нибудь самолёт упал бы обязательно – Веталь просто так языком никогда не болтал. И вот теперь, кровь из носу, надо разыскать Филиппа. Акция хоть и отложена, но не отменена. За оставшиеся два часа надо найти выход, иначе вместо одних пассажиров и лётчиков погибнут другие…

Озирский сунул в прорезь аппарата две копейки, безнадёжно посмотрел на часы и подумал, что в это время Готтхильфа на работе точно нет. Но всё-таки, для очистки совести, надо набрать, а потом уже звонить Захару. Выхода нет – надо выпустить золото.

Филипп Готтхильф, зажав в зубах сигарету, разбирал аппарат для перегонки спирта, который в чистейшем виде был необходим при приготовлении очередного лекарства. Из алонжа в колбу ректификат уже не капал. Плитку, на которой стояла колба Вюрца, Филипп отключил от сети. Водяная баня не парила, установка охладилась.

Готтхильф решил закругляться, потому что в восемь часов «ночной директор» делал обход института. Несмотря на мощное прикрытие в виде работы над диссертацией, Филипп Адольфович не хотел, чтобы его застали рядом с перегоночным устройством. Запах спирта отсутствовал, потому что аппарат стоял под тягой. Но влипать в неприятную историю совсем не хотелось, и Обер заторопился.

Сейчас он как раз отсоединял холодильник Либиха от колбы Вюрца, и потому не сразу взял трубку. Аппарат надрывался совсем рядом – нужно только протянуть руку. Затягиваясь дымом «Веста», Филипп прикидывал, стоит ли отозваться. Решил, что стоит – ведь это мог быть Озирский. Конечно, вероятность небольшая. Но всё же…

– Слушаю! – хрипло прокашливаясь, не переставая одной рукой разбирать установку, сказал Готтхильф. Потом он прижал трубку плечом, и дело пошло быстрее.

Андрей в телефонной будке чуть не заорал от радости, словно самолёты уже были спасены.

– Филипп… Это я! – Озирский никак не мог справиться с чувствами и досадовал на себя за это. – Вернулся из местной?

– В чём дело? Что с тобой? – Готтхильф понял, что Озирский очень взволнован, и не на шутку испугался.

– Ты там один, надеюсь? А тут много народу вокруг будки шляется. Я с Уделки говорю. Так рад, что застал тебя! Увидеть нужно срочно!

– Не очень-то мне с руки сейчас. – Филипп, разговаривая, снимал чёрный халат. – А по какому поводу? Ах, да, понимаю – аэропорт.

– Да-да, именно! Короче, где встречаемся? Или ты решил больше со мной дел не иметь?

– Да погоди, дай подумать. На пожар, что ли? Ладно, в девять я буду на платформе «Скачки». Это Красносельский район. Да ты, наверное, сам знаешь.

– Не слабо! А ближе нельзя? Я бы отсюда к Торжковскому рынку погрёб…

– Понимаю, но рисковать не хочу. Ни собой, ни тобой.

– Ладно, не до жиру. Значит, «Скачки»? Это с Балтийского…

Андрей плясал в будке, как застоявшийся конь. Он готов был ехать куда угодно, лишь бы предотвратить трагедию на самолёте и попросить медицинской консультации по поводу Минца.

– Дача Ювелира там неподалёку. Он меня на половину десятого пригласил, – тихо сказал Филипп. – Если «хвост» притащишь, амба мне.

– Да уж постараюсь не притащить. Ты за это будь спокоен. Оставь всё мне и освободи голову для другого. Обязательно приезжай! Ну, всё, разъединяют. Жду!

Едва Озирский повесил трубку, в будку тотчас же полезла заиндевевшая бабка в платке. Сверху была надета ещё и попорченная молью норковая шапка, а на пальто старуха накинула ещё и тёплую шаль. Морозный воздух обжёг легкие, защипал кожу. Андрей рысцой побежал к «рафику», припаркованному напротив Гаврской улицы. Там когда-то они жили с первой женой Натальей, и Озирский оставил ей эту квартиру.

Андрей еле сдерживал удушающий кашель. Ныли натруженные ноги, а в животе ожила совсем было притихшая боль. Фонари по бокам проспекта Энгельса купались в молочном тумане. Чёрт, и в городе-то неуютно, страшновато при такой погоде, а уж в Скачках… Но блеять нечего. Кроме него, Озирского, с Обером никто встретиться не может.

Что сейчас с Захаром творится, страшно себе представить. Всё-таки добился, чтобы Сашка работал по этому делу. Не остановил, допустил «стрелку» с Веталем – и вот результат. Теперь неизвестно, кого винить. То ли Сашку, осла упёртого, то ли себя самого, то ли начальника отдела. Конечно, Горбовскому придётся отдуваться в любом случае. Особенно если упадёт самолёт, или Сашку врачи не спасут. Могут и снять с должности, между прочим. И хорошо, если заменят его Геннадием Петренко…

А ведь виноват-то Андрей, если судить по справедливости. Он познакомил Сашку с Захаром, замолвил словечко за своего ученика. Мол, хочет парень бороться с мафией, прямо душа горит. Вот и доборолся, максималист несчастный! Мог устроиться со своей «красной» корочкой на какое-нибудь тёплое место – родня постаралась бы. И уж тем более не стоило сейчас провоцировать Веталя. На седьмом десятке человека не перевоспитать, а уж такого – и подавно. С ним, как с миной, опытный сапёр работать должен. Уж во всяком случае, не Сашка, который, если разобраться, совсем жизни не знает…

Озирский откашлялся, сплюнул в сугроб и пошёл медленнее. Действительно, Сашке негде было набираться ума-разума. Идеалист из интеллигентной, благополучной семьи. С урлой, не в пример Озирскому, никогда не контачил. И на фиг было рисковать головой, если можно обойтись без этого? Для чего, спрашивается. Сашка получал золотую медаль и «красный» диплом, кончал аспирантуру, писал кандидатскую диссертацию? Для того чтобы сейчас сдохнуть на тридцатом году жизни? Да, смотрится всё это красиво, но только стоит ли игра свеч?..

Андрей прекрасно знал родственников Саши. Отец, главный инженер Эскалаторного завода, вечно пропадал на работе. Мать-домохозяйка не вылезала с кухни – обслуживала всю семью, включая взрослую дочь, зятя и внука. Софья Даль и её муж Владимир были художниками, а, значит, богемой, и глубоко в быт старались не влезать. Их сын Юрий, ветреный, но обаятельный парень, по стопам родителей не пошёл – стал телемастером.

Одно время Озирский целыми днями пропадал в квартире на Васильевском. Он нашёл там уют, которого так не хватало дома. А вот теперь, получается, он вырыл Сашку могилу. Сколько ни натаскивал его, низости и наглости бандитской выучить не сумел. Эту науку надо постигать с детства, как сам Андрей. Хотя и он в крематории облажался, и нечего изображать из себя совершенство.

Эх, Сашок, плакала твоя дублёнка! Хоть бы оделся попроще, когда собрался ехать к Веталю! Наверное, считал, что генеральский внук не станет мародёрствовать. Но не учёл того, что поныне боссы расплачиваются со своими «шестёрками» одеждой жертв – как в древности властители с палачами…

Андрей открыл дверцу «рафика», сказал, задыхаясь:

– Аркадий, Михаил, езжайте к Горбовскому. Скажите ему, что на нужного человека я вышел, и постараюсь решить проблему. Он всё знает, так что в подробности можете не вдаваться. Еду в Красное Село. Больше сказать не могу, да и без надобности…

– А поподробнее нельзя? Мы тебе бобики, что ли? – Ружецкий терпеть не мог, когда от него скрывали даже самую ерунду. – Я же теперь вместо Львовича с тобой работаю…

– Мишка, ну остынь, в самом деле! Потом всё расскажу, а сейчас некогда. Геннадия можно поздравить. Теперь со мной работаешь ты, и завтра же с утра всё узнаешь. А сейчас элементарно времени нет. Счастливо вам доехать. Обязательно скажите Захару, что надежда есть!..

Озирский посмотрел в сторону велотрека и увидел вдалеке зелёный огонёк такси. Наскоро пожав руки Ружецкому и Калинину, он захлопнул дверцу «рафика» и ринулся прямо на проезжую часть, на ходу доставая удостоверение.

Когда «Волга» с шашечками затормозила, Андрей распахнул дверцу:

– Балтийский вокзал, и как можно скорее!

– Не выйдет, браток! – отрезал шофёр. Потом, приглядевшись, он широко улыбнулся: – Андрей?! Нет, правда, Озирский?

Парень оказался знакомым. Полгода назад они с Мишкой Ружецким вычислили и обезвредили группировку, грабившую и убивавшую таксистов. Дело происходило как раз в третьем парке, за которым и числилась «Волга».

– Я, Серёга! Что ж ты такой невежливый? – Андрей мысленно поблагодарил фортуну. – Может, в ксиву глянешь?

– А то я тебя так не знаю! Поехали. На Балтийский нужно?

– Ага. И дуй так быстро, как только сможешь.

Озирский устроился поудобнее, и очень быстро они обогнали милицейский «рафик».

– Слушай, гаишники не привяжутся?

– Это ко мне-то? – Андрей презрительно скривил лицо. – Мало им не покажется.

– Ну, смотри. На тебя надеюсь… – пожал плечами Сергей.

«Волга» аж подлетала на трамвайных рельсах, оглушительно сигналила, часто шла на обгон. Андрей, сняв шарф, массировал шею и грудь, вытирал носовым платком пот с лица и молил Бога о том, чтобы его не скрутило.

– За кем бегаешь? – не удержался Сергей, когда они по Загородному проспекту проезжали Витебский вокзал. – Или это тайна?

– А ты почем знаешь, что бегаю я? Может, за мной бегают!

Андрей прикрыл глаза – как вчера, когда они с Максом ехали в Главк. Если бы сейчас вздремнуть – а то с раннего утра на ногах! Но вряд ли, расслабляться нельзя. И то хорошо, что везёт сегодня. Вот и Сашка живым обнаружили, и водила попался знакомый – а то «тачку» ещё и не поймаешь. Вот если бы своя машина была! Но об этом и мечтать нечего…

А в это время в «Пулково» пассажиры удивлялись обилию чёрных «Волг» на парковках. Милицейские посты стояли чуть ли не за каждым углом, тут же крутились люди в штатском; и все постоянно переговаривались по рациям. Люди заметили тревогу на лицах служащих, и тут же, как огонь по бикфордову шнуру, по толпе побежали догадки, версии и предположения.

В накопителях слышался гвалт, и всё здание гудело, будто растревоженный улей. Тщательный досмотр людей и багажа раздражал собравшихся ещё и потому, что они не знали, что происходит. То тут, то там вспыхивали скандалы. Разумеется, истинную причину людям не сообщали, справедливо опасаясь вселенской паники.

Андрей, сделав над собой усилие, поднял веки. Под мостом он увидел жёлтый лёд Обводного канала, полынью с грязными утками, висящее над ней облако пара.

– Слышь? Приехали, – тихонько сказал Сергей.

Андрей с хрустом потянулся и зевнул.

– Знаешь, я тут подумал… Втрое заплачу, если довезёшь меня до Броневой. Мне лишний раз на вокзале лучше не появляться.

– Мог бы и не обещать – всяко довезу. Я ж тебе жизнью обязан, и Михаилу тоже. Припоминаешь? По дороге на Ржевку меня едва не прикончили…

– Естественно, припоминаю. Тогда Мишка прикончил одного из них. Обидно, что пришлось потом кучу объяснительных написать…

Сергей сунул в рот сигарету, и Озирский вспомнил, что свои у него кончились. Он сложил ладонь лодочкой и протянул её к шофёру.

– Подайте ради Христа…

– Да бери, сколько надо! Жалко, что ли? – Сергей протянул пачку «Столичных».

– Всё ж по талонам или втридорога, – объяснил Озирский. – Давай пять штучек, и будем в расчёте.

Потом он опять замолчал, не в силах забыть страшную сцену на переезде. Как ни крути, а угробил он мальчика. Затянул в опасный омут уже давно, когда Сашка пришёл на Лиговку – в подпольную секцию карате.

Тогда стоял такой же мороз, и шёл январь семьдесят восьмого года. Занятия карате были официально запрещены, но Озирский, в случае чего, мог надеяться на заступничество деда. И всё же он опасался провокаторов, и потому не сразу согласился принять в свою группу нового ученика. Славка Плескунов, студент юрфака, приехал из Ярославля и жил в общаге. Он учился на одном курсе с Сашкой Минцем, который частенько ночевал на казённых метрах, когда сбегал из своего благополучного дома.

Андрей насторожился – леший знает, что это за Минц такой! Если не сексот, то придурок – точно. Это кем же надо быть, чтобы прятаться в общаге от родителей, удирать туда из трёх больших комнат, из отдельной квартиры?! Попробуй в центре такую найти! Набережная Лейтенанта Шмидта под боком. С одной стороны – английская школа, с другой – музыкальная. Университет – рукой подать. Мариинский театр и Консерватория – прямо, через Неву. Должно быть, вредно иметь все удобства рядом. И мальчишке захотелось солёной рыбки после манной каши…

В ответ на язвительную тираду инструктора Славка объяснил, что Сашкина мать Кира Ивановна – форменная психопатка. Скандалит каждый день, по любому поводу, а с чего бы? Ни дня в жизни не работала. Муж приносит много денег, не пьёт и не курит. Сам – золотой человек, прямо святой. Ни разу в дурдом супругу не помещал, хотя врачи всё время предлагали.

Кира Ивановна Николаева орала и на супруга, и на детей, то и дело пыталась драться с ними. Потом ревела с три ручья, била посуду, хотела выброситься с четвёртого этажа на Большой проспект. Лев Бернардович Минц показывал жену только частным врачам, очень стыдился соседей и постоянно извинился перед ними за истошные вопли благоверной.

Он говорил, что у Кирочки есть основания для такого поведения – ведь нервная система сорвана начисто. Какая мать выдержит смерть пятерых детей, которые хоть ещё немного прожили? Было ещё пять мертворождённых, каждого из которых мать помнила и оплакивала. Между Сашкой и его старшей сестрой Софьей была разница в семнадцать лет и два месяца. К тому времени, как появился братишка, Софья сама созрела для материнства. Она отдала весь жар своего сердца Саше, а на родного сына Юрку любви уже не хватило…

Андрей представил, что будет с Сашкиной сестрой, если случится самое страшное. Она точно не переживёт. Несмотря на то, что давно уже имеет свою семью, обожает братца до безумия. Да и Лев Бернардович вряд ли выдержит такой удар. Двое детей из двенадцати остались жить, и вот теперь опять останется одна Соня…

– С жиру он взбесился! – процедил тогда Андрей, но всё же махнул рукой. Они со Славкой после занятий сидели в подвале на Лиговке – оба в кимоно, босиком. – Ладно. Веди, я из него дурь в два счёта выбью…

– Я ему сказал, что ты имеешь чёрный пояс и третий дан. Сашка прямо загорелся! Так мечтает хорошего инструктора найти, ты не представляешь…

– С мамашей, что ли, драться хочет? – сверкнул огромными глазами Озирский. – Славик, в последний раз подумай, можешь ли за него ручаться. А то мы, сам знаешь, на нелегальном положении…

Несмотря на свои двадцать лет, Андрей был для учеников истинным мэтром, и казался им невероятно взрослым и умным.

– И потом, у меня раньше с законом конфликты были. Если твой Гога-Магога разнесёт всё в высшем свете…

– Да какой там высший свет, что ты! Сашка всегда из дома сбегает, когда у отца собираются гости. Кира Ивановна на кухне скандалит, что не обязана этот кагал всё время кормить. Сашке надоели вечеринки, когда его раньше заставляли на рояле играть. Нет, он будет молчать, как могила. Я ручаюсь!

– Ладно, – угрожающе сказал Андрей. – В случае чего, голову снимем с тебя. А сейчас давай переодеваться, скоро другая группа придёт…

– Сергей, держи шуршики! – Озирский там сильно сжал руку водителя, что тот даже охнул. – Премного тебе благодарен. Счастливого пути!

Он помахал вслед уехавшей «Волге» рукой в кожаной перчатке, а потом развернулся и быстро пошёл, почти побежал к станции «Броневая».

* * *

Над пустынной платформой горело несколько фонарей, и от их мертвенно-голубого света было ещё холоднее. Андрей поёжился, насвистывая сквозь зубы. Из билетных касс вышел мужик в тулупе и зашагал по платформе к спуску. Андрей же решил зайти в зал ожидания и посмотреть расписание, чтобы узнать, когда пойдёт в ту сторону электричка.

Сердце обдало теплом – ведь поезд пойдёт мимо дома в Ульянке. Интересно, передали уже Захару, что взрывы отложены? Конечно, Мишка должен доложить ему сразу же по приезде. Как бы это побыстрее добраться до Обера? Ведь вечером, да ещё зимой, электрички редко ходят. Не мешало бы на товарняк прицепиться при случае…

Андрей, в который уже раз, убедился, что сегодня – его день. Издалека донёсся басовитый гудок электровоза – от города шёл товарный. Ждать электричку не было смысла. Конечно, в вагоне ехать лучше, чем на открытой платформе, зато получится быстрее. И там, на станции «Скачки», можно погреться.

Из-за угла вдруг вывернула компания в количестве восьми здоровенных лбов – Озирский сосчитал их по огонькам сигарет. На беду один из них, причём главный, обернулся.

– О-о, товарищ капитан, какая чудесная встреча! И, как я вижу, ты здесь один?

При виде Озирского остальные подняли галдёж, а в прищуренных глазах главаря засверкали огоньки злобной радости. Один против восьми – драка, судя по всему, будет жестокая. Но это ладно – Андрей в другое время не отказал бы себе в удовольствии показать мясокомбинатчикам, что значит третий дан по карате. Познакомил бы их заодно и с ушу, преподал бы азах тхэквондо и айкидо. Но, к сожалению, Алексей Владимирович Корягин с компанией повстречались очень уж не вовремя. Отвлекаться на них сейчас было бы преступлением.

Электровоз, ведущий товарняк, свистнул ещё раз, подходя к станции «Броневая». Андрей, мучаясь из-за того, что выглядит в глазах Корягина трусом, сделал один шаг назад, другой, третий…

– Блад., а ты, я вижу, без своих мусоров не такой уж и смелый! – оскалился Корягин, прямиком направляясь к Озирскому. – Кого сейчас пасёшь, легавый? Не драпай – всё равно догоним! Чего ж такая мне немилость? Сам ведь хотел допросить меня на той неделе. Так давай, я отвечу…

В белесоватой от инея темноте горел зелёный глаз светофора – путь от Ленинграда был свободен. Из-за станционных построек, рявкая и светя фарами, выполз длинный состав. У платформы он поравнялся с порожним, следующим в город. В этот момент дробь колёс стала нестройной и фальшивой. Перрон завибрировал, будто бы уходя из-под ног.

Корягинские «качки» подходили всё ближе. Вокруг больше никого не было. И Андрею не оставалось ничего, кроме как тряхнуть стариной. Здесь даже и домов жилых поблизости нет – кругом одни гаражи. Конечно, ребятам хочется оттянуться – преимущество очевидно на их стороне.

– Ну, куда ты пятишься, мусор вонючий? Всё равно придётся выслушать наши показания! – крикнул Корягин, и его ребята громко заржали.

Но когда вся гоп-компания была уже метрах в пяти от него, Озирский, озорно улыбнувшись, схватился за борт проезжающей мимо перрона пустой платформы, перескочил через него. Одним движением ставшего невообразимо лёгким тела, он достиг противоположного бортика, похвалив себя за то, что не снял перчатки. И в тот момент, когда хвост последнего вагона товарняка, идущего из города, поравнялся с платформой, уцепился за поручни, подтянулся и в мгновение окна забрался на крышу вагона.

Уже оттуда, смеясь, он помахал опешившему Корягину.

– В другой раз поговорим, Лёша! Некогда мне сегодня. Супруге привет!

Озирский вспомнил и весьма заметную фигуру на мясокомбинате – жену своего недруга. Знаменитая воровка и скандалистка, коротко стриженая, тощая бабёнка проворачивала за глухими стенами заведения весьма рискованные, но доходные дела.

Корягин машинально, толком не поняв, что произошло, поблагодарил:

– Спасибо!

Его еле слышный голос долетел до Андрея издалека, а самого Корягина уже не было видно. Поезд, набирая скорость, шёл к Дачному. Ветер усиливался, и стужа становилась нестерпимой даже для Озирского.

Капитан перебрался на платформу с брёвнами, уселся на одно из них верхом – как на коня. Потом он опустил уши шапки, стал яростно растирать лицо и руки. Губы моментально онемели, и Андрей не понимал, как только что спокойно говорил с Корягиным. Тем не менее, курить захотелось так, что Андрей, стянув перчатки, достал из кармана подаренную таксистом сигарету и зажигалку, и затянулся, загородив ладонью пламя.

Состав уже следовал мимо платформы «Ленинский проспект». Впереди открывалось чёрное, промороженное насквозь пространство. Ещё мелькали по бокам «железки» коробочки домов с разноцветными электрическими огоньками в окнах. А потом, после Дачного, пошло поле. Новостройки отодвинулись от полотна, и Андрей сам не заметил, как проехал свой «кораблик».

… Детство и отрочество Озирский провёл в огромной комнате с лепными потолками, в коммуналке на Литейном проспекте, неподалёку от Невского, где и сейчас жила Мария. Георгий Болеславович с тех пор, как вторично женился, дочери не помогал – она сама запретила это делать. Маня с отрочества старалась не быть никому обязанной, и во всём полагалась только на себя.

Ответственность за развод она также приняла на свои плечи. Была занята по горло – преподавала в школе, давала частные уроки русского и французского, потом занялась ещё и аэробикой. Сыну она предоставила полную свободу, предупредив, впрочем, что расплачиваться за всё он будет тоже сам.

Разлагающее влияние улице не пугало пани Марию – в отличие от других матерей. По её мнению, через подворотни должен был пройти каждый мальчишка, и глупо из этого делать трагедию. Отсутствие в семье отца тоже наложило отпечаток на формирование характера Андрея. На все доводы сторонников «полных» семей Мария отвечала, что такой отец, как был у её ребёнка, может всё воспитание только испортить. И она никогда не унизится до того, чтобы попросить содействия и прощения у семейства Фрейденбергов. Они возненавидели невестку после того, как она записала сына на свою фамилию, и не отступила потом ни на шаг.

В итоге у Андрея сформировалась неприязнь к благополучным, правильным сверстникам, каким и был Саша Минц. Озирский считал, что этому белоручке нечего жаловаться на судьбу. Его не избивали в отделении милиции, не подкалывали заточкой на чердаке дома, не мучился он от ломок и не просыпался в одной постели с мёртвой подругой. Так откуда же, бес его возьми, появилась такая стойкая неудовлетворённость жизнью?

У того же Славки Плескунова куда больше причин для недовольства. Отчим, многодетная семейка, пьяные драки, доходяга-мать, которая постоянно искала супруга по канавам и пивнухам на окраине Ярославля. А парень молодец – поступил в университет, чтобы раз и навсегда вырваться из порочного круга. Карате он мечтал заняться давно – главным образом для того, чтобы поставить на место отчима и его собутыльников. Из-за них одна Славкина сестрёнка осталась заикой, а другую дружок отчима изнасиловал в девять лет…

Тогда, двенадцать назад, в подвале на Лиговке, Андрей окинул своим давящим взглядом изящного юношу в клетчатом пиджаке. Тот был похож на восточного принца с иллюстраций к сказкам Гауфа. Отдельно рассмотрел его руки и вспомнил, что говорил Славка. Минц, вроде, окончил музыкальную школу а потом три года занимался с профессором Консерватории. Тот сулил юноше блестящее будущее и покровительство, но поставил при этом заведомо невыполнимое условие.

Профессор оказался «голубым» и предложил Минцу сожительство. В итоге Саше пришлось уйти, не закончив музыкального образования, к чему он так стремился. После этого Саша окончательно решил направить свои силы на охрану законности и порядка – ведь уже несколько лет учился на юридическом факультете.

Андрей подошёл к нему в полной экипировке, с чёрным поясом, чтобы сразу же произвести должное впечатление. Когда Минц церемонно представился, Озирского внезапно задушила злоба. Он прищурил прозрачные зелёные глаза и нехорошо усмехнулся.

– А папа с мамой тебе разрешили сюда ходить?

– Я вполне самостоятелен, и сам решаю, чем мне заниматься, – отозвался «принц» негромким, но страстным голосом.

Озирский понял, что этот горячий малый постоянно сдерживает себя именно в силу воспитания.

– Ты, я слышал, дома не живёшь?

– Да, так получилось. В настоящее время я не могу находиться в своей квартире. У нас разногласия с матерью, и я жду, когда она немного остынет. А я пока посплю у Славы на раскладушке.

Андрей бесцеремонно взял руку Минца и подкинул ей на своей ладони.

– Пальчики свои испортишь, по-доброму предупреждаю. Смотри, какие у меня…

– У тебя очень красивые руки. Андрей. Длиннее пальцев я в своей жизни не видел. А что касается огрубения… Думаю, особого влияния на технику игры это не окажет.

Озирский вспомнил промелькнувшее, как один миг, время, когда он сам занимался в капелле. Потом оттуда сбежал, посчитав это девчоночьим занятием. Себя Анджей с детства готовил для другого, и лишь потом понял, что в милицейской работе могут пригодиться занятия вокалом. Но это случилось позже, а в семьдесят восьмом Озирский презирал «ботаников». Он одно время пел в церковном хоре. Но делал это больше для того, чтобы эпатировать атеистическую публику, чем из-за искренней веры. К тому же хор был православный, и это очень не нравилось матери…

Озирский обошёл Сашу со всех сторон, выискивая, к чему бы ещё придраться.

– Значит, решил твёрдо?

– Да! – Саша кивнул, взмахнув слишком уж длинными, густыми, какими-то искусственными ресницами.

Озирский положил ему руку на плечо и крепко прижал к скамье.

– Надеюсь, ты знаешь от Славки, что мы сидим в подполье. Если попадёмся, ходка в зону нам обеспечена. Ты, я вижу, при комсомольском значке, карьеру делаешь. Так что подумай сразу – нужно ли тебе всё это? Можешь ведь всю жизнь себе загубить. К тому же должен предупредить – со мной тебе будет очень трудно. Я властолюбив и нахален. К тому же, у меня криминальное прошлое – я судим за грабёж. Требую беспрекословного подчинения. Как?

– Для меня всё это не имеет значения. Учителю и надлежит безоговорочно подчиняться, – просто ответил Саша.

– Ну, смотри! – Озирский похлопал нового ученика по плечу. – Дело твое – мне лишние башли не помешают. По секрету скажу, что скоро женюсь. Надо копить на свадьбу – не голяком же к невесте идти. Но поклянись всем, что для тебя свято, не закладывать нас, ни при каких обстоятельствах. Пусть тебя выгонят из университета, исключат из комсомола, даже посадят или убьют… Согласен? Обещаешь?

Саша поднял свои плутонианские чёрные глаза, и взглянул прямо в лицо инструктору. Тот стрельнул из-под век солнечными искрами, но лицо его уже подобрело.

– Согласен. Обещаю.

Минц сказал это так, что Озирский сразу ему поверил.

Но это вовсе не помешало поначалу буквально избивать нового ученика, получая почти садистское наслаждение. Андрею хотелось, чтобы этот прыщ из музыкальной школы убирался восвояси и больше на Лиговку не возвращался. Но Сашок неизменно зашивал в травмпункте рассечённую ударом инструктора нижнюю губу, а потом снова приходил на тренировки. Он никому не жаловался, только старательно учился парировать приёмы Озирского. И, в конце концов, добился в этом немалых успехов.

* * *

Хоть гружёная лесом платформа и не являлась подходящим местом для ностальгических воспоминаний, Андрей мысленно проскочил десять лет. И оказался в январе восемьдесят восьмого. Когда привёл Минца на Литейный – почти сразу же после того, как стал там работать сам.

Майор Горбовский, нынешний покровитель Сашка, поначалу отнёсся к нему так же неприязненно, как и майор Петренко. Минц, пока сидел без работы, познакомился с отцом своего приятеля Всеволода Грачёва – это и был легендарный Михаил Иванович. Сашок умел надёжно хранить тайны, к тому же Грачёву перед ним не было стыдно. Прославленный герой Отечественной войны и непревзойдённый опер имел ту же пагубную страсть, что и сам Минц – он был неизлечимым бабником.

Разумеется, начальство на Литейном о его слабостях знало, но старалось спускать все скандалы на тормозах. Безработный юрист Минц служил при Грачёве личным шофёром и часто доставлял его домой – в совершенно непотребном виде. Потом подолгу возился с ним, приводил в себя. Помогал мыться и бриться, чтобы утром Михаил Иванович мог при полном параде появиться на рабочем месте.

Конечно, будь полковник Грачёв жив, он очень обрадовался бы встрече с Сашей. Но Петренко, увидев новичка, поджал тонкие губы и дёрнул щекой.

– Я, конечно, понимаю, Захар, что блатных сыночков надо куда-то пристраивать. Но лучше это делать всё-таки в мире искусства, например. А то пока «золотой мальчик» будет подпиливать ногти, ребятам придётся его по всем статьям обрабатывать. Как я вижу, Александр Львович, вы употребляете не только маникюрный набор, но и белый перламутровый лак. А таким, извините, в милиции делать нечего…

Горбовский, в память своего уважаемого начальника, всё-таки принял Минца в штат. Но в первый же день предупредил – сухо и натянуто:

– По телефону с девочками целыми днями не трепаться! Порнуху в столе не держать. С бодуна и после загулов на службе не появляться…

Но потом вдруг, причём очень быстро, мнение Горбовского о моральном облике Минца резко изменилось. Майор выдал перл, который Мишка Ружецкий не мог забыть до сих пор. Тогда проводилась очередная оперативка – проверяли по сигналам граждан притоны. Вернее, это были подпольные публичные дома – с барышнями, «мамками» и сутенёрами. Речь зашла о всяческих творящихся там непристойностях, и опера чересчур увлеклись обсуждением увиденного.

Горбовский, сидевший в торце стола, вдруг смутился:

– Ладно, ребята, перестаньте смаковать… Мы здесь все женатые, а Саня у нас мальчик. При нём такие вещи говорить неудобно.

Андрей фыркнул так, что подпрыгнул длинный стол для заседаний. Они с Мишкой прекрасно знали, что этот «мальчик» заткнёт за пояс всех женатиков разом – ему явно требовался гарем. Уж кто-кто, а они помнили, что произошло в далёком уже восьмидесятом, в деревне под Новгородом, на съёмках художественного фильма. Там Андрей с Михаилом выполняли всевозможные трюки.

Ранним июльским утром режиссёр поймал Сашку, который приехал в гости к Андрею, в постели местной куртизанки Полины Седовой. Режиссёр решил, что там развлекается кто-то из его съемочной группы, и потому провёл неожиданную облаву.

Разразился нешуточный скандал, и спустя два часа режиссёр прописал Озирскому ижицу. Сашку пришлось срочно отправлять в Ленинград и писать объяснительную с обещаниями больше его сюда не звать. Сконфуженный Андрей долго оправдывался, и, в результате, режиссёр сменил гнев на милость. Запомнилась эта история ещё и потому, что вечером по «вражьему голосу» каскадёры узнали о смерти Высоцкого и еле удержались от того, чтобы не напиться в хлам…

Ружецкий впоследствии вдоволь поиздевался над Сашкой. Как только тот входил в комнату, где велись непристойные разговоры, он орал, слегка упирая на «о»:

– Мужики, молчать! Ещё растлите невинного мальчика!..

… Проехали платформу «Горелово». Отсюда, с брёвен, Андрей отчётливо видел зарево электрических огней над городом, россыпь звёзд до горизонта, бездонное небо. Озирский продрог, несмотря на интенсивные дыхательные упражнения, и никак не мог себе представить, что где-то на Литейном имеется тёплое помещение, рабочий стол и чашечка кофе. А в буфете есть ещё булочки и пышки, на которых Андрей, в отсутствие жены, в основном и сидел. И совсем рядом недавно проплыл в морозном тумане дом на проспекте Маршала Жукова, где была маленькая уютная квартирка…

Очень кстати у станции «Скачки» поезд сбавил ход. Андрей увидел впереди платформу и немного размялся, приготовился. И когда товарняк притормозил как раз напротив билетных касс, спрыгнул – причём очень удачно.

Озирский проводил глазами так выручивший его транспорт, уехавший вдоль речки Дудергофки к станции «Красное Село». Похоже, состав шёл в сторону Пскова, и почему-то вёз туда лес. Потом Андрей огляделся по сторонам, соображая, куда теперь идти. Вокруг опять никого не было, только на соседних путях поблёскивали при тусклом свете фонаря мазутные цистерны.

Перескакивая со шпалы на шпалу, Озирский добрался до платформы. Опираясь на неё руками, он вскочил сразу на корточки. Потом поднялся и пошёл к кассам, где с порога осмотрел небольшой зал ожидания. Народу было мало – человек пять. И в углу, повернувшись к двери спиной, сидел Филипп – в чистом стареньком ватнике, солдатской ушанке. Кроме всего прочего, он надел и оранжевый жилет путейца.

Андрей моментально сомлел в тепле, и веки сами собой закрылись. Отмороженные руки повлажнели, зачесались. Готтхильф посмотрел на часы, потом снова отвернулся к стене.

Андрей на цыпочках подкрался сзади:

– Я не очень сильно опоздал?

Филипп дёрнулся, и рука его едва не метнулась к наплечной кобуре.

– Привет! – шёпотом сказал он, удивлённо глядя на Андрея. – Ты откуда взялся? Электричка только через четверть часа. «Колёса», что ли, поймал?

– Потом всё объясню! – Андрей сходу перемахнул через спинки деревянных откидных кресел. Усевшись рядом с Обером, он пятернёй откинул назад длинные, мокрые от растаявшего инея волосы. – «Хвоста» точно нет, не бойся. Дело такое…

Когда Озирский вкратце объяснил ситуацию, Филипп молча закурил, пошевеливая светлыми, почти не заметными бровями. Сигарета прыгала в его тонких губах, нос морщился, будто Оберу хотелось чихнуть. Андрей дымил тоже, стряхивая пепел в урну, и сам сильно нервничал, но не решался прерывать размышления Готтхильфа. Тот вдруг вскинулся, поднял голову, и взглянул как-то по-новому.

– Ну, ты даёшь! Я даже не ожидал, честное слово. На товарном поезде, по такому холоду… После того, что было! Прямо грех тебе не помочь. Дело, правда, очень сложное. В других обстоятельствах я не стал бы вписываться. На, глотни для сугрева! Ректификат, не гидролизный. Раз ты не за рулём, можешь себе позволить…

Филипп сунул в руки Андрея плоскую фляжку. И тот заметил, что голубые глаза бандита светятся искренней нежностью. Андрей не строил иллюзий – он прекрасно помнил, кто сейчас сидит рядом с ним.

Сашок два месяца назад, вернувшись из командировки в Северный Казахстан, рассказал о серии жестоких убийств в Лисаковске, Рудном и Кустанае. «Мочили» в основном наёмники-немцы, и особенно отличался парень по клике Рыжий. Хоть точно и не доказано, но можно предположить, что так раньше называли нынешнего Обера.

Горбовский заметил, что сведения могут быть неточными, да и не докажешь ничего за давностью лет. Даже если это правда, надо Обера и его кузена ловить сейчас, на горячем. Но Сашок упрямо стоял на своём – это Готтхильф! В Казахстане до сих пор помнят его почерк. Рыжий предпочитал не стрелять, а топить людей в сортирах и убивать длинным гвоздём, иногда – отвёрткой. Гвоздь потом забивали в стену, и сыщики никак не могли найти орудие убийства. Да и на отвёртку, когда с неё смывали кровь, мало кто обращал внимание.

Вот ведь как бывает! Сашок с пеной у рта пытался доказать вину Обера. И у него же теперь нужно брать консультацию по поводу лечения Минца.

Филипп смотрел, как Андрей пьёт, и улыбался.

– Выручить самолёты будет непросто, но я попытаюсь. Только ради тебя, Андрей! Понял?

– Мне всё равно, ради кого. Спаси людей, и да простятся все твои грехи. А я навеки остаюсь в долгу у тебя. И, думаю долг отдать, когда придёт время. Но меня мучает ещё один вопрос – насчёт Сашки Минца. Ты его, наверное, и не знаешь… С ним творится что-то ужасное, непонятное. Там, у стрелочницы, он перестал дышать. Сердце запустили мы с другом, тоже бывшим каскадёром. Но когда Сашка везли в город, пульс снова пропал. Всю дорогу давали разряды – лишь бы дотянуть до клиники. Разумеется. Его голым вышвырнули на мороз. Но мы много тренировались – и в проруби, и в сугробах. Использовали методику йогов – на включение внутренних резервов тепла. Он не мог так скиснуть, вот в чём дело!

– Его же, говоришь, вешали? Может, в этом всё дело? Я без осмотра ничего сказать не могу, – сухо сказал Филипп.

Андрею стало и стыдно, и страшно. А примет ли Сашок помощь Обера-Рыжего, если тот согласится?

– А отравить его не могли? – предположил Озирский.

– Он там ел что-нибудь? Может, инъекцию сделали? Ничего сказать не успел?

– Да что он мог сказать-то? Почти сразу же потерял сознание. – Озирский отвернулся, кусая губы. – Вполне вероятно, что он уже… Дай мне сигарету.

– Держи. – Готтхильф достал пачку «Кэмел». – Что ещё может быть? «Архипелаг ГУЛАГ» читал? Про «секретное тавро» знаешь?

– Раскалённый железный прут в задний проход? – Андрей окаменел от ужаса и досады. Мог бы и сам догадаться! – Разве в Питере так поступают?

– Веталь как угодно поступит со своим врагом. Андрей, давай вот что сделаем. Времени у нас практически не остаётся. Я сейчас поеду к Уссеру и попробую уладить дело. Заодно постараюсь узнать, что сотворил Веталь с твоим Сашком. Он тоже там будет – обязательно. Я на месте сориентируюсь и выберу тактику лечения. Зря всё-таки Веталь так поступил – ведь к нему человек пришёл с белым флагом… – Филипп поднялся. – Андрей, не забывай, что ты сам ещё болен. Ступай, отлёживайся. И не волнуйся – я всё понял. Если подфартит, разыщу тебя – хоть дома, хоть на Литейном.

– Ты что, мой домашний телефон знаешь?!

– А как же! – Обер с усмешкой оглядел свой рабочий наряд. – Ну, до чего же ты интересная личность! Кабы я такого человека раньше встретил, жизнь прожил бы иначе. Вот стою рядом с тобой, солнечный львёнок, и чувствую, что моё сердце оттаивает. Как у Кая из «Снежной королевы»– точь в точь… Билет брать будешь? Смотри – прямо сейчас в город электричка.

– У меня ж бесплатный проезд! Так вот, я буду на квартире в Петроградском районе. Там моя подруга живёт. Это всё между нами, конечно. Ты позвони, будто бы номером ошибся. Если всё нормально, удачно выйдет – позови к телефону, например, Марину Петровну. А если не сложится – Василия Фёдоровича. Больше можешь ничего не говорить – я и так пойму.

– Какой номер? – Филипп мгновенно всё понял. С одного раза она запомнил семь цифр и больше не переспрашивал. – Или скорее, то застрянешь тут ночью. И, на твоём месте, я бы поехал всё же домой.

– Филипп, ты честно скажи, как на духу… Тебе многим придётся пожертвовать?

– Не жизнью, – кратко ответил Обер. – Этого достаточно. Иди скорее и лечись. Хватит тебе надрываться. Настойку пьёшь?

– А как же! Видишь – уже трюки исполняю.

– Живи! – Готтхильф махнул рукой и отвернулся, поправляя под ватником ремень наплечной кобуры.

Озирский, оставив своего визави в зале ожидания, вышел на платформу. Электричка как раз плавно затормозила, и дверь оказалась как раз напротив него. Андрей вскочил в тёмный, ледяной тамбур и глубоко вздохнул, пытаясь проглотить солоноватый, мягкий комок. Там, за белыми от мороза стёклами, оставался Обер. Враг, ставший другом. Единственный, кто мог спасти десятки, а. может, и сотни человеческих жизней. Наверное, он примерно столько же и убил. А теперь вот искупит грехи…

Андрей вошёл в вагон, устроился у самых дверей. Кроме него. В вагоне ехали ещё четыре человека. По сторонам они не смотрели – сидели, скорчившись, на кожаных скамейках.

Озирский осмотрелся и увидел, что какие-то шутники сцарапали буквы предупредительной надписи «Места для пассажиров с детьми и инвалидов». В итоге надпись получилось такая – «места для псов семи видов». Андрей тихо рассмеялся, сбрасывая с души тревогу, как гору с плеч. Он верил, что Обер сдержит слово. А ещё радовался тому, что едет обратно не на брёвнах, и вскоре выйдет на Балтийском вокзале.

* * *

Готтхильф, уже в своей белой дублёнке, бобровой шапке и рукавицах на гагачьем пуху вышел на узенькую улочку, которая тянулась вдоль платформы. Он открыл дверцу жемчужной «Волги», сел на руль. И окунулся в приятное тепло – печку на время встречи с Озирским не выключал. Ватник, ушанку и оранжевый жилет Обер сунул в сумку, которую потом спрятал в багажнике под ветошью и инструментами.

Недалеко отсюда, в Стрельне, находился один из многочисленных домов Семёна Ильича. Филипп предполагал, что с Уссером-то договориться удастся, так как он считает себя главным виновником провала операции «Нильс Бор». А вот как уломать Веталя, известно одному дьяволу. Для него никаких авторитетов не существует. В группировке палочная дисциплина. Его люди, кроме Веталя, никого знать не желают, не ведутся даже на «зелень». Силой и подкупом тут не возьмёшь. Надо бить Веталя логикой. Лишь бы приехал к Семёну, а не скрылся до начала терактов…

Дома с резными наличниками сегодня, в большинстве своём, пустовали. Деревья и кустарники за заборами утонули в снегу. По бокам накатанной, сверкающей дороги громоздились посеребрённые лунным светом сугробы.

У дома Уссера горел яркий фонарь. Резиденция Ювелира отделялась от прочих строений кирпичным забором, железными воротами и колючей проволокой под током – в темноте угрожающе белели ролики. Филипп нажал на клаксон, и ворота немедленно открылись. Охранники его прекрасно знали, и один из них тут же бросился открывать дверцу. Вылезая, гость увидел через открытую дверь гаража «Ягуар» и «Кадиллак». Значит, Уссер там точно не один. Да и то сказать – без Веталя встреча не имеет никакого смысла.

Так оно и оказалось. Никогда Филипп не был так счастлив видеть Холодаева; впрочем, показывать это было нельзя. Отставной полковник сидел в гостиной у камина, курил через мундштук длинную сигарету, и отсветы пламени плясали на его рельефном, мужественном лице. Дым «Делта ментол» приятно защекотал ноздри, и Филипп еле справился с желанием тут же подсесть к Холодаеву. Не понравилось ему только то, что за спинкой кресла оружейника стояла его любовница и, по совместительству, контрабандистка Дездемона Кикина, и тоже курила в затяжку.

Моне было что-то около пятидесяти. Одевалась она согласно доходам и статусу. Сейчас её полные, капризные губы переливались коралловой помадой «Ив Роше». Длинные острые ногти Мона накрасила в тон губам, и пахло от неё духами «Палома Пикассо». От бурной, наполненной риском и страстями жизни. Мона давно поседела. Она красила волосы в аспидно-чёрный цвет, и при этом имела молочно-голубые глаза. Время от времени она нюхала «кокаин», и, похоже, сейчас не отказала себе в удовольствии. Филипп догадался об этом, увидев неестественно широкие её зрачки, и подумал, что тут может случиться всякое.

Любовница, даже, скорее, гражданская жена Веталя надела сегодня лимонного цвета блузку из «Вавилона» и замшевую рыжую юбку в подпалинах. Выглядела она гораздо моложе своих лет, была высокой и стройной, даже красивой, но Готтхильфу не нравилась. Впрочем. Мона ненавидела его уже давно и сильно.

Радостный Уссер бросился навстречу Филиппу, затряс его руку. Стол, стоящий посередине гостиной, был украшен букетом чёрных тюльпанов и уставлен всевозможными элитными напитками. Тут были коньяк, арманьяк, бренди, джин, сухие вина – на любой вкус. Рюмок было столько, что они едва не падали на пол – ведь для каждого напитка полагались свои, строго определённые.

По углам комнаты, а также на подоконниках среди зимы цвели азалии, розы и маки. В кадке росла банановая пальма, недавно привезённая из Испании. Кроме того, цветы в дом Уссера поставляла голландская фирма, откуда были привезены и тюльпаны, и орхидеи. Сейчас Семён Ильич с гордостью озирал свои владения, наслаждаясь восхищёнными взглядами гостей. Хозяин дождался, пока Филипп поздоровается со всеми собравшимися, а после угостил его сигаретой из золотого, с бриллиантовым треугольником, портсигара – под Воланда.

Прислуживала сегодня юная подружка Уссера Злата Красикова, до удивления похожая на рафаэлевскую Мадонну. Сейчас она внесла в серебряном, выгнутом в боках сосуде кусочки стерляди с раковыми шейками и икрой. Семён Ильич, буквально помешавшийся на романе Булгакова, предпочитал подавать у себя блюда из меню знаменитого «Грибоедова».

Жареные перепела уже заполняли гостиную потрясающим ароматом. Это было далеко не всё, что наготовили в кухне, но Злата только начала накрывать на стол. Сейчас она снова выскочила в коридор – в атласном платье цвета «электрик», с бриллиантовой «змейкой» на груди. В её маленьких ушках позванивали золотые кольца.

За столом сидел не знакомый Филиппу широкоплечий молодой человек в толстом свитере из шерсти горной козы, с отрастающим «ёжиком» и ледяными светлыми глазами. Впрочем, кое-что Обер уже понял, когда хозяин представил юношу. Это оказался Дмитрий Стеличек, недавно «откинувшийся» с зоны, из Горьковской области, племянник Веталя. Готтхильф пригляделся к нему и увидел, что парень с Холодаевым буквально на одно лицо.

Рядом с ним, закутанная до подбородка в серебристую, с красноватым отливом, шаль мило улыбалась очаровательная молодая женщина. Она выпускала из узких ноздрей ароматный дым «Слим Лине» и щурила глаза, похожие на спелые каштаны. Волосы красавицы были уложены в старомодную, сложную, пышную причёску, и между прядями её волос сверкали чёрные жемчужины. Это была Элеонора Келль, племянница Семёна Ильича.

– Кажется, все в сборе! – Уссер оглядел сначала стол, потом – гостей. – Прошу вас, угощайтесь. Тут у меня много всего. Например, коньяк «Камю», виски из Шотландии, ликёра и вина из Франции и Италии. Для Веталя и его дорогого племянника я специально заказал «Коньяк Викинга»… Филипп, наконец-то наш друг дождался своего дорогого Митеньку! Выросла молодая смена – прошу любить и жаловать! Вот и пролетели эти пять лет! А ведь казалось, что ещё так долго ждать встречи! Мите всего двадцать четыре, но он ужасно серьёзный и трудолюбивый мальчик. Всех остальных вы знаете. А теперь – к делу. Время не терпит.

Готтхильф, несмотря на неприязнь, всё же поцеловал руку Моне, потом – Норе. С Дмитрием они обменялись пожатием. Между делом Филипп отметил, что ладонь у недавнего зэка гладкая и холёная. На работе Митенька явно не надрывался – об этом тоже позаботился любящий дядя.

– Прошу вас! – суетился между тем Уссер. – «Наполеон», «Куантро» – выбирайте по вкусу. И не бойтесь, друзья мои! Если вас развезёт, то вас развезут! По домам, ха-ха-ха! Такой вот каламбур. Не стесняйтесь, угощайтесь, господа! Злата, зачем ты так далеко отодвинула лёд?..

Уссер говорил с характерным блатарским произношением, смягчая согласные после шипящих, и ничуть этого не стеснялся. Что касается Холодаева, то он стремился казаться более культурным, чем был в действительности.

Дездемона заняла своё место за столом, около Веталя, и налила себе ликёр «Амаретто». Нора Келль протянула свою кубическую хрустальную рюмочку и мило поблагодарила, пригубила ликёр. Митя Стеличек смаковал ямайский ром. На столе стояли два бронзовых подсвечника восемнадцатого века, и в каждом горело по шесть свечей.

– Да, Виталий, как делишки-то наши скорбные? – Уссер курил свою любимую «гавану». И гостиную вскоре заволокло дымом. – Горбовский среагировал на твои условия?

Холодаев пожал плечами, дёрнул левым углом рта.

– И не подумал! Оцепили здание аэропорта. На досмотре свирепствуют, как цепные псы. – Веталь переглянулся с Моной, которая спокойно смаковала «Амаретто». – Но мне их, честно говоря, даже жаль. Напрасно ведь тратят время…

– Так ты твёрдо решил идти до конца? – Уссер тоном дал понять, что сам пасует перед столь радикальным шагом.

Веталь покосился на Готтхильфа, который наливал себе виски с содовой. Дождавшись, когда он бросил в высокий бокал кубик льда, Веталь заговорил.

– Сеня, у меня выхода другого нет! Если я сейчас проиграю и утрусь, то, считай, я слился. Надо показать характер, а то на голову сядут. Если Горбовский думает, что я просто так его пугаю, то сильно ошибается. И судьба его мусорка – тому подтверждение. Не знаю только, нашли его уже или нет. Но найдут обязательно – туда люди часто ходят. – Веталь помолчал немного, но никто пока не возражал ему. Правда, и не поддерживал. – Нынче гуманизм в моде, и мы это в работе учитываем. Правда, милая? – Он обнял Мону за плечи.

– Один раз мне нужно было провезти партию икон, – начала Кикина, заедая ликёр долькой мандарина. – Я знала, что через «тамгу» будет ну никак не пройти. Поэтому наняла бомжа, купила ему билет, муляжи гранаты и пластиковой мины. Настоящие дать не могла – ещё взорвёт самолёт, а ведь на борту был товар. В пути он передал экипажу записку и приказал лететь в Стокгольм. Прошлым летом это было модно. Ну, а там меня уже ждали. В наземной службе были наши люди. Операция удалась на все сто – я считаю её своим звёздным часом. Ради спасения людей экипаж повернул на Стокгольм. Потом этого бомжа арестовали. Он до сих пор сидит в шведской тюрьме, которая лучше русского санатория.

– Вот-вот! – кивнул Веталь, отпив свой любимый «Коньяк Викинга». – Все кругом орут о ценности человеческой жизни, а менты поступают в худших сталинских традициях. Ни пассажиров не жалеют, ни собственных сотрудников. Я ведь взял в заложники Каракурта. Сообщил Горбовскому, что хочу его видеть, так как жизнь Александра Львовича под угрозой. Честно приехал к магазину, пятнадцать минут ждал в машине. Майор так и не явился, и со мной не пожелал связаться. Побоялся ехать, что ли? Думал, его тоже захватят? Короче, решил пожертвовать своим любимчиком…

– Это мы уже знаем! – мелодичным голоском перебила Элеонора. – Веталь, ты его заделал, что ли? Такого молодого и симпатичного?

– Я?! – Холодаев отрицательно покачал головой. – Я к нему и пальцем не прикоснулся! Приказал ребятам его вздёрнуть. А что ты хотела бы с ним сделать, Эля? В качестве «бревна» забрать?

– Пфуй! – Элеонора скорчила гримасу отвращения. – Не надо об этом за столом, умоляю!

– Приказал повесить? – Семён Ильич вытаращил глаза. – И что? Саша уже мёртв?

Голос Уссера дрогнул, и Филипп понял, что судьба оперативника ему не безразлична.

– Да уж, надеюсь! – Холодаев смотрел на Митю. Тот улыбнулся хищно и торжествующе. – Мне Бабьяк по радиотелефону доложил, что Каракурта голого, при нынешнем-то морозе, выбросили на свалку. Закидали ёлками – там много их после Нового года. Не знаю, когда тело найдут. Может, завтра, а, может, через неделю. Не стухнет, поди…

– Выкинули после того, как сняли с перекладины? – Губы Семёна дрожали, и Филипп отлично это видел.

– Бабьяк вешал его трижды, а потом стрелял по верёвке. Он у меня с тридцати метров в копейку попадает. Каракурта грохался на пол, а потом вставал… Живучий, сволочь, и упрямый! И как только его папа такого родил, ума не приложу! – Веталь скрипнул зубами. – Наверное, псих, которые боли не чувствуют. Ну, позвали твоего Хафизова. Он проделал свою «коронку» с проволокой. Ты знаешь, какую…

– О, Боже! – Нора игриво прижала подушечки пальцев к персиковым щекам.

Филипп между делом отметил, что верно предположил насчёт «секретного тавро». От волнения и выпитого виски ему стало жарко.

– Так вот, Сеня, мусорок, наконец, потерял сознание, и крепко. Вряд он что-то успел понять. Вышвырнули его в шесть часов, так что сейчас на свалке лежит мёрзлый дубарь. – Веталь снова вставил в мундштук сигарету. – Горбовский за всё это, думаю, здорово поплатится. И грех ему нести в душе до самой смерти! Я-то, каюсь, думал, что Минц Горбовскому дороже двадцати килограммов рыжья. Но ошибся…

– Веталь, зачем же так жестоко? – Нора прикрыла глаза, продемонстрировав всем свои бесподобные ресницы и тени фирмы «Палимо Интернасьональ».

Холодаев стряхнул пепел:

– Я свою дочку передёргал из-за рыжья. А его задержали! В зад мне их, что ли, целовать? Кроме того, у Каракурта с Митькой давние счёты. Я ведь тогда, пять лет назад, пытался с ним столковаться. И этот прыщ мог потребовать меньший срок. Уж я бы в долгу не остался!..

– Дядюшка, там что, русских не нашлось? – низким, глубоким голосом профессионального певца спросил Дмитрий и опрокинул в себя четвёртый бокал джина с тоником. – С-сука!..

– Я что, мог выбирать прокурора? Кого назначили, с тем и работал, – проворчал Веталь. – Только он сам мог взять отвод. Не захотел, ублюдок!..

Уссер и Нора переглянулись, боясь в своём же дома попасть Веталю и Мите под горячую руку.

Потом Семён осторожно спросил:

– Значит, не передумаешь? Веталь, ты пойми одно… Ну, добьёшься ты своего! Шлёпнется несколько сотен человек, разобьётся… Но «бабки»-то у тебя от этого не появятся! Заплатить поставщикам ты всё равно не сможешь. Надо не хулиганить сейчас, а всем нам шерудить рогами. А то как бы чалиться не пришлось…

Веталь буквально окаменел в холодной, тяжёлой злости. Посмотрев на племянника, он чётко, отрывисто сказал:

– Сеня, Нора, я и не знал, что вы такие сопливые! Удавили кладовщика, траванули начальника поезда, отправили к праотцам Кислякова с бригадой… Я уже не говорю, чего вы натворили до сегодняшнего вечера, и какие подвиги у нас, несомненно, впереди. И вы же мне тут мораль считаете! Дескать, мента нельзя шлёпнуть, да ещё какого – Каракурта! Остальные-то не люди. Кисляковы там, Семеновы, Зауличевы… А вот Минц – это другое дело! Это – лицо неприкосновенное. Кончайте, слышите? Вы на русской земле! И если не желаете блюсти устав нашего монастыря, езжайте в свою Палестину! Вы что, забыли наш устав? За дискриминацию или поблажки по национальным и религиозным соображениям следует жестокое наказание! По этим трещинам любой фундамент рассыпается! Забыли? Так я вам напомню. Столько раз, сколько потребуется! Есть наше дело. Есть друзья, компаньоны, нужные люди. А есть враги, гады, менты. И какой они крови, плевать! Я хоть сейчас сколько угодно русских положу, если нужно будет. А Митька – чехов, правильно? Филипп, я знаю, тоже на Луну послал дружка своего Вебера, когда тот ссучился. Так вот, и вы извольте. Все эти бредни о национальном возрождении – для властей. Чтобы промеж собой перегрызлись, и нам не мешали. Помяните мое слово – это сработает. Союза не станет, а мы заживём! Золотой век наступит, только работать надо, а не дурью маяться! Если ты, Сеня, наварил в зоне чайник, а теперь по сыночку тоскуешь, я не должен поступаться своей репутацией. Минц – многим нашим кум. В двадцать три года уже был законченный подлец – ни денег не брал, ни шмоток. Я ему и джинсы предлагал, и видеомагнитофон, даже иномарку – за Митькину свободу ничего бы не пожалел. Но ему дороже всего власть над людьми, власть! Ты. Сеня, сам знаешь, сколько проклятий на стене в «Крестах» ему оставили… Может, ещё попадёшь туда, так почитаешь. Я с Каракуртом один раз остался в большой замазке, и больше не собираюсь!

– Веталь, мне туда не придётся попасть. – Уссер мял в пальцах сигару «Ромео и Джульетта», и табак сыпался на скатерть. – Убьют меня скоро. Наверное, в будущем году. Одесская гадалка Фрося никогда не ошибалась. Говорила, что видит, как в меня эсесовец стреляет. Тяжело жить с таким знанием, но никуда не денешься. Мне-то хоть шестьдесят будет, а Норе всего тридцать пять. Нам вместе умереть суждено. Не хотел говорить никому, а вот выскочило…

– Заложила твоя Фрося за воротник лишку! – ещё больше надула губы Мона. – Какой сейчас, в натуре, эсесовец? Здорово они вашего брата, однако, во время войны напугали!..

– Не нужно-таки, право слово, скандалить, господа! – Уссер приподнял над столом ладони, сверкнув массивным перстнем. – Давайте о деле. Нам сейчас нужно решить, ждём мы фарта, сложа руки, или действуем. – Он наконец-то вспомнил о своей сигаре, сунул её в рот, но никак не мог зажечь.

– А мы сейчас у Обера спросим. Что-то он целый вечер молчит. Устал, наверное, и расстроился, Пахал-пахал человек, и получил кукиш. На тебя, между прочим, мужичил.

– И на тебя! – запальчиво воскликнул Уссер. – Это общее дело!

Все присутствующие не сводили глаз со своих рюмок, опасаясь, что Обер учинит какую-нибудь гадость. Про него ходили слухи – один страшнее другого. Но, на деле, ни Уссер, ни Веталь, ни их родные и близкие ничего плохого пока от Обера не видели.

– Да, общее, – согласился Веталь. – И потому я хочу знать мнение самостоятельного мужчины, а не залётной шалавы…

Холодаев лишний раз подчеркнул провинциальное происхождение Семёна и Норы. Себя и Филиппа он считал просто ссыльными питерцами.

– Послушай, Виталик, тебя уже слишком далеко занесло… начала Нора, приподнимаясь за столом и вытягивая шею. Шаль сбилась в складки и стала похожей на раздутый капюшон кобры.

– Цыц, марьяна! – бросил Холодаев, даже не взглянув в её сторону.

– Дядь, не ведись на хипеш! – подал голос Стеличек. – Мы ж не фраера, чтоб нам фуфло толкать…

– Филипп, ты как думаешь? – Веталь изобразил на своём лице уважительное внимание.

Обер, конечно, просёк издёвку, но тут же понял, что не это главное. Настал решающий момент, и нужно было действовать. Через пять минут кончался срок ультиматума, и каждая секунда шла на вес золота. Того самого, что задержали на выборгской таможне. Веталя было необходимо застать врасплох, огорошить, сведя на нет весь его апломб. Холодаев никогда не пребывал в замешательстве долго, но в первые минуты промахи буквально парализовали его.

– Моё мнение хотите знать? – Готтхильф внимательно оглядел собравшихся. – Между прочим, по моим данным, Каракурт жив.

Уссер протяжно свистнул, а Нора покрылась испариной. Мона скрипнула зубами и скривила лицо, будто разжевала что-то очень кислое. Холодаев полыхнул голубыми глазами и сжал кулаки, а его племянник еле сдержал рвущийся наружу звериный рык. В его взгляде читалась такая дикая, ужасная, животная ненависть, что Оберу стало не по себе.

– Что ж ты раньше-то молчал? – Веталь говорил тихо, почти шёпотом.

Филипп пожал плечами:

– Вот, говорю. Его же Блад натаскивал, а это дорогого стоит. Каракурт сумел очнуться в этих ёлках и дотащиться до переезда у Белоострова. Оттуда его увезли на «скорой». Конечно, он может перекинуться и потом, но у дежурной он был ещё вменяемым. Назвал себя. Объяснил, в чём дело. И тётка вызвала ментов…

– «Полный, братцы, ататуй!» – процитировал Галича Уссер. – Что, Веталь, наработал? Надо было лично удостовериться, что дело кончено. Каракурт теперь и свалку покажет, и дом твой…

– Падла! – Холодаев медленно выдохнул через нос. – Каюсь, торопился по делу. Доверился этим сявкам позорным… А они решили не бурлачить. Пусть, в натуре, сам подохнет… Теперь зашухерить могут всех, кто в этой связке. Обер, а ты, часом, порожняк не гонишь? Он же в чём мать родила, а на улице – минус семнадцать!

– Когда я порожняк гонял?! – прищурился и Обер. – Говорю – тренировки Озирского. Тот своих дрючит так, что тебе и не снилось. – Он выпил полрюмки рома, но пьяным себя не чувствовал. – Теперь, Веталь, тебе и вовсе ни к чему с самолётами связываться. Ты и так уже влип – по самое «не балуйся».. Теперь тебе надо Богу молиться, чтобы Каракурт остался жив.

– Молись, Обер, если хочешь. Только у вас с ним разные боги. В кирхе, в Пушкине закажи службу за его здравие…

– Дядь, не очкуй, шухера не будет, – лениво бросил Дмитрий, поигрывая маленьким острым ножиком. – Вы – такая свора, которой на фиг напряг. Не фраера, чтобы вас запросто закрывать.

– А вот это, Митя, ещё вопрос, – печально возразил Уссер. – Веталь, кончай хипишиться, давай предметно базарить.

– Ты ж знаешь, Сеня, что мне нужно для счастья. Доверие поставщиков я должен оправдывать любой ценой, иначе никакого бизнеса не будет. А если я завтра или послезавтра не заплачу, они со мной все дела прекратят. Причём сразу и навсегда. Пострадают Аврора и Ада. Семён, тебя это напрямую касается, и не сиди, как херувим. Мало того, что твой Кисляков разлямкал в ментовке про «царскую водку», так теперь ты всё на меня повесить хочешь? Нет уж, на моём горбу выехать не получится. И положил я на Каракурта с прибором. Выживет – уродом будет, ему же хуже. Во второй раз я «бабки» за то же самое не выложу. Разбежался тоже – отменяй акцию! С минуты на минуту ребята получат приказ, узнают номер конкретного рейса. И тебе, Семён, я отвечу на твои истерики: «Тороплюсь, аж вспотел!» Понял?

– Веталь! – Готтхильф говорил непривычно мягко, даже ласково. – Авария самолёта ведь не является для тебя самоцелью, правильно? Тебе просто нужно заплатить за товар. Тем золотом или чем-то другим – без разницы. – Филипп отвернулся, потому что Дездемона при всех впилась своими губами в губы Холодаева, вероятно, утешая его. – Я согласен заплатить сумму, которую они требуют, в «зелени». Не делай больше глупостей, и так достаточно. Пусть люди ещё немного подышат воздухом свободы и демократии…

– Ты серьёзно? – Веталь выглядел сильно озадаченным. Он оторвал он себя руки Моны и наморщил лоб.

Уссер замахал руками:

– Филипп, дьявол с ними! Вы и так в убытке, долю свою потеряли. А теперь за Веталев товар будете платить?

– Семён, я пока в своём уме! От своих обязательств я сроду не увиливал. Обещал обеспечить эту сделку, значит, обеспечу. Не удалось переправить рыжьё – ну, бывает. Слаб человек, особенно такой, как покойный Кисляков. Мы должны не толковище тут устраивать, а стоять друг за друга по мере возможности. И рисковать понапрасну в нашем возрасте неуместно. Сколько это будет стоить, Веталь?

Холодаев не знал, как в такой ситуации поступить. Он жадно затянулся. Потом вынул из мундштука окурок и бросил его в пылающий камин.

– Ну, ты бобёр, гляжу! Богато живёшь?

– Как умею. Мне тоже на воле милее, чем на нарах. А твои ультиматумы добром не кончатся, поэтому лучше заплатить и закрыть вопрос. Вы с Семёном уже оставили столько трупов, что на неделю хватит, а воз и ныне там. Западло как-то фраеров мочить, непричастных. Ну, конфискуют менты рыжьё, так оно так и так на Западе окажется. Карман-то у родной страны прохудился. А ты, Веталь, поставщиков не потеряешь, и родственники твои тоже. Так даже лучше – не подставишь дочку с электролизом. А то ведь в Финляндии тоже легавые есть – вдруг прицепятся? Да и потом пахоты много – из хлопьев рыжьё в бруски переплавлять, и перевозить в таком виде. А так я просто сделаю перевод на нужный счёт, и Семён получит товар. Только нужно с самолётами завязать. А то Веталь и сам засветится, и нас всех на кичи посадит. А я уже сказал – хочу вольным пожить. Как, по рукам?

– С одной стороны, я не привык отступать от своих намерений, – медленно, тяжело заговорил Холодаев. В гостиной повисла тишина, и слышалось только потрескивание огня в камине. – Но общее дело – превыше всего, поэтому я согласен.

Виталий Константинович понимал, что становится должником Готтхильфа, но другого выхода у него сейчас не было. Отказаться от терактов, сохранив при этом лицо и не потеряв поставщиков, можно было только таким образом.

– Значит, замётано? – Филипп встал из-за стола, потянулся – ему очень хотелось спать. – Завтра утром я переведу средства на указанный тобой счёт. А ты ночью дай знать дочери, что всё в порядке, и электролиз проводить не потребуется. Обещаешь?

– Неужели для вас сотни тысяч долларов ничего не значат? – Нора ослепительно улыбнулась Филиппу. – Уважаю богатых и щедрых друзей! Это как раз то, чего нам не хватает. Дядя, Веталь, вы оба в долгу перед герром Готтхильфом! Сечёте?

– Это уже давно так, девочка, – хмуро сказал Холодаев, наконец-то насаживая на специальную вилку кусочек стерляди.

Он был прав – весь преступный мир Питера пользовался снадобьями Обера; с их помощью людей убивали и лечили. Кроме того, он выгодно торговал препаратами на вывоз, так что заплатить по счетам Веталя мог совершенно спокойно.

– Твоя взяла. Фил. Я отменяю.

– По этому поводу надо выпить шампанского! – Нора вскочила из-за стола, поправила шаль и выглянула за дверь. – Злата! Бутылочку «Куантро» и «Реми Интернасьональ»! Быстренько! Что же вы не едите, господа? Уже всё остыло… Надо всем расслабиться и просто посидеть спокойно. Я, как врач, считаю – длительные стрессы до добра не доведут. Всё кончилось к всеобщему удовольствию, а теперь – дискотека! Помните, как в анекдоте?..

Все засмеялись, а Уссер с умилением посмотрел на Холодаева.

– Вот и ладушки. Зачем сразу же на мокрое?.. Так, дружище, дров наломать недолго!..

Хозяин взял у Златы бутылку шампанского «Куантро» и, открыв её, принялся разливать вино по бокалам. От усталости и волнения он обляпал руки гостей пышной пеной.

– Отметим счастливое завершение дела, и по домам! Если нужно, я дам водителей. А мы со Златой останемся здесь. Люблю мороз и яркую луну, как сегодня. Северная природа, полярная ночь – моя слабость. Вы знаете…

* * *

Квартира Власты Михайловны Сорец-Шатаевой, удачливой контрабандистки и второй подруги Веталя, располагалась на Кировском проспекте, на два этажа выше известного молочного магазина.

Власта была личностью выдающейся – по всем статьям. В ней сочетались яркая южная красота и отточенный, холодный, мужской ум. Поэтому Веталь приблизил её к себе, несмотря на истерики Дездемоны. Когда та пригрозила просто-напросто перерезать Власте глотку, Веталь напомнил, что сама Мона тоже не из благородных. Она была женой одного из узбекских хлопковых миллионеров, но после ареста благоверного сразу же с ним развелась. А потом заплатила Веталю двести тысяч советских рублей только за то, чтобы он устроил ей ленинградскую прописку.

А дальше, то ли в знак благодарности, то ли по сердечной склонности, Дездемона стала жить с Холодаевым одной семьёй. Но, к её вящему неудовольствию, Власта с каждым днём оказывала на Веталя всё более сильное влияние. Молодость была её козырем в борьбе с увядающей Моной. Кроме того, девушка совершенно спокойно переправляла солидные партии золота, прочих драгоценностей и антиквариата, никогда не жаловалась и не грузила Холодаева своими проблемами.

Андрей Озирский и Власта Сорец были знакомы с детского сада. И потому сейчас капитан решил, на случай неудачи Обера, подстраховаться с её помощью. Они провели вместе не только детство, но и юность. Учились в одном классе сто семьдесят первой французской школы на улице Маяковского. А потом, после долгих лет разлуки, судьба свела их на Пулковской таможне.

Власта везла золотые монеты царской чеканки, но где-то сплоховала. На её счастье, делом занимался непосредственно Озирский, и он пожалел подругу детства. Разумеется, не даром – с тех пор она должна была при случае скидывать ему интересную информацию, касающуюся дел Холодаева. Власта, понимая, что ей светит реальный срок, согласилась.

Кроме того, она преследовала и личные цели. Девушка, не привыкшая быть пассивной, возобновила свои ухаживания – ведь она влюбилась в Андрея ещё будучи пионеркой. Но капитану удавалось держаться – было стыдно перед Еленой, которая так много сделала для него. Уже от Власты Андрей позвонил Захару и узнал, что Минц сейчас в реанимации. Врачи ничего не обещают, потому что состояние критическое. Но делают всё возможное, и потому надо просто ждать.

Потом Горбовский объяснил, почему Веталь не дождался его у магазина. Захар, как и было условлено, выехал на «стрелку» с Веталем, чтобы выпустить проклятое золото. Нервы уже не выдерживали чудовищного напряжения. Не только сам майор, но и генерал, и другие большие начальники понимали, что в любом другом случае произойдёт катастрофа. Все слишком хорошо знали отставного ракетчика, чтобы надеяться на его милосердие и благоразумие.

Они доехали до Парголова, и там мотор служебной «Волги» намертво заглох. Сидевший за рулём Борис Гук починить его не смог – руки примерзали к металлу. Засели так глухо, что пришлось вызывать по рации тягач и возвращаться в город. Само собой, пока искали другой транспорт, Веталь уже сделал выводы. Ждать на морозе ещё час он не пожелал. И трубку не взял, хотя Захар несколько раз звонил ему в машину.

Сейчас Андрей и Власта сидели в большой комнате за овальным столом, пили кофе и ели чёрный виноград. Всё это выглядело экзотически и шикарно в середине января – Власта вообще обожала эпатаж. На широченной тахте лежал магнитофон «Сони» и пел по-итальянски хрипловатым женским голосом. Под багровым абажуром горела стосвечовка, но свет всё равно казался тусклым.

Андрей чувствовал себя хамом – ведь он был одет очень небрежно, даже неряшливо. Скинув дублёнку и шапку, он остался в грубом сером свитере и поношенных джинсах «Ливайс». Власта же смотрелась истиной туземной королевой, снизошедшей до беседы с белым путешественником.

Сейчас она – скуластая, смуглая, с волнами чёрных волос на обнажённых плечах – нюхала букетик искусственных фиалок, ароматизированных сиреневой эссенцией. Андрей вспоминал мать Власты – Бэлу Хусейновну Джабраилову, чеченку по национальности. В молодости она, должно быть, выглядела так же. Озирский помнил её, вечную свою защитницу, уже поседевшей после трагической гибели первого мужа и скоропостижной смерти второго. В те годы Бэла была уже хмурой и неразговорчивой, но чувства свои умела скрывать и никогда не унижалась ни до слёз, ни до скандалов.

Власта прикурила от серебряной зажигалки сигарету «Вирджиния», и только это заставило Андрея мысленно возвратиться в двадцатый век. Подруга Веталя была похожа на прекрасную дикарку. Ей очень пошли бы шкура леопарда, ожерелье из клыков и изящное копьё с наконечником из слонового бивня. Но она надела сегодня ультрасовременное вечернее платье из густо-бордового бархата и такие же митенки – перчатки без пальцев. Под платьем было и бельё-люкс в стиле «Кружева Кале».

– Значит, вы решили обратиться к Оберу на узкой сходке?

Андрей отрывал обветренными пальцами ягоды от грозди и клал их в рот. Он всегда считал, что сахар необходим для работы мозга, и не стеснялся при случае полакомиться. Он подавал пальто дамам, но не считал это признаком особой мужественности. Кроме того, Озирский любил кошек, а не собак, и не скрывал этого.

– Да, мы в ноябре собирались у Веталя на Гороховой. – Власта накинула на точёное плечо боа из эвенкийского меха. – Веталь долго допытывался, можем ли мы с Моной перевезти большую, в двадцать кило, партию золота. Мы ответили, что не сможем – даже в несколько приёмов и вдвоём.

– Ты же, помнится, раньше товар тюками возила! – Андрей весело подмигнул Власте. – Да и Мона тоже… Она – контрабандистка со стажем. Я слышал, ещё в Узбекистане баловалась.

– Она оценила ситуацию так же, как и я. – Власта придвинулась поближе к Андрею. У неё перехватило дыхание, и защипало в глазах. – У многих «гонцов» Веталя начался геморрой. Кроме того, они нацело посадили кишечник, желудок. А теперь «с задницей», ты знаешь, накрыться проще простого.

– А другого способа не было? – Озирский старался обратить всё в шутку, но понимал – уйти сегодня от Власты будет трудно. – Ты же, наверное, много их знаешь. Что же касается задниц, то при таком количестве золота надо целый полк через таможню гнать…

– Да, я знаю много возможностей провезти товар. Возила и в желудке, и во влагалище, спала с нужными людьми. Веталь разрешал нам расплачиваться натурой – в интересах дела. На Мону охотников находится всё меньше, поэтому отдуваться приходится мне. Но на той сходке я сказала, что сдаюсь. Нужно искать какой-то оригинальный способ – слишком большая партия. И риск велик – начальники заочкуют. Семён предложил подключить Обера – он химию очень хорошо знает. Веталь долго колебался, но выхода у него не было. Мона выступала категорически против. Она заявила, что Обер когда-нибудь зашухерит нас всех, и с ним лучше не связываться. Биография у него, говорит, безупречная, а вот не лежит душа!

Озирский в очередной раз подивился женской проницательности, но вслух ничего не сказал.

– И всё же… – Андрею надоело молчать, а Власта так и сидела неподвижно.

– Что делать – пришлось просить Обера. Время поджимало. И как вы только узнали про «царскую водку»? Без «слива» вряд ли смогли бы. Веталь считает, что не надо было Кислякова посвящать в эти тонкости. А от него и вся бригада узнала. Пришлось подтирать за собой…

– Ты права, если честно, – подтвердил Андрей. – И Веталь как в воду глядел. Но ты всё-таки попробуй повлиять на него? Люди ведь погибнут в самолётах. А за что, собственно? Они-то тут причём?

– Я-то попробую… – Власта стащила с плеч боа и бросила его на тахту. – Но ведь ты знаешь нрав Веталя. Во всех случаях я здорово рискую. – Власта сняла митенки и отправила их вслед за боа. – Веталь не терпит, когда влезают в его дела – даже если это я…

– Чего ты хочешь? – Андрей, в принципе, уже всё понял.

Он ждал звонка Обера, и в данный момент напряжение достигло апогея. Каждая жилка в нём трепетала, и потому Озирский боялся сейчас сплоховать. Кроме того, он был действительно болен, и раздеваться при Власте ему совершенно не хотелось.

– Чего я хочу? – Власта качнулась к нему, обняла за плечи. – Тебя хочу, а больше ничего.

Она откинула назад волосы, завела руку за спину и расстегнула «молнию» на платье. Бархат легко соскользнул к её ногам.

– А чем ты, мусорок, ещё заплатить-то можешь? Сейчас всё – по бартеру, и это тоже…

– Да уж понятно. – Андрей понял, что именно сегодня Ленке придётся изменить. Сейчас Власта – хозяйка положения. В принципе, Озирский не имел ничего против небольшого приключения, но только не сию минуту. Впрочем, он давно привык превозмогать себя.

Андрей умоляюще смотрел на телефонный аппарат, стоящий на столике у тахты, но тот упрямо молчал.

– Понятно? Ну и ладушки! – Власта привычно раздевалась, и очень быстро осталась без ничего. Теперь на ней были только туфли и украшения, но почему-то казалось, что она одета – во что-то тёмное и узкое.

Ругая последними словами и Обера, и Веталя, и неповинный телефон, Озирский принялся стаскивать свитер. Власта тем временем рывком выдвинула ящик полированного комода. Порылась в бумажках и вытащила фотографию три на четыре. Она положила карточку на свою узкую, горячую ладонь и протянула Андрею.

– Видишь? Храню. С тех пор…

– Ты что, рехнулась? – Андрей отнял у неё фотку и сунул в карман своих джинсов. – Если найдёт Веталь, он лично отрежет тебе все прелести…

Он вспомнил, что этот снимок был сделан пять лет назад, для удостоверения таможенника. Он тогда сфотографировался в форме, и вышел очень удачно. Только Власта-то откуда раздобыла снимок? Впрочем, сейчас это уже неважно…

– Верни! – Голая вакханка подбоченилась Ноздри её угрожающе раздулись. – Верни сейчас же!

Андрей знал взрывной характер своей подруги. Но оставить в её квартире такой компромат не мог. Окаянный телефон всё молчал. Чёрт, то ли Обер не договорился с Веталем, то ли позвонить никак не может…

Когда Озирский снял футболку, Власта увидела синяки, ссадины и вмятины от каблуков Ременюка. Она громко ахнула, прикрыв рот рукой.

– Господи! Что это?!

– Последствия вашей авантюры. Золото-то в партии шло с Шафировского. Вот там и оставили мне автографы на вечную память. Ладно, в печь не засунули. А насчёт фотки… Я только тебе добра желаю. Мне-то наплевать, если честно.

– Добра? – Власта, содрогаясь от бешеного желания, положила руки на плечи Андрея. Того словно ударило током. Он понял, что сознание уходит, и дальше сопротивляться бессмысленно. – Добра… – хрипло повторила Власта, расстёгивая «молнию» на его джинсах. – Ради этой минуты я пожертвую всем, даже жизнью. Хочешь, я Веталя сделаю? Думаешь, не смогу? Ты только прикажи! О, если бы ты только знал, как долго я ждала… Ещё в школе мечтала потерять с тобой невинность. Но ты на меня наплевал – на чистую девочку! Предпочёл Нику Марьясову, которую уже трахали в очередь. Пришлось идти за старого импотента с деньгами. Он по-нормальному не мог, совсем. Только минет, и пальцами…

– Я женат, и я – свинья…

Озирский без сил упал на тахту. Телефон безмолвствовал, и Андрей понял – у Филиппа что-то сорвалось.

А Обер в это время всё никак не мог уйти из-за стола, чтобы позвонить.

– Да хватит ангела из себя строить! Можно подумать, ты ей не изменял. – Власта обняла Андрея, сцепив пальцы за его спиной. Потом откинулась назад, и в её чёрных глазах задрожали хрустальные слёзы. – Не смотри на меня так – я этого не заслуживаю. Все мужики лезут, как обдолбанные, а тут я сама предлагаю… Два удовольствия сразу! Ленка давно в больнице, а ты всё один живёшь. В монастырь, что ли, собрался?..

Власта вдруг опустилась на колени, прижалась так тесно, что Озирский окончательно сдался. Жаркие ласки южной женщины доводили его до неистовства, и позабылись все беды, все печали и тревоги. Остались только они одни – в целом мире.

Андрей и Власта с упоением целовались, когда раздался мелодичный телефонный звонок. Озирский вырвался из объятий своей подруги и схватил трубку, отбрасывая растрёпанные волосы.

– Алло!

Андрей постарался так изменить голос, чтобы его невозможно было узнать.

Филипп, тем не менее, не оплошал.

– Добрый вечер! Марину Петровну можно позвать?

– Извините, но вы ошиблись номером…

– Прошу прощения, – поспешно сказал Обер. И в трубке послышались короткие гудки.

Андрей слушал их и улыбался. Власта грустно смотрела на него, понимая, что совсем близкое счастье тает, как дым. Похоже, удалось справиться и без неё. А, значит, платить не за что…

– Порядок! Поздравь меня! – Андрей перекатился на бок и крепко обнял Власту. – Ну, не дуйся! Как я счастлив, если бы ты знала! Ты чего ревёшь? Думаешь, сбегу? Не тут-то было! Теперь я сделаю всё от души, а не из-под палки. Ты ещё пощады попросишь, обещаю…

– Зажги свет! Люстру! На всю ночь… Я не хочу в темноте. Мне нужно видеть тебя! – Власта встала на колени и сама ударила ладонью по выключателю. Хрустальная люстра вспыхнула под потолком так ярко, как никогда не бывало в квартирах.

В шесть часов утра тринадцатого января, в субботу, прошли сутки с тех пор, как Андрей Озирский не спал. Но пощады так и не попросили ни он, ни Власта…

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 5

За кухонным окном яркими красками заката переливался вечер. Белые ночи пришли в Ленинград, и кончался май. Солнце стояло ещё высоко, но уже покраснело. Очаровательная пора тепла и цветения пришла в северные края вместе с запахами зелени, черёмухи, сирени, мокрой земли и близкого залива.

Андрей же, вопреки общепринятому мнению, терпеть не мог именно это время года. При его работе всегда требовалась темнота, которая всегда помогала нападать и защищаться. Как настоящий лев, он видел во мраке, и пользовался этим постоянно.

Но не всё на грешной земле подчинялось его воле, и потому приходилось ехать в дом на Бронницкой улице именно сегодня. Там, по сведениям агентов, жил у Дездемоны Кикиной Веталь Холодаев, которого решено было вскоре арестовать. Из-за этого настроение у Озирского весь день было неважным, а к вечеру совершенно испортилось.

Веталя вообще заловить трудно, а уж сейчас-то и вовсе об этом нечего мечтать. Но Клайпеда один за другим приняла два транспорта, адресованных Холодаеву. И три человека, направленные в Прибалтику для наблюдения, на днях погибли. Начальник Главка заявил Горбовскому, что с Веталем пора кончать, иначе он вооружит весь город и область, включая грудных младенцев.

Агент вчера донёс, что явной охраны у дома близ Загородного не видно. Но Веталь никогда и не ходил, окружённый «шкафами». Его люди, рассредоточившись метров на двести, смешивались с толпой и не привлекали к себе внимания. Все они были натасканы в восточных единоборствах, занимались русским рукопашным боем; попадались среди них борцы и боксёры. Эта кодла сбегалась на зов босса в любое время дня и ночи. Но оружия Веталь старался своим людям не давать – чтобы не оставлять лишних улик. Да оно амбалам особенно и не требовалось – рёбра ладоней у них были острей топоров.

Сегодня утром Захар долго отговаривал Андрея ехать вместе с Васей Павлюкевичем. Говорил, что хотел отправить на Бронницкую Гагика Гамбаряна с Борькой Гуком. А если они не смогут, то другую пару – мало ли сотрудников в отделе? Андрей же заявил, что поедет сам, потому что лично вербовал того агента. Стас Масленников, который сейчас держал дом под наблюдением, попался на горячем. В его доме у Пяти углов нашли целый склад оружия, вплоть до импортного гранатомёта. Как всегда, Андрей оставил парня на воле с одним условием – тот должен был сдать своего шефа Веталя и работать отныне против него.

Именно сейчас нужно было переговорить со Стасом и узнать кое-какие подробности. Масленников не входил в ближний круг Веталя, и только время от времени возил его на «Кадиллаке». Официально Стас числился таксистом, что давало ему некоторые преимущества. В частности, он мог незаметно встречаться с людьми и собирать нужную Озирскому информацию.

В данный момент это было особенно важно. Веталь, лишившись крупной партии товара, почуял за собой слежку и лёг на дно. Скорее всего, его люди, которые, несомненно, работали на него и в милиции, донесли о решении во что бы то ни стало взять отставного полковника за жабры. И без Масленникова век бы не знать Захару Горбовскому, где спрятался Холодаев.

По счастливому совпадению, таксист проживал в коммуналке на углу Загородного и Бронницкой. А в соседнем подъезде сняла квартиру Дездемона Кикина, спрятала там своего невенчанного супруга. Андрей радовался такой крупной удаче и молил Бога о том, чтобы Холодаев не заподозрил Стаса раньше времени.

Масленников недавно женился, справил пышную свадьбу в ресторане «Невская мелодия». С семнадцатилетней ученицей монтажницы со «Светланы» Клавой Веденеевой они сочетались законным браком во Дворце на улице Петра Лаврова. Клавочка, золотоволосая русалка с глазами цвета тины, некоторое время работала на швейной фабрике манекенщицей. Но потом, по её же словам, не захотела спать с каким-то Бобриковым, шестидесятитрёхлетним хрычом, и загубила свою карьеру. Он отсеял Клаву якобы потому, что ростом она была сто семьдесят два, а не сто восемьдесят, как положено по европейским стандартам.

Всё это, конечно, было враньём, и Клава отлично смотрелась на подиуме. Она была настоящей красавицей, с классически правильными чертами лица. Фигуру она тоже имела изумительную, и, видать, действительно пострадала из-за чрезмерной разборчивости.

После свадьбы молодожёны на недельку уехали в Калининградскую область. Но их медовый месяц ещё не закончился, и Андрей понимал, что зря затаскивает Масленникова в омут. Веталь не прощал и более мелких прегрешений, и потому Стас вполне мог вскоре оставить Клаву вдовой. Но что делать? Как говорится – надо, друг, надо. Генерал ждать не намерен, и он хочет в максимально короткий срок покончить с Холодаевым.

Озирский потушил сигарету, поставил чашку из-под чая в мойку, отодвинул кастрюлю с греющимися в горячей воде бутылочками. Пригнулся, чтобы не задевать головой развешанные пелёнки. Кроме кухни. Лена заняла детским бельишком ванную и лоджию. Сохло оно из-за сильной влажности очень плохо, и потому пелёнки с распашонками приходилось проглаживать утюгом.

Вопреки опасениям Андрея и Марии, Алёна двадцать четвёртого марта, в субботу, в той же самой клинике на Малой Балканской, самостоятельно родила настоящую богатырку. Девчонка весила, как пацан, три семьсот, и ростом была в пятьдесят три сантиметра. Назвали дочку Ольгой – как и хотел Андрей. Позавчера, двадцать шестого мая, её окрестили в Спасо-Преображенском соборе.

Несмотря на удачно прошедшие роды, Лена за эти два месяца сильно похудела. Милое фарфоровое личико её стало серым, а закруглённый нос заострился. Андрей отмечал, что супруга тает с каждым днём, но Лена ни на что не жаловалась. Она уверяла мужа и свекровь, что чувствует себя нормально, и тянула на себе весь воз домашней работы. Когда Мария предлагала свою помощь, невестка активно протестовала – ей и так было стыдно за то, что пришлось столько времени держать у бабушки Женьку.

Озирский застегнул только что выглаженную жёлтую рубашку, продел сквозь пряжку ремень джинсов. Он лениво вспоминал, как вот таким же летним вечером летел с пятого этажа в картонные коробки, прекрасно понимая, что лучше всего будет сейчас и разбиться насмерть. Нужного поворота в воздухе ему было уже не сделать, и оставалось лишь покориться судьбе. А потом он очнулся в Куйбышевской больнице – неподалёку от своего старого дома. И сразу узнал, что к нему все эти дни пыталась прорваться молодая жена Наталья.

Он тогда, помнится, умилился до слёз, заулыбался, хоть и понимал, что навсегда остался инвалидом. Но Наташка, кареглазая хохотушка и вертушка, опустив ресницы, загадочно улыбаясь и мило играя щеками, сообщила, что три дня назад сделала аборт. Потом рассказала о своей связи с фирмачом из парфюмерной компании «Интернейшнл Флэйвор энд Фрэндранс» и попросила не мешать её счастью.

– Андрюш, я действительно любила тебя до потери пульса! Но теперь, согласись, ты никогда уже не будешь прежним. А потому давай останемся друзьями. Мне всего двадцать четыре – рано нянькой твоей становиться…

Наталья подсунула мужу бумаги, необходимые для развода. Тот их подписал и твёрдо решил не жить. Ночи напролёт он скрипел зубами – не столько от боли, сколько от непереносимой обиды, от досады на самого себя. Все мысли его были только о том, как улучить момент и закончить свои страдания. Ему было всего двадцать пять, и он получил удар в спину от самого близкого человека, которому всегда делал только добро.

Мистер, конечно же, на Наталье не женился – у него оказалось трое детей и любимая жена. Сам он был католиком, так что ни о каком разводе речи не шло. Наталья, поревев с недельку, накрасила глаза, напудрила нос и по протекции подруги отправилась в гостиницу «Прибалтийская». Там она прижилась, получила кличку Фея Кренского озера, которую потом сократили просто до Феи. И поныне Натали щёлкала баксы в тех местах, где было много иностранцев, нещадно эксплуатируя свои внешние данные.

Андрей снял с плечиков куртку, проверил, на месте ли удостоверение. Он положил в карман непочатую пачку «Кента» и опять вспомнил, как в одну из осенних ночей, там, в Куйбышевской больнице, на его койку присела худенькая медсестра. Она в ту ночь как раз дежурила. Алёнка Судакова узнала об Андрее много интересного – ему захотелось хоть перед кем-то открыть душу. А. узнав, поклялась поставить парня на ноги, хоть это было почти невозможно.

Ленка сделала то, о чём долго боялись даже думать. Повреждённый седьмой позвонок, три операции, полтела в параличе, а до пояса – одна сплошная боль. Но Андрей всё время помнил треугольное личико в голубоватом больничном свете, белую накрахмаленную шапочку, и слышал жаркий шёпот совсем рядом.

– Ты ещё будешь трюки исполнять! Не только ходить, но и на лошади скакать, падать с колокольни, кувыркаться на машинах. Ты забудешь о том, какую ерунду тебе здесь говорили. Обязательно забудешь!..

Капитан Озирский давно восстановил форму, но Алёнка, похоже, до сих пор не верила, что он совсем здоров. Хлопотливая и энергичная, она не ворчала и не ругалась, даже когда застала в квартире феноменальный раздрай. Положила на тахту Лёльку и принялась за уборку, а сама взахлёб рассказывала, как завидовали ей соседки по палате. Они прямо зеленели, когда видели Андрея под окнами, и, чтобы утешиться, ехидно интересовались, не страшно оставлять в одиночестве такого плейбоя. А сами тайком подглядывали из-за занавесок и тихонько вздыхали, прекрасно понимая, что свою жизнь разменяли на мелочь…

– Да ну, не ври! Сегодня же первое апреля! – хохотал Андрей, хватал Лену в охапку и кружился с ней по комнате.

С появлением малышки Лена не забыла и о Женьке, старшем, которому не было и пяти. Кроме того, она успевала ухаживать ещё и за мужем, уделяла ему максимум внимания. А ведь за ним приходилось стирать уйму грязных джинсов и рубашек, чистить его обувь, штопать и шить, готовить и мыть посуду. Андрей ел, как слон, но не толстел, а только наливался силой.

Жена не закатила ему ни одного скандала за все их совместные годы, даже когда догадывалась об изменах. Она прекрасно понимала, что не может быть единственной у такого мужчины, и не претендовала на это. К тому же родила она всего два месяца назад, и потому ещё не могла должным образом ублажать супруга в постели.

Андрей приоткрыл дверь в комнату и невольно улыбнулся, застав там идиллию. Лена в цветастом халатике, закинув за спину длинные, обесцвеченные перекисью волосы, стояла у окна, укачивая Лёльку, оказавшуюся на редкость буйным младенцем. Женька сидел за своим секретером, рисовал в альбоме цветными карандашами. В другом углу приткнулась раскрытая швейная машинка – жена доканчивала детский гардероб к лету.

– Алён… – тихо позвал Андрей, и она обернулась.

– Что?

– Я сегодня не ночую. Важные дела вне дома.

– Спасибо, что хоть предупредил. Куда на сей раз?

Лена подошла, переложила ребёнка в левую руку, а правой поправила воротник жёлтой рубашки Озирского. Лёлька разевала розовый беззубый рот, сучила пухленькими ножками, махала крошечными ручками. А сама уже весьма осмысленно смотрела то мать, то на отца круглыми голубыми глазами. Андрей ещё раз окинул взглядом комнату – коляска, утюг, пелёнки, одеяльце, присыпка и тюбик с кремом. Родное гнёздышко, откуда сейчас нужно будет вылететь на охоту.

– Неподалёку пока, но кто его знает? Я на мотоцикле, так что…

– А говоришь – неподалёку! – перебила Лена. Ты осторожнее, пожалуйста. Прошлый раз склянку зелёнки на тебя извела, а сегодня не успела новую купить…

Лена слабо улыбнулась. И Андрей заметил в её глазах болезненную муть.

– До встречи, лунная царица!

Озирский поцеловал её в висок и вышел из квартиры. Сильно хлопнув дверью – чтобы закрылся замок. Жена и впрямь чем-то напоминала тихий, потаённый лунный свет. Рядом с ней и Андрей делался спокойнее, терял всегдашние злость и сарказм. Спускаясь по лестнице, как всегда, через три ступеньки, он никак не мог снова вспомнить о деле, о задании, о Ветале. Почему-то казалось, что скоро всё будет по-другому, и совсем недолго осталось ему жить рядом с Ленкой, в том уютном мирке, что она создала…

* * *

С Васей Павлюкевичем они договорились встретиться у станции метро «Автово», и потому Андрей захватил лишний мотоциклетный шлем. Сам он надел кожаную куртку, пожалел, что оставил дома такие же штаны. И решил, что пора сходить в парикмахерскую – отросшие волосы уже падали прядями на плечи.

Андрей почти сразу повернул на Стачки, и оказался у «Автово» на десять минут раньше положенного срока. Но Васька уже ждал его, прохаживаясь около тёток, торгующих цветами. И, судя по всему, настроение у коллеги было подавленное. Слишком хорошо Андрей знал ребят из отдела, и даже умел на расстоянии угадывать их мысли.

Наверное, что-то не так пошло на Загородном, потому что Васька нервничал. Он, не переставая, курил, кусал губы, не знал, куда девать руки. То засовывал их в карманы джинсовой куртки, то теребил ремень, то сцеплял пальцы за спиной. Озирский с ходу заметил, что Василий без бронежилета, а ведь Горбовский приказал непременно надеть его. Всё-таки на мушке у них Веталь, а не какой-нибудь баклан…

– Привет! – Озирский пожал Василию руку, подал ему шлем. – Ты что начальника не слушаешься? Тебе Захар с Геннадием велели «броник» надеть.

– Не вышло, видишь ли, – стал оправдываться Василий. – Мишка Ружецкий в злачный кабак пошёл сегодня. В «Подкову», на Чкаловский. Там вроде бы два беглых среднеазиата должны ошиваться – рецидивисты. Хаза у них на Большой Зелениной, сам понимаешь. А «броник» всего один в наличии на сегодня, и Мишке он нужнее. Вдруг «урюков» этих брать придётся?

Павлюкевич застегнул под подбородком ремешок шлема и уселся сзади Андрея.

– Товарищ майор всегда перестраховывается. А я тебе о другом сказать хочу. Давай отъедем куда-нибудь. Всё равно полтора часа где-то торчать придётся. Так вот, Стас Масленников суицид учинил вчера вечером…

– Этого ещё не хватало! – Андрей ударил ногой по педали, и «Ява» громко затарахтела, заглушая их голоса. – Куда поедем? Какое-нибудь укромное местечко надо найти… Ага, давай в Парк Авиаторов! Сойдёт?

– Да хоть куда. Ты этот район знаешь, тебе видней. А я-то в Невском живу…

– Поехали. – Андрей дёрнул плечом. Ему показалось, что ледяная, зимняя струя ворвалась в тёплую благодать душистого вечера. – Это нам по пути.

Они прошли по аллее и отыскали скамейку неподалёку от пруда. Земля здесь оказалась мокрая, несмотря на то, что дождь прошёл позавчера. Под скамейкой валялись два гранёных стакана и отбитое бутылочное горло зелёного стекла. Андрей покатал его носком полуботинка, немного посвистел. Потом резко замолк и поднял глаза на Василия.

– Что там конкретно произошло? Клавка звонила? Сейчас-то Стас уже приходит в себя?

– Даже не знаю, как его дела. Вот ведь болван – ремнём задавиться хотел! Веталь его, вроде, в чём-то заподозрил. Он мне вчера домой набрал, проорал что-то. Потом на полуслове прервался и бросил трубку. Я без понятия даже, что там случилось. А Стас испугался до поноса, закрылся в уборной. Привязал ремень к дверной ручке, а запереться забыл. Соседка пошла по-большому и увидела Стаса в полузадушенном виде. Забрали его в больницу, вроде, в психиатрическую…

– Что же ты мне раньше не сообщил, когда это случилось? Это первый вопрос. И второй – к кому же мы тогда едем?

– Да тебя дома не было, а Алёна кормила. Я её один раз сорвал, другой. Потом уже плюнул и решил сказать сегодня, при встрече. А к кому едем? Да к Клавдии. Она нам всё расскажет и покажет, девка-то ушлая. Но она говорит, что сведений не густо – с тех пор, как Тольку Тарасова серной кислотой облили на лестнице. Кикина куда-то пропала, но двое амбалов таскают наверх авоськи со жратвой. Значит, Веталь там. Ладно, Клавка всё подробнее доложит. Она несколько раз говорила, что хочет тебе помочь…

По дорожке, мимо благоухающих свежей листвой кустов, прошли двое полупьяных парней. Где-то вдалеке слышался хохот молодой, но прокурившейся особы. Андрей замолчал, пережидая. А Василий тоже взялся за сигареты. Когда все исчезли, по аллее просеменила закутанная в чёрный платок старуха с палкой.

– Давай-ка мы потише базарить будем, – вполголоса сказал Андрей. Он внимательно смотрел на старуху, пытаясь понять, не маскарад ли это. Могло быть по-всякому, но следовало соблюдать осторожность. – Павля, – Андрей часто называл так Василия, сделав из его фамилии прозвище, – когда ты в последний раз виделся со Стасом? Он про слежку ничего не говорил? Только позвонил, а до этого – ни гу-гу? Обещал же докладывать всё подробно, чтобы всем нам не погореть…

– Тебе обещал, а мне отказал, – буркнул Василий, глядя на пруд.

– Не брался бы литерить, если кишка тонка. Да, Сашок Минц уже в Питере? Я ведь в Мурманск недавно ездил, и он тогда собирался выходить на службу…

– В Москву его Захар услал. А то он увязался бы с нами. И так всё спрашивал, когда будем с Веталем кончать. Понятно – у него свой счёт имеется. Горбовский строго-настрого запретил даже говорить с ним об этом. А то опять в дикую историю влипнет. Он ведь лечится ещё, мог бы сачковать подольше. Так нет, попросил выписать его. А сам, Тенгиз говорил, вечерами на бужирование ходит…

– Вот страдалец! – Озирский тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли. – Хоть бы подольше в Москве пробыл, в Министерстве – так для него безопаснее. Ну что, Вась, поехали? Удосужил нам Стас, мать его за ногу! Ничего не скажешь – шизик. Хоть бы мне, блин, стукнул, что становится опасно. Так нет, сразу же в петлю полез. И нас подставил… Ладно, едем!

И оба, как по команде, надели шлемы.

Андрей вывел «Яву» на Кубинскую улицу; потом, по Бассейной, на Московский проспект. После того, как позади остался Парк Победы, он увеличил скорость. Поднялся северный ветер, собиралась гроза, и на ходу это особенно чувствовалось. Даже сквозь выхлопы и запах горячего асфальта терпко повеяло озоном.

Озирский обернулся к Павлюкевичу и крикнул:

– Слышь, шлем не снимай, пока не войдём в квартиру! Тебя около лежбища узнать могут, а уж меня-то и подавно…

У светофора Андрей остановился, наклонил мотоцикл право, опираясь на ногу, переждал красный свет. А Василий вдруг внезапно поскучнел, притих, весь обмяк. Он смотрел вдаль, в сторону Загородного, и думал о чём-то своём. Андрей решил пока его не тревожить, аа заодно проверить «хвост». По Обводному каналу плыл маленький чумазый буксир, выпуская кверху чёрный дым. И грозовая, повисшая над крышами туча тоже казалась дымом. В этих краях экология никогда не была на высоте, но сейчас давление падало, и запахи резко усилились, вызывая тошноту.

Сумерки раньше обычного наползли на город. Озирский и Павлюкевич припарковали «Яву» уже в темноте. А фонари не зажигали, и потому сырые, холодные стены домов были похожи на горы, а проходы – на ущелья. Невдалеке громыхнуло, и тотчас же в окнах начали вспыхивать люстры. При их зыбком свете на вспученном асфальте проступили широкие, тёмные трещины. Из них упрямо лезла, радуясь лету, молодая травка. Во дворе уже давно свалили трубы большого диаметра, предназначенные для теплотрасс, но так ими и не воспользовались.

Оперативники перебрались через завалы у нужной им подворотни и прошли под её своды. Они были внутренне готовы к любому развитию событий, и потому не разговаривали, зорко смотрели по сторонам. Над подъездом Веталя горел фонарь, освещая сырые стены с полуосыпавшейся штукатуркой. Они были, как и везде, изрисованы похабными картинками и исписаны матерными словами.

Озирский тайком от Павклюкевича вздохнул, стараясь унять сентиментальные чувства. В такой же подворотне, только близ Литейного проспекта, восемнадцать лет назад они самозабвенно целовались с Вероникой Марьясовой, о которой январской горячей ночью напомнила Власта Сорец. Они, все трое, учились во французской школе, но потом Ника бросила туда ходить. Она удрала из своей жуткой комнаты в коммуналке, где жила с отцом, пьяницей-грузчиком Ильёй Марьясовым.

Пока была жива мать, семья существовала, в общем, неплохо. В элитную школу Нику взяли только потому, что она жила совсем близко, но иллюзий никто насчёт неё не строил. Надеялись после восьмого класса спихнуть девчонку в ПТУ. Но ещё за год до этого Илья довёл-таки свою жену Серафиму Андроновну до самоубийства – она выбежала на набережную Робеспьера и прыгнула в Неву. К тому времени Андрей уже получил свой условный срок и вернулся в шайку. Ребята знали о проявленном им в милиции геройстве и прямо-таки боготворили генеральского внука. Он никого не зашухерил, всё взял на себя, и потому по праву претендовал на лидерство.

Но пахан Федя Снегирёв никак не мог допустить, чтобы сявка, ни разу не нюхавший зоны, отбирал у него пальму первенства. Впрямую пойти против Андрея, которого вся братва считала своим спасителем, он не мог. Авторитет Озирского к тому времени перекрыл его собственный рейтинг, и пахан Снегирь решил разобраться с ним по-серьёзному. «Два револьвера в одну кобуру не влазят», – доходчиво выразился он в узком кругу самых верных своих людей и принялся за дело.

Сначала он стал через третьих лиц подсовывать Андрею наркотики. Когда у него ничего не вышло, предложил разобраться наедине. Тогда Озирский ещё не «раскочегарил лапы», то есть не натренировался, и потянуть против матёрого зэка изначально не мог. Отказаться тоже было нельзя – это зачитывалось как поражение. А, соответственно, влекло за собой несмываемый позор.

К счастью, Озирскому удалось частично отбить выпад Снегиря. Заточка прошла наискосок, не задев сердце, но парню пришлось долго лежать в больнице. Кстати, сдал Снегиря не он, а перепугавшиеся прилипалы. Пахана судили, отправили в колонию, и там пристрелили при попытке к бегству. Ходили слухи, что это организовал Георгий Болеславович, во что Андрей ни секунды не верил. Дед никогда не опустился бы до такого.

Ника Марьясова тогда спасла Андрея – он истекал кровью и вполне мог умереть. Девчонка давно уже сидела игле, и в тот вечер полезла на чердак, чтобы поторчать. Она наткнулась на лежащего без памяти одноклассника, страшно закричала. Так, что он даже пришёл в себя и попросил позвать кого-нибудь, помочь перевязать рану. Ника винтом слетела с чердака, позвонила в первую попавшуюся квартиру, и оттуда соседи вызвали «скорую». Пока ждали врачей, Андрей успокаивал Нику, уговаривал её не реветь.

Приехавшая докторша, которую можно было перешибить соплёй, отказалась лезть на кошмарный чердак. И Ника своими тонкими руками тащила отяжелевшего Андрея к люку, уговаривая его не умирать. Потом она каждый день ходила в больницу. При выписке явилась с букетом астр. И вот вместе с ней, второй своей женщиной, Андрей начал колоться. Пыхал косяки он уже давно.

… Их с Павлюкевичем шаги гулко отдавались в колодце двора. Из узких окон на асфальт падал свет, выхватывая помойные бачки и роющихся там кошек. Сверху во двор сыпались аккорды рок-музыки, ритмом напоминающие военный марш.

… Они сошлись с Никой в феврале семьдесят второго года. Хотели даже обратиться в ЗАГС, чтобы их зарегистрировали. Но потом невеста испугалась и от самых дверей повернула назад. В таком возрасте жениться можно было только с согласия родителей, а Илья Марьясов просто прибил бы единственную дочку за неподобающее поведение.

Тогда они вернулись домой, и Ника надела белое платье покойной матери, приколола фату. Они обменялись чужими кольцами, и с тех пор стали считать себя мужем и женой. Они играли в свадьбу, как малые дети, но последствия игры оказались более чем серьёзными.

В апреле Андрей почувствовал что-то неладное и охладел к «жене». Ника подурнела, её губы уродливо раздулись. Карие смешливые глаза стали пустыми, как у коровы. Хорошенький носик в еле заметных веснушках превратился в картофелину, а изо рта всё время текли слюни.

Андрей был ещё мальчишкой и не умел скрывать свои чувства. Он откровенно сказал Нике, что полюбил другую. Он поставил себе целью замарьяжить приличную девочку Свету Анисимову, недавно переехавшую к ним в дом. О Нике он думал пренебрежительно: «На кой далась мне эта простячка…»

Задуманное удалось, и Светлана втрескалась в Андрея по уши. Ей тоже было почти пятнадцать, и её высокомерная, обеспеченная мама строила относительно дочери самые грандиозные планы. Но очень быстро расфуфыренная мадам стала пулей пролетать мимо соседок, даже не отвечая на приветствия. В июле Света оказалась в Снегирёвке, где ей сделали аборт. В школе она больше не появилась – родители срочно переехали на Аэродромную улицу, на северо-запад города.

С Никой Андрей в последний раз виделся раньше, когда ещё пробавлялся со Светой. Тогда стояли тихие белые ночи, и ради романтики они встретились у решётки Летнего сада. О Светкином «интересном положении» Андрей ничего ещё не знал, а вот Вероника призналась.

– С марта месячных у меня нет. Пошла к нашей врачихе, спросила, что делать надо. А она, дура, домой позвонила… Череп к телефону подошёл, а потом нажрался пьяный, избил меня. Даже ногами пинал, и волосы драл. – Ника показала проплешины в своих кудрях цвета янтарного мёда. – Он меня кокнет когда-нибудь, точно. Андрей, ну скажи, чего делать-то? Четвёртый месяц пошёл… А на подпольный аборт у меня денег нет.

– Чего ноешь, в натуре? – Андрею совсем не хотелось вписываться в такие дела.

Ещё пока мать не знает, но шило в мешке не утаишь. Они с дедом, скорее всего, как добрые католики, потребуют жениться – к абортам оба относились резко отрицательно. И что тогда – быть зятем Марьясова? Перспективочка не из приятных.

– Чем я тебе помогу? Твой череп, как баобаб, здоровый. Он меня о колено сломает и не почешется. Соседи ваши говорили, что он денатурат пьёт и по квартире с топором потом носится…

Андрей, рисуясь, затягивался папиросой с косячком. Он был в пятирублёвых джинсах, разбитых кедах и рваном свитере, с длинными грязными волосами. Принципиально не желал нормально одеваться и постоянно демонстрировал свою независимость.

– Мне с ним, подруга, рано душиться. Ты говорила, бабка из деревни приезжает, с ней и советуйся. Я тебе, что ли, делать стану?..

После этого Вероника исчезла, а её папаша продолжал перекрывать своей тушей проход на лестнице. Андрей внезапно почувствовал угрызения совести и понял, что случилась беда. Он даже заходил в магазин на улице Жуковского, где работал Илья, но поговорить с ним так и не смог.

На работе Марьясов ещё умудрялся держаться вертикально, но уж дома напивался до чёртиков. Во дворе его звали Ильёй Муромцем за стать и силу, а также за старославянскую внешность. Ника была на предка очень похожа, только глаза имела карие – как у покойной матери.

Андрей не раз звонил к ним в квартиру, не веря, что Ника может вот так, запросто, бросить самого авторитетного в районе дружка. Обычно Илья двери не открывал, но один раз воздвигся на пороге своей комнаты. Несло от него чуть ли не антифризом, и ни одного связного слова грузчик вымолвить не смог. Спустя несколько лет он утонул в реке Сестре, когда по пьянке ловил на закуску раков. К тому времени Ники уже давно не было в живых. Дочь двух утопленников не могла быть счастливой.

От своего закадычного друга Димки Сочагина Андрей узнал, что Ника ещё в июне уехала в деревню вместе с бабкой по матери – Клавдией Митрофановной. Бабка, вроде бы, жила в Ивановской области, в Шуйском районе. Ника, бросив школу, поступила в ПТУ швейников, и к осени должна была вернуться. Но она не вернулась, более того, ни разу не позвонила, не прислала ни одного письма. Из «путяги» Нику отчислили, а батю выгнали даже из винного магазина. Под Новый год Мария Озирская услышала то ли во дворе, то в очереди, что дочка Ильи Марьясова в деревне родила девочку. Но папаша грозится её убить и в квартиру с ребёнком не пускает…

И всё же влюблённые смогли ещё раз увидеться. Это было на зимних каникулах семьдесят третьего года. Ника приехала в Ленинград без ребёнка, снова симпатичная, но худая и бледная, с красными от слёз глазами. К отцу не пошла, осталась у Андрея. Мария уехала на Кавказ – она любила там кататься на лыжах.

Ника сообщила, что дочка появилась на свет двадцать первого ноября, но больше ничего объяснять не захотела. Она расплакалась и только повторяла: «Я не скажу… Не надо! Забудь нас…» Андрей так и не выяснил, где та деревня. Ника укололась и, не раздеваясь, легла на кровать Марии. Андрей устроился рядом. Они согрелись и заснули, а во сне Вероника умерла. Ей было только пятнадцать. Передозняк, судя по всему, она сделала намеренно.

* * *

Когда Озирский с Павлюкевичем приблизились к парадному в углу двора, оттуда вышли два молодых парня. Один был в костюме и при галстуке, другой – в куртке и джинсах. Музыка так и сыпалась во двор, и громкие звуки метались между стенами и асфальтом. Потому Андрей и не сообразил сразу, что сзади три раза выстрелили из пистолета. Васька повалился на Андрея, едва не сбив того с ног.

Капитан подхватил старшего лейтенанта под мышки, осторожно опустил на асфальт, пытаясь понять, убит он или ранен. На Бронницкой тем временем заработал мотор легковушки, и она рванула к Московскому. Андрей не мог броситься в погоню. Во-первых, он был безоружен. Во-вторых, не имел права оставлять Василия одного в таком состоянии.

Того и следовало ожидать. Люди Веталя всегда останавливали подозрительных на дальних подступах к сиятельному логову. И останавливали, как правило, пулей. Озирский пытался разобраться в ситуации, стоя на коленях в грязной выбоине, среди помойных бачков. Мотоциклетный шлем свалился с головы Павлюкевича, и Андрей скинул свой – смысла скрываться уже не было. Василий часто дышал, облизывая окровавленные губы, и глаза его делались неживыми, стеклянными. В них уже не было и проблеска мысли, зато трепетал голубой, нездешний свет.

Андрей пошарил рукой по спине друга и обнаружил место, куда вошли пули – под левую лопатку, в позвоночник и в мякоть плеча. Васька никогда не был трусом, а получил три пули в спину. И не его вина в том, что только так и стреляли бандиты. Стреляли, а потом удирали, как сейчас, по Московскому…

Капитан понимал, что дело дохлое, и Ваську уже не спасти. Но он всё же смотрел на разноцветные окна, мысленно умоляя хоть кого-нибудь выйти и помочь. Музыка так и гремела – куда громче выстрелов из пистолета с глушителем, а вокруг всё дышало каменным спокойствием – будто ничего не случилось. Только Васька, ещё пять минут назад молодой и здоровый, дёргался в предсмертных судорогах.

На лестнице зацокали каблучки, и во двор выскочила высокая девушка в светлых брюках, отбрасывая назад длинные, медово-золотистые волосы. Увидев Андрея над распростёртым телом, она отшатнулась.

– Чего?.. Что тут было?!

Андрей узнал Клавку Масленникову и кивнул ей, не вынимая рук из-под спины Павлюкевича.

– А-а, привет… Что скажешь, подруга?

– Я ждала вас… – Клава, забывшись, по-детски сунула в рот кончики пальцев. – Он ранен, да? Скажите, ну, пожалуйста… Его раскололи, правда? Стрельнули? Сколько их было, много?

Андрей попробовал усмехнуться, но только страшно скривил лицо.

– Двое. Вышли из вашего подъезда.

– Из нашего? – Клава, как коза, прыгнула к ним прямо из парадного. – Но он… бандит… в другом! Как Вася, живой? Васенька, миленький, тебе больно? – Девушка, суетясь и всхлипывая, заглядывала Павлюкевичу в лицо.

Андрей оторопело смотрел на неё, стараясь отогнать видение. Точно так же тогда, девятнадцать лет назад, на старом питерском чердаке, к нему склонилась Вероника. Клавдия действительно была на неё похожа – те же волосы, фигура, голос. Как он не заметил этого раньше? Где только Стас, самоубийца паршивый, такую выкопал? Да, у него сестра – манекенщица, вот и познакомила…

– Клава, давай-ка быстренько «скорую»! Гляди, сколько крови – каждая минута на счету. Вызывай, а потом сразу же – ко мне!

– Сейчас! Андрей, я мигом! Думаешь, спасут? Ой, Васенька, он же молоденький совсем. Как жалко его!..

– Ну-ну, не причитай! Делай, что я говорю. И не засвечивайся – тебя другие «шкафы» могут увидеть. А Стас и так под подозрением… Не смотри на окна и прячь лицо. Ладно, давай, я жду.

Клавка пропала в подъезде. Озирский даже не заметил, как сверкнула молния, потому что пристально смотрел ей вслед. Гром ударил над самым двором, земля под асфальтовым панцирем содрогнулась, и тут же хлынул ливень.

Андрей затащил Василия под крышу, и долго стоял около него на коленях, чувствуя холод каменного пола. Ступени на лестнице были щербатые и скользкие, пахло вокруг сыростью и кошками. Эхо металось под закопчёнными сводами, откуда свисали обгорелые спички. Время от времени они срывались и падали вниз, оставляя коричневые пятна-ожоги. Васька уже не хрипел – он затих, и только в груди его тихонечко булькало. Андрей сквозь зубы ругал Клавку за то, что долго возится. Ещё немного, и «скорая» приедет к трупу.

Двор блестел лужами, и кошки разбежались. Одна прошмыгнула за спиной Озирского вверх по лестнице. Тут же молния осветила ступени, и опять ударил гром. Андрей не вытерпел и закурил «Кент», сидя на корточках около Павлюкевича. Призрак Ники являлся к нему не впервые. Так было той зимой, после похорон на Сестрорецком кладбище. Нику закопали у могилы матери, и Андрей видел всё это. А потом, вернувшись на Литейный, он долго сидел и курил, запустив пятерню в сальные патлы.

Он думал о том, что должен хоть чем-то искупить свой грех. Отмучиться за тот вечер у Летнего сада, когда он предал свою любимую девчонку, тем самым толкнув её в могилу. А потому, если он ещё человек, а не мразь, надо кончать с такой жизнью. Раз и навсегда, с завтрашнего дня он завяжет с прошлым, чего бы это ни стоило…

А утром Андрей почувствовал, что подохнет, если не уколется. Дрожа в ознобе, он схватил ножницы и отрезал длинные волосы. Ломка плющила его, как асфальтовый каток, и это было не удивительно. Он уже имел татуировку с джинном, и потому бросить, скорее всего, не мог. Нужно было ложиться в больницу, чистить кровь, но Андрею хотелось исполнить свою клятву немедленно и без посторонней помощи.

Испытывая нечеловеческие муки, он всё же сумел выкинуть ампулы с морфином и эфедрином, бутылочки с ханкой. Хватаясь за стены и заливаясь слюной, он всё же добрался до телефона и позвонил Димке Сочагину, приказал немедленно явиться. Тот примчался с улицы Восстания, и Андрей объявил, что отныне завязал с дурью. Постепенно сокращать он не будет – отрубит раз и навсегда.

Димка не на шутку струхнул, понимая, что для друга резкое прекращение приёма наркотиков может оказаться смертельным. Он схватил Андрея за плечи, удивляясь, как тот изменился без длинных волос.

– Дурак, ты подохнешь! Нельзя так! Давай помаленьку…

– Отвали! – огрызнулся Андрей, отталкивая Сочагина. – Туда мне и дорога, козлу. ТАК я жить не буду. Или завяжу, или пусть меня зароют. Передай, чтобы обязательно на Сестрорецком, рядом с Никой. И на нашей могиле пусть напишут, от чего мы загнулись, чтобы другие не пробовали. Так или иначе, но наркоман и шпана Андрей Озирский прекращает своё существование. Если потом увидишь меня на улице, знай, что это – другой. И пускай никто и не думает вспоминать прошлое…

– Дрон, я так не могу, мне страшно! Давай, съездим к врачу на Среднюю улицу, к Волковскому. Он тебя выведет за месяц… Гад буду, если вру!

– Всё, кончай! – Андрей швырнул на колени Димки бельевую верёвку. – Привяжи меня покрепче к кровати. А то ещё выскочу, добуду где-нибудь… Вяжи сильнее, как только сможешь. А сам уходи, не звони. Ты здесь сегодня не был, и ничего не знаешь.

Сочагин не выдержал и пришёл через три дня. Он застал Андрея без сознания, на полу. А верёвка, совсем недавно новая и крепкая, превратилась буквально в мочало. Андрей всё же разорвал её, но на улицу не выскочил, наркотики не нашёл. Ни разу больше он не укололся, не проглотил ни одной таблетки, не сделал ни единой затяжки.

…– Едут! – Клава присела на корточки рядом с Андреем. – Вася ещё живой, да? Он дышит, я слышу… – Клава радостно улыбнулась.

Глаза девушки светились в темноте. И Андрей между прочим заметил, что она, кроме Вероники, похожа ещё на кого-то. Но мысли скакали в горячечной лихорадке, и он не мог сосредоточиться, вспомнить, на кого именно.

– Ой, Андрей, тут же целая лужа крови натекла! – Клава держала руку на весу. И с её пальцев срывались тёмные густые капли.

– Да вижу я! – Андрей бросил «бычок» на ступени, к радости бомжей. – Клавдия, иди в квартиру. Тебя могут застукать рядом со мной, а это очень плохо. Веталь на Стаса и так косится. Так что подожди меня дома, а я встречу машину.

– Вот ещё, я здесь останусь! – Клава погладила Павлюкевича по волосам, что-то шепнула ему в ухо и всхлипнула. – Не подумаю никуда сваливать. И пусть кокнут, на фиг, жить совсем не хочется. Муж вот теперь будет психом, тоже радость! Я и так одна, всю жизнь одна. И никогда жить не хотела! Чего моя мать только аборт не сделала?..

Клава плакала, глядя на сверкающие в отсветах окон струи дождя, а тем временем белый «рафик» с красными крестами лихо заворачивал под арку.

Они не стали сопровождать Василия до больницы – врач не разрешил. Он велел позвонить раненому домой и сообщить родным о случившемся. Клава долго доказывала, что она может сопровождать Василия, хоть и не является его родственницей. Андрей же молчал, стоял, запрокинув голову. И ловил пересохшими губами капли дождя. Спиной и затылком он прижимался к мокрой штукатурке – весь грязный, насквозь промокший, в испачканной кровью жёлтой рубашке.

С Клавиных волос текло, она клацала зубами. И её, и Андрея бил озноб. Струи воды быстро смыли с асфальта кровь Василия, но Озирскому казалось, что тёмное пятно навсегда останется в этом дворе…

Из своей комнаты в коммуналке Клава позвонила Зое Павлюкевич на улицу Ткачей и рассказала о случившемся. Андрей, уронив голову на круглый полированный стол, жадно курил «Кент» и думал, что же теперь, собственно, делать. От одной только мысли о Ветале бешено колотилось сердце и перехватывало дыхание. Горе и бессилие разрывали грудь. В голове шумело, кровь бросилась в глаза; и яичного цвета штора казалась Андрею красной.

Сначала трагедия с Минцем, которого едва спасли. Ладно, Филипп помог, приготовил мази из травок. А без него Сашок ходил с бутылочкой на шее, как старый паралитик. Он весь почернел, и состояние оставалось тяжёлым. Но после нескольких процедур с мазями Обера Сашок резко пошёл на поправку.

С ним пока порядок, но Васька Павлюкевич, Толька Тарасов!.. Последнему на соседней лестнице, где прятался Веталь, Мона Кикина плеснула в лицо серой кислотой. Глаза Тарасов сохранил лишь чудом – он был в тонированных очках. Лицо же пострадало так, что Озирскому страшно было на него даже смотреть…

– Плачет Зоя. – Клава положила трубку и села на стул рядом с Андреем. – Сказала, что сейчас же поедет в больницу. Метро у них недалеко. До «Петроградской» доедет, а там – на троллейбусе. Слушай, «дымка» нет у тебя?

– Держи. – Озирский протянул Клаве непочатую пачку «Золотого кольца». Он всегда имел запасную на всякий пожарный случай.

Клава благодарно кивнула, прикурила, зачем-то закрывая огонёк ладонью. Андрей отметил, что руки у неё совсем тонкие, девчоночьи. Приспичило ей так рано замуж – погуляла бы…

– Клавдия, а чего ж ты жить-то не хочешь? – спросил Андрей, отогревая в своих ладонях озябшие руки девушки. И почему-то ему почудилось, что руки эти напоминают материнские.

Клава стряхнула пепел в блюдце.

– А чего хотеть-то, Андрей, ну чего? Только, вроде, наладилось всё, замуж вышла. Хотела из общаги съехать и сюда прописаться. А тут Стас… надумал жизнь кончать. Теперь кукуй одна, пока он в себя не придёт! Да и не общага тут главное, а вообще… я даже не знаю своих родителей. Ни мать, ни отца. Представляешь?

– Я своего отца тоже никогда не видел. – Озирский залихватски поднял брови, потому что девчонка ему безумно нравилась.

Андрея тянуло к Клавдии так, как ни к одной женщине до этого. И даже не о постели были сейчас его мысли, а о чём-то совершенно другом. Она была своя, родная, будто бы давно знакомая. Стыдно было перед Ленкой за такие желания, но Андрей ничего не мог с собой поделать. Он не мог подобрать название своим чувствам, и потому нервничал.

– Да отца бы ладно, а я и мать не знала. Даже не представляю, кем она и была-то. Прабабка меня растила, да и то до четырнадцати лет. Её тоже Клавдией звали.

– А-а, это в честь прабабки? А я-то и удивлялся! Современная девица, а имечко…

– Да, по ней нарекли. И окрестила она меня. Померла, когда мне только пятнадцать стукнуло. Я решила заколотить нашу избу и в Питер перебраться лимитой. Бабка говорила, что моя мать здесь жила.

– Она умерла или бросила тебя? – спросил Андрей, вдыхая запах Клавиных волос. Сквозь аромат английского шампуня он почувствовал запах Вероники.

– Умерла… – Клава потушила сигарету. – Молодая совсем преставилась моя матерь. Ей всего пятнадцать лет было, как мне, когда одна осталась.

– Очень жаль, – покачал головой Озирский. – Хуже некуда. А отец? Не искали?

– Не-а… Да кто ж его искать-то станет? И я всё о мамке тосковала – девка всё-таки. А о батьке редко думала. Потом баба Клава сказала, что он, наверное, тоже пропал без следа. Сгинул в тюряге какой-нито. Они же с мамкой одногодки были, шпана. Слушай, может, в больницу позвоним? – Клава протянула руку к телефону. – Узнаем номер по справочному…

– Да погоди – они же только приехали. – Озирский сделал несколько дыхательных упражнений, понимая, что рассиживаться некогда.

В Главке сказали, что с Веталем надо кончать. И исполнять приказ придётся им, отделу Горбовского, в то время как весь союзный розыск уже пять лет не может с ним справиться. А Андрей кто такой? Букашка, сявка. Больше корчил из себя, чем на самом деле нарушал закон в юности. На гитаре в парадном бренчать, девчонок портить и ларьки грабить – недостаточно для того, чтобы нанести вред Холодаеву.

Но капитан Озирский просто обязан заставить Веталя поперхнуться, перекрестить над ним небо решёткой. И хоть лоб на эту свору не пойдёшь, управу найти всё-таки можно. Неуязвимых людей нет, и сегодня это стало окончательно ясно. Пришло время и бывшему инструктору по восточным единоборствам нанести врагу «удар отложенной смерти». Надо садануть его энергией ненависти под дых, чтобы он уже никогда и никого он не смог лишить жизни и здоровья. Не надо врать самому себе, рассказывая сказки о неизбежной победе добра, торжестве справедливости. Веталя можно взять только с тыла, и лишь при помощи единственного на всей земле человека, имя которого – Филипп Готтхильф.

Из-за истории с Васькой Захара опять потащат на ковёр к генералу. И никакие ссылки на малочисленность отдела, отсутствие бронежилетов и транспорта, на сверхзагруженность оперативников и прекрасное оснащение бандитов не будут приниматься в расчёт. Но нет худа без добра, и хотя бы одного из главарей питерских бандитов можно заставить работать на себя.

Андрей вспомнил, что сегодня они с Павлюкевичем проезжали дом, где снимает квартиру Обер. Только бы он оказался в городе, да ещё потом согласился сдать Веталя! Но если есть хоть крохотная надежда, надо сию минуту ехать на Московский к Филиппу, поднимать его с постели и просить ещё об одном одолжении. Вряд ли Обер против того, чтобы избавиться от соперника, который и у него сидит в печёнках. Но это очень опасно, а Филипп – человек осторожный.

Конечно, сейчас можно нарваться и на отказ. Когда-нибудь потом – пожалуйста. Но сейчас Обер не пойдёт на это. А начальство требует головы Веталя. Тогда ещё с Васькой ничего не случилось, а уж теперь головы полетят точно. Захар и так на одних снотворных живёт, а после сегодняшнего происшествия он и инфаркт заработать может…

– Всё, Клавдия, я поехал! – Андрей встал и с хрустом потянулся. – Не вышло у нас приятной беседы, и не моя в том вина.

Он не сдержался и поцеловал жену Стаса – чисто по-родственному. Клава зарделась, став розовей своей футболки с кружевами. Глаза её вспыхнули восторгом, и Озирский улыбнулся.

– Ты имеешь права предаваться отчаянию, а я – нет. Пока, спокойной ночи. Закрой за мной дверь, и больше никого не впускай. Будь осторожна!

Озирский взял за ремешки оба шлема, которые валялись на тахте под плакатами с рекламой сигарет «Мальборо», фотографиями белозубых мачо и голых девиц. – Я тебе потом позвоню. Ты к завтрашнему дню приди в себя и расскажи, что случилось со Стасом…

– И кофе даже не выпьешь? – встрепенулась Клавдия.

– Нет, милая, прости. Мне некогда.

* * *

В половине второго ночи Филипп только начал засыпать. Он за день устал, как савраска, потому что, кроме работы, занимался ещё и переездом в Песочный. Купил там двухэтажный просторный зимний дом с участком и хозяйственными постройками. Его паспорт уже находился в прописке, и половину вещей Готтхильф переправил. Оставались только антресоли с травами и мазями, минимум посуды, тахта и стенка. Их предполагалось в последнюю очередь отправить контейнером.

До восьми часов вечера Филипп улаживал финансовые вопросы с продавцом дома, но ночевать решил в городе. Перед отъездом он накормил своих овчарок и их щенка, оставшегося от первого помёта.

Когда Филипп на своей жемчужной «Волге» возвращался из Песочного по Выборгскому шоссе, с северо-запада надвинулась бескрайняя чёрная туча. Сразу же стало совсем темно, и автомобили, как по команде, включили фары. Ливень застал Готтхильфа у Шуваловского кладбища. На несколько минут даже пришлось остановиться, открыть дверь и любоваться, как бурлит от дождя вода в Суздальском озере. Пахло зеленью и свежестью, как бывает только ранним летом после сильной грозы. Аромат был чудодейственным, и Филиппу даже ни разу не захотелось курить.

До Московского проспекта предстояло тащиться через весь город. Филипп радовался, что недолго осталось мучиться. А вот хозяин с Московского очень жалел, что такой богатый и щедрый клиент его покидает. Редко кто может должным образом оплатить двухкомнатную просторную «сталинку» на Московском. А за бесценок сдавать неохота.

Готтхильф оставил машину во дворе, снял «дворники» и зеркало, подключил сигнализацию. Остаточный дождь ещё сеялся с неба, но с тем великолепным ливнем в Шувалово сравнить его было нельзя. Правда, потом полило снова, и Филипп с лестницы полюбовался красивым зрелищем – растворёнными в струях ливня огнями Московского проспекта. Настроение у него было спокойное, даже умиротворённое, потому что вскоре начиналась новая, долгожданная жизнь в собственном доме.

Всё-таки в дороге он изрядно промок, и потому сразу же полез под душ. Времени на всё это уходило сейчас немного. Не нужно было пререкаться с Региной, оправдываться перед тёщей и пытаться убедить дочку в том, что у них с мамой всё хорошо. Ютта Куртовна, непревзойдённая мастерица готовить рождественского гуся с яблоками и черносливом, запросто приезжала к зятю сюда с улицы Руставели, из Ручьёв, где они до этого жили все вместе.

Там семья получила трёхкомнатную квартиру прямо перед рождением Магды – в феврале семьдесят восьмого. Опасения тёщи сбылись – их заселили к чёрту на кулички, да ещё и не в новый дом. Но всё-таки прогресс был налицо – до этого всё ютились в одной комнате, в коммуналке у Некрасовского рынка, который ещё называли Мальцевским. Кроме того, именно на Гражданке, в немецкой колонии, когда-то жили и отец Филиппа, и дед…

После душа Филипп выпил травки, чтобы нормально заснуть и не крутиться в постели ночью. Обычной чашке кофе он предпочёл китайский чай. И вскоре после того, как пробило час, Филипп стал засыпать. Настойка подействовала, как всегда, быстро. Создание почти отключилось и, пригревшись под пледом, Филипп мирно дремал. В шуме уходящей грозы он уже уплывал в неведомые дали, когда в сон ворвался резкий, пронзительный звонок у входной двери.

Сердце сразу заколотилось, и Филипп сел в постели, прислушался. Позвонили снова, но ведь он никого сегодня не ждал. Очень могло быть, что в очередной раз ошиблись квартирой. Внизу, прямо под ним, жила «интердевочка», которая обслуживала клиентов не только в отеле, но и на дому. К ней приезжали респектабельные дяди на иномарках, иногда по несколько сразу, и частенько они зазря беспокоили Обера. Поскольку не все его знали в лицо, приходилось объясняться с ними, как простому смертному интеллигенту, а не признанному всеми авторитету.

Готтхильф надел халат, подумал, брать ли «браунинг». Решил, что пока не стоит, и подошёл к двери. У хозяина «глазка» не было – и зря. Надо будет сказать ему, чтобы провертел – другим пригодится.

Встав спиной к стене, он глухо спросил:

– Кто?..

– Я, открывай! Скорее!

– Ты?!

Обер принялся, чертыхаясь, сбрасывать цепочки и щёлкать замками. Озирский стоял на лестничной площадке, где вечером перегорела лампочка. С его волос текло, рубашка была вся в грязи и вроде бы даже в крови. В руках Андрей держал два мотоциклетных шлема. Глаза его по-кошачьи светились в темноте, и Обер понял, что необыкновенный человек видит ночью.

– Заходи быстрее! «Хвост» не притащил? – Обер взял у гостя шлемы. – Почему так поздно?

– Обстоятельства. – Андрей стащил кожаную куртку, откашлялся и осмотрел в зеркале своё грязное, но, в то же время, красивое лицо. – Насчёт «хвоста» не знаю. Но не думаю, что за мной сейчас следили. Я на мотоцикле. Причём на чужом… Ты один тут? – Андрей молниеносно осмотрел прихожую, потом – большую комнату.

– Естественно. Баб не вожу – они мне дома и на службе надоели. Ты с происшествия?

– Да уж, происшествие на славу! Я, конечно, понимаю, что выгляжу не лучшим образом… – Андрей опустил слипшиеся стрелками ресницы. – Но слишком уж дело серьёзное. Без тебя никак не решить.

– Какое конкретно дело? Да ты проходи в комнату! У меня там, правда, не ахти какой порядок… Я вижу, ты чем-то здорово расстроен?

– Друга моего Ваську Павлюкевича ранили сейчас на углу Бронницкой. Ещё живого в больницу, на Пионерскую увезли. Но, похоже, хана Ваське. – Андрей тяжело вздохнул и встряхнулся. – Помыться бы мне, а? Видишь – грязный, как хряк…

– Так иди, вот ванная. Под душ желаешь или до пояса?

– Давай ополоснусь скоренько. – Озирский ничего не говорил, а сам жадно осматривал мебель, зеркала, ковры – кусочек недоступной ему «красивой жизни».

– Тогда мойся. – Филипп зажёг свет в ванной. – Есть хочешь?

– Это я завсегда хочу.

Андрей стянул рубашку, кроме грязи с кровью заляпанную ещё и мазутом. Потом сплюнул в раковину, смыл всё из крана.

– Чёрт, надо было чёрную надеть! Хотел ведь, а жена эту навязала. Русским языком ей говорил – нельзя на задание светлые вещи надевать. А Ленке кажется, что я и так очень мрачный…

– Неужели у неё ещё есть к тебе претензии? – Обер восхищённо смотрел на голого до пояса Андрея – совсем как тогда, после случая в крематории. – Да за такого Рэмбо любая западная дива с радостью пошла бы! Я вижу, что ты профессионально бодибилдингом занимался. Но меру знаешь – молодец. В гору мяса не превратился.

– Я пользовался методиками Джо Уэйдера. – объяснил Андрей. – Это – самые лучшие, уж поверь мне. – Он обернулся, сморгнув с ресниц капли воды. – Полотенце есть?

– Да неужто не найду? – Филипп сходил в комнату и кинул на спину Андрею расшитое драконами японское полотенце. – Всё спросить тебя хочу – как твой Каракурт поживает? Знает, кто лекарство ему прислал? А то, я слышал, он меня за давние дела посадить хочет. Так, нет?

– Хотел, – честно признался Андрей, докрасна растираясь жёстким полотенцем, которое до этого ещё ни разу не стирали. – Он очень быстро поправился после того, как стал пользоваться твоей мазью. Правда, бывает, ещё приходится вставлять бужи. Сашок уехал в первую после выписки, самую безопасную командировку. Он сейчас в Министерстве, в Москве. – Андрей повесил полотенце на крючок, повернулся к зеркалу и. красуясь, напряг мускулатуру. Потом затянул на талии ремень испачканных джинсов. – Я в январе, когда первый раз с мазью пришёл, застал Сашка, грубо говоря, при последнем издыхании. Он лежал, весь отрешённый, и выглядел ужасно. Еле говорил, но оставался таким же упёртым, принципиальным. Я всерьёз боялся, что он предпочтёт умереть, но не воспользуется препаратом «Г». И потому наврал, что это гомеопатическая мазь, якобы мне по блату достали. Объяснил, что надо с ней делать. Дал на лапу процедурной сестре, чтобы вводила мазь тайком от врача. Как сейчас помню – Сашка весь восковой лежит. Еле дышит, голову поднять не может, а сам мне допрос учиняет. Мазь из баночки пальцем ковырнул и спрашивает прокурорским голосом: «Андрей, а ты уверен, что это то лекарство? Препарат не гомеопатический, он от травника». Я взбесился и говорю: «А тебе не всё равно, что тебя с того света вытащит? Гомеопаты, травники – какая разница? Жить хочешь или нет?» Короче, уговорил. А теперь, гляжу, Сашок на меня подозрительно смотрит. Потому что в городе только один такой травник есть – ты. – Андрей причесался перед зеркалом, скорчив сам себе рожу.

– Зла не хватает! – Филипп разорвал пачку «Мальборо», угостил Андрея. – Я. исключительно по твоей просьбе, спас жизнь менту, который меня хочет упечь. Эту бы мазюку за кордон загнать – вмиг намного богаче станешь! Там тоже ни у кого такой нет.

Филипп чиркнул зажигалкой, и Андрей, усевшись на бортик ванны, закурил.

– Вот и Сашок интересуется. Говорит мне: «Андрей, ты из каких средств платил? Это же безумно дорогая мазь!» знаешь, он, действительно, если зациклится, ни на какой кобыле его не объедешь. Но это всё – бравада. А так Сашок, чёрт побери, отличный парень! Интеллект высочайший у него, и музыкальные способности на уровне. Моя мать ценит его игру очень высоко. А ей угодить невозможно; она сама классная пианистка. К тому же Сашок знает пять или шесть языков – в разной, конечно, степени. Но английский – определённо в совершенстве…

– Да ты просто путаешь интеллектуала с образованцем! Ещё бы он английского не знал – в такой-то семье! Ему бы в Лисаковске, в мазанке родиться, провести ранние годы среди уголовников – поглядел бы я тогда на него. Ходят слухи, что ему даже по чистописанию репетитора нанимали. Это уж совсем слабоумным надо быть, чтобы к мозгам ничего не пристало… – Готтхильф погасил свет в ванной и зажёг на кухне. – Сейчас отбивные подогрею, а к ним чайку не мешало бы. У меня китайский – самый лучший сорт. Да. Андрей, я ведь здесь последние дни живу, так что больше не приезжай. У меня потому и кавардак такой. – Филипп наполнил чайник из-под крана, поставил его на газ. – Домик купил – неплохой, кстати. Только надо ванную пристроить с кочегаркой, но я за лето с этим управлюсь. Заканчиваю вещи перевозить…

Андрей сидел за столом на кухне, слушал Филиппа, а сам думал о Василии. Он хотел позвонить с больницу и узнать, как там дела, но в это время засвистел чайник. Филипп в ванной стучал крышкой короба для грязного белья – прятал туда рубашку и куртку ночного гостя.

– Где твоя заварка? – Андрей выключил чайник и выглянул в прихожую – Я всё сделаю. Ночевать оставишь? Я жену предупредил, что до утра уехал.

– Да конечно, чего там! Я тебе раскладушку поставлю в маленькой комнате. Как дочка-то?

– В порядке, не сглазить бы! Уже видно, что вся в меня. – Озирский всё-таки не вытерпел. – Обстановочка у тебя, Обер, шикарная! – Он постучал костяшками пальцев по дверце шведского холодильника. – Гарнитур египетский в гостиной?

– Да. А в маленькой комнате – немецкий. Знаменитый «Кабинет доктора Фауста». Там же стоит и средневековая реторта. Ей пятьсот лет, но ещё прекрасно видно клеймо мастера.

– Ого! И давно она у тебя? – Озирский даже привстал с табуретки. – Покажи, а?

– Пойдём, посмотришь. Она у меня с апреля прошлого года – на день рождения подарили. Ценность такая, что сложно выразить её в деньгах. Да я и не продам её никому.

– Обер, я хочу эту реторту потрогать! – капризно и вместе с тем смешливо сказал Озирский.

Он уже направился к маленькой комнате, но тут позвонили в дверь. Андрей окаменел у косяка, сжался, как пружина. Глаза его ярко вспыхнули, а губы вытянулись в прямую тонкую линию.

– Это… твои? – Он говорил тихо, но внятно. – Ты кого-то ждал?

– Нет, иначе предупредил бы. – Филипп скрипнул зубами. – Похоже, кто-то из наших. Пронюхали, козлы… Что делать будем?

– Иди, открывай! Быстро! За меня не беспокойся. Только за собой следи, не вытягивай лицо. Скажи, что в ванной или в уборной сидел…

Филипп не понимал, как они с Андреем умудрились так лопухнуться. Надо бы взять из ящика стола пистолет, сунуть в карман халата – для верности. Они могут и с порога огонь открыть, если о чём-то узнали. Но времени уже нет «волыну» доставать. И так слишком долго за дверью ждут. Свет в окне они видели, но это ещё ничего не значит. А остальное ещё доказать надо…

Филипп подошёл к звери, зевнул и спросил:

– Кого чёрт несёт?

– Семёна Ильича! – раздался за дверью бодрый голос.

– У вас что, бессонница? За лекарством приехали? – Готтхильф загремел запорами. – Что-то раньше вы в три часа ночи визиты не наносили. По крайней мере, мне…

Уссер вошёл в прихожую, осмотрелся, протянул руку. Обер нехотя пожал её и выжидательно посмотрел на нового гостя.

– В чём дело? Что произошло?

– Доброй ночи, Филипп! – Уссер, игнорируя злость хозяина, весь светился улыбкой.

Готтхильф уловил на лестнице движение – там, конечно, торчали Сенины амбалы. Теперь его за рупь двадцать точно не возьмёшь. Если только дверь в квартиру захлопнуть и в ментовку позвонить; но это уже верный провал…

– Приветствую вас, – сухо сказал Обер. – Вешайте куртку сюда, Семён. Но почему так спешно, могу я узнать? До утра нельзя было отложить?

А пистолет всё-таки нужно было вытащить из ящика стола. Дурак ты, Обер, и всё. Стареешь, волчина! Был бы хоть какой-то манёвр, потому что Уссер может обнаружить здесь Андрея. И тогда придётся мочить одессита. Последнее время вообще везёт, как утопленнику…

– У меня дело очень важное. Иначе никогда не решился бы вас побеспокоить. – Семён Ильич вошёл в большую комнату. – У вас тоже бессонница, Филипп? А я-то думал, вам она не страшна – травы помогут. Поганая штука, одолевает, когда все нервы на пределе. Свет у вас давно горит в окнах, правильно? Всё-таки нельзя так пренебрежительно к себе относиться. Ваша жизнь всем нам дорога – помните об этом. В квартире никого нет?

– Никого. Я же оргии не устраиваю, и романтические ночи – тоже. И об этом прекрасно знаете. Что ж это вы за моими окнами наблюдали, как влюблённый романтик? – Филипп повторил тот же довод, что приводил и Андрею. Заодно напомнил и тем, и другим, что подсовывать ему проституток бесполезно. – Простите, а что всё-таки случилось такого, что вы из Стрельны приехали сюда?

Готтхильф дёрнул плечами, словно им было тесно в алом бархатном халате.

Уссер успокоительно похлопал его по руке.

– Не волнуйтесь, дорогой мой, только не волнуйтесь! Я давно хотел глянуть, как вы живёте. Такой умный, даже гениальный человек обязательно должен отличаться от нас, грешных. Отшельник всегда привлекает внимание толпы. Переезжаете, я слышал?

– Да, в Песочный. И приглашаю вас на новоселье. Вместе с Норой и Златой. Точную дату сообщу попозже. – Обер говорил сквозь зубы и зверел всё больше. Но Уссер этого вроде бы и не замечал.

– Премного благодарен! Обязательно буду. – Уссер включил свет в ванной, намылил руки над раковиной.

Филипп в этот момент убедился, что ему по-прежнему везёт. Он догадался убрать одежду Озирского, хотя тогда даже не подозревал о том, что случится вскоре. За свою выдать рубашку и особенно куртку было никак нельзя – фирменный «прикид» капитана знали все «деловые». К тому же, на одежде пятна крови, и Уссер непременно обратил бы на них внимание.

Тем временем Семён, похохатывая, рассыпая прибаутки, зашёл в туалет и похвалил кафель, выполненный под голландские изразцы. А сам, словно бы между делом, приоткрыл дверь стенного шкафа, расположенного за югославским унитазом. Весь хозяйственный инвентарь, хранившийся там не сегодняшнего дня, Обер увёз в Песочный. Шкаф оказался пустым, что. Надо сказать, немало удивило ночного гостя.

– Очень симпатичная хата, – журчал тем временем Уссер, но глаза его не улыбались. – Прицениться нельзя?

– Я поговорю с хозяином – он как раз состоятельного жильца ищет, – неохотно пообещал Филипп. – Но вообще-то странно. Вы ведь прекрасно знали, что я уезжаю, но интереса к квартире тогда не проявляли. Хватит водить меня за нос, Семён. Я вижу, что пришли вы не насчёт обмена. Не мы ли с вами знакомы пятнадцать лет, а потому научились понимать друг друга? Рассказывайте скорее – я спать хочу.

Филипп говорил резко, раздражённо, но под маской знающего себе цену человека скрывал ужас. Уссер как раз направился на кухню, всё извиняясь и извиняясь. Он через слово обещал вот-вот поведать жуткую тайну, а сам определённо занимался поисками. В этом Обер ошибиться не мог.

Люди Уссера на лестнице, за дверью. И Филипп даже слышал, как с Московского проспекта в тишине заезжала машина, а сам трепался с Озирским про средневековую колбу. Надо было обратить внимание – глухая ночь, только что прошла гроза, и вряд ли много народу потянет на улицу. Но, с другой стороны, на каждый чих не наздравствуешься, иначе можно стать параноиком. К тому же в обществе Озирского самый прожжённый циник становился восторженным идиотом. Сладострастная он отрава…

Уссер вошёл на кухню, пошлёпал губами. Потом повернулся вокруг своей оси, явно соображая, где же тут можно спрятать человека. На столе сиротливо стояла чашка Готтхильфа, а в пепельнице лежали только его окурки. Куда-то пропали и принесённые Андреем оба мотоциклетных шлема, которые он оставил в прихожей.

– Ну ладно, Семён, раз пришли в гости, выпейте что-нибудь! – предложил Филипп, не выходя из образа внезапно потревоженного приличного обывателя.

– Благодарю вас, не стоит. Я на минутку… – Уссер открыл дверцу пенала, осмотрел коробки и пакеты. – Запасы делаете, молодец. Время тревожное… Очень непростое. В любой момент может понадобиться джентльменский набор для тюряги. Я, собственно, потому и приехал… – Уссер тяжело вздохнул и щёлкнул пальцами, словно не находя слов. – Филипп, только вы и можете помочь. Я, честно говоря, не хотел, чтобы мой визит заметили, потому и прибыл ночью. Извините ещё раз за вторжение!

Уссер потрогал висящие на стене декоративные лапти, стоящие в крынке деревянные ложки, повертел керамическую расписную пепельницу. – Гарнитур у вас в гостиной, говорят, бесподобный! Можно взглянуть? Боже, исключительно элегантно! Элеонора давно о таком мечтает…

Следуя за Уссером в гостиную, выслуживая его восторги по поводу стенки, кресел, банкетки и ковра, Филипп терзался одной мыслью – куда подевался Андрей? На кухне его нет – там вообще негде спрятаться. И если он догадался залезть в платяной шкаф… Нет, в комнату он не выходил, иначе послышались бы шаги за спиной. И всё же… Боже, помоги!..

Под высоким потолком вспыхнула хрустальная, ещё не снятая люстра. Разноцветные огоньки запрыгали по длинным подвескам, и Уссер восхищённо поцокал языком.

– И этот шедевр вы повезёте контейнером?

– А как же? Специального транспорта для люстры у меня нет. Напишу на коробке, что там стекло. Пусть осторожнее грузят…

– М-да… – Уссер отогнул штору, посмотрел на блестящий от дождя Московский проспект. Трое каких-то гавриков, тоже, конечно, из его охраны, маячили на той стороне.

Филиппу стало совсем интересно, где же сейчас скрывается Озирский. Кухонное окно закрыто изнутри на шпингалет, балконная дверь – тоже. Значит, на улицу Андрей не вылезал.

– Можно шкаф изнутри посмотреть? Он, говорят, пропитан средством от моли? – Уссер повернул ключ и потянул инкрустированную дверь на себя.

Нутро шкафа тоже оказалось пустым – все вещи Филипп увёз в Песочный. Хозяин еле сдержал шумный вздох облегчения, а гость откровенно пожал плечами. Он осмотрел все подходящие места, но никого там не обнаружил. На всякий случай Уссер сжимал в кармане рукоятку пистолета, потому что знал – Обер даром не сдастся.

Филипп же решил достать и свою «волыну», раз вышла такая петрушка. Если Уссер найдёт Андрея, придётся в него стрелять. Проблема в том, что у Сени на лацкане всегда прицеплен датчик. Когда он просигналит, кодла ломанётся в квартиру. Дверь, правда, заперта, да и Обер с Бладом не фраера. Конечно, нежелательный это вариант, но на заклание, как бараны, они не пойдут…

Тем временем Уссер, изучив все антресоли, окончательно удостоверился, что хозяин здесь действительно один. Но все же не позабыл о встроенных шкафах, где при желании тоже можно было укрыться. В очередной раз потерпев неудачу, Семён Ильич направил стопы в маленькую комнату. Там он сразу обратил внимание на реторту и осмотрел её вместо Озирского.

Тем временем Филипп потихоньку выдвинул ящик и сунул пистолет в карман. Он из последних сил терпел наглый ночной шмон, замаскированный, причём довольно топорно, под экскурсию по чужой, навсегда покидаемой квартире. Но где Андрей-то скрылся, ёлки-моталки? Шапка-невидимка у него, что ли, есть? Он может становиться духом и вылетать в форточку? А почему бы и нет? Обер давно понял, что для Озирского нет ничего невозможного…

– Окошко во двор выходит? Здорово! Одна комната – на запад, другая – на восток. В квартире есть и солнце, и тень – очень комфортно…

Уссер вдруг резко повернулся к Готтхильфу, и тот сжал в кармане рукоятку «браунинга». Но Семён ничего делать не стал – напротив, оборотился к хозяину спиной. Он через окно проверил свои посты во дворе. Издевается, гад, ведь прекрасно знает, куда выходят окна!.. И как жаль, что не прикончить его тут же, даже если он не отыщет Андрея! С уважаемым человеком обращается, как со своим должником и подчинённым. А ведь, на самом деле. Уссер сам у Филиппа в долгу, и об этом прекрасно знает.

Но почему он так нагло себя ведёт? Нарывается? Для чего? Думает, что Обер побоится его «быков»? В Казахстане ещё не с такими приходилось иметь дело. И ничего, все они умерли. Кроме того, Филипп ведь работает автономно, и никаких клятв верности никому не давал. Неужели зимняя история с золотом выплыла? Но тогда боссы действовали бы по-другому…

– Филипп, дорогой, пойдёмте на кухню! – наконец сдался Уссер. – Я ведь действительно по делу.

Голос ночного гостя прозвучал, как обычно – буднично, даже устало. Скорее всего, он и сам был рад, что никого не нашёл, потому что Обер не стал бы хлопать ушами. Но для очистки совести и собственной безопасности нужно было подстраховаться. Разумеется, ни есть, ни пить в гостях у отравителя Семён не стал. Он даже не сел на табуретку, а прислонился задом к столу-тумбе, стоящему под навесным шкафчиком с посудой.

– Филипп, я в очередной раз умоляю вас о помощи! Даже не прошу, а именно умоляю! Слишком важное дело, и ошибиться нельзя. Я вам всё объясню подробно. Для этого нужно было убедиться, что в квартире больше никого нет.

– А на слово вы не могли мне поверить? – Филипп скривил рот с зажатой в нём сигаретой. В голову колотило от бешенства, и нужно было скорее закурить.

– Ну, мы же живые люди! Вдруг всё-таки женщина в гостях, а вы стесняетесь?

– Семён Ильич, у меня для этой самой штуки есть своя законная жена. А всякие отбросы я с панели не подбираю. Брезгливый очень, извините уж. Да и фельдшером работал – всё про «веню» знаю. Итак, что у вас?

– Произошла прескверная история. Вы знаете, что за хазой Веталя на Бронницкой следят, причём плотно?

– Нет, не знаю. Я с ним давно не встречался. И кто следит?

– Менты, кто ж ещё… – Уссер подвигал задницей, отчего дверца тумбы закрылась. Филипп подумал, что Семён почему-то не пошарил и там. Видимо, тумба показалась ему слишком тесной для взрослого человека. – Он сейчас живёт у Моны. А домой не суётся. Там давно уже засада. Так вот, там же, на Загородном, оказалось, обитает Стас Масленников, бывший таксист и спекулянт водкой. Веталь пригрел его в своё время – себе на голову. Стас до последнего времени служил ему верно. Недавно женился на неописуемой красавице. Я в ресторане мельком видел… Настоящая Ундина! Ещё удивился, как такая девочка за Стаса пошла. А оказалось, что она – сирота, из Ивановской области. Выросла в деревне, и родителей своих не знает. Судя по её внешности, они были людьми не простыми. Это же тонкая работа, Филипп! Вы бы видели – фигура, шея, плечи, ножки… Хоть сейчас на конкурс красоты! А глаза… Как у лани, и цвета невероятного… То ли изумруд, то ли сапфир… – Уссер плотоядно облизнулся, и Филипп подумал, что девочка скоро окажется в его постели. На Стаса можно и наплевать – куда он денется? – Так вот, как я понял, Масленников связался с легавкой. Тоже попался к Бладу на крючок. А Веталь, фанера, проморгал. Понял, когда уже было поздно.

– А на каком, собственно, основании вы подозреваете Стаса? Если со слов Дездемоны, то ей везде шпионы мерещатся. Это всё несерьёзно…

– Ну, положим, Веталю докумекать нетрудно. А Стас заподозрил неладное, хотел удавиться, но неудачно. Это было дня три назад – тогда Веталь его в последний раз видел. Наверное, намекнул, что доверия больше нет, и у парня крыша съехала. Он что-то всё время бормотал в больнице, орал, чтобы его защитили от убийц. Нервы у него не выдержали, жидкий оказался. Поместили его в психушку…

– А дальше? – Готтхильф сел за стол, придвинул к себе пепельницу. – Пролог захватывающий. И каковы планы Веталя?

– Кабы я знал! – Уссер завёл глаза к потолку.

Он всё-таки сел напротив хозяина, платиновым с бирюзой перстнем почесал угол правого глаза. Потом отрезал кончик от сигары, но зажечь её сразу не смог; спичка сгорела почти полностью.

– Сегодня ночью случилось два жутких события. Во-первых, накануне Стас потребовал в больнице свидания – с Озирским. А верные люди Веталю стукнули. И он решил дело прикрыть. Когда Масленникову во встрече отказали, он впал в буйство. Стал кидаться на врачей и соседей по палате, кого-то за ногу укусил. Рожу свою в кровь исцарапал. Короче, надели на него смирительную рубашку и накололи разными медикаментами. Один из уколов проплатил Веталь. Ну, Стасик подёргался и затих навсегда. Вот так, Филипп. Веталю раньше надо было так поступить.

– Значит, Масленников умер? Тогда его вдова – ваша, Семён.

– Мне сейчас, к сожалению, не до того, – печально ответил Уссер. – Стас-то много чего успел наорать. Всё требовал пригласить в психушку ментов, гебешников. Уверял, что связан с мафией. Мол, никакой он не придурок, и может это доказать. У него в доме скрывается известный «авторитет» Веталь Холодаев…

– Сдал Веталя? Вот так, перед всеми?

– Получается. В больнице его адрес знают, и просто так дело не заглохнет. Так я думал днём, и как в воду глядел. Ждать пришлось совсем недолго. Веталь тоже оборзел, приказал стрелять в каждого, кто покажется подозрительным. Забаррикадировался в квартире, всё время с «волыной» – и жрёт, и спит. Веталю бы сейчас притихнуть, затаиться. Но вы его характер знаете! Так вот, вчерашним вечером на мотоцикле к тому дому приехали два чувака. Они не сняли шлемов, так и шли по двору. Но есть большая вероятность, что один из них был Блад. Тогда как раз гроза заходила, и люди со двора разбежались. Аленицын Виктор, начальник охраны Веталя, три раза шмальнул по ним. Хотел обеих замочить, но все три раза попал в одного. Да и то, вроде, чувак в больницу уехал живым. Уж шмаляешь, так шмаляй, чтобы сразу – на Луну, верно? Или тихо сиди и дыши через раз. Веталь-то уверен, что менты шли по его душу. Но даже если это и так, надо разумно себя вести. Из окон спокойно могли всё увидеть…

– А если это были не менты? – Готтхильф наконец-то получил предлог длинно и грязно выругаться. Уссер взглянул на него с уважением. – По нему по самому «дурка» плачет…

– Вот и я говорю! Короче, раненого забрали, а другой поднялся в квартиру к Масленниковым. Через полчаса он вышел, сел на мотоцикл и уехал. Тут Веталь оказался прав – они действительно связаны со Стасом. А сегодня красотка Клава их встречала. Ну, за мотоциклом поехали наши люди. Нашли его в вашем дворе, неподалёку от подъезда…

– Ах, вот почему вы шмон здесь устроили! – Готтхильф нервно усмехнулся. – А Веталь виноват, что в его двор вчера менты пожаловали? Если он и замазан, то косвенно. Во всяком случае, у меня нет основания подозревать его в чём-то серьёзном. Если за ним следят, то почему бы и меня не прихватить? Вам это в голову не пришло, Семён Ильич? Тогда уж весь дом извольте обыскать, или хотя бы этот подъезд. Двадцать квартир – до утра не справитесь.

– Резонно, Филипп. Конечно, я виноват перед вами. Но давайте сейчас не будем базарить. Лучше подумаем, как в Веталем быть. Он стал ещё более опасным, чем всегда. Попросил моей и вашей помощи. Но если мы сдадим его, он то же самое сделает с нами. Он же не вор, а бандит, розовая плесень… Чувствуете, чем пахнет?

Уссер пристально посмотрел в глаза Готтхильфу. Тот содрогнулся – то ли от отвращения, то ли от злости.

– И что дальше? От меня-то чего нужно? Я ведь травки выпил, совсем глаза закрываются.

– Филипп, Веталь нацело засвечен. Рано или поздно его всё равно возьмут. А если тот, раненый, умрёт, ему хана. Под расстрел пойдёт, да ещё и нас за собой потащит. Вы ведь много чего можете, – Уссер выразительно посмотрел на Готтхильфа. – Сделайте что-нибудь! Век не забуду…

– Ах, вот оно что! – Филипп потёр писки подушечками пальцев. – Полагаете, это единственный выход?

– Да! Да! – Уссер не сразу услышал, что переговорное устройство на его лацкане запищало. Вставил в ухо наушник, некоторое время задумчиво жевал губами. Потом, прищурившись, сообщил хозяина: – Филипп, мне пора. И я в течение сегодняшнего дня жду вашего решения. Проводите меня, мой друг…

* * *

Готтхильф запер за Уссером дверь и долго стоял, слушая его затихающие шаги. Рядом с ним, похоже, был всего один амбал, а другие ретировались раньше. Потом, присев на постель, он с досадой вспомнил, что утром ведь нужно ехать на работу. И вечером отдохнуть не получится – нужно завершать канитель с переездом. Потом Обер вспомнил, что в квартире действительно был не один, и пулей выскочил на кухню. И там его ждал очередной сюрприз – Андрей сидел за столом и спокойно курил, полузакрыв глаза.

Обер поперхнулся и схватился за косяк двери:

– Слушай, ты… Откуда взялся?

– Оттуда. – Андрей кивнул на стол-тумбу. – Повезло, что ты посуду уже вытащил. Самое то… Сволочь твой Уссер – чуть меня там не придушил. Ладно, что мы с Сашком тренировались на задержку дыхания по системе йогов…

– Погоди, а как ты туда поместился? Это же вчетверо сложиться надо!..

– Это я тоже умею, – заверил Озирский. – У тебя где телефон?

Он встал с табуретки и стал с видимым удовольствием разминать мускулатуру, глубоко дыша через нос.

– Хочешь – из комнаты звони, хочешь – из прихожей. Там гонконговский аппарат – на стене висит. Надеюсь, что Уссер не вернётся – ему со мной ссориться ни к чему.

– Урод, помешал мне реторту посмотреть! А тахта у тебя жуткая. В смысле, для грузчиков – мне их заранее жалко. Я больше всего терпеть не мог, когда попадались рояль, пианино или вот такие массивные лежанки. Шкафы ещё старые, типа ждановского, – настоящее проклятье. В двери очень тяжело проходит…

– Не понял. – Обер сел в мягкое пружинистое кресло. – Ты-то тут причём?

– При том. – Озирский взял аппарат на колени. – Я два года грузчиком был, когда учился в вечерней школе. У меня же со средним образованием коллизия вышла. Фактически я окончил только шесть классов, а потом окончательно загулял, остался на третий год. С четырнадцати до шестнадцати вообще нигде не учился. Пришлось с дедовой помощью табель покупать за девятый класс, идти с ним в вечернюю. Представляешь, один раз выезжаю на убийство в коммуналке, когда ещё только начинал у Захара. Там подозрение было, что зять хозяев наркотиками торгует. Он и пристукнул тестя во время ссоры. Так тёща, хоть и вся в слезах была, а меня узнала. На том обеденном столе, что я ей тогда доставил, и пришлось писать протокол…

– Так ты институт разве не кончал? – удивился Готтхильф.

– Если считать один курс театрального, то у меня неполное высшее образование. Всё, хватит трепаться – я звоню в справочное!

Андрей набрал «09». Спросил телефон больницы скорой помощи на Пионерской, записал на ладонь. Руки заметно дрожали, и Готтхильф вопросительно взглянул на своего гостя. Андрей всё понял.

– Вот ничего не боюсь, а сейчас страшно. Тебя попросить не могу, а то подставлю. Стас, значит, скончался?

– Значит, да. Я, конечно, его не видел и даже не слышал о нём раньше, но всё же сочувствую молодой вдове. Говорят, неописуемой красоты женщина… – Филипп поднялся с кресла. – Ты звони, а я пока рубаху твою замочку в порошке. Иначе потом пятна вообще не отойдут. Надо твоей жене жизнь облегчить, как думаешь?

– Думаю, что надо. Но сам только её усложняю…

Филипп ушёл в ванную, вытащил из корзины рубашку, бросил в тазик. Потом налил туда холодной воды, начисто свёл кровь. Затем замочил рубашку в горячей воде, с порцией порошка «Ариэль», и оставил её отмокать. Покончив с одним делом, он взялся за другое – бросил на сковородку отбивные. За окном уже светлело, качались мокрые тополя. После грозы сильно похолодало, и в глубоких лужах рябила вода. Готтхильф уже не жалел о потерянной ночи – общение с Озирским того стоило.

Андрей появился на кухне и молча сел за стол. Он прижал ладони к лицу, и пальцы его показались Оберу неожиданно тонкими, чистыми, без всякой «чёртовой кожи».

– Ну, как? – Филипп тихонько коснулся плеча Озирского. – Он умер?

– Да. Сегодня, двадцать девятого мая, в два часа тринадцать минут. – Андрей вдруг вцепился ногтями в свои волосы, дёрнул их, словно хотел снять скальп. – Ну, Васька, зачем же ты так?.. Что-то я чувствовал… Какой-то ты был необычный вчера вечером. – Он говорил, обращаясь к покойному другу. И вроде даже позабыл о Готтхильфе. – А я-то тебе в день рождения пожелал до ста лет жить! Получается, сглазил… Но разве такие люди, как ты, до ста лет живут? Горел ты, горел и сгорел совсем! – Андрей всё же заметил Обера. – Гуляли мы у него неделю назад. Вчера вечером на мотоцикле вместе на Бронницкую ехали. В одном зале качались – он здоровый парень был.

Андрей смотрел на Филиппа и плакал. Тот словно прирос к табуретке, и в голове у него вертелись строчки Маяковского: «Такого не увидишь и в века…» А потом Обер понял, что и сам виноват. Виноват в том, что был рядом с Веталем, с Уссером. И лишь недавно, спасая в первую очередь свою шкуру, оказал услугу Андрею…. – Видишь, что твои дружки вытворяют, Обер? – Тот словно прочитал его мысли. – Тебе не стыдно, не страшно? Ну, за что Ваську-то? Он такой весёлый, юморной был. Не любил ни драк, ни скандалов, но при случае всегда плечом к плечу с ребятами стоял. И в себя мою пулю вчера принял. Уссер вон тоже сказал, что тот козёл нас обоих пристрелить хотел. Когда Васька был у тебя за спиной, можно было спокойно идти вперёд. Он всего на год меня старше. Сыновья у него, двойники, третий класс окончили. Егорка и Славка их зовут. Жена Зоя, мать, брат… Алесь глаза в армии потерял, сейчас с белой тростью ходит, в чёрных очках. Очень страшно всё это у него выглядит. Мать давно на инвалидности. Зоя ей чуть ли не каждую ночь «неотложку» вызывает. На Ваську у них вся надежда была. А теперь Захару придётся с ними как-то разговаривать. Я на что угодно согласен, но только не на это. Майору моему выговор влепят, как пить дать, но новых жилетов нам не выдадут. Рожать Захар их должен, что ли? А тут ещё Стас Масленников, заблудшая овца… Ну, оступился. С кем не бывает? А зато потом решил жить по-человечески. И даже медовый месяц не догулял! – Андрей никак не мог справиться с собой, стыдился этого и потому злился всё больше. – Значит, Виктор Аленицын? Буду помнить это имя, чтобы спросить за Ваську. Слушай. Обер!

Андрей положил тяжёлые, будто каменные, ладони на плечи хозяина. И тот физически ощутил свою полнейшую беспомощность перед физической и моральной силой этого парня. Филипп был много выше Андрея ростом, старше всего на восемь лет, гораздо опытнее, циничнее, злее. Он был бандитом и убийцей, и в то же время чувствовал себя укрощённым, уже оторванным от прежней среды обитания.

Наверное, думал он, так чувствуют себя усмирённые хищники, объезженные кони. И если раньше попытки давить на него неизменно приводили к перебранкам и перестрелкам, то теперь Обер почувствовал странное спокойствие, граничащее с блаженством. Он весь расслабился, и только тут понял, что Андрей опять применил свой коронный психологический приём.

– Ты людей убивал? – Озирский, уже в который раз, прочитал в его мозгу самое сокровенное. – Скажи, не стесняйся. Это – только для меня.

– Ты же знаешь, что убивал, – тоже шёпотом ответил Обер. – Один Минц, уверен, тебе все уши прожужжал. Я ведь был «стрелком» в Казахстане. Теперь это называется – киллер.

– А можешь сказать, сколько на твоём счету народу?

– Конечно. Пятьдесят шесть человек. Потом, возможно, будет больше.

– Вот что значит немецкая пунктуальность! – Андрей смотрел на Филиппа с интересом и в то же время с неприязнью. – Сам или травками?

– Травками не считается. Там я контролировать не могу. Это только те, кого своими руками…

– И, думаю, не только из «волыны»? – продолжал допрос Озирский.

– Жирно им будет! Патроны дорого стоили. Есть же другие способы. Перо, полотенце, гвоздь, яма с дерьмом… Всё перечислять – ночи не хватит.

Озирский весь дрожал от возбуждения, и солнечный в его глазах сверкал ярче обычного.

– Обер, а убивать страшно? Скажи – я ведь ещё не пробовал.

– Мне было не страшно. Как тебе – не знаю, не буду врать.

Обер погасил на кухне свет, что люди Уссера сочли его спящим. Он понимал, что мясо поджарил зря, и Андрей сейчас есть не будет. Но ничего, пусть останется в холодильнике – на обед, на ужин. Филипп видел, что Андрей очень хочет обсудить с ним именно эту тему. И потому заговорил спокойным, сдержанным тоном, каким обычно читал лекции в институте.

– Наверное, я таким был рождён. А. может, и жизнь перековала меня. Если удары судьбы сыпятся на раскалённое железо, из него получается меч. И потому я знаю цену людям и людишкам. Как они не могут понять, что убивать слаще всего того, кто просит пощады? Вот ты в крематории… Если бы заочковал, точно в печи оказался бы. Сколько раз обнимали мои ноги, целовали грязные сапоги. Ползали по полу, умоляя не отнимать жратву, водку, бабу… Как противны мне те, кто любой ценой хочет выжить! Я таких старался убивать как можно более жестоким и позорным способом. Ведь что такое «жить» для нашего народа? Не для тебя – ты живёшь высоко. Для всех других… Жрать, срать, совокупляться и размножаться! Ну, ещё копаться на своей «фазенде», а по осени банки закатывать. Я весь перед тобой, и можешь думать всё. что угодно. Знаю, что ты меня не заложишь. Я тебе нужен на воле. Ты ведь не только герой, но и прагматик. Знай одно – ментов я не кончал. Это, в основном, были наши – суки или конкуренты. Кликуха у меня тогда была другая…

Готтхильф хищно улыбнулся, и огонь его голубых, глубоко посаженных глаз, полыхнул, как молния.

– Андрей, ты не замечал, что у тебя светятся руки и голова?

– Я знаю, потому что мне нельзя иметь дело с фотопластинками. Снимки выходят засвеченными, хотя я всё делаю по правилам. Значит, ты в курсе, что Сашок собирал на тебя компромат? И всё-таки его вылечил? Так вот, он говорил, что тебя звали Рыжий. Это так?

– Всё-таки зря я его спас, прокурора занюханного! Ну, допустим, так. Я тебе верю и знаю, что дальше это не пойдёт. Там, у Кислякова в цехе, я понял, что на тебя можно положиться. Всё, что я сейчас скажу, пусть останется между нами. Минц вычислил, что Рыжий из Лисаковска – это я. Но у него не сходились концы с концами. Нигде в документах не упоминался Филипп Готтхильф. Твой Сашок, конечно, решил, что я жил по чужим документам, или сейчас живу по чужим. На самом же деле всё очень просто. Я знаю, что ты носишь фамилию матери. Вот и я был Штольц. Дольфи, Адольф Штольц. Упоминал он про такого?

– Да, упоминал. Был уверен, что это ты, но доказать не мог. Значит, ты тогда носил имя отца?

– Это было и моё второе имя. Получилось так, что среди ссыльных немцев Адольфов Штольцев было много. А Готтхильф – более редкая фамилия.

– Значит, Дольфи Штольц – это ты?! Сашок такие ужасы рассказывал, что я и поверить боялся. С виду-то ты совершенно нормальный. Ну, может, психованный немного…

– На моём месте любой был бы психованным, – устало сказал Обер. – Я тебе уже рассказывал, что довелось пережить мои родителям. Ирма Штольц была ссыльной только из-за своей национальности. Адольф Готтхильф, ко всему прочему, оказался осуждённым по пятьдесят восьмой статье, пункт десятый – за антисоветскую агитацию и пропаганду. Так как я родился при Сталине, пусть и после смерти отца, мать дала мне свою фамилию. Записала меня по своему паспорту с красным штампом, потому что боялась привлечь внимание властей. Назвала двойным именем, окрестила. С нами рядом пастор жил – знакомый дедушкин, с Гражданки. Таким образом. Все подвиги я совершил под именем Дольфи Штольца. А когда приехал в Ленинград, как раз меняли паспорта. Я представил свои метрики, где была записана фамилия отца. Таким образом, уже в двадцать девять лет, я стал Филиппом Адольфовичем Готтхильфом. Тогда уже бояться было нечего. Кличку тоже поменял – ведь я уже не был рыжим. И, если ты сохранишь мою тайну, меня никто и никогда не сумеет привлечь. Все, кто знал Дольфи Штольца, давно уже в могиле. Кроме тебя, в курсе только мой двоюродный брат Тим Крафт. Но он, похоже, прокатал память верхом на бабах. Любят они его, лярвы! И он тоже их любит. Он такой симпатичный, светлый, душа-рубаха – и не подумаешь, что киллер. Мы уехали из Казахстана, а тем временем там два рецидивиста признались в страшном. Якобы они нас с Тимкой утопили в уборной, как это делали мы. Им всё равно ломилась «вышка», а так дали по пятнадцать лет. Очень уж рады были, что нас больше нет. На зоне один из них умер от энцефалита – заражённый клещ его укусил. А другой вышел беззубым стариком, до УДО, за хорошее поведение. Сейчас проживает в Рудном. Мои люди держат его под наблюдением, чтобы не думал искать меня и шантажировать. Он, правда, и не собирается – силы не те. Наши с Тимом матери – родные сёстры. Он тоже был раньше Штольцем был записан. Теперь – Тим Карлович Крафт. Действительно, трудно что-то доказать, да и зачем? Что было, то быльём поросло…

– Даю слово, что дальше меня это не пойдёт. Но мне с киллером ещё не приходилось до душам говорить. Это ведь очень интересно, не находишь? Вот, например, кто у тебя первым был? Или не помнишь?

Озирский спрашивал будто о половом партнёре или чистой юношеской любви, и Филиппу стало смешно.

– Да разве ж такое забудется? Был в Лисаковске такой чувак по фамилии Пиляев. Живодёр отпетый, в самом прямом смысле. Он портным был и скорняком, шапки, шубы шил. Ему нужен был качественный мех, и потому ловил он не бродячих, а домашних животных. В основном – кошек, собак… Пиляев и не скрывал этого, хвастался даже. Ведь, получается, сырьё ему доставалось бесплатно. А мясом этих зверей он своих сторожевых псов откармливал. Мы с Тимом работали много. Он – шофёром, я – официантом в ресторане, в Кустанае Ведь росли ещё, и жрать всё время хотели. Случилось так, что связались с крутой бандой, и нас решили проверить в деле. Слабаки там не нужны, а ошибиться нельзя. Мы должны были показать, что не боимся крови. Я волновался, потому что не знал, смогу ли. Но, видно, была судьба пойти такой дорогой. Пиляев не пожелал платить им дань, донёс в ментовку на пахана. Его приговорили, а исполнять отправили нас. Под присмотром, конечно, чтобы не сдрейфили и не смылись. А могли и сами к ментам пойти – такое тоже бывало. Но я уже знал, что только рад буду жизни его лишить. Он ведь, маньяк, не убивал зверей перед тем, как шкуру с них снять. Вкалывал им релаксант, чтобы становились неподвижными, а боль чувствовали. Нравилось ему, когда кровавая тушка корчилась в корыте, и псам его тоже нравилось. Мы с Тимом пришли к нему ночью, и он открыл, так как знал нас. На это у пахана и расчёт был, когда поручал дело. Нам не говорили, как именно надо его прикончить. Оставили на собственное усмотрение. И я придумал… Вернее, просто с него пример взял. Он меня научил, показал, что такое возможно. Я уже училище кончил, понимал в хирургии. По крайней мере, сумел сделать всё так, как хотел. Мы с Тимом схватили его, легонько по башке стукнули – чтобы не помер раньше времени. Я ему тоже релаксант вколол, а уж потом отвёл душу. Тимка-то в сени убежал, даже вырвало его поначалу. А я… Короче, сделал с ним всё то, что он с животными делал. Только шкуру начисто содрать не удалось. Жалеешь его. Андрей? А я и курицу не могу зарезать. Она ведь ничего плохого никому не сделала. Только представители рода человеческого достойны лютой расправы. Они способны на подлость, разврат, лицемерие, предательство. Если ты не голодный, нельзя охотиться. Я ненавижу тех, кто развлекается убийством тварей Божьих. Жаль, что не могу их наказать, как Пиляева! После него меня в банде зауважали, даже побаиваться стали. А животных, которых этот гад не успел замучить, мы выпустили. Некоторых даже хозяевам отвезли. Шуму, помнится, было! Но многие соседи были счастливы, что он получил по заслугам…

– Обер! – Андрея трясло, как в лихорадке. – И ты вот так, запросто, кого угодно можешь убить?

– Чтобы понять это, надо оказаться на моём месте. Но ты не был человеком десятого сорта. К тебе не обращались «эй, рыжий!» Не отправляли на самые грязные, тяжёлые работы в медучилище. Я был абсолютно бесправен. Любой русский или «казаш-хазайн» мог оскорбить меня ни за что…

– Казаш… кто? – не понял Озирский.

– Хазайн – это хозяин. Так казахи себя называли, и мы их – тоже. Я драил сортиры, выносил горшки, стирал бельё после парализованных. Ворочал их, переодевал. Ещё одна повинность была – бабам перед родами между ног брить, как полагается. Вот уж тут они оттягивались. Любая рабыня из юрты, любая курносая баба, которую муж смертным боем бил, передо мной корчила из себя, как матрона в Древнем Риме. Они же – победители, а я – фриц проклятый! Одна – представительница титульной нации. Другая воплощает в себе великий народ. А я, родившийся через четыре года после окончания войны, был там на правах пленного. После таких травм, полученных в детстве и юности, я до сих пор не могу разрядиться. Самый весомый аргумент для меня – пуля. Теперь я могу тратиться на патроны…

– Обер, ты свой капитал сколотил тоже на чужих смертях? – вполголоса спросил Андрей. Они сидели на тёмной кухне и слушали шелест вновь припустившего дождя.

– Не я начал эту войну, и не мне её кончать. Далеко не всё я делаю ради денег. Тебе вот бесплатно помогаю, и Сашке твоему. После того, как заплатил Веталю, почти без штанов остался. Заработаю, конечно, не суть. Просто не хочу, чтобы из меня делали какого-то мироеда. Вот и сейчас тебя обрадую, хочешь? Ты хотел Холодаева убрать – я сделаю это.

– Обер, не надо его мочить! Пусть суд определить меру наказания. «Вышака» получит – и с Богом! Мне самосуд не в кайф…

– Да уж, суд ему определит! Три дня лишения свободы… Усвятцев Веталя живенько вытащит. И чем дальше, тем больше вероятности, что не ты будешь властью над Веталем, а он – над тобой. Наши граждане, польстившись на лживые посуды, приведут к власти и Веталя, и Уссера, и меня – если удастся дожить. Кстати, почему твой друг был без жилета?

– Отдал ещё одному парню. У нас один «броник» на троих, Как всегда, денег нет…

– Майн Готт, что за страна такая?.. Ладно, подумаем над этим. Я бы тебе хоть сейчас жилеты отгрузил, но как ты объяснишь их происхождение? Я не понимаю, что ты хочешь от меня тогда? Сашку своего вспомни. Он ведь чуть не загнулся. А потом, возможно, на всю жизнь останется бесплодным. Болезнь почек и сокращённая на двадцать лет жизнь ему уже гарантированы.

– Филипп, я не о том! – Озирский придвинулся совсем близко. – Уссер надеется спрятать концы в воду. А я хотел бы услышать показания Веталя. Ниточки потянутся к другим, возможно, даже властным структурам. Ты согласен помочь нам задержать его без кровопролития? – Андрей провёл жёсткой ладонью по щекам, уже тёмным от щетины. – Веталя надо брать немедленно, а то он навалит трупов – будь здоров! В роли загнанного зверя он ещё опаснее, чем раньше. У него стиль такой – заложников брать, стрелять направо и налево. Ему уже всё равно терять нечего…

– Не очень-то мне улыбается, чтобы Веталь заговорил. Он и про меня много знает. Ну ладно, придумаем что-нибудь. – Филипп потрогал чуть тёплый бок чайника. – Давай ложиться уже. Поспать немного надо…

– Обер, неужели ты так и будешь душегубствовать? Если веришь в Бога, неужели трудно завязать? Не боишься ада и вечных мук?

– А у меня вся жизнь – один сплошной ад! – с вызовом сказал Готтхильф. – Я молюсь перед распятием в кабинете, когда душа просит. И в то же время спрашиваю – за что? Поему я должен за всех немцев отвечать? Испытания посылали? Заставляли за чужие грехи страдать? Тогда уж пусть собственные будут – не так обидно. Завязать я никому не обещаю, даже тебе. Принимай меня таким, какой я есть. А насчёт Веталя не беспокойся. Я его вам с Горбовским отдам, раз уж он собрался отдавать меня. Устрой мне встречу со своим руководством, только тайную, со всеми мерами предосторожности. Там мы всё обсудим. Веталя можно взять завтра вечером в «Метрополе».

Андрей пристально смотрел Филиппу в глаза, и губы на его бледном лице казались малиновыми.

– Тебе так просто сдать своего? Ну, пусть даже не Веталя – тут ясно. Но вообще… Тебе кто-нибудь на всей земле дорог? Я не о дочери говорю сейчас, а о друзьях, о соратниках, о единомышленниках…

– Да какие они мне соратники и единомышленники! Сам видишь – один сдать грозится, другой ночью шмонает, как вертухай! Не друзья они мне, а идейные враги, потому что мировоззрения у нас совершенно разные. Я хоть и чистокровный немец, но мой фатерланд – Россия, даже Советский Союз, Российская империя! Я здесь родился, прожил жизнь, и ничего другого мне не надо. Думаешь, очень приятно на бандитов пахать, отраву им стряпать? Чтобы её лохам в водку подсыпали, а потом карманы им чистили? Я ведь хочу во славу своей страны работать, за честь её сражаться! Но не дают – то немец я, то бандит, то ещё кто-то. Теперь вот в их понимании сукой стал. Запутался я, Андрей, как муха в паутине. А теперь жутко смотреть, как страна катится. С таким-то огромным потенциалом, с ядерным оружием! Да никогда никакой войны не было бы, а руководство наше на фуфло повелось! Мультиков каких-то забоялось – про звёздные войны. Прежние поколения заложили базис, накопили добра, а вот такие «граждане мира», как Уссер, или псевдопатриоты вроде Веталя, рубят корни этого дерева, и оно засыхает. Но ещё хуже те, кто просто по дурости голосует за развал, за хаос, за крах. Какая-то свобода им нужна, а на самом желе – барахло, деньги, власть. Я сначала тоже на перестройку и гласность купился, но вскоре понял – это сладкий яд. «Общечеловеческие ценности» по нраву преступному миру. И я тебе скажу, что всё происходящее – не в интересах честных людей, что бы там ни болтали по телевизору. Если всё замкнуть на выгоду, то люди перестанут быть людьми. Восторжествует животная психология – то есть общество потребления. Все будут делать только то, что им выгодно, и это – путь в никуда. Но если на то пошло, мне сейчас выгоднее всего иметь дело с тобой. Мы всегда поймём друг друга – пусть и не сразу. Если бы ты знал, Андрей, как больно мне предчувствовать будущее и знать, что ничем нельзя помочь – ни себе, ни государству! Где бы другой народ найти, достойный этой страны?

Андрей кивал, а сам почти спал. И вдруг дёрнулся, сел прямо, расширенными глазами взглянул на Филиппа и, пошатываясь, вышел в коридор. Он хотел увидеть себя в зеркале, потому что в полудрёме к нему пришла потрясающая догадка. И он удивлялся, как не понял всё раньше.

Клава Масленникова похожа на него! На него! Верно Уссер заметил – не деревенская она. Почему-то сначала показалось, что девчонка – копия Вероника, которая пришла сегодня из небытия и никак не желала исчезать, постоянно присутствовала рядом. Она умерла в январе семьдесят третьего, когда ребёнку шёл второй месяц. Ника оставила дочку в деревне, именно в Шуйском районе Ивановской области. То же самое сегодня сказал и Уссер. Родителей своих не знает. Воспитывалась бабкой по имени Клавдия Митрофановна…

Андрей тяжело дышал, глядя на себя в зеркало. Он уже понимал, с кем встретился вчера вечером, но даже мысленно не мог произнести слово «дочь». Дочка его – грудная, розовая, пухленькая, с «перевязочками» на ручках и ножках. А Клавка – замужняя женщина, теперь уже вдова. И выглядят они почти одинаково – как брат и сестра. То, что их с Никой ребёнок умер, Андрей воспринимал как данность и особенно по этому поводу не переживал. А вчера он сидел рядом с ней в комнате коммуналки, грел своим дыханием ледяные её ладошки. И удивлялся, что запах Клавиных волос точно такой же, как у Вероники.

Андрей ударил кулаком о кулак и резко выдохнул, как во время боя. Ошибки быть не может. У него есть семнадцатилетняя дочка, и она уже вдова…

– Иди, поешь, а то потом времени не будет! – сказал Готтхильф из кухни. Не дождавшись ответа, он вышел в коридор и застал Андрея на полу у зеркала. – Хорош! Заснул, что ли? Ну, тогда ступай в комнату, я тебе раскладушку поставлю. Часика два ты покемаришь. Вставай с пола, тут грязно. Сам видишь – проходной двор у меня. Да и грузчики всё затоптали…

– Слушай, а если теперь к тебе Веталь пожалует? – мрачно пошутил Озирский. – Может, мне в тумбе спать лечь?

– Нет уж, благодарю покорно! – Филипп, похоже, не понял юмора.

Он резко повернулся и ушёл в кладовку за раскладушкой. Часы в большой комнате пробили шесть раз. Они, значит, били и раньше, но Андрей почему-то не слышал. И только сейчас обратил внимание на этот потусторонний, словно доносившийся из глубины веков, звук…

* * *

Максим Коврига затормозил у входа в больницу скорой помощи на Петроградской стороне, где в морге находилось тело Василия Павлюкевича. С утра туда выбраться не удалось, потому что, едва Андрей вернулся с Московского проспекта домой, в его квартиру ворвалась супруга одного из агентов – самогонщика Шейченко.

Воя в голос и целуя Озирскому руки, она рассказала, что её благоверный проиграл в картинки семьдесят «кусков», и теперь с него требуют весь долг сразу. В противном же случае грозят порезать не только главу семьи, но и его жену с детьми. Якобы Шейченко не прерывал игру, чтобы получить нужные Андрею сведения, а, значит, милиция должна его выручать. Озирский так и не смог доказать ей, что ни у него, ни у Главка таких денег нет. По крайней мере, на агентуру много не выделяют, и люди рискуют жизнью просто за то, чтобы их не посадили.

Можно, конечно, опять обратиться к Оберу, но это будет уже полное свинство. Да и наивно верить этой бабе на слово – надо сначала разобраться, что он там за сведения добывал. Они с три короба наболтает, а потом окажется, что дело было совсем не так. Не стоит этот пьяница семидесяти «кусков» – пусть сам выплывает. И о семье его думать Озирский не должен – у него своя есть…

С дождливой прохладной улицы Андрей вошёл в ярко освещённый коридор и огляделся. Мимо него бегали женщины в белых халатах, и от каждой пахло своими духами. Медсёстры были похожи на ангелочков в раю, только вели себя на самом деле непотребно. Прямо на Андрея две хохотушки толкали каталку с полностью закрытым телом и болтали о своём, о девичьем.

При виде Андрея сестрички прекратили хихикать, но он всё же остановил их и сделал краткое внушение. Девчонки покраснели, как раки, даже прослезились – вспомнили, что все смертны. И для того, чтобы их наверняка простили, наперебой объяснили Андрею, как попасть в прозекторскую. Удостоверение Озирский им показал – но не в начале, а в конце разговора. Сестрички округлили глаза и застыли в немом почтении.

Андрей спустился в подвал, позвонил в глухую металлическую дверь. Ему отворил санитар и впустил в тесное помещение с пластиковым полом. Окошки здесь находились на уровне тротуара, но оказались удивительно чистыми. Туда-сюда бегали ноги, по лужам опять молотил дождь. Сильный порыв ветра бросил капли на стёкла, и Андрей обернулся, услышав знакомые голоса.

У стола дежурного врача Озирский обнаружил Горбовского в форме, а рядом с ним – Сашку Минца. Тот, даже не развязав пояс на светло-кремовом элегантном плаще, носком узкого блестящего ботинка двигал неизвестно откуда взявшуюся здесь гайку. Саша увидел Андрея первым, и на него восковом лице появилось слабое подобие улыбки. Правда, чёрные восточные глаза сияли радостью и обожанием. Захар пожал руку вяло, пожевал губами и отвернулся.

Минц же вцепился в ладонь капитана и спросил:

– Андрей, ведь ты был там с Василием?

– Да, был. Вася, царствие ему небесное, сразу же мне сказал, что ты хотел ехать к Масленникову сам. Дело ведь Веталя касается…

– Да, хотел! – Саша сверкнул глазами, и щёки его порозовели. – И я найду способ, чтобы…

– Тебе той истории мало, пшено? – Озирский подёргал Минца за пояс плаща. – Кстати, как ты здесь оказался? У тебя командировка завтра кончается.

– Я и собирался весь завтрашний день провести в Москве. Даже кое-какие издержки понёс – пропал билет в Большой театр. С таким трудом мне его добыли… А-а, до того ли теперь!

– Ты знаешь, что Стас тоже умер в психушке?

Андрей говорил тихо, чтобы не слышал Захар. Но тот был, будто в воду опущенный, и думал о своём. Наверное, переживал только что полученную от начальства взбучку.

– Нет. Впервые от тебя слышу! – Саша встревоженно смотрел на своего гуру. – Думаешь, ему помогли?

– Скорее всего. – Озирский решил пока особенно не откровенничать. – Он хотел срочно встретиться со мной. Попросил, чтобы организовали встречу в больнице. Он там оказался после неудачной попытки самоубийства. Испугался Веталя и психанул, понимаешь. Имел основания, конечно. Так его тем же вечером быстренько закололи до потери пульса – в самом прямом смысле…

Озирский вдруг почувствовал, как жжёт его изнутри, как просится наружу открывшаяся великая тайна. Ведь Станислав Масленников не чужим человеком был ему, а натуральным зятем!

– Жалко его, – вздохнул Саша, не понимая, что творится с Андреем. – Неплохой парень был, только дурак. Вот, пожалуйста, что значит жениться! Р-раз – и девушку сделал несчастной. Меня в этом упрекнуть нельзя…

– Да ведь ты, не сглазить бы, пока живой! – Андрей подошёл к Захару. – Сысоич, можно тебя на минутку?

Врач куда-то надолго ушёл, и у них появилась возможность поговорить без посторонних.

– Ну, чего тебе? – еле шевельнул губами Горбовский.

– Я не пустой пришёл, – сразу же сообщил Андрей. – Подробности позже – здесь неудобно. Кстати, Зоя где?

– С доктором в мертвецкой. – Захар закашлялся, прижимая к лицу носовой платок. – И Анна Спиридоновна, мама Васина, с ними. Ты что, опять какую-то кашу заварил? – Горбовский испуганно посмотрел на Озирского. – Я эту ещё не расхлебал…

– Захар, это будет другая, очень вкусная каша. Сядем-ка на диванчик, чтобы время не терять. – Андрей заговорил шёпотом. – Мы имеем редкую возможность взять Веталя. Завтра, в ресторане «Метрополь». Причём совершенно бескровно…

– Мне зараз не до розыгрышей! – махнул рукой Захар. Он опять перешёл на свой любимый «суржик» – помесь украинского с русским. – Веталя бескровно взять – этого даже ты не сможешь. Больше ни одним своим человеком не пожертвую. Тут группа спецназа нужна, не меньше. Так не дают, хоть ты разбейся!

– А нам и не надо! – таинственно улыбнулся Андрей. – Сами справимся. Я имел контакт со своим источником. Ты знаешь, о ком идёт речь…

Он покосился на Минца, но тот не выражал никакого недовольства. Внимательно слушал, пошевеливая размётистыми бровями с изломом, и мотал всё себе на ус.

– Ну, что?! – загорелся Захар. Он всегда отличался быстрой реакцией, и сейчас от обречённой его печали не осталось даже следа.

Больше всего майор боялся, что сейчас вернуться вдова и мать Павлюкевича, и Андрей не успеет доложить ситуацию – хотя бы вкратце. Голоса женщин слышались за стеной – Зоя плакала, Анна Спиридоновна что-то бессвязно выкрикивала. Врачиха ругала Министерство внутренних дел за безалаберность и равнодушие к сотрудникам. Горбовский опять расстроился, опустил плечи, будто на самом деле был в чём-то виновен.

– Захар, сегодня в шесть вечера я приеду за тобой на грузовике с фургоном. Мы будем представлять грузчиков – для конспирации. Я стариной тряхну, ну и ты поможешь по мелочи. Оденься только соответственно – сам понимаешь… Сможешь выбраться?

– Выбраться-то смогу, а фургон зачем? – не мог взять в толк Горбовский.

– Я ж говорю – конспирация. Если человек переезжает, это будет выглядеть вполне естественно. И времени у нас будет вагон, чтобы всё обсудить. Пока в квартире находимся, потом за город едем, пока обратно – всё и решим…

– За город? – переспросил Захар. – А далеко?

– Да нет, в Песочный. – Андрей сказал это на ухо майору, и тот всё понял.

– Так, понятно. Только мне ж похоронами нужно заниматься от отдела. Михаила Ружецкого жду – они с Василием дружили семьями. Может, он часть дел на себя возьмёт, и я выберусь…

– А какое кладбище выбрали? Часом, не Ковалёвское? – подозрительно спросил Андрей.

– Нет, Богословское. Там его дед и отец. Обещали урну подхоронить.

– Урну? – Андрея передёрнуло. – Значит, кремация? Эх, Васютка!.. А почему не в землю?

– Гроб, говорят, длинный, а места мало. А Ваське-то какая разница? Ты на себя не меряй. Он же мёртвый, и коронок золотых не ставил. Но отпевание обязательно состоится – вдова и мать настаивают. Заформалинят его, и полежит недельку – сейчас не жарко…

– Ну ладно, дело семейное, – решил Андрей. – Значит, договорились? К шести будь готов. Конечно, не на Литейном встретимся, а где-нибудь подальше. У «Электросилы», например. Там до адреса недалеко.

– Договорились, – поспешно сказал Захар, увидев, что дверь открывается. – Ребята, ступайте, а от такой толпы с Анной Спиридоновной случится истерика. Мне и так уже досталось – и в Главке, и от них с Зоей, что не уберёг. Всё нутро моё наружу вывернули. Не надо вам это слушать. Но я в шесть буду обязательно…

Все встали, и Горбовский незаметно подтолкнул Озирского с Минцем к двери. Начальник знал, что вид живых и здоровых коллег действует на родственников погибших, как красная тряпка на быка.

Они вышли на тротуар в самый разгар нового ливня. В лужах кипели пузыри, и плавал намокший уличный мусор. Минц, несмотря на то, что «рафик» стоял совсем рядом, щёлкнул кнопкой зонтика-автомата, и чёрный купол моментально закрыл их от дождя.

– Да ну! Что я, сахарный? – Андрей огляделся. – Сашок, ты на машине?

– Нет. Мы с Захаром на служебной «Волге» приехали и отпустили её. – Минц легко перепрыгнул лужу, махнув зонтиком, и вода с купола хлынула Андрею за шиворот. – Меня начальник встретил на вокзале.

– Да тише ты – промочил всего! – огрызнулся Андрей. – Тогда полезай ко мне в «рафик» и поедем на Васильевский.

– Ах, твой прославленный транспорт у ворот! Конечно, поехали. Я домой хочу – ещё пока не был…

– Макс, вези нас к Сашку, а потом ты свободен. Скажи Бориспольскому, что с винным магазином я сегодня не смогу разобраться. Да он поймёт – уже знает про Василька. Некролог в Главке висит…

Андрей не упустил случая пихнуть Минца коленом под зад – тот слишком долго стряхивал зонтик. Сам он вскочил на переднее сидение, словно безнадёжно опаздывал на операцию. Но никого, кроме Сашки и Макса, в «рафике» больше не было.

Они поехали по Пионерской, разгребая шинами воду в лужах – радужную от пролитого бензина. Когда вывернули на Большой и притормозили у Тучкова моста, ливень припустил ещё сильнее. По обеим сторонам проспекта двигались только разноцветные, блестящие раскрытые зонты.

Проезжая по Васильевскому острову, Андрей снова предался воспоминаниям. Вот тут, по Среднему, они шли под таким же дождём, только осенью. Тогда Минца выгнали из прокуратуры, потому что он категорически отказался обвинять на процессе кришнаитов. В самом высоком кабинете Сашок заявил, что потому только сам не вступает в их секту, что считает себя грешным и недостойным.

– Какие шпионы международного империализма?! Это – мирные, безобидные люди, пусть чем-то не похожие на нас с вами. Разве за убеждения можно судить? Ну, если только за фашистские…

Минц к тому времени отработал уже почти три года. С ним очень не хотели расставаться, но всё же пришлось уволиться. Смутьян чудом остался при партбилете, который и теперь не собирался сдавать. Карьера его рухнула. Мать Сашка Кира Ивановна вскоре после этого умерла от инфаркта. Крах всех надежд довёл её до Южного кладбища, а папу, Льва Бернардовича, – до реанимации больницы имени Ленина. Они были уже в возрасте и не выдержали очередного потрясения. Позднее, долгожданное дитя оказалось за бортом нормальной жизни.

Сам Сашок особенно не переживал, по крайней мере внешне. Он научился виртуозно играть на гитаре и мандолине. Кроме того, в джинсах и с чёрными лохмами до плеч, бегал по урокам, натаскивая балбесов по музыке и трём иностранным языкам. Причём зарабатывал Сашок тогда гораздо больше, чем в прокуратуре. Лев Бернардович подыскивал сыночку клиентов, и тот настраивал пианино, рояли.

Так продолжалось до начала восемьдесят восьмого, когда Андрей привёл его к Горбовскому. Сашок тут же вдел себя в «троечку» и привёл в порядок волосы. На следующий год выпустили из мест заключения столь любимых им кришнаитов, и всё встало на свои места. Только Кира Ивановна уже не могла воскреснуть…

* * *

Сквозь стену дождя они перебежали в подъезд Сашкиного дома. У входа в сберкассу, что помещалась на первом этаже, отряхнулись, перевели дух и стали подниматься на четвёртый этаж без лифта. Минц, тряся зонтом, вдруг остановился, оглянулся; и Андрей едва не врезался ему в спину.

– «Уж не узнал ли ты три карты у графини»? – Сашок пристально смотрел в глаза другу.

– Чего-о? – Тот даже отвесил челюсть. – У кого?..

– У Обер-гофмейстерины! – Минц, похоже, не собирался никуда идти до тех пор, пока не получит признание.

– Ах, вот оно что, гражданин прокурор! – вскипел Андрей. – Всё криминал ищешь? Я с самим Дьяволом готов был связаться этой ночью! А что прикажешь делать? Каждую неделю наших ребят хоронить? Или для тебя принципы жизни дороже – и своей, и чужой? Прекрати юродствовать, Сашок! Надо же иметь какую-то гибкость…

– Андрей, извини, если я тебя чем-то обидел! – Минц пожал ему руку выше локтя. – Не знал, что ты так прореагируешь. Пойдём, обсушимся, Василия помянем. У меня в заначке дагестанский коньяк есть. Ты переутомился, я понимаю. Значит, серьёзно подобрался к Оберу? Я понял, что ты ещё зимой имел с ним дело. Это он золото сдал?

– Он ещё и тебя, салагу, спас. А мне пришлось врать, что мазь от гомеопатов. А то додумался бы ещё помереть за идею…

Пока Саша отпирал замок, Андрей стряхивал свою кожанку.

– Значит, я был прав… Проходи. – Саша зажёг в прихожей свет, открыл ещё одну дверь. – Папа сейчас у Сони, в Токсово. Понимаю, что ты хотел бы с ним встретиться, но оставлять старика одного я не рискую. Соскучиться он может, да и сердце постоянно жмёт…

Минц открыл шкафчик и выкинул шлёпанцы, которыми всегда пользовался Андрей.

– Надевай и не кипятись. Я же не против. Если это поможет взять Веталя…

– Гарантирую, что поможет! – Андрей стянул чёрную рубашку, полюбовался своим отражением в зеркале старинного трюмо. – Обер обещал нейтрализовать охрану и привести Веталя в такое состояние, когда тот не сможет сопротивляться. Он и подходящее место выберет – чтобы посторонних людей не задеть…

Озирский снял промокшие джинсы, кинул их на тахту. Саша тут же унёс брюки в ванную.

– Всё это случится завтра вечером в «Метрополе». – Андрей зевнул и снял носки. Саша, ничуть не удивившись, подобрал и их. – Иди, Сашок, хозяйничай. Потом поговорим…

И Андрей грохнулся на диван, с наслаждением вытягиваясь поверх покрывала.

Закрыв глаза, он мысленно прошёлся по знакомой до мелочей, почти родной квартире. Впервые появился здесь двенадцать лет назад и познакомился с Кирой Ивановной – красивой и душевной русской женщиной. Сначала принял её за домработницу, а впоследствии объедался её щами и пирогами, так как пани Мария всегда ненавидела готовить. При Андрее мать Сашка ни разу не закатывала истерик; наоборот, восхищалась им и ругала своего болвана. Сейчас Кира Ивановна смотрела на него со стены – там висела фотография, сделанная на курорте, в Крыму.

Четырёхлетний Сашка сидел между родителями на фоне гор и моря. Кира Ивановна, в соломенной шляпе и цветастом сарафане, выглядела писаной красавицей – настоящей некрасовской женщиной. Ей уже было сорок семь, но выглядело гораздо меньше. Папа же казался буквально двойником Шолом-Алейхема; и его глубокий, задумчивый взгляд проникал в душу. Озирский подумал, что Сашка, вопреки всем законам генетики, получился брюнетом. Оба родителя его были светлоглазыми и белокожими.

– Самое страшное – быть полукровкой! – всегда с болью и отчаянием говорил Сашок. Пухлые коралловые его губы дрожали. – Почему я такой чёрный, не понимаю! Папа ведь тоже светлым шатеном был, пока не поседел. А я – русский, русский в душе! И хоть мой папа – золотой человек, его установки мне чужды. Его вежливость, мягкость какие-то не мои, не родные. Мать, хоть она и психопатка, мне гораздо ближе. Я готов умереть за веру, царя и Отечество. Мне хочется идти на войну, жертвовать собой, боготворить вождя, уничтожать врагов… А папа совсем не такой. Ему нужна гнилая демократия и, главное, уверенность, что не будет войны. А мне войны как раз и не хватает. Мне трудно сдерживаться, как и матери. Я понимаю, что она тяжело больна. Из двенадцати своих детей она потеряла десятерых. Кроме того, папу арестовали в пятьдесят втором. Правда, через два года выпустили. Такое не каждая женщина выдержать может. Мать, во всяком случае, сломалась…

Андрей сел на диване, потом поднялся окончательно. Постоял у двери, ведущей на маленький круглый балкончик. Заглянул в тёмную от непогоды Сашкину комнату, где на столе аккуратными стопками лежали книги и тетради. Минц третий год учился в аспирантуре и, пока лежал в клинике, много пропустил. Теперь он привычно зубрил, догоняя.

На навесной полочке, неподалёку от стола, стояла фарфоровая фигурка юноши в сомбреро; лицом и фигурой он был вылитый Сашка. Молодой латиноамериканец застыл в позе зажигательного танца. Здесь же, в Сашкиной комнате, они подолгу занимались хатха-йогой и медитацией. А вон там, у окна, глядя на ветки клёна, ревела Ленка, когда её исключили из комсомола за венчание с Озирским. Не так жалко было билет, как больно от обиды, от гадких слов, сказанных на собрании в больнице.

Пожалуйста, гитара с фиолетовым бантом так и висит на стене у софы. Тоже навевает воспоминания о том, как Андрей тогда весь вечер пел песни – Высоцкого, Визбора, да и свои собственные, – чтобы успокоить Ленку, а потом оставил гитару у Сашка. Всё-таки парень он мировой, но с прибамбасами. Не всегда и поймёшь, почему он поступает так, а не иначе…

Сколько раз Андрей предлагал другу окреститься, стать крёстным сначала Женьке, а потом – Лёльке. Минц ответил, что он не женат, а крёстные обязательно должны состоять в браке – он специально узнавал у батюшки. Они ведь, в случае чего, должны будут воспитывать этих детей, а какой из него воспитатель? А просто так – постоять у купели, подержать младенца на руках и смыться – это не для него.

– Всё равно крестись, – настаивал Андрей. – Если погибнешь, хоть отпоют тебя по-человечески…

Этот довод на Сашку подействовал, и одно время он всерьёз готовился к обряду. Но всё испортили старухи. Увидев в церкви «нерусского» парня, они в приказном порядке требовали от него «идти в свой храм». После этого бедняга не приближался даже к паперти. Одно время крутился около кришнаитов, увлёкся буддизмом. Но вовремя понял, что это – не для него. Тут Андрей не возражал, понимая, что размышления и созерцание – не подходят ни Сашку, ни ему самому.

Они оба – страстные натуры. Всегда стянут, что плохо лежит – погулять любят и умеют. Только подход к этому делу у них разный. Сашок – настоящий бабник, тащится от любой блондинки, и в постели буквально теряет сознание. Андрей же дарит любовь равнодушно и снисходительно, как кусочек колбасы бездомной собаке. При этом он сохраняет ясный ум, твёрдую память, и при случае всегда пытается обратить своё приключение на пользу делу – как зимой с Властой Сорец…

Глядя сквозь забрызганное дождём окно на сумрачный Большой проспект, Андрей вновь вспомнил Клаву. Ему очень хотел с кем-то поделиться своей догадкой, и Сашок был для этого самой лучшей кандидатурой. Он по-хозяйски открыл Сашкин шкаф, достал оттуда купальный халат, накинул себе на плечи и отправился в кухню.

Минц как раз кончал жарить яичницу с ветчиной. На столе уже стояли рюмки, бутылка коньяка, тарелочка с нарезанным лимоном, открытая банка шпрот. Хозяин квартиры, в отличие от гостя, не разделся – только снял пиджак и остался в белой рубашке с тёмно-бордовым галстуком.

– Сашок, угощайся! – Андрей протянул ему пачку «Паризьен». – Ничего курево, но «Мальборо» лучше. Так вот, насчёт Обера… Горбовский и Петренко в курсе с самого начала. Ну, а ты всё в больнице валялся, и не до того тебе было. Я бы мог, конечно, рассказать, но ты его как-то тупо ненавидишь. И, между прочим, зря. Ни мне, ни тебе не понять, что такое быть немцем не только в сорок первом, но и потом тоже. Из семьи его матери до Казахстана доехали живыми только две девчонки, родные сёстры – Ирма и Виолетта. Семья Штольцев была большая, но вся вымерла. Кого схоронили возле насыпи, кого просто выкинули в снег. А девчонки молоденькие, лакомый кусочек для всякой мрази. Одной – девятнадцать, другой – семнадцать. Их в благочестии воспитывали, а такого хлебнуть пришлось… Но замуж обе вышли. Ирма, например, познакомилась с семейством Готтхильфов, знаменитых травников. Их рецепты были известны ещё задолго до петровских времён, когда они перебрались в Россию. Понятно, что Филипп с детства узнал всякие секреты. Но спроса среди законопослушных граждан на его знания не нашлось. Травников гоняли и сажали, как и гомеопатов. А вот «малина» быстро просекла выгоду и пригрела братьев. Филипп давно уже делал лекарства, и не его вина, что для «братвы». Ты спрашивал, сколько стоит та мазь? Мне даром она досталась, хотя на самом деле цена невероятно высокая. Аналогов во всём мире нет. Ты скажешь – он богатый, может и поделиться. Но другой, будь он хоть миллиардером, не отказался бы от крупной суммы. А Филипп даром жизнью рискует. И самолёты он на свои деньги, считай, выкупил, так что здорово поиздержался…

Андрей замолчал, пососал чинарик, плюнул на него и метко швырнул в помойное ведро, потому что пепельницы на столе не было. Минц взял с плиты чайник, разложил яичницу по тарелкам. На кухне стало совсем темно, потому что окно выходило в колодец двора, а дождь всё лил и лил.

– Так-таки он и не берёт ни копейки? – Саша тоже сел за стол. – Впрочем, сейчас это не важно. Я тебе, конечно же, верю. И думаю только о том, удастся ли взять Веталя. А с чьей помощью – безразлично.

– Я вижу, Сашок, что ты понемногу умнеешь, – одобрил Озирский. – А теперь давай помянем Василия. Пусть земля ему будет пухом!

Андрей перекрестился и опрокинул в рот сразу всю рюмку. Приятное тепло моментально разлилось по телу, и он налил по второй. Потом сунул в рот кружок лимона, прожевал.

– А теперь, Сашок, выпьем за помин души многогрешного раба Божьего Станислава Масленникова. Он ведь решил завязать, хотел нам помочь. Не дал Веталь…

Они выпили, не чокаясь. Андрей страдал и нервничал, потому невысказанные чувства буквально бурлили в нём, как вода в кипящем чайнике. Минц оставил рюмку и тоже закурил «Паризьен», понимая, что Андрей заговорит сам – когда сочтёт нужным.

– Слушай, Сашок… – Озирский понял, что сейчас просто лопнет, и решился на откровенность. – Представляешь, у одного моего приятеля, оказывается, дочка имеется! Ему тридцать два, а ей семнадцать. Замужем уже…

– У какого приятеля? – Минц поставил на стол чистую пепельницу. И добавил, безжалостно чеканя слова, будто в зале суда: – Это уж не у тебя ли, Андрей?

– Откуда ты взял, что у меня? – оторопел Озирский.

– Да уж больно проникновенно и взволнованно ты об это сказал! Кроме того, я знаю всех твоих приятелей, и ни на одного это не похоже. Сделать полноценную дочь в пятнадцать лет мог только ты…

– Что ж, Сашок, я польщён. И чья же это дочка? Кто её мать? – Андрей от волнения сломал сигарету, и табак высыпался на стол.

– Вероника Марьясова. Или я ошибаюсь? Ты же говорил, что она родила девочку, а я запомнил. Ты, между прочим, обещал рассказать, как погиб Василий. Сам ведь всё видел… Хочешь пить – пей, не стесняйся. Перед уходом холодной водой обольёшься. А запах для грузчика будет ещё слишком благородным. Вы ведь с Захаром должны сегодня мебель Оберу таскать…

– Я и самого его на себе потащил бы, – дёрнул щекой Андрей. – Кроме него некому Веталя заломать. Ты верно говоришь – я был там, во дворе на Бронницкой. И потому чистоплюем не буду, да и тебе не советую. Захар вон не брезгует – во имя дела. А про Ваську расскажу потом. Не хочу второпях это делать, а времени не остаётся. Вот Веталя возьмём, тогда и соберёмся тесным кругом…

– Хорошо, согласен, – кивнул Минц. – Скажи тогда другое. Твоя дочь – Клава Масленникова?

Андрей вскочил, опрокинув пустую рюмку, и хрипло спросил:

– Откуда, чёрт?.. Ты колдун, то ли?

– Не надо быть колдуном, чтобы увидеть сходство между вами. Стас свадебный альбом показывал, и я сразу же отметил это. Даже удивился, что чужие люди могут быть так схожи между собой. Далее Стас поделился планами. Клавдия, дескать, родить дочку хочет, Веронику. Мать её покойную так звали. Ты тогда с кем-то в прихожей по телефону трепался, а я со Стасом выпивал. Он даже свидетельство о браке мне показал. Веденеева Клавдия Андреевна – его жена законная! А я от тебя ещё давно слышал, что именно эту фамилию носила мать Вероники до замужества. Тогда ты совершенно Клавдией не интересовался. А тут вдруг пробило тебя неожиданно… Ты что, совсем недавно узнал? Каким образом, интересно? Вы ведь вчера встречались с ней, верно?

– Верно. – Озирский поправил упавший с плеч халат. – Только не знаю, смогу ли ей всё сказать…

– Скажи обязательно, Андрей! Клаве будет вдвойне приятно. Плохо не знать, кто твой отец… – Минц произнёс эту фразу с такой горечью, словно и сам этого не знал.

Озирский удивлённо взглянул на него, но смолчал. Потом признался, покусывая костяшку пальца.

– Да, ужасно, Сашок, особенно когда тебя дурят почём зря! Мать до сих пор, видно, олухом меня считает. Огрызается, как только я начинаю интересоваться их отношениями. Я батюшки своего не видел никогда. Мать так решила. И на всё у неё один ответ: «Это была досадная слабость. Меня замучило одиночество. На ноябрьской вечеринке уступила одному симпатичному парню. Но потом горько пожалела об этом…» Но вечеринкой дело у них не ограничилось, так как по залёту заключили брак. Дед отлично моего отца знал, но тоже замкнул уста. До самой смерти молчал, раз Маня этого хотела. Вот теперь и живу в дурацком положении, неизвестно откуда взявшись…

Минц вдруг сделал таинственное лицо.

– Знаешь, Мария Георгиевна права! Может быть, тебя и впрямь сделали методом клонирования?

– Чего-о? Каким методом? – Андрей наморщил лоб.

– Ну, не знаю, как точно это называется. Наверное, непорочное зачатие. В тебе определённо есть что-то неземное. Одни глаза чего стоят – и сейчас горят, как фары. А голос! А фигура! Прости, но ты и гипнозом балуешься – в отделе все знают. А Катя Огаркова речёт, что ты красив до озноба! Вдруг в ноябре пятьдесят шестого года какой-то дух снизошёл на землю? Я читал, что на стыке эпох рождаются сверхсовершенные люди. Когда-то уже Господь выбрал Марию…

– Да ну тебя! Даже слушать неудобно, – пробурчал Андрей. Но Саша видел, что ему очень приятно. – Ты треплешься или действительно в такое веришь?

Минц встал и принялся собирать тарелки из-под яичницы.

– Насчёт тебя – верю. Но сейчас я о другом хочу тебе сказать. Жаль, что я не смог взять Веталя раньше, и Вася погиб. Но завтра я своего не упущу. Молчи и не отговаривай, гуру! Единственный раз я тебя не послушаюсь. Я лично возьму Холодаева, сам защёлкну на нём наручники. Или пусть он меня наповал уложит, докончит начатое. Товарищ капитан, вы слышите? Только я. и больше никто!..

ГЛАВА 6

В самом центре города, на углу Садовой улицы и Невского проспекта, пасмурным вечером тридцатого мая было особенно душно. Тошнотворно пахло выхлопами машин, забивших узкую Садовую. Трамваи, звеня, еле протискивались между ними. Плотная толпа валила под сводами галерей Гостиного двора в обоих направлениях.

Какая-то женщина в маленькой шляпке на ещё более маленькой головке едва не попала под автобус – засмотрелась на окна кулинарии «Метрополя». У подземного перехода на Невском, который молодёжь называла «трубой», тусовались подвыпившие подростки. Их речь состояла из совершенно не понятных слов и звуков, перемешанных с гоготом и матом.

Филипп Готтхильф приехал к «Метрополю» на своей «Волге», прямо из института. Он захватил с собой Марка Лукича Доценко, заведующего физической лабораторией – их обоих пригласил на товарищеский ужин общий знакомый, успешно защитивший докторскую диссертацию.

Всю дорогу Марик, надев очки, листал книгу Сахарова. Сегодня на распродаже ему повезло, и удалось при жеребьёвке вытащить заветную бумажку с плюсиком. А Филипп думал о том, что небеса благоволят ему сегодня даже больше, чем всегда. Ведь Толька Кириков совершенно случайно выбрал для банкета именно тот ресторан, куда можно было пригласить для встречи такого сноба, как Веталь…

Вчера вечером Тим приехал к «Электросиле» на грузовике с фургоном и подобрал двух ментов. Несмотря на то, что Горбовский надел поношенный джинсовый костюм, в котором работал на даче, Тим попросил и его, и Андрея надеть грузчицкие робы. Андрей выглядел так, словно неделю не вылезал из запоя, и вряд ли кто-то смог бы его узнать. Захар тоже смотрелся не лучшим образом – после трагедии с Павлюкевичем и дальнейших разносов.

Тим отвёз их в Песочный, потом обратно. В кузове и был составлен план нынешнего вечера в «Метрополе». Андрей действительно профессионально ворочал мебель, Захар по мере сил помогал ему. А Готтхильф про себя посмеивался, наблюдая за тем, как для офицера милиции таскают его барахло. Такого, наверное, никогда ни с кем не было и не будет, думал он, и вспоминал, что делают они это не даром. Удалось, наконец, встретиться с Горбовским. Захар показался Филиппу простым и понятливым мужиком, от которого можно не ждать подвоха.

У входа в ресторан приткнулись две чёрные «Волги» с милицейскими номерами. Скорее всего, это была часть общей операции. Одновременно с охотой на Веталя в ресторане собирались пошерстить рэкетиров и проституток – чтобы матёрый волк ничего не заподозрил. Всё, что невозможно скрыть, нужно, наоборот, выставить на всеобщее обозрение; а потом сказать, что так и было задумано…

Марк Лукич оторвался от книги, тоже заметил номера и тоскливо сказал:

– Даже погулять не дают приличным людям. Везде разборки…

От парадного входа в «Метрополь» им замахал Кириков, неуютно чувствующий себя в дорогом костюме – вместо обычных джинсов и свитера. Марк, всплеснув руками, выбрался из «Волги» ногами вперёд и побежал к Анатолию – будто покатился на колесе. Прижимая к себе букет из девяти гвоздик, Марик толкался на забитом народом тротуаре. И Филиппу казалось, что его кривые ноги сейчас сломаются под тяжестью жирного тела.

Потом они долго и шумно здоровались с новоиспечённым доктором технических наук. Анатолий интересовался, когда защищается Филипп. Ему ведь всего сорок один, всё впереди. Тем более, с его головой и руками…

– Мне с этими премиями и диссертациями работать некогда, – пожаловался Готтхильф. – Для Совмина двадцать раз пересчитывали экономический эффект и заполняли анкеты. От бумажек так тошнит, что уже никакой премии не хочется!..

Готтхильф вернул Кирикова туда-сюда, словно пытаясь увидеть произошедшие с ним изменения.

– Но я тебя, Толян, скоро догоню. Недолго осталось нос задирать…

– Ещё и перегонишь, супермен! Получишь профессора, уйдёшь из своего НПО. Чего преподавать не остался?

Швейцар и прочая обслуга «Метрополя» смотрели на Кирикова с ужасом, не веря своим глазам. Фраер-очкарик запросто колотил по плечу самого Обера, а тот только улыбался, и говорил с ним на равных. Филипп заметил это и испугался, что Толик и Марик заметят рабские взгляды неприступных с виду холуёв. А потом начнут обсуждать это на работе.

– Дурак был, – честно признался Готтхильф. – Захотелось на производстве себя попробовать. А пришлось дамский коллектив пасти. Сегодня захожу в лаборантскую, а они там бельё примеряют, которое на распродаже купили. Визгу было – до сих пор в ушах звенит. Хоть бы на задвижку закрылись, что ли…

Филипп взял под руки Кирикова с Доценко и. прикрываясь ими от знакомой обслуги ресторана, вошёл в вестибюль.

– Никогда не поздно возобновить, – важно сказал Кириков.

К счастью, он не обращал на швейцара никакого внимания. Чтобы скоротать время, стал рассказывать о том, как они всей семьёй крестились в Смоленской церкви. Доценко тоже принялся излагать свои взгляды на проблему приобщения детей к Богу. Филипп же, послав приятелей вперёд, изобразил, что хочет отлучиться в туалет. А сам задержался, чтобы проверить подступы к залу.

Веталь вполне мог расставить своих людей и здесь. Он часто практиковал комбинацию из внешнего и внутреннего кольца охраны. Это существенно усиливало его личную безопасность и повышало риск для противников. Гардеробщик горел желанием помочь ему снять замшевую куртку. Это дало несколько секунд, и Филипп сумел как следует осмотреться.

В дальнем углу холла, под пальмой, сгрудились задержанные лица под присмотром двух оперов в штатском. Филипп, изображая из себя любопытного посетителя, приблизился на нужное расстояние. В валютном баре только что изрядно потрепали рэкетиров, которые собирали дань с путан. Девочки были хоть куда – в боевой раскраске и коротких платьях разнообразных цветов, с самыми немыслимыми причёсками всех оттенков гаммы. Груди у них буквально вываливались из декольте, а длинные ноги перегородили проход. Все, кроме одной, были невесёлые; кое-кто даже пустил слезу.

Готтхильф обратил внимание на интердевочку в жёлтом платье, отороченном лебединым пухом. Невысокая, стройная, как статуэтка, с веером осветлённых волос и чуть косящими карими глазами, она производила довольно-таки приятное впечатление. С её лица не сходила лёгкая загадочная улыбка, а в ушах, на запястьях, на шее качались и звенели многочисленные подвески.

Дама полусвета в жёлтом с наслаждением издевалась над милиционером – молодым деревенским парнем, который отворачивался от неё и краснел, как свёкла. Филипп оглядел собравшихся и понял, что здесь телохранителей Веталя нет. Он уже хотел уйти, но в это время появились двое мужчин в серых костюмах. Они устроились на диване рядом с девочками и стали переписывать их данные.

На первый же вопрос жёлтая дива ответила приятным, серебристым голоском:

– Ну что ты, спецура, стебаешься? Знаешь ведь – Озирская Наталья Ивановна, она же – Фея Кренского озера! На лбу тебе написать, что ли?

– Год рождения! – Парень привык и не к такому. Он был невозмутим, как скала.

– Тридцать один мне Скоро уйду на пенсию – подожди немного…

Филипп, услышав знакомую фамилию, передумал уходить. Он даже шагнул к диванчику, и Наталья тут же среагировала. Она сплела ноги и сверкнула мелкими, как жемчуг, зубками.

– Ух, какой фирмач! С ума сойти! Глаза – как бирюза, и при «капусте», мало собой. Эф-эр-Ге? – безошибочно определила она. – Марки-марки? Понимаешь по-русски? Вижу, петришь… Возьми мою визитку, а то пока не могу с тобой поехать. Под арестом сижу…

– Наталья, помолчи, – бросил один из ребят в сером. – Не думай, что скоро выйдешь. Суток пятнадцать тебе точно ломится…

– Ну и что? Он меня подождёт. Герр Ганс, ты надолго в Питере? В «Прибалтийскую» приезжай, в Гавань. Любой ко мне проводит… – Наталья изловчилась и тайком опустила ему в карман мелованную с золотом визитку.

Филипп обрадовался, потому что эта женщина носила дорогую ему фамилию. Его ждал ещё один сюрприз. С улицы сначала вошёл Аркадий Калинин во всегдашней кожаной куртке, а за ним – Андрей собственной персоной. По торжественному случаю, он был в сером костюме с полосатым галстуком.

Озирский с каждым из ментов поздоровался за руку, и только потом посмотрел на девочек.

– Ну что, сладкие мои, допрыгались? И не стыдно, а? Миленка, тебе одного «чайника» мало? Заразишь клиента – в лагеря поедешь. Не будем больше с тобой возиться. А ты, Сабина, опять за старое взялась? Клялась же, что после «генерала» завяжешь. Тебе ведь за тридцать уже – пора менять профессию. Справку-то хоть носишь с собой? Смотри – она только месяц действительна…

– Не бери на понт – взяла! Хочешь – сам попробуй, – зло сказала Сабина – шикарная брюнетка с длинными, до пояса, волосами.

– Спасибо на добром слове, но ты не в моём вкусе. Вон, Карина… Ничего, только пьяная очень. А самой всего шестнадцать. Паспорт-то получила уже?

– Да вот, обмывала как раз! – не осталась в долгу молоденькая девчонка с короткой стрижкой. – Теперь могу с тобой пойти. Ты ж вон с Феей брачевался даже, так чего ж мною брезговать?

Наталья, не переставая улыбаться, влепила ей затрещину – малявка не имела права задевать старших.

– Анджей! – Она, не обращая внимания на собравшихся, обняла бывшего мужа за шею и усадила рядом с собой. Потом устроилась у него на коленях, поболтала стройными маленькими ножками в белых «лодочках».

– Ну что, мать, всё мою фамилию позоришь? – добродушно попенял капитан.

– Чья бы корова мычала! – Наталья явно была в ударе. – Сам ларьки казачил, а мне погулять нельзя! И ведь, гад такой, растлил девушку, когда та ещё молодушкой была… – Она наигранно-печально вздохнула. – И как тебя только хватало на всех? Ко мне по пять раз за ночь лез, а потом ещё по ассистенткам на съёмках свистел! К хорошему быстро привыкаешь, и теперь мне не в лом на хор вставать. Девки, я вам рекомендую! Он в любви – Бетховен…

– Да что ты несёшь, Наталья? – наконец опомнился тот, кто брал данные. – Товарищ капитан…

– А чего? Я правду говорю. А правда – дело святое. Чего молчишь, муженёк? При тебе женщину оскорбляют, а ты зубы скалишь. Пан Анджей, называется! Послужил в ментовке, и сам стал, как эти серые… Тьфу, портупея! – Наталья в шутку дрыгнула ногой.

Молодой милиционер снял фуражку и вытер лоб ладонью. Остальные только качали головами.

– Как была без чердака, так и осталась! – Андрей спихнул Наталью с колен. – Сиди и молчи, а я с мальчиком вон поговорю. Вроде бы фейс его мне знакомый…

Озирский обратил внимание на мрачного громилу со светлыми волосами ёжиком, одетого с ног до головы в «варёнку». Его только что вывели из зала.

– Как фамилия, герой?

– Горшков Сашечка! – неожиданно заулыбался рэкетир. – Что, Блад, теперь и кабаки шмонаешь?

– Сашечка, здоровому бугаю, «тёлок» потрошить? – Андрей проигнорировал вопрос Горшкова. – На тебе же пахать можно!

Наталья щекотала волосами его щёку и страстно закатывала глаза, но бывший супруг не обращал на неё внимания.

– А катушки из-под ниток надоели! – Парень сплюнул прямо на пол.

– Гражданин Горшков, ведите себя культурно! Тут иностранцы ходят. Какие катушки? Не ботай по фене, у меня от неё сыпь…

– Да это не «феня»… – Сашечка вытер мокрые красные губы ладонью. – Те самые катушки, которым советский ребёнок должен радоваться. Мать меня хотела человеком будущего воспитать. Нарожала двух сестёр и брата – чтобы не рос эгоистом. Специально в дрань одевала, потому что не в тряпках счастье. Важно, чтобы человек душой был красив! На руки никогда не брала, по голове не гладила. Чтобы мороженое купить – удавиться легче! За худое слово про Брежнева она меня носом в угол ставила. Помню, на приёме у логопеда я спросил: «Мам, чего ты меня сюда водишь? Вон Ленин картавил, а к логопеду не ходил!»

Проститутки засмеялись. Милиционеры ухмыльнулись тоже.

– Вот вы ржёте, а меня мать на неделю прогулок лишила. Две недели со мной не разговаривала, пока я на коленях перед портретом прощения не попросил. Или даст, бывало, бутерброд, и смотрит, поделюсь ли с младшими. Если сам с голодухи сожру – она меня по затылку! А я жить хочу по-человечески, без большевистских закидонов, понятно?! Жить! А как надо? Никто не научил. И мама тоже… Теперь самогон варит и в церковь бегает – грехи замаливать. Уже сама круто забурела, и портрет Ленина со стены сняла…

– Филипп Адольфович! – крикнул Кириков, наконец-то заметив пропавшего приятеля. – Ты куда подевался? Не стыдно? Мы сидим, ждём. Банкет начать не можем…

– Сейчас иду! – Готтхильф с сожалением покинул своё место и стал пробираться к выходу.

Андрей скользнул по нему ничего не выражающим взглядом, потом вскочил с диванчика. Он кого-то увидел в дверях и поспешил поздороваться. Протискиваясь мимо Обера, он равнодушно извинился. А сам сунул ему в карман бумажку, свернутую особым образом. Такими обычно мальчишки плевались на переменах, и Андрей тут не был исключением.

Записку Обер прочитал уже в зале, когда все чокались и славили виновника торжества. Супруги Кирикова за столом не было. Толя сказал, что Люба решила не стеснять своим присутствием мужскую на девять десятых компанию. Филипп, зажёвывая коньяк лимоном, развернул под скатертью узкую полоску тетрадной бумаги в клеточку, исписанную загогулистым почерком Андрея.

«Осмотри зал и иди в туалет, во вторую от входа кабинку. Выбери момент, не вызывая подозрений. В дверь стукни три раза, потом – два».

Филипп шёпотом сказал Анатолию, что Регина просила его срочно позвонить. Легенда с туалетом была уже использована. Сам он направился туда, куда велел Озирский. Простучал пять раз, и быстро попал в кабинку.

Давясь от смеха, Андрей спросил шёпотом:

– Веталь там?

– Там. В серой паре и белом шёлковом жилете. Очки у него в золотой оправе. За столиком один, что тоже нам на руку. Я к нему подсяду, когда нужно будет.

– А охрана? Разглядел?

– Двое с бабами неподалёку, но мне они должны поверить. Вы с группой туда не суйтесь, лучше погуляйте по Садовой. В восемь часов я Веталя в курилку приведу – он, как и я, без этого не может. Но ещё раз прошу вас всех – наденьте «броники», потому что Веталь бьёт без промаха. И невооружённым уже давно не ходит даже по квартире…

– Понял, всё передам ребятам. Выходи, а я – немного погодя. Записку отдай, я её сожгу, чтобы у тебя из кармана не выпала. Вдруг танцевать придётся?

– Не знаю. Вполне может быть… Не подведите, умоляю – ставки слишком высоки. Держи записку! Между прочим, с облавой получилось очень здорово. Я бы на месте Веталя тоже ни о чём не догадался…

* * *

Рашен, рашен, рашен!..

Залихватская песня гремела на весь зал, когда Филипп вернулся к своему столику. Хмельной Марик никак не мог попасть вилкой в куриную котлету «Де валяй». Кириков налегал на водочку и уже здорово набрался. Остальные гости ели так, что трещало за ушами. В голодное время попасть на банкет в «Метрополь» считалось огромной удачей.

Веталь пока не замечал Готтхильфа, но ждал его и всё время поглядывал то на часы, то на дверь. Наблюдая за ним со своего места. Филипп решил обещать ему всё – лишь бы не спугнуть в последний момент, когда обратной дороги не будет…

– Ламбада! – донеслось со сцены. И тут в зал полилась завораживающая, супермодная в этом сезоне мелодия.

Зал в момент наэлектризовался, и единственная дама за их столом, Ниночка Нефёдова, заулыбалась Готтхильфу. Тощая, высокая, с конским хвостом за спиной и хрипловатым страстным голосом, она как нельзя лучше подходила для этого танца. Только они с Филиппом сумели постичь сие сложное искусство. Ему ничего не стоило освоить любой танец, но особенно хорошо удавался степ. А ламбады мужики элементарно боялись, так как сильно возбуждались – буквально до судорог. Обер же выполнял все движения ламбады, оставаясь холодным, как айсберг.

Сейчас он танцевал более эмоционально – не потому, что очень уж запал на Ниночку. Просто ему хотелось выплеснуть где-то своё внутреннее напряжение и заглушить голос совести. Он должен был сейчас сдать легавке если не друга, то доброго знакомого, товарища по несчастью, тоже рождённого в ссылке. И, честно говоря, Обер плохо представлял, как потом будет жить с этим…

На Филиппа и Нину засмотрелись уже не только сидящие за столами, но и танцующие; они стали потихоньку копировать движения. Веталь тоже развернулся, внимательно наблюдая за Обером и его партнёршей. На лице его Филипп прочитал гамму самых разных эмоций – от искренней радости до злобной тоски. Когда по аплодисменты Филипп с Ниночкой возвращались к столу, отбиваясь от желающих взять у них уроки танцев, Веталь поднялся. Раздвинув в салонной улыбке тонкие губы, он подошёл к пирующей компании учёных.

– Добрый вечер! Приятнейшего вам аппетита! – Веталь пожал руки мужчинам, а Ниночке поцеловал. – Мы хорошо знакомы с непревзойдённым танцором Филиппом Адольфовичем уже очень давно. Он не даст соврать.

– Да? Серьёзно?! Подсаживайтесь к нам, милости просим! – Пьяный Кириков сделал разухабистый жест.

– Благодарю, я уже сыт и пьян. А пока, тысяча извинений, но мне нужно утащить на минутку вашего друга. Позволите?

– Ради Бога! Филипп у нас такой занятой, что и выпить некогда. Но я давно знаю, что он себе не принадлежит. – Кириков вертел в пальцах белую гвоздику из букета. Нина испуганно отняла цветок и вернула в вазу – чтобы было девять штук.

Готтхильф, с одной стороны, был рад тому, что Веталь объявился сам. С другой стороны, он понимал, что криминальный налёт на физиономии Холодаева слишком уж бросается в глаза, и нужно поскорее удалиться.

Они сели за стол Веталя, и тот сразу спросил:

– Семён передал тебе, что мне хата нужна? Всего на три дня, а потом я к Аде уеду. Надолго, может, навсегда.

Готтхильф про себя отметил, что лучшего момента для ареста Веталя точно уже не будет.

– Да, передал, так что можешь не рассказывать. В Песочном отсидишься, хотя там пока беспорядок. Ну, да три дня вытерпишь…

– Обер, ты заметил, что вокруг полно мусоров? Интересно, по какому поводу? «Тачки» их, гляжу, на приколе…

Веталь налил себе «Камю», пригубил и отставил рюмку подальше от Обера.

Тот усмехнулся:

– Странно как-то… Не доверяешь мне, а просишь помощи. Ясно – за неимением гербовой бумаги пишут на простой. А что касается мусоров… Рэкетов ловят в валютном – шлюх совсем зажрали. Веталь, да что с тобой? Ты в испарине весь – оботрись!

– Ты уверен, что рэкетов? – Веталь наклонился к лицу Обера, и тот почуял запах водочного перегара. – Руки мёрзнут, как ледышки. Сердце трепыхается уже неделю, и ничем не снять перебои. Мать от этого же скончалась, ей семьдесят два года было. А мне – и шестидесяти двух нет. До июля не доживу, наверное, не справлю. Всё может случиться, Обер. Возможно, мы видимся в последний раз. Мона мне не советовала сегодня сюда ходить. Но я тебя к ней на хазу не могу позвать. Дом мусора пасут плотно, а здесь всё же легче встретиться. – Веталь своими холодными пальцами стиснул запястье Филиппа пониже манжеты. – У меня ствол с собой. И живым всё равно не дамся. Не увидеть гадам меня на скамье подсудимых, и в зону меня не упечь! Ночами не сплю, хоть и глотаю «колёса». А сегодня задремал ненадолго, и сон увидел. Будто идём мы втроём – мама, я и брат Викентий, который во время войны умер от скарлатины. А я не такой, как сейчас. Тоже ребёнок, ну, может, подросток. Мать ведёт нас обоих за руки. И вот идём мы по скошенному полю, а вокруг осень. Жёлтые листья кругом, дождь сыплет. И вдруг перед нами – дом. Новый, тесовый, с высоким крыльцом, с резными наличниками. Я даже оробел, остановился. А мать ласково так говорит: «Виталик, иди скорее под крышу, промокнешь! Мы с Викешей тут давно живём. И ты теперь будешь с нами жить…»

Готтхильф даже вздрогнул – слишком уж нехороший сон увидел Веталь. А тот через плечо взглянул на учёных.

– Обер, посиди ты со мной! Брось своих фраеров с… матери! Ты их увидишь ещё, а меня – вряд ли. Митька сейчас в Прибалтике, встречает транспорт с товаром. Потом вывезет меня в Соуми, а сам останется на хозяйстве. Надеюсь, его звезда будет счастливой. Толкового парня сестра мне родила, спасибо ей. И ты, Обер, делал мне одно добро. Выручи в последний раз – и расстанемся друзьями…

– Веталь, я тебя тоже кое о чём хочу попросить – любезность за любезность. Отпусти свою охрану. Видишь, я один тут, без «шкафов». Не надо нагнетать психоз. Во-первых, они мне на нервы действуют. Во-вторых, сами в розыске. Лично на тебя в ментовке вряд ли есть компромат, а вот на твоего Аленицына – свежая ориентировка. Он же позавчера намочил на Загородном. За своего менты люто мстить будут, Семён сказал. И тебя подставить может запросто. Отошли его сейчас же, а то я в твою проблему вписываться не стану. Ещё обоих нас загребут из-за твоего секьюрити! Решай, Веталь, твоё слово. Или он, или я.

– Даже так? Ладно.

Веталь поднял руку, словно хотел позвать официанта. Тотчас же сидящий неподалёку парень шепнул что-то своей девушке и на полусогнутых подбежал к Холодаеву. Тот молча дёрнул головой в сторону выхода. Телохранитель кивнул. Подал руку спутнице в платье до пола, и оба красиво удалились.

– Фу-у! – Филипп прикрыл глаза. – И второго тоже!..

– Обер, ты меня голого оставить хочешь? – Веталь скрипнул зубами.

– Роскошь большая – с охраной ходить. Да ещё с такой, по которой и тебя узнать могут. У них же срока на лбах нарисованы. Поменяй потом ребят – мой тебе совет.

– Этот у меня за рулём, – задумчиво сказал Веталь. – Ладно, пусть в машине подождёт…

– Ты что, сквасился совсем? После пол-литра водки когда-то гоночную водил, а сейчас очкуешь. Тебя что, первый раз обложили? Вспомни, что после грозы солнышко ярче светит. Ты ещё поживёшь, Веталь, верь мне, я знаю. А если решат взять тебя, ни один, ни двое не спасут. В ментовке знают, кто ты такой и подготовятся, как надо…

Холодаев, поморщившись, всё же отправил вон и второго телохранителя с дамой.

– Я сделал всё, как ты хотел, Обер. Теперь выслушай и мои резоны. На Бронницкой хаза засвечена – там мне нельзя оставаться. Мона к своим родным уезжает, в Ташкент, а мне нужно три дня перебиться. Поскольку Песочный – на Выборгской трассе, мне он подходит…

Из-а стола, где гуляли учёные, Филиппу уже давно делали знаки. И он понял, что нужно возвращаться во избежание кривотолков.

– Ты вот что… – Обер наклонился к уху Веталя. – В восемь часов выходи в курилку, и там всё обсудим. А пока я пойду, а то вон чувак, – Обер глазами показал на нерасторопного официанта, – уши повесил на сук. Слишком долго шампанское открывает…

– Если не хочешь или не можешь принять меня, так и скажи. – Холодаев воспалёнными глазами сквозь очки смотрел на Обера.

– Ворон ворону глаз не выклюет, – примирительно сказал Филипп, хотя внутри у него всё клокотало. – Знаешь такую пословицу?

– Извини – нервы. – Веталь отвернулся и будто бы начисто позабыл о Филиппе.

Тот пожал плечами и вернулся за свой стол.

– Знал бы, что ты всё время бегать будешь, не звал бы сюда! – раздражённо сказал Анатолий. – Что это за торгаш?

– Да так, гаражи у нас рядом. Не хочется человека обижать – неприятности у него. – Готтхильф взял бутерброд с севрюгой – Нет, нет! – он отстранил наклонённую бутылку, – мне за руль. Марика вон надо доставить к Валентине вместе с лифчиком и пеньюаром. Распродажа от «Пассажа» сегодня у нас в институте была, так он с боем вырвал… Алё, Марк Лукич, вы спите?

Филипп встряхнул своего сотрудника, но тот что-то промычал и отмахнулся.

Паша Зайцев, школьный приятель Кирикова, сочувственно покачал головой:

– Глядите, как мало человеку надо! А я две недели назад гулял на свадьбе – племянник женился. Ему двадцать два, жене – девятнадцать. В первый же день нарезала муженьку селёдку с кишками – такая вот хозяюшка. Это моего родного брата сын, Рудиком зовут. Сейчас всё пишет по инстанциям – ссуду хочет получить на молодую семью. А то, видите ли, помогать им некому! Брат не знает, что делать. Супруга умоляет не бросать сыночка, а сама тоже не работает. И брату, получается, кроме них с Рудольфом придётся ещё и эту кикимору содержать…

– Сами виноваты предки – надо было давно об этом подумать, – заметил Филипп. – Если знаешь, что помочь тебе некому, будешь думать, как жить. Я, например, женился только после того, как защитил диссертацию. «Нищие потому и просят, что им подают» – слышал такую поговорку? Так нужно просто не подавать! Отделить его, раз женился, и пусть в своём соку варятся. А как они там жить будут, не родительская забота. Восемнадцать лет стукнуло – и никто тебе ничего не должен. Не можешь содержать семью – не женись, вот и всё. Бабу сейчас найти – не проблема. Так нет, мамочки развели племя непонятного пола. Вроде, в штанах, и причиндалы на месте, а не мужик! Никакой ответственности – ни за себя, ни за других. Предки утесняют, я их ненавижу, но доить их буду – они мне по гроб обязаны…

Филипп старался не думать о том, что предстояло вскоре. За всю жизнь он никого никогда не предал. Это казалось ему ещё более страшным, чем убить или быть убитым. Десять минут остаётся до восьми, а там… Если бы не Андрей, Обер никогда не пошёл бы на такое. Но слово было дано, и забрать его назад он не мог. Теперь уж Обер точно – сука. А ведь, бывало, искренне не понимал, как умудряются ссучиваться другие…

– Мужики, анекдот расскажите, что ли! – попросил Филипп. – А то тоска какая-то за столом…

– Ну, такой вот! – Зайцев, жуя бифштекс, заранее рассмеялся. – Звонят из комендатуры Кремля в Елисеевский магазин и делают разные заказы. То достать, сё… А директор им в ответ: «Я всё выполню, а уж вы устройте мне местечко у Кремлёвской стены…»

– Ну-ну! – подбодрил Кириков.

– Наутро звонят из Кремля в Елисеевский и сообщают: «Есть одно место у Кремлёвской и два – на Новодевичьем. Только ложиться нужно сегодня!»

– Зловещий анекдотец! – под общий хохот сказал Готтхильф. – Но сомневаюсь, что директора Елисеевского после расстрела схоронили там…

Он встал, взъерошил шевелюру Кирикову, похлопал по плечу Зайцева, заботливо взглянул на Марика и вышел из-за стола, зацепив скатерть. Веталь уже чеканил шаг впереди. Филипп догнал его у двери курилки и взял под руку.

– Извини, что так вышло! Не могу же я им всё объяснить…

– Обер, я сумею расплатиться. И помню всё, что было зимой. Не люблю оставаться в долгу, ты знаешь. А Сене ни черта не верю. Он сдаст меня при первой же возможности. – Веталь снял очки и тщательно протёр стёкла.

В зале за крайним столиком сидели молодые люди – все в одинаковых кожаных пиджаках. Обнявшись, они раскачивались и орали, заглушая гортанное пение полуголой мулатки на эстраде.

Пьяная вожатая, мятая вожатая,

С кем гуляешь ты теперь, шлюха конопатая?..

– Короче, Веталь, я решил так. Сейчас, прямо отсюда, везу тебя в Песочный. Ты мою «дуру» не посмотришь на досуге? Что-то спуск барахлит… Ты куда пошёл – вон там курилка! Хорошо, народу, вроде, мало…

Как в кино, при замедленной съёмке, они шли навстречу самим себе в громадном зеркале. Филипп достал любимые Веталем сигареты с ментолом, надорвал пачку и достал две штучки. В одной из них содержалась особая начинка из нескольких трав, предназначенная для Холодаева. Теперь оставалось молить Бога, чтобы Веталь не потребовал поменять сигареты, а потом на него ещё и подействовало. Мужик он волевой, даже сейчас может не поддаться…

«Где мусора-то? – думал Обер, закуривая. – Мне решили предоставить честь его брать, что ли?..»

– Трудно стало работать. – Веталь взял сигарету и поблагодарил кивком головы. – На «тамге» не такие теперь лохи, как раньше. Лютуют страшно. Один наш транспорт неделю назад зашухерили. Теперь вот за другой груз душа болит. Про рыжьё до сих пор без дрожи вспомнить не могу. Как проклятье какое-то обрушилось с тех пор…

Наручные часы Филиппа пропищали восемь раз. Холодаев как раз поднёс огонь зажигалки к кончику своей сигареты. В курилке почти никого не было, и Готтхильф занервничал ещё больше. Ведь Веталь вырубится ненадолго, а потом придёт в себя. Впрочем, там ещё одна травка есть, от которой любой сердечник быстро протянет ноги…

Филипп не успел довести мысль до конца. Как завороженный, он смотрел на Холодаева и видел, что после второй затяжки он широко открыл глаза. Зрачки его расширились, а рука потянулась к губам, к горлу. Он надсадно закашлялся, и с удивлением уставился на входящих в курилку оперативников.

Впереди всех следовал вылощенный лупоглазый юноша в «тройке» кофейного цвета. Типичное «дитя фестиваля», какие табунами бегали по Москве после отъезда на родину их арабских и негритянских отцов. Зажав пальцами сигарету, Филипп пригляделся к нему и сразу вспотел. Мальчишка, сразу видно, без «броника», а Холодаева давно уже прозвали «Вильгельм Телль»! Одна надежда на то, что он не успеет пальнуть…

И всё-таки травка подействовала не до конца. Когда громила-блондин в синей куртке и черноглазый коренастый парень в «варёнке» по всем правилам рванули вперёд, Веталь молниеносно рванул из наплечной кобуры «Питон», и широкое дуло его плюнуло огнём в зеркало. Ориентировку в пространстве Веталь потерял, и поэтому не смог оказать сопротивление.

Первые двое, а потом ещё и третий – интересный усатый грузин – схватили Холодаева так крепко, что он не мог и пошевелиться. Пистолет же оказался в руках юноши со сливовыми очами. Обер искренне подивился мастерству Веталя – на зеркальном отражении он пробил своему врагу дугу аорты…

– Что. Львович, красота? Сейчас бы тебя на том свете архангелы с трубами встречали! – Черноглазый «качок» в «варёнке» осмотрел дырку на зеркале. – Сильно… Эй, Львович, ты его загипнотизировал, что ли?

– Я не знаю, в чём дело, Михаил. Так, Тенгиз, держи его, – не обращая никакого внимания на Филиппа, сказал вылощенный мальчик. Он достал из кармана брюк наручники, надел их на Веталя и защёлкнул.

Тенгиз похлопал в ладоши. Как понял Готтхильф, он был в «бронике», да ещё в нагрудный карман пиджака сунул толстый портсигар. Молодец, сразу видно – мужик тёртый!..

– Что ж, Каракурт, с посторонней помощью ты этот тайм выиграл, – тихо сказал Веталь.

Филипп заметил, что губы его посинели, и на лбу выступил холодный пот. Потом он пристально изучил Сашу Минца и удивлённо скривил рот. Тьфу, соплюха, а уж разговоров-то о нём!..

Курилка постепенно наполнялась народом. Рядом с Минцем как из-под земли возник некий шумный армянин, а после вошёл ещё и красавец-хохол с соболиными бровями.

Саша, не теряя олимпийского спокойствия, указал всем на зеркало:

– Гагик, Борис, Миша, обратите внимание – прямо в дугу аорты! Только почему в зеркало?..

Филипп представил, как таким же нудным тоном Каракурт выяснял, откуда Озирский взял мазь.

Позабыв всяческую осторожность, он подошёл к Саше и шёпотом сказал:

– А ты жалеешь, что не в тебя, блин? Кстати, между нами – ты придурок? Слов не понимаешь? Сказано было – «броники» надеть, и их было достаточно. Ты в петле подвинулся или как?

Веталя ещё не успели увести, и он, как завороженный, смотрел на Обера. Саша же глянул печально, слегка надменно.

– Может быть, и придурок. Но не убийца!

– Да ты можешь хоть каждый день мочить. Тебя всё равно по этому, – Филипп покрутил пальцем у виска, – оправдают!

Он потушил сигарету об урну и пошёл к выходу, не оглядываясь на Веталя. Навстречу бежали привлечённые выстрелом служащие «Метрополя» и посетители – все с осоловелыми и шальными глазами. Похоже, им было не страшно, а интересно. Двое из них пытались понять, наяву или в бреду это всё происходит.

Два швейцара, ругаясь и пыхтя, разгоняли любопытных, объясняя, что тут не цирк Шапито. Спустившийся в курилку Петренко от дверей приказал Борису Гуку найти гильзу и пулю.

Потом Готтхильф услышал его голос:

– Минц, ты вообще уже!..

– А что, Геннадий Иванович? – Саша тихо торжествовал и не воспринимал никаких упрёков. – Вы чем-то опять недовольны?

– Я согласился бы на то, чтобы вместо Васиного некролога висел твой, – прямо заявил майор. – Но двое – это уже слишком. Хоть бы о Захаре подумал! Пристрели Веталь тебя сейчас, с него погоны полетели бы… Исусик несчастный! Всё героем хочешь быть! Додумался жилет демонстративно в машине оставить… Выговор ты получишь, и пусть Горбовский хоть лопнет!

Филипп обошёл парня в белой рубашке с закатанными рукавами. Тот сметал в совок зеркальные осколки, и его галстук болтался над полом. Взгляд Веталя жёг спину, и Готтхильф не мог обернуться. Иудины лавры никогда не прельщали его. И всё-таки удалось услышать тихие, но отчётливые слова, в которых излилась вся горечь преданного, обманутого в лучших чувствах человека.

– Когда же ты только ссучился, Обер, мент вонючий?..

В дверь вбежали с Садовой Андрей и Аркадий – оба взмокшие, усталые, но довольные.

Озирский пожал Готтхильфу сразу обе руки и сказал, по своему обыкновению, сквозь зубы:

– Я теперь твой до гроба…

Обер вымученно улыбнулся и прошёл к двери. Сзади раздался голос неугомонного капитана.

– Сашок, ты рехнулся, что ли? Без жилета – да на Веталя…

– Я специально выбрал такой костюм, чтобы кровь не была заметна. А ведь, признайся, гуру, что ты сам презирал бы меня… Разве ты надел бы жилет?

– Наверное, нет! – расхохотался Андрей. – Один-ноль в твою пользу.

– Оба параноики, – процедил Филипп, еле сдерживаясь, чтобы не разбить голову о стену. Его тошнило от собственной измены. И в то же время он знал, что, если Андрей прикажет, сдаст кого угодно…

И всё-таки Филипп увидел Веталя, когда того вели к выходу из ресторана. Глаза бывшего полковника стали пустыми, морщины разгладились. Казалось, Веталь помолодел лет на двадцать.

«Я не продал его, а предал. Мне не платили за это…»

Филипп пытался отделаться от омерзения к самому себе. Чтобы забыться, он направился обратно в зал, где гремела музыка, и слышался заливистый женский смех. Нет, Веталя надо было взять. Он перебил бы весь отдел Горбовского, включая Андрея. Но и без того на совести Веталя слишком много грехов…

Окончательно Филиппа вернул к действительности многоголосый рык компании юношей в чёрных пиджаках, на которых не действовала никакая стрельба:

Анархистка, ты моя кисонька!..

Потрясённо смотрели сгрудившиеся около стола Кириков, Зайцев, Ниночка, Марик и прочие научные сотрудники. Филипп, преодолевая головокружение, шёл к ним, словно плыл по воздуху. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось отвечать на вопросы и что-то объяснять.

Я работаю в ментовке-е-е,

В трудной должности мента-а!..

Брызгали огнями люстры, волновался пёстрый зал «Метрополя», хлопали пробки шампанского. Гремела музыка, орали «кожаные» мальчики, и кровь колотила в виски.

Чёрт, почему Веталь так спокоен?.. И если это был только первый тайм, то когда начнётся второй?..

* * *

Они распрощались у ярко освещённого подъезда, на мокром от недавно прошедшего дождя тротуаре. Солёный ветер с залива выдул из мозгов хмель, и люди понемногу пришли в себя.

Милицейских «Волг» у «Метрополя» больше не было. По Садовой сновали такси, подбирая припозднившихся гуляк. Почти все гости Кирикова разъехались на машинах с шашечками. Исключение составили Зайцев и Ниночка. Первый отправился пешком на улицу Плеханова, собираясь по пути проводить даму до её дома. Нефёдова с семьёй занимала две комнаты в коммуналке на набережной Мойки. Так они и пошли – по пустынному Невскому к Адмиралтейству.

Цветы из огромного букета Кирикова то и дело падали на асфальт. Виновник торжества наклонялся за ними, ронял другие, и ржал, как лошадь. Потом вместе с Гришей Колоколовым они втиснулись в «Москвич» и уехали на Васильевский остров. Кириков проживал на Мичманской, Колоколов – на Первой линии. Готтхильф в свою «Волгу» посадил двоих – Марка Лукича и не знакомого ему Толькиного дружка по фамилии Туз. Тот попросил высадить его на улице Куйбышева – сразу за Кировским мостом.

Транспорта на улице становилось всё меньше. Чем дальше от центра, тем более безлюдными становились магистрали. Только статуи, как призраки, белели в Летнем саду, горел Вечный огонь на Марсовом поле, да плескалась чёрная вода в Лебяжьей канавке.

Филипп чувствовал себя плохо – видимо, сильно повысилось давление. Кровь колотилась в ушах, в сонных артериях, даже в пальцах рук, сжимающих руль. Марк Лукич похрапывал сзади, положив щёку на предназначенный для жены пеньюар. Жил Доценко на Поклонной горе, у станции метро «Озерки». Оттуда Филипп собирался заехать в Песочный и выспаться. На участке оказалось много сирени и черёмухи, и всё это сейчас благоухало.

Кстати, бутоны на яблонях развернулись непривычно рано, и в мае их не побило морозом. Филипп надеялся, что урожай получится хороший, если не наступит засуха, не нападут вредители. Как здорово будет отправить туда летом Магду! Болтался ребёнок в городе, пусть и на окраине, а теперь поживёт на даче. Она окончила седьмой класс без троек – на большее Филипп и не претендовал. Отработает дочка практику в своей школе, а потом поедет на два месяца к отцу.

Филипп съехал с Кировского моста, выпустил Туза и принял кучу благодарностей. Потом снова тронулся по Кировскому проспекту, мимо тёмных окон и серых стен старых домов. Кое-где мерцали стёклами витрины магазинов, и качались в сквериках деревья. Пахло морем, травой, землей, цветами, и Готтхильф немного успокоился, расслабился.

Он подумал, что надо бы бросить всё – и институт, и «малину». Переехать в Песочный с концами, и там заниматься садом-огородом, делать лекарства, наслаждаться жизнью. Собаки и то счастливее хозяина – давно бесятся на травке. Две немецкие овчарки – Андерра и Родриг, их щенок Анита надёжно охраняли свой новый дом. Щенка у Филиппа уже купили, но попросили подержать за городом до полугода – чтобы не делал лужи на полу.

Щенки родились новогодней ночью, и сейчас им было около пяти месяцев. Двух других, Асафа и Амату, Готтхильф пристроил ещё раньше, но до сих пор по ним скучал. Помёт особенно ценился потому, что в жилах Родрига текла волчья кровь.

Они проехали безымянную площадь, впоследствии названную Австрийской. Над ней висели гирлянды никогда не загорающихся лампочек. Через некоторое время впереди показалась площадь Льва Толстого, от которой по пяти направлениям расходились лучи улиц и проспектов. Готические башенки тянулись к небу, а внизу, на автобусной остановке, жидкая компания полуночников орала песни.

Филипп просигналил метнувшейся из-под колёс кошке, усмехнулся и поддал газу. Он уже представлял, как шумит парк на Каменном острове – настоящее Берендеево царство. Жаль, что не выйти, не прогуляться – а ведь так хочется наконец-то вздохнуть полной грудью! Даже на Ушаковском мосту не покурить, как бывало. Телебашня отражается в воде, Нева шумит внизу, и сам как будто плывёшь куда-то – в Финский залив, в Балтийское море…

«Волга» проскочила через Карповку, когда на нечётной стороне Кировского, у глухой жёлтой стены, появилась девочка лет тринадцати. Она была в летнем платье и в прозрачном дождевике. Заливаясь слезами, откидывая со лба и щёк светлые волосы, она «голосовала» и что-то кричала.

Филипп затормозил у поребрика и разобрал слова:

– Остановитесь, пожалуйста! Да постойте же… Я прошу вас!

Девочку колотило так, что это было видно даже в темноте. Как только машина остановилась, она начала дёргать дверцы.

– Там, у телецентра, стоит такси, – заговорила она, то и дело всхлипывая. – Меня послали за милицией, но я не знаю, как их найти! Мне так страшно…

Готтхильф, забыв о своём пассажире, высунулся наружу. Он пожалел, что не взял в ресторан оружие, которое тут могло бы пригодиться. Девчонка была чем-то похожа на Магду, и потому Филипп не мог спокойно смотреть на её страдания.

– Какое такси? Девушка, да успокойтесь же, лучше объясните поподробнее. Зачем так нервничать?

– Я долго пыталась машину остановить, но никто не хочет. Они приказали мне в восемнадцатое отделение сообщить. Это на Петрозаводской, у Чкаловского. Но я боюсь туда идти, там пьяные шляются каждую ночь. Хотела по ноль-два позвонить, так все автоматы сломаны…

– Кто такие «они»?! – не выдержал Готтхильф.

Он вышел из «Волги» и осмотрелся. Опять закапал тёплый, парной дождик, и зашумели от ветра деревья.

– Да бандиты же! – Девочка, ничуть не стесняясь, вцепилась в замшевый рукав Филиппа. – А водилы даже тормозить не хотят. Один, правда, встал. Но как только я сказала, что случилось, он сразу же газанул и смылся. Трус паршивый… Не уезжайте, мне одной жутко… Я же их видела – вдруг убьют? В машине этой люди сидят, и два мужика здоровенных. Мальчик там малюсенький с мамой…

– Два?.. – Готтхильф вздрогнул. С Веталем в ресторане было именно двое охранников. – Повторите ещё раз, чего они хотят!

– Надо в милицию сообщить, что сегодня в «Метрополе» задержали какого-то… кажется, Холодова… забыла… Короче, требуют его освободить. Ой, они же мне пятнадцать минут дали на всё, а я гораздо больше бегаю. Часов нет, я ведь на минутку из дома выскочила. Наверное, убили уже кого-то в такси! Решили, что я убежала совсем…

Доценко проснулся, несколько раз моргнул и сипло спросил:

– Что случилось, Филипп Адольфович?

Он стал растирать ладонями свою круглую мордаху, уже заросшую щетиной.

– Ничего, ничего… Как вас зовут?

– Вита.

– Вита, бегите домой. Сейчас же! Расскажите всё родителям. Нужно позвонить в милицию и всё рассказать. Где они?

– На Чапыгина! Вернее, у палисадничка напротив телецентра. А вы как же? – Вита немного успокоилась.

– Я разберусь с ними сам. Вы где живёте, Вита?

– На Академика Павлова…

– Не так и близко, между прочим! Родители, наверное, с ума сошли уже. Возвращайтесь немедленно!

– У меня только мама, – стыдливо сказала Вита. – Ну, я побежала. Мы обязательно сообщим в милицию про такси…

– Садитесь, подвезу вас. Давайте – рядом со мной…

– Филипп, да что произошло, в самом деле? – не отставал Доценко. – Зачем молчать – я же вижу… Плохо с кем-то? Или грабёж? Преступность-то сейчас страшная!

– Я сказал – не волнуйтесь, сейчас всё выясним.

«Волга» рванулась с места, оставив за собой мостик и строительные леса. Филипп тем временем раздумывал, что делать. Он-то решил, что охранников тоже замели, но, оказывается, те успели скрыться. Шутить они не любят, как и босс; здесь всё серьёзно. И место выбрали удачное – шуму около телецентра можно наделать много.

Окна на Кировском погасли, и проспект казался сейчас длинным, жутким коридором, которому не будет конца. Вита потеряла много времени, но «быки» Веталя вряд ли, не дождавшись ответа, начнут убивать заложников. Зря тратить силы они не привыкли, а это лишило бы их козырей в переговорах и ускорило развязку. Два вспыхивающих и гаснущих огня напоминали светофор на нерегулируемом перекрёстке, но располагались значительно ниже. Фары моргали неустанно, но поражённые тиком электрические глаза.

– Видите – вон они! – Вита снова заплакала. – Чёрная машина с белыми шашечками. Они и тогда фарами мигали. Я как раз от подружки возвращалась…

Филипп замедлил ход, вглядываясь, и уяснил ситуацию. В «Волге», действительно, человек шесть. Сидят они, плотно прижавшись друг к другу. В свете мощных фар машины Обера мелькнуло белое, застывшее лицо старой женщины. Она выглядела, как мёртвая, и единственным признаком жизни была лишь трясущаяся голова.

– Марк Лукич, нам придётся ещё раз сюда вернуться. Только девушку к дому подкинем…

Ответа Доценко Готтхильф уже не услышал. Теперь он догадался, почему Веталь и бровью не повёл там, в курилке. Знал, что спектакль далеко не окончен, и ждал второго действия. Веталь ведь не знает, какую травку покурил, и ждёт освобождения. Чем-то его заготовка напоминает историю с самолётом, но на сей раз других вариантов, кроме этого, нет.

Нынче не в моде битва за принципы, и тут Аленицын с коллегой рассчитали верно. Обер и сам наследил, как полусонный медведь. Настырно настаивал на уходе охраны из зала, увёл Веталя в курилку, где того и взяли. А потом, прямо при нём, объяснялся с ментами! Если Веталь перед тем, как откинет копыта, кому-то расскажет об этом – хана! Чем скорее травка подействует, тем лучше. Остаётся только молиться и верить в свою звезду. Интересно, ребята действуют просто по плану, или догадались о чём-то нехорошем?..

Вита, горячо поблагодарив, убежала домой. Филипп развернул машину, торопясь, потому что не знал, до какого градуса завелись там «быки». Он подъехал к такси сзади, остановился у поребрика и предупредил Доценко, что ненадолго выйдет. Потом захлопнул дверцу и по проезжей части подошёл к такси, склонился у ветрового стекла.

– Привет, Витёк! – сказал Обер.

Аленицын вздрогнул – он никак не ожидал встретить здесь именно его.

– Ты?.. – Витя признавал только своего босса, но голос его всё-таки дрогнул. – Какими судьбами?

– Да вот, мимо ехал. Ребята, кончайте бардак, девчонку до смерти напугали… Я всё о Ветале знаю, лично там присутствовал. Так вы его не вынете, только сами сядете. Давайте лучше вместе помозгуем, как дальше себя вести…

Филипп совершенно позабыл о Доценко, которого обещал отвезти домой. Отсюда транспорт к нему не ходил, и нужно было, по уму, ссадить его у станции метро «Петроградская». Но тогда они ещё ничего не знали о бандитах, а теперь уже было поздно возвращаться.

Аленицын осклабился, потом сплюнул сквозь зубы прямо на колени молодой женщины. Она, прижимая к себе мальчика лет трёх, сквозь слёзы смотрела на Филиппа и даже не замечала оскорблений. Бабушка, в чёрном платье белыми горошинами, бессмысленно глядела перед собой и дёргалась, как заведённая.

– Э-э, не пойдёт! – сразу же отказался Аленицын. Он показал Оберу свой «Бульдог», а потом мотнул зачёсанным вбок тёмным чубом. – Веталь уже всё обдумал, надо исполнять. Менты приедут, и мы поставим свои условия. Кстати, герла звякнула в гадильник?

– Телефона не нашла, сейчас звякнет из дома. А пока слушайся меня и не хипишись. Есть ещё время повернуть всё по-мирному…

– Обер, у меня свой пахан имеется, – напомнил Аленицын. – И мира с мусорами мне не надо. Но Веталь тебя уважает, а я – его. Потому и говорю с тобой. Но если начнут порожняк гонять, всех на Луну пошлём. Нам терять нечего…

– Вить, ты на поворотах-то полегче! Я не хочу кровянки…

Филипп сжал кулаки до хруста, сильно натянув карманы куртки. Он мог выразиться и покруче, но злить гусей сейчас было рискованно. Оставив разборки на потом, он решил начать долгие переговоры, в чём никогда не был особенно силён. Но оружия с собой он не взял, о чём пожалел уже в который раз. Но после подумал, что в такой тесноте можно перестрелять заложников.

– Будешь дальше базарить, я уезжаю. Мне с вами вместе чалиться в лом…

Аленицына явно трясло – похоже, он сел, по крайней мере, на травку. Слюна текла у него изо рта, а глаза становились совсем безумными.

– Обер, тебе тут ошиваться не фиг. Когда менты причалят, уже поздно будет. Мочилово начнётся крутое, век воли не видать! Ты – мужчина рисковый, так что знай – нас тут много. Снайпер у нас на крыше, и вокруг люди. Заартачатся менты, начнём стрелять. Бабку первую. Как, одуванчик, согласна? Хватит уже небо коптить…

Автомобили сновали туда-сюда по проспекту, а некоторые сворачивали с Каменноостровского моста на Песочную набережную. Вызвала ли мать Виты милицию? Она ведь может испугаться, спрятаться в квартире вместе с дочкой. Подумает, что им отомстят. Но ведь именно этого и требовал Аленицын…

– Ладно, ждите. Только ты всё же фильтруй базар – мой тебе совет… – Готтхильф повернулся на каблуках и подумал, что Витёк слишком уж осмелел. Если его сегодня не возьмут и не вправят мозги, станет совсем борзым.

В такси заплакал ребёнок, и второй охранник шикнул на него. Потом забубнил водитель, и его вроде бы ударили. Мимо, громыхая, проскочил самосвал, обдав Филиппа выхлопами. И в этот момент он отчётливо понял, что ещё до приезда милиции надо освободить заложников. По крайней мере, попытаться это сделать, иначе Веталя могут отпустить. Время сейчас такое…

Никто не станет рисковать людьми из-за контрабандиста, пусть даже его так долго искали. Он повинен в гибели многих, но сейчас на кону стоят ещё как минимум четыре жизни. Репутация Веталя и его людей работает на них. Да неужели он не подохнет сейчас? Выйдет и всё расскажет своим? Тогда Оберу лучше сейчас застрелиться – но «волыны» с ним нет.

Когда явятся менты, у него уже не будет возможности действовать по своему усмотрению. Но пока никого – то ли всё люди у них заняты, то ли с заложниками связываться не хотят. Будут теперь до утра решать, чья компетенция. А с Литейного или с Фонарного ехать – мосты разведены. Значит, время ещё есть…

А потом начнётся операция по вызволению заложников, которая может всяко обернуться. По первому варианту – выпустят Веталя. По второму – начнут брать такси штурмом. Неизвестно, кто будет командовать парадом, как сумеет всё организовать, рассчитать, разведать. Сейчас кругом процветает формализм. Всем всё лень. Легче сослаться на гуманность и спихнуть сложное дело с рук. За трупы никому отвечать не хочется. А так – все будут довольны, особенно Веталь. А вот людям Горбовского это вряд ли понравится, но кто их будет спрашивать?

Филипп вспомнил этих ребят в курилке – каждого по отдельности. Особенно хорош был бы черноглазый шатен в «варёнке», которого Минц назвал Михаилом. Да и остальные тоже добры молодцы… Жаль их, а особенно – себя. Ну, хотя бы двоих мужиков найти – не таких, как Марик. Он, видать, полные штаны уже наделал…

Конечно, водилы не остановятся, сколько ни «голосуй». Не тот народец пошёл – хлипенький. Помнится, интервью Горбовского неделю назад в «Ленинградской правде» читал. Так майор то же самое говорил. Мол, пока народ не включится в борьбу с преступностью, милиция бессильна. А народу всё до фени – только выпить, покурить и пожрать. Отдувайтесь сами, легавые, а нам жить охота. Вы нам всё на блюдечке принесите, пока мы на диванах валяться будем!

Конечно, Обер и сам виноват, кто бы спорил. Нечего было себя раскрывать в курилке – видно сам той травки вдохнул. Следовало сначала выяснить, где охранники – арестованы или нет. И обыкновение брать заложников он почему-то не учёл там, в «Метрополе» – а надо бы. Теперь они вытащат босса на волю, а уж потом начнут охоту на Обера. Даже если Веталь умрёт, колесо покатится. И ладно бы только на него – семья тоже в ответе…

* * *

Филипп поднял глаза к номерному знаку дома – 59. Кружок под козырьком светился зелёным. Надо идти на телевидение, звонить Андрею, и уже вместе с ним решать вопрос.

В лиловом небе горели красные огоньки не телевышке, а вокруг нависали каменными громадами спящие дома. Тут всё зависит от того, где сейчас Андрей, сможет ли он быстро подъехать сюда. Но с его помощью в любом случае будет легче разрулить ситуацию. Менты Озирского послушают, и это уже хорошо…

Но всё равно очень не хочется связываться с официальными лицами – самонадеянными или, наоборот, трусливыми. А как им быть другими? Начальство – плоть от плоти народа. Законопослушных граждан во много раз больше, чем преступников, но они боятся, затыкают уши, ничего не хотят знать. Надеются, что лично с ними никогда ничего не случится. Улицы буквально забиты людьми, но когда нужна любая помощь, как в пустыне оказываешься.

«Да, я – мизантроп, думал Филипп, сжимая кулаки и скрипя зубами. Да, я бандит и убийца, я – псих и садист. Я – человеческий брак, и место мне в лечебнице или в тюрьме. А вот эти, кто, как тараканы, разбегается при малейшей опасности? Они нормальные, хорошие, добрые. Просто жить хотят…»

Проходя мимо парковки у гостиницы «Дружба». Филипп совершенно случайно взглянул на машины. И узнал одну из тех, что уже вчера стояли у «Метрополя». Бог опять помог – в машине кто-то был, и даже не один. Обрадованный Филипп быстро подошёл к «Волге», нагнулся и сплюнул. На заднем сидении трахалась парочка – кудрявая молодая женщина в расстёгнутой блузке, без лифчика, и парень в белой рубашке. Они находились как раз на той стадии, когда люди вообще не способны воспринимать реальность, и потому вряд ли могли быть полезны.

Но кавалер вдруг обернулся, услышав шаги рядом с машиной, и Обер оторопел – это был Андрей Озирский. Глаза их встретились, и капитан, что-то шепнув своей пассии, свалил её на задний диван «Волги». Потом он застегнулся до нижней черты приличия и щёлкнул дверным замком. Дама лежала неподвижно, время от времени вздрагивая.

Андрей, ни капельки не смутившись, расхохотался:

– Ну, где тебя только нет! Извини, ты у нас пуританин – не любишь таких сцен. А Ленке пока нельзя, врач сказал. Вот, Катюша выручает. Она в нашем отделе работает. Сейчас немного отдышится и выйдет…

Филипп изумлённо смотрел на Андрея и думал, что тот, похоже, действительно робот. Он словно только что встал из-за своего стола на Литейном, был собран и готов действовать.

– Да, что ты тут делаешь? Успел узнать, что у нас в гостинице офис? Если насчёт Веталя, то всё в порядке, он в «Крестах». Я собирался тебе завтра утром звонить…

– Не всё в порядке, понимаешь ли! – Филипп вздёрнул рукав и взглянул на светящиеся стрелки своего «Ролекса». – Лох я последний, не подумал – а должен был…

Он хотел курить и в то же время понимал, что не сможет зажечь сигарету. Катюша тем временем приводила себя в порядок. Она думала, что пожаловало какое-то начальство и застало их в таком непотребном виде. Впрочем, на Озирского нельзя было долго сердиться, и он не боялся даже генерала.

– А что случилось? – Андрей перестал улыбаться. Он то и дело смотрел на вход в гостиницу, как будто кого-то ждал.

– Час назад или чуть больше Веталева кодла захватила такси. Там, внутри – водитель, женщина, старуха и ребёнок. Они требуют освободить босса, иначе перестреляют всех. Отнесись к этому серьёзно – ты их знаешь. Девчонка, которая меня тормознула, пообещала позвонить в милицию. Но пока никого нет, и причину я не знаю. Впрочем, я не особенно-то и хочу их здесь видеть. Власти, боюсь, Веталя выпустят, и тогда мне хана. Надо бы нам, пока суд да дело, с ними разобраться…

– Ещё того не хватало! – Андрей сложил кукиш и протянул его в сторону Кировского. – После всего-то!.. «Быки» в курсе, что ты… наш? – Озирский говорил теперь шёпотом.

– Не могу сказать точно. Пока не проявлялись.

– А где такси? – Андрей посмотрел в ту сторону.

– Отсюда не видно – это чуть в стороне.

Хлопнула дверь гостиницы, и на ступеньках появился высокий светловолосый парень с тёмными глазами, с усами, в кожаной куртке. Филипп вспомнил, что он тоже был в «Метрополе».

Андрей свистнул сквозь зубы, и парень мгновенно оказался рядом.

– Чего, всё уже? – просто спросил он, кивая на машину.

– Давно уже. – Андрей приоткрыл дверцу. – Кать, вылезай, дело есть. И куртку мне дай, а то испачкаюсь. Филипп, познакомься – мой друг до гроба, Аркаша Калинин. Я, кажется, упоминал о нём…

Калинин ещё ничего не знал, но понял, что предстоит какая-то работа. Он подтянул ремень на джинсах, размялся. Сделал несколько дыхательных упражнений. Катерина, уже застёгнутая и причёсанная, ничуть не смущаясь, сделала Оберу лёгкий реверанс. Андрей надел куртку и приступил к делу.

– Значит так, ребята! На Кировском, напротив дома шестьдесят один, припарковано такси. Там находятся два бандита и четыре заложника – две женщины, ребёнок и шофёр…

– Снаружи всё под контролем – по крайней мере, Витёк так сказал. На крыше снайпер – оттуда отличный обзор. Не знаю, так это или нет, но якобы и в сквере у них есть люди. Надо взять машину и освободить заложников. Аркадий, вы, конечно, хорошо подготовлены?

– Ну, надеюсь. Я в десанте срочную служил. В Афганистане, между прочим.

– Он ещё и каратист, – добавил Андрей, любовно оглядывая своих подчинённых. – Катюша – дзюдоистка. Ничего группа, сойдёт.

– Аркадий, вы согласны нам помочь? Работа с риском – сразу предупреждаю.

– Филипп, что за вопрос? – Озирский даже обиделся. – Когда Аркадий мне отказывал? Тебе надо их заговорить, навешать побольше лапши на уши. А я тем временем поднимусь на крышу и поищу снайпера. Если удастся, отберу у него ствол. Как бы знак подать, что всё готово? Гавкнуть? Нет, на крыше неуместно. Ладно, мяукну.

– А мне что делать? – встряла Катерина.

– А ты поднимись на последний этаж дома пятьдесят девять. С лестницы будешь наблюдать за нами. Если потребуется – стреляй, делать нечего. Но это – в крайнем случае. Как только всё будет сделано, звони Захару, лично. Возьми в машине рацию и ствол. Тебе понятно, что говорить надо?

– Не тупая, – дёрнула плечом Катерина. – Разрешите выполнять?

– Иди. – Андрей хлопнул её по плечу, как хорошего парня. – Осторожнее только – банда очень серьёзная.

Проводив Катерину взглядом, капитан повернулся к оставшимся.

– Аркадий! – Филипп тронул Калинина за рукав. – Вам нужно скрытно, ничем себя не обнаружив, пробраться за барьер на той стороне проспекта. И когда наблюдатель будет нейтрализован, взять такси. При вашей выучке это труда не составит. Не стесняйтесь применять приёмы, если потребуется. Они вас не пожалеют…

– Разумеется. – Калинин почесал затылок. – Лишь бы удалось всё скоординировать.

– Да, все подъезды в доме, где снайпер, скорее всего, перекрыты – чтобы никто не поднялся на чердак. У Веталя такое бывало не раз. Ну, всё, я должен идти…

– Постарайся их отвлечь, – Андрей опять улыбнулся. – Ни пуха тебе, ни пера!

– К чёрту!

– Вперёд, орлы! – скомандовал Озирский.

Все трое обменялись рукопожатием и разбрелись в разные стороны. Андрей остановился у гостиницы, задрал голову кверху и принялся изучать стену примыкающего к ней дома. Потом покачал головой и вернулся назад, рассудив, что лучше всего будет лезть через стену самой гостиницы.

На чердак заведения, предъявив ксиву, можно подняться. А оттуда перебраться на крышу нужного дома – по водосточным трубам, лепнине, карнизам и подоконникам. Жильцы, конечно, спят, и ничего не заметят. Лишь бы какая-нибудь старуха, страдающая бессонницей, не заголосила раньше времени…

Аркадий направился в другую сторону, чтобы как можно дальше от захваченного такси перейти проспект по «зебре». Проскакивали мимо него редкие, словно испуганные, машины. Несмотря на то, что недавно прошёл дождь, по проспекту ползла поливальная цистерна, от которой в обе стороны били фонтаны.

Андрей без труда оказался на крыше гостиницы – в этом ему помог дежурный администратор. Там он ещё раз размялся, осматривая отвесную стену. Он был оптимистом и никогда не унывал, а потому сейчас был спокоен.

Подъём занял не так уж много времени. Трудности возникли только под крышей, где пришлось сильно изогнуться. И в этот момент. Вытянувшись вверх. Озирский ощутил уже забытую опухоль под левым ребром, оставшуюся после крематория. Ременюк, единственный, чей труп так и не был найден, умудрился всё-таки порвать мышцы. Эх, зря учил он Савву Панкратовича в подвале на Литейном! Не впрок пошли уроки. И ещё неизвестно, где применяет сейчас он своё мастерство…

Теперь разрыв с трудом заживал, превратившись в болезненный желвак. Он мешал до конца вытянуть руку, чтобы ловчее прицепиться к краю крыши. Озирским всем нутром почувствовал, как утекают в небытие минуты. И бандиты в такси вполне могут сорваться, тем более, если примут дозу. Он уже не улыбался, потому что знал – сейчас придётся туго. Сжав зубы и привстав на цыпочки, Андрей повис под самой крышей.

Яркая, как молния, боль, рванула слева – там, где катался желвак. Искры, хвостатые загогулины, звёздочки и радужные кольца в бешеном темпе завертелись перед расширенными зрачками. Ноги не имели сейчас опоры, и на руки пришлась вся тяжесть тела. Не было ни страховки, ни амортизаторов. В любой момент Андрей мог рухнуть вниз, на крышу гостиницы. И на какой-то момент он по-настоящему испугался, почувствовав, что сил подтянуться не хватает…

Озирский представил себя лежащим на крыше «Дружбы». Потом – Филиппа, рядом с бандитами, которые в любой момент могут сорваться. Аркадий за барьерчиком ждёт сигнала, которого никогда не услышит. Катерина будет ждать с вызовом милиции до того момента, когда заложники окажутся на свободе, и тоже упустит время. И всех подведёт он, капитан Озирский, на которого все надеялись, не представляя, что он может сплоховать.

Никогда такого не случалось, и сейчас этому не бывать! Нужно наплевать на боль, на слабость, и подниматься. Здоровьем можно заняться позже, когда не будет на чаше весов стольких жизней. Ведь там, среди прочих заложников, и Филипп – спаситель, без которого Андрея не было бы сейчас на свете! И друг, Аркадий, который тогда вытащил его из кремцеха, может пострадать, если его обнаружат. А, главное, Веталю-то какая радость будет!

В мерцающем свете окна последнего этажа возник Васька Павлюкевич, умирающий на ступенях тёмной, сырой лестницы. Сашок Минц с полосой на шее и разбитым в кровь лицом – у дежурной на переезде. Толька Тарасов с бинтами на лице, заколотый обезболивающими – чтобы не разорвалось сердце от мучений…

Тарасов, совсем недавно симпатичный, молодой лейтенант, сжимал руки Андрея в своих, беззвучно рыдая от обиды и злости. Он даже не знал, кем была эта губастая, вальяжная особа, которая плеснула в лицо серой кислотой из пульверизатора для одеколона. Андрей думал, что Кикина тоже запросто не отделается, и с этими мыслями лез на крышу.

Только там, оказавшись в относительной безопасности, Озирский тихо отдышался. Во весь рост он подняться не рискнул, пополз по мокрой холодной жести – между антеннами, трубами, вентиляционными шахтами стараясь не задеть провода. То и дело он вляпывался в птичьи и кошачьи фекалии, а под конец нечаянно сбросил вниз мумию давно издохшего голубя.

Снайпер лежал у слухового окна, и панорама перед ним открывалась идеальная. Сверху, как на ладони. Были видны Кировский проспект, верхушки деревьев в сквере, обе «Волги», цепочки круглых фонарей вдоль тротуаров. Андрей изучил площадь перед телецентром, красные огни вышки. И заметил Филиппа, пригнувшегося к ветровому стеклу чёрной машины.

Облегчённо вздохнув, Андрей стал знакомиться с оснащением наблюдателя. Кроме винтовки с оптическим прицелом, у него оказалась ещё и рация, откуда доносились обрывки разговоров. Наблюдатель лежал спокойно, зная, что прикрыт с лестницы, и никому сюда по его душу не подняться. Аркадия за барьером ещё не было, и до его появления следовало очистить крышу.

Калинин вывернул из-за угла дома на той стороне проспекта, и палец снайпера тут же лёг на спусковой крючок. Глаз его поймал в прицеле голову Аркадия. Озирский тотчас сделал рывок к краю крыши. Одной рукой он рванул винтовку на себя, другой – заблокировал голову стрелка, не дав ему даже вскрикнуть. Потом слегка надавил пальцами на сонные артерии, и глаза жертвы вылезли на лоб.

Андрей хищно усмехнулся, чувствуя, что парень обмяк в его руках:

– Тихо, голубчик, давай винтарь. Руки разожми осторожненько…

Снайпер задыхался, раскрыв рот, но не дёргался. Больше всего на свете он боялся упасть на тротуар Кировского проспекта. Налитые кровью глаза умоляюще смотрела на Андрея и выражали готовность полностью подчиниться.

– Будешь себя хорошо вести? А то больно падать с такой высоты…

Ещё не получив ответа, он быстро обшарил карманы снайпера. Достал оттуда пистолет Макарова, несколько одиночных патронов к нему и телескопическую дубинку; она была прицеплена к брючному ремню.

– Откуда у тебя табельный? – зло спросил Андрей. – Мента прикончил?

– Да нет!.. Засвеченный дёшево Витька купил и мне дал на сегодня. – Снайпер потихоньку пришёл в себя. – Блад, а ты тут откуда?

– От верблюда. – Андрей взял у снайпера бинокль и глянул вниз, на проспект. – Ты будешь слушаться меня безоговорочно. Иначе пихну вниз, и ни один профессор тебя не соберёт. – Андрей выдернул ремень из-под куртки снайпера. – Чтобы не было искушения брыкаться, мы тебя свяжем. И не вздумай дурить – без всякого пистолета ребром ладони срублю кочан. Я тебе даю рацию, и ты говоришь то, что надо мне. Только без «маяков», а то мало не покажется…

– У тебя крылья есть, что ли? – Снайпер никак не мог поверить, что на крышу можно было попасть, минуя лестницу дома и чердак.

Он был подавлен уверенным тоном Андрея, его силой и мерцанием глаз в темноте. И не подумал, что мент имеет точно такие же шансы грохнуться с крыши – положение их было примерно равным.

– На лестнице есть посты?

– Есть. А ты как попал сюда?

– С парашютом прыгнул, – фыркнул Андрей. – На рацию, говори!

– Чего говорить-то?

– Позови Аленицына. – Андрей включил рацию.

– Вить, слышишь меня? Это Леонид.

– Чего тебе? – отозвался Аленицын зло, напряжённо.

– От Кировского моста ментовские «тачки» едут. Вижу три штуки…

– Мост разведён, фанера! Откуда они там?

– Едут, я и говорю, чтоб ты знал.

– Ладно, продолжай наблюдение. А то мы уж хотели…

– Молодец! – Андрей предварительно выключил рацию. – Давай так и дальше. Объявляю благодарность от имени начальника ГУВД, хоть и не имею права. Теперь закрой глаза и дыши через раз. Не забывай, что под тобой – пустота…

Далее, убедившись, что Калинин уже за барьерчиком. Андрей протяжно мяукнул. Снайпер от удивления чуть не полетел вниз. Готтхильф не видел ни Озирского, ни Калинина. Он спиной чувствовал сумасшедший взгляд Доценко из своей «Волги» и понимал, что жизнь его зависит сейчас от Андрея с Аркадием. Да ещё от того, какая муха укусит Аленицына и его людей, станут они стрелять или побоятся.

Виктор с кодлой могут только о чём-то таком подозревать. Но наверняка они об измене Обера ещё не знают. С Веталем после ареста они точно не виделись, и по каким-то другим каналам получить информацию не могли. Сейчас главное – как можно дольше дурить им головы. О том, что у Озирского с Калининым что-то могло не получиться, Филипп старался не думать.

Мальчик в машине захныкал на руках своей зарёванной матери. Бабушка, закрыв лицо скрюченными пальцами, тряслась – её знобило. Пожилой водитель в кожанке промокал носовым платком кровь на разбитой губе. Но все были живы, хотя пятнадцать минут давно истекли.

– Слушай, Обер! – Витёк покурил травки и потерял остатки приличия. – Чего это шеф, как побазарил с тобой, так нас и бортанул? Ты попросил, что ли?

– Вот у него и спросишь, когда на одни юрцы сядете, – в тон Аленицыну ответил Готтхильф.

– Обер, ты не плюй в колодец-то! Если ссучился, худо будет. Ты шефа в курилку увёл, а там его уже мусора поджидали. Мы, конечно, сейчас в «тачку» тебя посадить не можем – места нет. Но если ты хоть шаг сделаешь, маслина твоя. Обер, скажи, не ты ли зимой рыжье слил в легавку? Шеф говорил, что ты очень уж о самолётах пёкся…

– Ты, порчак! – Филипп говорил с тихим бешенством. – «Дури» перебрал, что ли? Забыл, на кого хавало раззявил? Сукой меня честишь, крысёнок? Я ж знаю, что ты у Веталя три куска в «зелени» под шумок замылил! Что, молчишь? Телись, лопушок! А потом, козёл грёбаный, шефа ментовке заложил, чтобы тот ни о чём тебя не спрашивал…

После такого обвинения Аленицын вполне мог выстрелить. Но он, сражённый невероятно тяжким, страшным обвинением, вроде бы даже не понял, как обратился к нему Обер.

– Ты что!.. Не бери на понт, понял? Ничего я у Веталя не замыливал – сам себе не враг…

– Вот потому и решил в санаторий пахана отправить! Ты на меня, сявка. не дави – не обгадишь. Сам виноват во всём, торчок поганый. Его по тебе в «Метрополе» узнали. Ты мента на Бронницкой замочил, и тебя из окна срисовали…

– Не гони, фашист проклятый! – раздался из такси срывающийся голос.

– Где бы лежбище найти, ховиру поукромнее, ты здесь «дурой» машешь, – продолжал Филипп, не обращая внимания на оскорбления. Но тут же он оговорился, понизив голос до зловещего шёпота: – Ни одного слова твоего, урод, не забуду. Если сейчас свалишь, потом из-под земли достану. Когда проспишься, обложишься со страху, да поздно будет…

– Поглядим ещё, кто обложится! – нагло ответствовал Витёк. – Веталь выйдет скоро. И ты сам сейчас до смерти захочешь, чтобы он вышел…

Филипп услышал, как в такси затрещала рация. Аленицын схватил его, как горилла банан.

– Едут менты, – сообщил он своему молчаливому напарнику. – Володь, готовься вести переговоры. Гляди, чтобы не обдурили. Обер, стой смирно, и молись. Чует моё сердце – не тот ты, за кого себя выдаёшь…

– Не шипи, мудило. Не тебе меня на оттяжку брать, – спокойно ответил Готтхильф. – Это ведь всё тебе не снится и не мерещится.

– Обер, пятый заложник нам сейчас нужен, – Аленицын качнул своим «Бульдогом».

Он положил согнутую руку на спинку сидения так, что дуло буквально упёрлось Филиппу в живот.

– Зачем вы так с ним? – Молодая женщина заплакала громче. – Он ведь всех нас поубивает!..

– Ты, лярва, молчи, а то язык выдеру! – пообещал Аленицын и пальцами хлестнул её по губам. Женщина ойкнула и прикрылась шарфиком. – Обер, мне терять нечего, так и так «вышка». Страшнее ничего не будет. На мне пятнадцать «дубарей» – столько раз не умирают.

Готтхильф вдруг, неожиданно для самого себя, представил затянутый в белую перчатку безымянный пальчик синеглазой блондинки Регины Фюхтель. И он, молодой, рыжий, в твидовой «тройке», надевает на пальчик золотое обручальное кольцо. Совсем недавно Филипп Готтхильф с блеском защитил кандидатскую диссертацию и сказал сам себе, что теперь может жениться. Потом он вспомнил, как шли они к алтарю в эстонской кирхе, между скамейками, и ждал их улыбчивый худой пастор с белым галстуком. Две маленькие девочки, спотыкаясь от волнения, несли за Региной шлейф, и играл орган…

А через девять месяцев, морозным солнечным днём, он вылез из такси у пятиэтажки на улице Руставели. И Регина из машины подала ему белый свёрток с розовым пышным бантом – самую драгоценную ношу в его жизни. Сверкающий снег визжал под ногами, когда Филипп с женой, тёщей и Регининой подругой шли к подъезду. Из всех окон на них смотрели соседи. Молодая мать прижимала к себе букет сиреневых хризантем и боялась, что цветы замёрзнут. А Филипп, не удержавшись, заглянул под кружевной уголок.

Это был единственный человечек на всей Земле, которому Обер дал жизнь; до этого он только отнимал. Его сердце, давно ставшее куском кварца, больно и неровно забилось от сумасшедшего волнения. Он не мог оторвать взгляда от крохотного красного личика с белыми бровками. Еле заметный носишко сморщился – девочке стало холодно…

Вой гулящего кота на крыше все восприняли довольно равнодушно. Даже Готтхильф не распознал в нём условного сигнала – так глубоко задумался о прошлом. Но из скверика метнулась тень, и от рывка такси наклонилось на правую сторону. Зазвенело разбитое стекло, и Филипп услышал чей-то стон, потом – хрип, густую, отчаянную матерщину. И сам, плохо понимая, что делает, выбил из рук второго бандита «Зауэр», привычным движением сбросил предохранитель.

– Вот теперь, падла, тебя научу со старшими разговаривать!..

– Я писать хочу! – заныл мальчик явно не в первый раз. Его сердитые глазки сверкнули из-под козырька кепочки. – Писать!.. Мама, я уже больше не можу!..

– Что? Что происходит? – Старуха вертела головой. В свете фонаря на её морщинистых щеках слёзы вспыхивали, как стекляшки.

– Выпусти мальца до ветру, а то сам сейчас в штаны сделаешь! – приказал Аркадий, поигрывая «Бульдогом» и обыскивая карманы обоих бандитов. – Открывай другую дверь! Или тебе помочь, тварь?

Но мальчик вдруг заревел, а его мать взвизгнула.

– Опрудил! Игорёшка, как тебе не стыдно?

Готтхильф чуть позже, чем следовало, разгадал заготовку Аленицына. Бандит всё искал кого-то за его спиной, и вдруг в свете фонарей на той стороне Кировского возникла одна фигура, другая, третья. Все они были с оружием…

Опять повеяло близким дождём, и Филипп глубоко вздохнул, уже ни на что не надеясь.

«Амба! Вот теперь точно амба! Они все, как звери… Им терять действительно нечего. Будут стрелять…»

– Бросай оружие! Руки за голову! – срывающимся, истерическим голосом крикнул один из них.

Филипп не видел зрачок дула, но чувствовал его спиной. И не бросал пистолет, потому что должен был, пока жив, держать на прицеле Аленицына.

– Смотри сюда, Обер! – крикнул тот же высокий голос. – Хочу, чтобы ты смерть свою увидел…

Филипп не успел среагировать, потому что грохнул выстрел. Тот, писклявый, дико заорал, и схватился за правое плечо. И в ту же секунду сверху, будто с небес, раздался мощный голос.

– Эй, красавцы, хватит дурить, а ты каждому прививку сделаю! На Луну без скафандров запущу, как Белку и Стрелку. Раз заложников взяли, вы вне закона! – Андрей, держа снайпера за шиворот, стоял на самом краю крыши. – Слышите, говна, или повторить?

– Пацаны, не надо, не стреляйте! – завопил и снайпер. – Хана вам будет…

Но другой, стоящий несколько позади раненого, всё же попытался поднять пистолет. А в следующий миг оружие вылетело из его руки, выбитое безупречно метким выстрелом. От соседнего дом, откуда и прилетела пуля, послышался разбойничий свист в четыре пальца.

– Квадрат под прицелом, нас здесь много! – закричала Катерина. – Подмога за квартал, так что бросай оружие! Живыми брать не станут…

Над Кировским повисло напряжённое молчание. Из окна верхнего этажа того дома, где засела Катюша, выглянул мужик в майке.

– Вы, шпана, кончайте балаганить – шеи сверну! Совсем сдурели – ночью орать, чтоб вас, вы…ки!

– Папаша, отойди он окна! – Андрей, казалось, мог докричаться до Литейного без помощи телефона. – Поранить тебя могут, так что свали в ванную или в сортир. Быстро!

– Мать, сказали, спрятаться надо, – тут же стих скандалист. – Иди в прихожую, быстро, и внучку с собой возьми…

Теперь Андрей действительно видел машины, вернее, фары и мигалки. Но ехали они не со стороны Кировского моста, а с Песочной набережной.

* * *

Молодая женщина выбралась первой, прижимая к себе сына в мокрых штанишках. Милиционеры в это время разговаривали между собой, и один из них что-то передавал по рации. Снова пошёл дождик, и небо за Невками, на севере, то и дело вспыхивало зарницами. Капли застучали по крышам автомобилей, и лучи фар скрестились на такси.

Доценко вышел из «Волги» Готтхильфа и сидел на парапете, всего несколько минут назад скрывавшем Аркадия Калинина от бандитов. Он думал только о том, как будет оправдываться перед женой, и заранее дрожал от страха.

Молодая мать сквозь слёзы и капли дождя смотрела на Готтхильфа:

– Вы тоже из милиции?

– Нет, я наоборот.

Он отдал «Зауэр» сержанту, и сейчас вытирал руки носовым платком. Чужим оружием Обер почему-то всегда брезговал.

– Как это – наоборот? – улыбнулась она.

– Да так… Ваше имя?..

– Алина! – Женщина нервно захихикала. – Бабуль, ты онемела? Давай я тебя вытащу!

Водитель между тем, затягиваясь «Астрой», рассказывал, как один из двоих «проголосовал», а потом пристал к затылку пистолет.

– Я смекнул, что деньги вымогать будут, а у меня в кассе-то всего сороковник. Думаю, отдам, у меня же семья на руках. Пускай только уберутся поскорее. А они и выдают: «Будете заложниками, пока не выпустят нашего шефа. А если менты не согласятся, мы вас пристрелим. Так что молитесь за его здравие!» Весёленькая история? Я хотел их пристыдить, а они мне в рыло! – Водитель дотронулся до ссадины на губе. – Сыновья у меня и то старше! Кто только таких сучат растит, а, ребята?..

Алина тем временем кокетничала с Филиппом, гладя по голове хныкающего Игорёшку.

– Мы с Поклонки ехали, со Шверника. А эти перед Ушаковским мостом, у Морской Академии подсели. Мы-то сами в центре живём, на улице Декабристов. Бабуль, что, худо тебе? Подыши глубже – сиренью пахнет. Честно, я думала, что больше никогда мне цветов не нюхать…

Старуха выползла с трудом, опираясь на локоть Алины. Её тёмные глаза под тяжёлыми веками смотрели скорбно.

– А эти-то… где?

– Арестовали их, бабуль! Костюм – в полоску, небо – в клетку.

Озирский в обнимку с Катериной наискосок перешёл Кировский. За ним два милиционера вели снайпера. Андрей и Катя стали по очереди пожимать руки собравшимся, с которыми, похоже, были знакомы. Капитан жмурился, как сытый лев, не останавливал потоки славословий.

– Андрей, ты вообще! Везде поспеваешь! – Капитан из отделения никак не мог успокоиться. – Каждый раз вестерн!

– Просто очередной анекдот из серии «Русский, немец и поляк». Только с нами была ещё и милая украинка Катюша…

– Играючи получилось у вас, прямо «кошки-мышки». Вот что значит профи! А у нас на бензин лимит как раз вышел, пришлось на свои заправляться. Кому сказать – не поверят!..

– Значит, помогли мы вам чуток? Магарыч будет? – Андрей достал из кармана пачку «Голд-доллар» и с поистине львиной щедростью угостил собравшихся. – А я на крыше всё закурить мечтал. Аркаш, ты чего там возишься?

– Да ге за барьером, собачье. Я и вляпался. Где вот теперь руки помыть?

– Вечно ты! – Андрей посмотрел на Катю и от полноты чувств щёлкнул ей по носу. – А здорово ты «дуру» у него вышибла! Ювелирная работа…

– А вот по поводу своего раненого ещё пачку бумаги испишешь, – напророчила Катерина. – Любите вы, мужики, кровь понапрасну лить…

Алина, приоткрыв рот, восторженно слушала этот разговор. Сын её дёрнул Андрея за рукав.

– А ты чего, на крыше был? Пистолет у тебя есть? Покажи!

– У-тю-тю! – Озирский присел на корточки. – Тебе который год?

– Четыре с половиной, а всё в штаны дует! – ответила за сына Алина. – Игорёшка, не говори глупостей! Никто тебе пистолет показывать не станет. Лучше скажи «спасибо» дяденькам за то, что жизнь нам спасли!

– Да что вы, в самом деле! Это – наша работа. – Андрей тщательно отряхивался, а Катерина ему помогала. – Ну, и грязь же там, на крыше. И на чердаке ужас полный. Кажется, что вокруг упыри летают…

– А кто это – упыри? – не отставал мальчишка.

– Да помолчи ты, мокроштанник! Людям вовсе не до тебя. Где только переодеваться будем?

– Найдём, где сменить ему штанишки, – успокоила Катюша. У неё тоже был сын, и она прекрасно понимала чувства Алины. – Еще простудится под дождём…

– Я ж просился – дядьки не пускали, – пробурчал Игорёшка.

– Не пускали! – Алина, вспомнив пережитое, всхлипнула. – Могли ведь застрелить… А кутёнок там был, второй, весь наколотый. Мне под плащ залез, всё там ощупал. И в рожу не дашь. Боже ты мой!..

– Филипп Адольфович! – Доценко подошёл к заведующему химической лабораторией, глядя на него испуганными медвежьими глазами. – Долго ещё задержитесь? Меня жена убьёт!

– Так позвоните – вон автомат! Две копейки есть?

– Есть. – Марк Лукич поёжился, слушая шелест дождя в пышной зелени тополей.

– Филипп, я сейчас по рации с Захаром свяжусь, а ты поезжай, – сказал Озирский. – И людей надо домой отвезти. Им ещё долго в себя приходить нужно будет…

– А мне в парк надо, – подал голос водитель. – Стекло вон разбили – кто платить будет?

– Я вашему начальству позвоню и всё объясню. Нужно будет – сам подъеду, – успокоил Андрей. – Но вы пассажиров-то своих доставьте по адресу. Ребёнок заболеть может, с мокрой-то попой…

– А ГАИ остановит? – не сдавал водитель.

– Ничего, Опустите стекло, и всё. Сейчас мосты сведут, и вперёд…

– Мы их на своём транспорте отправим, а такси поподробнее осмотреть нужно, – подал голос капитан из отделения. – Это на Петрозаводской, недалеко.

– Маме надо позвонить – у неё сердце больное, – предупредила Алина.

– Из милиции и позвоните, – успокоил Филипп.

– Тогда прощайте, мой спаситель! – Алина пожала руку Готтхильфу. Она улыбалась, но глаза её были полны слёз.

– Садитесь! – Местный капитан распахнул дверцу одной из машин.

Старуху и мальчишку уже усадили на заднее сидение. Игорёшка, оттягивая мокрые штанишки назад, корчил рожи, чесался и раздувал окиданные диатезом щёки.

– Я бы скрыла всё от мамы, – призналась Алина. – Но они всё равно проболтаются. Я вас век помнить буду! – Женщина обвела собравшихся счастливыми глазами.

– Вот, возьмите! – Филипп сунул Алине половину голубой упаковки с таблетками. – Это реладорм, хорошее успокоительное. Не знаю, можно ли бабушке, а вы молодая. Счастливо!

Алина забралась в милицейскую машину, и Готтхильф захлопнул за ней дверь. Потом долго смотрел вслед, на красные огоньки, пока они не скрылись в тумане, поднимающемся от сырой земли. Когда машина свернула на Песочную набережную, сзади подошёл Андрей. Он был без куртки, с зажжённой сигаретой в руке, и белая рубашка плотно облепила его рельефный торс. Катерина висела на плече любовника и поигрывала его золотым крестиком – не тем, что видел Филипп зимой.

– Уехали? Ну и ладушки. Одна проблема с плеч долой! А у меня для тебя новость. Веталь Холодаев три часа назад волею Божией помре…

– Отлично! – Филипп с шумом выдохнул и рассмеялся. Теперь никто и никогда не узнает о его измене. В противном случае Веталю не стоило бы труда передать «маляву» на волю. Ради его любой баландер выложится на полную катушку. – От чего?

– Сердце прихватило, ещё когда в «Кресты» ехали. Его сразу туда отправили, минуя ИВС, ввиду особой опасности. Так что отдавать нам Витьку с Володей было некого…

Уже совсем рассвело. Марк Лукич так и не нашёл исправный телефон, и поэтому сник окончательно. Он точно знал – жена Валентина вполне может после случившегося подать на развод. Она ни за что не поверит, что по дороге из ресторана они наткнулись на преступников. Счастливый Филипп, в свою очередь, не понимал, как про Марика можно подумать что-то неприличное – ведь он боялся женщин.

Наконец, пережив волнение и радость, Готтхильф увидел, что в домах светятся окна, люди высунулись на улицу прямо в ночных рубашках и майках, и только немногие догадались надеть халаты. Жильцы возбуждённо переговаривались между собой, взахлёб комментируя недавние события. От молочного магазина и ближайшей подворотни, как куры, бежали наспех одетые бабы, и Обер, не успев успокоиться, опять начал сатанеть.

Утреннее небо налилось фиолетовым – тучи висели очень низко, буквально над крышами. По каменному коридору проспекта расползлась духота – было около двадцати градусов. В сквере шелестели тяжёлыми, мокрыми кронами деревья.

Калинин пошевелился на парапете и встал.

– Андрюха, я из гостиницы позвоню Римке и твоей Елене. А то, боюсь, Лёлька грудного молока лишится…

– Можно подумать, я аккуратно дома ночую, – махнул рукой Озирский. – Ленка больше боится, когда я вовремя прихожу. Впрочем, звони, – разрешил он другу. – И возьми с собой гражданина, – Андрей подтолкнул вперёд удрученного Марика. – Вот уж его жена точно сильно волнуется… – Потом взглянул на Филиппа: – Тебе, наверное, ехать нужно?

– Да мы с Марком Лукичом уж сразу – на работу! – Готтхильф чувствовал себя так, будто всю ночь грузил кирпичи. – Сразу предупреждаю, что обыск у Холодаева мало что даст. Он на квартире и на даче ничего криминального не держал. Но в посёлке, где его хоромы, есть своя «прачка». Это – заведующий разрешительным отделом, через которого часто реализуется оружие, если только нет конкретного покупателя. Он же скупает «стволы» и у «чёрных следопытов». Тип это интересный – надо бы им заняться…

Через некоторое время приплёлся Доценко, нахлёстанный гневными словами жены. Он стал запихивать в спортивную сумку вчерашние покупки, про себя проклиная Готтхильфа, который заварил всю эту кашу. Марик поискал на проспекте такси, но его не было. Зато бродили туда-сюда возбуждённые местные жители и громко галдели, делясь впечатлениями от прошедшей ночи. Оказывается, многие из них увлечённо наблюдали события едва ли не с самого начала.

Готтхильф, Озирский и Катерина стояли уже около магазина, на углу. Два милиционера ждали своего капитана, который по рации улаживал какие-то формальности. Обыватели пытались узнать у них, что же конкретно здесь произошло, и какие это бандиты, но ответа не получили и отошли.

Потом Филиппа увёл в сторону Марк Лукич и стал просить поехать сегодня к ним домой, на проспект Энгельса, чтобы подтвердить рассказ о преступниках. Мол, Филиппу Адольфовичу Валя поверит, а вот законному супругу – ни за какие пряники. Пока они разбирались, стоит ли везти домой кандидата физико-математических наук, словно нашкодившего школьника, на тротуаре перед магазином стало невозможно пропихнуться.

Филипп потерял Андрея из виду, потому что толпа валила сплошняком. Жильцы окрестных домов вызванивали тех, кто жил подальше, и они торопились присоединиться к друзьям. Зеваки галдели наперебой, вставали на цыпочки, лезли вперёд, вытягивая шеи, будто рано утром прямо на панель выбросили контейнер с дефицитным товаром.

Готтхильф подошёл поближе, чтобы попрощаться с Андреем, и столкнулся с очередным активным гражданином. Тот едва не ударился лбом о подбородок Филиппа и обдал его несвежим дыханием. «Хоть бы рот прополоскал, что ли…» – мелькнуло в голове, а дурнота уже подступала к горлу. Филипп видел кругом тапки, босоножки, голые пальцы. Поднял глаза чуть повыше, он содрогнулся от вида свалявшихся волос под мышками женщин и щетины на лицах мужчин. Споткнувшись о чью-то ногу, Обер вклинился плечом в толпу, и другая ступня, с жёлтыми, съеденными грибком ногтями, придавила его блестящий, остроносый полуботинок.

Зеваки, как всегда, готовы были опоздать на работу, но обязательно поглазеть на какое-нибудь чрезвычайное происшествие. Они жаждали развлечений, которых им так не хватало в обыденной жизни. И за мытарствами заложников, за действиями оперативников они наблюдали почти целую ночь – и всё равно казалось мало. Где-то в стороне стояла и Вита с измученной, худенькой женщиной – наверное, матерью.

Как всегда, припадок обрушился на Филиппа внезапно. До этого он ещё мог держать себя в руках, но сейчас ярость перехлестнула через край. Он никак не мог подойти к Андрею, пожать ему руку, сказать несколько слов на прощание. Весь базар шумел так, что даже собственного голоса Обер уже не слышал.

– Убирайтесь все отсюда! Вон! – заорал он и схватил за плечо первую попавшуюся бабку, отшвырнул её в сторону.

Та завизжала, схватилась высохшими руками за стоящего рядом мужика, и с её ноги свалился стоптанный шлёпанец.

– Суки, падлы вы позорные!

И далее Обер расцветил свой монолог таким отборным лагерным матом, что вопли стали стихать. В это же время он раскидывал во все стороны тёток, и они тонко, пронзительно верещали.

– Пошли все к такой-то матери, уроды засранные! Кино вам здесь, что ли, показывают? Телика мало? Не офонарели ещё?! Где вы все были, когда он, – Филипп наконец-то добрался до Андрея, – на крышу лез и снайпера снимал? Я твою, твою и твою рожу в окне видел! – Обер бесцеремонно указывал на каждого пальцем. – Чего ж ментам не позвонили? Чего расселись, как король на именинах? Да у нас под носом людей убивать можно, а вы только оближетесь… Счастливо жить хотите, перхоть заразная? На чужом члене в рай въехать? Саранча вы, и травить вас надо, как саранчу!..

Филипп был безумен. Волосы прилипли к его мокрому лбу, и на багровом лице выделялись абсолютно белые глаза. Зеваки поняли, что дело плохо, и поспешили отбежать подальше.

– Для чего вы вообще на свете живёте? Как микробы – только жрёте и всё живое травите… Или вы сейчас свалите отсюда, или я стрелять буду!

Филипп запустил руку в карман куртки, забыв, что оружия там нет. Всё с воплями кинулись врассыпную. Какая-то молодуха в расстёгнутом халате улепётывала к Карповке, хотя была в противоположной стороне. Готтхильф замолчал, увидев, что вокруг никого не осталось. Катя и остальные милиционеры не знали, что делать, и смотрели на побледневшего от злости Андрея. Доценко поспешил забраться в белую «Волгу», чтобы не попасть под горячую руку сотрудника.

– Ты что, белены объелся? – Андрей хрустнул пальцами, сжал их в кулаки и проглотил комок. – Надо же себя в руках держать, в конце концов… Как будто ты один задерживал их, а мы загорали на песочке. Ты разве не видел, что тут ветераны были, с орденскими планками? Женщинам пришлось услышать такое, что теперь их долго трясти будет. Да, люди выглядят не так, как ты! У них нет средств для ухода за собой. Работают за гроши, а другие на мизерные пенсии живут. Всю жизнь – по очередям, буквально за каждой мелочью. Так где уж вид наводить, себя холить и лелеять? Ну, не повезло им, потому что честно жили. А впереди и похорон человеческих не маячит… Надо только помнить, что старикам этим, старушкам, которых ты сейчас расталкивал, мы самой жизнью своей обязаны! Мне так стыдно перед ними – за то, что не смог тебе помешать… Сдохнуть хочется, если честно!

Филипп сморщил нос гармошкой:

– Да, особенно я им жизнью обязан! На литерной пайке стерегли моих родителей в трудармии – земной им за это поклон. Ты думаешь, хоть один настоящий ветеран после войны проживёт столько? Пусть ещё скажут, что в Освенциме сидели! Я по своей семье знаю, как люди в невыносимых условиях сгорают. Как свечки тают, все болезни на них наваливаются и сжирают… А у этих страдальцев – вон какие ряхи! Они нас с тобой переживут, помяни моё слово. А здесь они торчат не потому, что заложникам сочувствуют. Им просто впечатлений не хватает, пойми ты это. Станут тебя на площади казнить, они прибегут смотреть в охотку! Не спасают эти сволочи страну, а гробят, и скоро угробят совсем! Они, как опарыши, лучше всего на трупе себя чувствуют. Ну ладно, дело твоё. Тебе судьба в руки шла, а ты, смотрю, упустить её хочешь. Насильно мил не будешь, и я без тебя не сдохну. Только всё же подумай, когда остынешь. Я много могу тебе дать, и обязательно приду на помощь. А вот они – ни за что! Только с тебя тянуть станут, использовать – и впрямую, и втёмную. Кстати, о начальнике своём вспомни. Ему-то как всё это покажется?..

Филипп устал после того, что случилось вечером, ночью и утром. А впереди был длинный рабочий день с мелкими проблемами, склоками, заботами. Он хотел только спать, как всегда бывало после припадка, но не мог себе это позволить.

– Мне тоже мало радости с тобой дело иметь. И так уже…

Филипп ждал, когда Андрей хоть что-то скажет. Но тот молчал, и все, кто был рядом, не решались обратиться к нему. Катерина, Аркадий и прочие отлично знали, что значит его синевато-жемчужная бледность. К счастью, под рукой Обера не оказалось пистолета, так как в беспамятстве он был способен на всё. Но сейчас «авторитет» постепенно приходил в норму, и его тон становился всё более мирным.

– Вот уж не думал, что ты так чернь обожаешь. Ах, да, – возлюби врага, подставь щёку! Но я уже грешник отпетый, и в аду меня давно здоровенный котёл поджидает. Да, виноват, не смирился! Должен был «спасибо» сказать за то, что с моей семьёй сделали безвинно. Мог бы спиться там, на родине, и был бы хороший. Как они… – Обер мотнул головой куда-то в сторону, где раньше волновалась толпа. – Ты ещё вспомнишь мои слова, когда жареный петух клюнет. Поймёшь, что я был прав. Молчишь? Фасон держишь? Мальчишка ты ещё… Благородный, наивный максималист, как твой дружок Сашуня. А тебе одного добра желаю. Мало таких людей на земле, и я ценю это. Да, я тяжело болен, и потому часто срываюсь. Но у меня есть одна положительная черта – мне можно верить.

Тучи над Кировским проспектом внезапно разошлись, и брызнуло солнце. Ветер усилился, и над каменными громадами домов заголубело уже летнее небо.

Филипп открыл дверцу своей «Волги», ещё раз оглянулся:

– Нужен буду – звони!

Он быстро сел за руль и, не отвечая на вопросы Доценко, рванул с места к Каменному острову.

Андрей тихо застонал, упёрся кулаком в плечо Аркадия, а лбом – в подбородок Катерины. И выдавил сквозь зубы, глядя в ту сторону, куда уехала белая «Волга»:

– Ну, гад… Ненавижу его и люблю…

– Разве так бывает? – удивилась Катерина.

– Бывает, как видишь…

– А кто это был вообще-то? – наконец, уже в отсутствие Обера, решился на вопрос Калинин.

Андрей глубоко вдохнул, медленно выдохнул, цедя сквозь зубы воздух:

– Наш товарищ, ребята. – И посмотрел на часы. – Всё, мосты уже опустили. Захар дома ждёт меня для доклада. Я ведь зимой так и не успел отчитаться по этому делу…

1990, 1993 г.г. Ленинград – Санкт-Петербург Новая редакция 2013 и 2016 г.г.

Санкт-Петербург, пос. Смолячково

НЕОБХОДИМЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ

БАБКИ – деньги. Сюда же: БАКСЫ – валюта; БАШЛИ, ДЕРЕВЯННЫЕ – просто деньги, обычно рубли; ЗЕЛЕНЬ – доллары; КАПУСТА, ШУРШИКИ – тоже деньги; ЛИМОН – миллион; КУСОК, ТОННА – тысяча

БАЗАР – разговор, скандал

БАЛАНДЕР – заключённый, который раздаёт пищу в тюрьме

БАН – вокзал

БОБЁР – богатый, солидный человек

БРАТЬ НА ОТТЯЖКУ – запугивать криком, грозным видом, но без рукоприкладства

БУХОЙ – пьяный

ВОЛЫНА – оружие (пистолет, револьвер). Оно же – ДУРА, СТВОЛ

ВЫШКА, ВЫШАК – высшая мера наказания (в то время – расстрел)

ГАД – милиционер

ГАДИЛЬНИК – отделение милиции

ГЕНЕРАЛ – сифилис

ГЕРЛА – девочка, девушка

ДАТЬ ДУБАРЯ – умереть

ДУБАРЬ – мертвец

ЗАМЫЛИТЬ – скрыть, утаить что-либо

ЗАОЧКОВАТЬ – испугаться

ОСТАТЬСЯ В БОЛЬШОЙ ЗАМАЗКЕ – крупно проиграть

ЗАЛЁТНАЯ ШАЛАВА – проезжая воровка, гастролёр. Здесь – иногородний, провинциал

ЗАМАРЬЯЖИТЬ – соблазнить

ЗАДЕЛАТЬ, СДЕЛАТЬ – убить

ЗАШУХЕРИТЬ – сдать, предать

ИВС – изолятор временного содержания

КУМ – оперуполномоченный, который сватает со статьёй

КИЛЛЕР – наёмный убийца

КИЧА, КИЧМАН – тюрьма

ЛАПА – взятка

ЛЕПИЛО – медработник

ЛЯРВА – женщина, хуже некуда

МАЛЯВА – письмо, записка

МАРЬЯНА – женщина. Без особых уточнений – всякая

МАСЛИНА – пуля

МЕНТ, МУСОР – милиционер

МОКРУШНИК – убийца, тот, кто идёт на мокрое дело

МОКРОТА – убийство

МОЧИТЬ – убивать

ПАДЛА – нечто среднее между падалью и подлецом. Относится только к людям

ПАХАН – пожилой вор из авторитетных. Часто, но не обязательно, руководитель шайки

ПЕРО – нож

ПОНТ – обман, надувательство, наглое очковтирательство. БРАТЬ НА ПОНТ – обманывать

ПОРЧАК – порченый фраер. Уже не фраер, но ещё не блатной. Используется для того, чтобы оскорбить блатного

ПРОСТЯЧКА – честная давалка, б…. не из воровок. Не обязательно проститутка, но иногда и она, если работает по душе, не только за плату

ПРАВИЛКА – воровской суд

ПУСТИТЬ НА ЛУНУ – расстрелять

РЫЖЬЁ – золото

САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ МУЖЧИНА – элемент уважения. Мало пьющий, мало лгущий, мало таскающийся по бабам

СРИСОВАТЬ – узнать, заметить

ССУЧИТЬСЯ – начать сотрудничать с милицией, изменить своим

СУКА – вор, связавшийся с милицией и нарушивший воровской закон. Вообще – предатель

СЯВКА, он же ЛОПУШОК – молодой, неопытный вор

ТОРОПЛЮСЬ, АЖ ВСПОТЕЛ! – плевал я на твоё предложение (или просьбу). Говорится, не шевеля ни одним членом

ТЕЛИТЬСЯ – здесь: отвечать, говорить

ФАНЕРА – дурак, недотёпа

ФАРТ – счастье, удача

ФЕНЯ – воровской язык

ФРАЕР, ФРЕЙ – вольный, преимущественно из интеллигенции. Тот, кого чаще всего облапошивают, обкрадывают

ФУФЛО – дрянь, дерьмо

ХАВАЛО – рот

ХАЗА – квартира

ХАНА – конец, гибель

ХОВИРА – укромная, конспиративная квартира

ХИПЕШ – скандал, драка

ЧАЙНИК – триппер. НАВАРИТЬ ЧАЙНИК – заразиться гонореей

ШЕРУДИТЬ РОГАМИ – размышлять, задумываться

ШИПЕТЬ – ругаться

ШМОН – обыск

ШУХЕР – опасность

ЮРЦЫ – нары

Content

Инна Тронина
УДАР ОТЛОЖЕННОЙ СМЕРТИ

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6