Войтышко Мацей

Булгаков

Мацей Войтышко

Булгаков

Bułhakow © Maciej Wojtyszko (1988)

Перевод с польского © Л. Бухова, 2003

Действующие лица

Елена Сергеевна Булгакова — жена М.А. Булгакова

Ольга Сергеевна Бокшанская — сестра Елены

Павел Петрович Берков — актер

Николай Христофорович Шиваров — следователь НКВД

Василий Иванович Качалов — великий советский актер

Николай Робертович Эрдман — драматург, сатирик

Ольга Леонардовна Кениппер-Чехова — актриса, вдова А.П. Чехова

Чертов — сотрудник НКВД

Правдин — сотрудник НКВД

Ермолай — буфетчик во МХАТе

Аннушка — уборщица во МХАТе

Жена Е.И. Габриловича, Мужчина с цветами, члены коллектива МХАТа

От автора

Пьеса содержит ряд исторических фактов, которые были почерпнуты из книги Виталия Шенталинского «Рабы свободы», часть 2. Это касается, в частности, судьбы Николая Эрдмана, его (несколько более позднего) участия в работе ансамбля песни и пляски НКВД, письма на имя Сталина в его защиту, написанного М. А. Булгаковым (1938 год), списка лиц, которые пришли бы на похороны автора «Самоубийцы», а также запрета для него пребывания в больших городах СССР.

Из того же источника взяты сведения о мистификации Булгакова относительно пьесы «Блин» и о «Ричарде Первом» — пьесе, возможно, планировавшейся.

Единственный фиктивный персонаж — Павел Берков, хотя известно, что у Булгакова было несколько подобных, посещавших его дом, знакомых, имена которых можно было бы назвать.

Остальные персонажи, — включая полковника Н. Х. Шиварова, офицеров Правдина и Чертова (!), барона Штейгера, — имеют своих реальных прототипов, а названные выше следователи действительно вели в НКВД дела Булгакова и Эрдмана.

В. И Качалов был одним из тех, кто подписал письмо личному секретарю Сталина — Поскребышеву с просьбой помочь умирающему Булгакову.

Из других источников известно, что зимой 40 года «Вишневый сад» был в репертуаре МХАТа и Качалов играл Гаева.

Ольга Бокшанская была запечатлена Булгаковым в «Театральном романе» как Торопецкая, а Берков является потомком Биткова из «Последних дней» Булгакова. Оттуда также почерпнут основной композиционный замысел пьесы.

Из книги В. Шенталинского «Рабы свободы» взята формулировка, используемая Берковым — «Я открыл принцип вечного движения».

Пытаемый и расстрелянный в мае 1941 года на Лубянке писатель Андрей Новиков включил эту информацию в письмо на имя прокурора, написанное после допросов, длившихся в течение года.

Остальные цитаты и соотнесения представляются более простыми для расшифровки и в большинстве взяты из романа «Мастер и Маргарита» и фактов биографии М. А. Булгакова.

Пьеса находится под правовой защитой ZaiKSa (Варшава).

Часть первая

Сцена 1а.

Лубянка. Специальная комната для допросов Пятого отделения Секретного отдела НКВД. Темнота.

Справа от Шиварова, а вернее — от неясных очертаний его фигуры, ярко загорается стоящий на штативе прожектор. На табурете сидит Чертов. Ситуация очень напоминает допрос.

Шиваров. Видите меня?

Чертов. Нет.

Шиваров. А лицо?

Чертов (садится на табурет, он виден). Совсем ничего не видно.

Шиваров. Прибавь! Прибавь!

Свет прожектора становится ослепительным.

Пусти запись.

Из громкоговорителя звучит запись любовных стонов.

За спиной Шиварова включаются еще несколько прожекторов.

Чертов. Ух ты! (Разражается смехом, закрыв лицо руками). Долго тут не высидишь.

Шиваров. Достаточно!

Чертов. Выключи все.

Прожекторы гаснут и включается нормальный свет. Становятся полностью видны Шиваров, Чертов и Правдин, который сидит за перегородкой из стекла и стальной сетки. После смены освещения он выходит оттуда.

Правдин. Дальше так работать невозможно. На пульте должно быть больше кнопок, чтобы я знал, что включаю и на какую яркость.

Шиваров. Сам переговори с электриками. Берков ждет?

Чертов. Ждет.

Шиваров. Пусть посидит. А ты перемонтируй ленту. Добавь разговор. И принеси мне папку Булгакова. Михаила Афанасьевича.

Чертов отдает честь и выходит.

Правдин. Пришел барон Штейгер.

Шиваров. Сейчас иду.

Сцена 1.

Зима 1940 года.

Артистический буфет во МХАТе. Время — 11 часов. За буфетной стойкой занимается своими делами буфетчик Ермолай. За столом сидит Василий Иванович Качалов и мертвенным взглядом смотрит в лежащий перед ним текст. Пытается его повторять.

Из громкоговорителя слышатся звуки репетиции — музыка и реплики пьесы Ж. Б. Мольера «Тартюф»[1]

Играют финальную сцену пьесы — монолог Офицера, начиная со слов: «Расстаньтесь, сударь мой, с тревогой справедливой. //Над нами царствует монарх правдолюбивый…» и до: «И вся любовь к добру не заглушает в нем //Ни отвращения, ни гнева перед злом».

Через сцену пробегают актеры в «мольеровских» костюмах, они кланяются Качалову и выбегают.

Качалов. Убавь громкость!

Ермолай. Так ведь запрещено, Василий Иванович!

Качалов. Убавь, я сказал!

Ермолай послушно поворачивает регулятор громкоговорителя. Звуки репетиции умолкают. Входит Аннушка с ведром и тряпкой.

Аннушка. Кошки опять всю дорожку обоссали.

Ермолай. Знаю.

Аннушка. Совсем у людей сердца нет. Их бы потопить надо, а не измываться над человеком.

Кивком головы Ермолай указывает на Качалова.

Вижу. Чай, не слепая.

Аннушка выходит.

Качалов. Ермолай, мне бы рассолу. У тебя не найдется?

Утвердительно кивнув, Ермолай выходит в кладовую. Качалов закрывает глаза и пытается повторять текст. Входит Елена Сергеевна Булгакова. Качалов вскакивает.

Качалов. Bon jour, Missi!

Елена. Добрый день, Василий Иванович!

Качалов и Елена (одновременно). Что слышно? (Смеются).

Качалов. Что может быть у меня слышно? Как рабочий вол… А что Михаил Афанасьевич?

Елена. Плохо.

Качалов. Кланяйтесь ему. Передайте, пожалуйста, сердечный братский привет. (Понизив голос). Если я что-нибудь могу… Как-то помочь…

Елена. Спасибо. Мише достаточно и доброго слова. Вот передам привет от Качалова и ему сразу станет полегче.

Качалов. Ах как жаль, что не пропустили ту пьесу.

Елена. Ужасно жаль. (Понизив голос). Может, вы знаете причину? Почему он не захотел?

Качалов. Понятия не имею.

Елена. А я была так уверена, что ему понравится.

Качалов. «Турбиных» он смотрел семнадцать раз. И очень высоко ценит Булгакова.

Елена. Я сама убеждала Мишу, что писать надо. Твердила, что, как бы то ни было, Сталин все же его ценит. Искренне верила, что эта пьеса может все изменить. И она изменила.

Качалов. Так все плохо?

Елена. Ну, как-то живем.

Возвращается Ермолай. Он ставит перед Качаловым стакан с рассолом.

Качалов. Спасибо, Ермолай. А вам — чаю, кофе?

Хочет помочь Елене снять пальто, с минуту она противится.

Елена. Нет, спасибо. Мне нужно к сестре. Впрочем, ладно, присяду на минутку. (К Ермолаю). Эти банки из-под огурцов? А бывают побольше? (Показывает размер).

Ермолай. Есть и побольше. (Возвращается за стойку).

Качалов (пьет рассол). «О боги, боги мои, яду мне, яду!..» Знаете, у меня это из головы не идет. И еще — «добрый человек».

Входит Павел Петрович Берков.

Берков. Здравствуйте, здравствуйте, Елена Сергеевна!

Елена. Привет, Паша!

Берков. Нижайшее почтение, Василий Иванович.

Кланяется, но садится за соседний столик.

Качалов. Привет.

Входит Ольга Леонардовна Книппер-Чехова.

Книппер. Ну и холодина. Ермолай, чайку, пожалуйста! (Ермолай подбегает, чтобы помочь ей снять шубу). Нет. Пока не сниму. Холодно. Добрый день, Елена Сергеевна! Давно вас не видела! Чудесно выглядите. А супруг как поживает?

Елена. Да все в порядке.

Книппер. Он пишет? Работает над чем-нибудь новым?

Елена. Пишет, пишет.

Книппер. А что?

Елена. Стремится идти в ногу со временем. Начал пьесу под названием «Пирог».

Книппер. «Пирог»?

Качалов. «Пирог».

Елена. Да, «Пирог». Картины быта трудового крестьянства. Классовая борьба. Вредительство в колхозах. Страстная любовь пастуха.

Книппер. Вот как.

Елена. Но это, разумеется, секрет. Миша написал пьесу под псевдонимом. Остерегается слишком поспешных оценок его труда.

Книппер. Разумеется. Как я его понимаю.

Качалов с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться. Елена встает и идет к выходу. Обменивается понимающим взглядом с Качаловым, ее останавливает Берков.

Берков. Извините, Елена Сергеевна! Я услышал, что Михаил Афанасьевич пишет новую пьесу. Как это здорово! Передайте, пожалуйста, привет супругу!

Елена. Обязательно. Но только пока это секрет.

Берков. Конечно! Само собой! Молчу как камень.

Качалов. Лишь бы только погода не испортилась.

Берков. А вы слышали анекдот? Дочка просит маму: «Можно, я схожу в магазин за конфетами?» А мать отвечает: «Нет, детка. Погода такая, что собаку жаль выпускать. Папочка сходит!»

Елена смеется. Качалов улыбается.

Качалов. Чудесно.

Книппер остается совершенно серьезной.

Книппер. Весьма забавно.

Входит Шиваров. Ермолай подает чай Книппер.

Шиваров. Прошу прощения, мне нужен товарищ Берков.

Ермолай (указывает взглядом на Беркова). Вон стоит.

Шиваров подходит к Беркову.

Шиваров. Товарищ Берков? Можно вас на минутку?

Берков и Шиваров выходят.

Книппер. Что за нравы? Вы видели, Елена Сергеевна, заходят в театр как в сарай! Не представятся, не извинятся, что могут помешать. Анекдоты рассказывают, когда никто не просит.

Качалов. Да оставь ты.

Книппер. Театр, мой дорогой, — это храм, а буфет — ризница.

Качалов. У тебя репетиция?

Книппер. Репетиция? Так ты ничего не знаешь?

Качалов. Что?

Книппер. Сегодня же похороны.

Качалов. Чьи?

Книппер. Какого-то пожарного. Ермолай, как звали покойного?

Ермолай. Никифор Васильевич Ковалев.

Качалов. Ах этот! Вот беда! Я его лет тридцать знал!

Книппер. Я теперь только на похороны и прихожу, поскольку, конечно же, ничего не играю.

Качалов. Значит, репетиции не будет.

Книппер. Елена Сергеевна, пожалуйста, попросите мужа написать для меня аккуратненькую рольку довольно бодрой старушки.

Качалов. Колхозницы?

Книппер. Почему нет? Может быть и колхозница.

Качалов. Чехов перевернется в гробу.

Книппер. Оставь в покое моего мужа. Антон Павлович всегда старался идти в ногу со временем.

Качалов. Разумеется — только вперед. Ты прелесть.

Книппер. Бесстыдник.

Качалов. Видите, Елена Сергеевна, и вот так мы — уже лет тридцать.

Входит Ольга Сергеевна Бокшанская.

Ольга (к Ермолаю). Закрывай. Привезли покойного. Всем — добрый день.

Качалов. Приветствую, прелесть моя. Репетиция окончательно отменена?

Ольга. Окончательно, Василий Иванович.

Качалов. Один умирает, чтобы у другого не было репетиции.

Ольга. Федор Николаевич просил вас сказать несколько слов.

Качалов. Из головы, то есть — из ничего. С удовольствием.

Книппер. С удовольствием дороже.

Качалов. Плачу вперед.

Качалов и Книппер выходят в прекрасном настроении.

Ольга (берет у Ермолая ключи). До вечера, Ермолай.

Ермолай тоже выходит.

Ну, что там?

Елена (дождавшись ухода Ермолая). Послушай, Оля… перепечатаешь роман?

Ольга. Что?

Елена. Мака дописал еще две главы. И еще мы немного изменили кое-что по мелочи.

Ольга. За перепечатку тоже можно лет пять получить.

Елена. Оля, прошу тебя.

Ольга. Да что он о себе вообразил? Кто он такой? Маэстро? Гений? Мака Булгаков — величайший деятель театра.

Елена. Перепечатаешь?

Ольга. Эх сестра, сестра! А если перепечатаю, что ты с этим сделаешь?

Елена. Мы закопаем. Вложим в банки закопаем. Я их сейчас видела здесь, в буфете — такие большие, из-под огурцов.

Ольга. Даешь слово?

Елена. Клянусь.

Ольга. Этот роман — его личное дело. Он не имеет права впутывать других. Обещай, что еще сегодня вечером придешь в театр и возьмешь в буфете банки. Рукопись как раз войдет в них по высоте. В котором часу придешь?

Елена. Посмотрю, успею ли.

Ольга. Во сколько?

Елена. Ты сегодня дежуришь?

Ольга. Дежурю.

Елена. Тогда к концу.

Ольга. Ты обещала.

Елена. Обещала.

Ольга. Люся, пойми — у твоего мужа преувеличенное представление о себе. Ему кажется, что нет ничего более важного, чем его работа.

Елена. Потому что — нет.

Ольга. А ты знаешь, кто надоумил Чехова насчет ружья?

Елена. О чем ты?

Ольга. О формулировке. То есть — если в первом действии на сцене висит ружье, то в последнем оно должно выстрелить. Это формулировка принадлежит…

Елена. Немировичу-Данченко.

Ольга. Да, да, Немировичу-Данченко. А ты встречала когда-нибудь более скромного человека? Он всегда уходит в тень. Ты же позволяешь Маке смеяться над ним. Тоже — маэстро нашелся.

Елена. Я получила анализы.

Ольга. И что?

Елена. Мне нужно непременно достать побольше морфия.

Ольга. Вот как.

Елена. Я должна.

Ольга. Настолько все плохо?

Елена. А все из-за той проклятой пьесы. Ты же знаешь, как его уговаривали. Напиши, напиши…

Ольга. Только меня в это не впутывай.

Елена. А Хозяину пьеса о нем не понравилась. Интересно все же, почему?

Ольга. Тише. Вполне возможно, он ее даже не читал.

Елена. У тебя еще сохранились иллюзии?

Ольга. Люся!

Елена. Сталин прекрасно знает обо всем, что происходит в стране. И знает, что Булгаков — мастер.

Ольга. Успокойся.

Елена. Оля, он играет с ним. Он с ним все время играет.

Ольга. Вам только кажется. И ты тоже заразилась его помешательством.

Елена. А тот телефонный звонок?

Ольга. Когда это было…

Елена. Он не хочет отпустить его за границу. Играет с ним, как кот с мышью.

Пауза. Через сцену быстрым шагом проходит Правдин, осматривается, чего-то ищет. Ольга бежит следом за ним, но он исчезает за дверью.

Ольга, не надо думать, что я вижу вокруг только заговоры и сталинские приказы.

Ольга. Нет, Люся, ничего ты не видишь, кроме своего Маки. Так было всегда. Как только ты влюблялась, сразу же менялся твой взгляд на мир. Но, ради бога, Люся, ты же взрослый человек! У тебя дети. Не веди себя как ненормальная!

Елена. Не знаю, что бы и кому я отдала, лишь бы роман дошел до людей. Душу дьяволу продала бы.

Ольга. Люся, включи радио, послушай, что происходит в мире. Катастрофы, войны, а я должна в девятый раз перепечатывать эту несчастную рукопись. «Пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат». Меня мутить начинает, когда снова это печатаю!

Елена. Так что же теперь, махнуть на все рукой или просто выжидать?

Ольга. О чем ты?

Елена. Скажи, Бог есть?

Ольга. Что?

Елена. Нет Бога. Значит, совсем ничего нет? Все под сомнением? И любви нет?

Ольга. Прошу тебя.

Елена. Сестра моя дорогая, умоляю, перепечатай еще раз рукопись.

За сценой духовой оркестр начинает играть похоронную музыку.

Ольга. Мне надо идти — хоронить пожарного. Потом поговорим.

Ольга выходит. Елена в отчаянии ударяет рукописью о буфетную стойку. Входит Шиваров.

Шиваров. Прекрасный обычай, провожать работников театра так торжественно — от места работы к месту вечного покоя.

Елена, удивленная, молчит.

Вы не находите, Елена Сергеевна?

Елена. Вы меня знаете, а я с вами незнакома.

Шиваров. Разумеется. Откуда вам меня знать? Мы, сотрудники управления культуры, редко бываем в таких храмах искусства как Художественный театр.

Елена молчит.

Я, кстати, большой поклонник творчества Михаила Афанасьевича Булгакова. «Дни Турбиных» — великолепная пьеса! И стараюсь читать все, что пишет ваш супруг.

Пауза.

Елена. А вы читали «Батум»?

Шиваров. Пьесу о молодых годах товарища Сталина? (Пауза). К сожалению, нет.

Елена. Жаль. Мужу очень важно знать… что еще в ней нужно поправить.

Шиваров. Я бы никогда не решился давать подобные советы. Моя сфера — только административные вопросы, я далек от проблем творчества.

Елена. Неужели?

Шиваров. Так, всякие формальности.

Елена. И выезд за рубеж?

Шиваров. Изредка… тоже.

Елена. Вы ужасно таинственны.

Шиваров. Ну какой же я таинственный? Скорее, оробевший. И чем я могу импонировать красивой женщине, жене знаменитого драматурга? Ничем. Обыкновенный совслужащий. Иван Иванович Иванов.

Елена. Наконец-то вы представились!

Шиваров. Не думал, что это необходимо. Вы и так обо мне наверняка тут же забудете.

Елена. Так считаете? Вы недооцениваете мою женскую интуицию.

Шиваров. Вот это да! И что же подсказывает ваша интуиция?

Елена. Что излишняя скромность бывает порой доказательством больших интеллектуальных возможностей.

Шиваров. Вот как?

Елена. Прошу вас прочесть «Батум». Вы убедитесь, что там нет ничего… Прощайте.

Шиваров. Приятно было познакомиться.

Из стоящей на буфетной стойке вазы вынимает бледно-розовую розу и подает Елене.

Чтобы лучше запомнили.

Елена. Спасибо. Я люблю розы. (Выходит).

Шиваров. Тааак… Вот те на, — буржуазный салонный флирт.

Входит Правдин.

Правдин. Весь театр обошел, он тут, наверно, не был. Берков говорит, что вообще не представляет, как этот Эрдман выглядит.

Шиваров. Тише!

Правдин. Этот придурок не знает никакого Эрдмана.

Шиваров. Тише. Найдется. Придет. Без паники.

Правдин. Теряем время! Можем не успеть.

Шиваров. Не бойся. У нас не потеряется.

Сцена 2.

Лубянка. Специальная комната для допросов Пятого отделения Секретного отдела НКВД. Темнота. В углу сидит Чертов и слушает магнитофонную запись. Голос Наташи Берковой и стоны Француза смешиваются в совместном оргазме.

Голос Наташи. Oui, oui… bon… Боже мой! Да! Mon dieux… mon dieux… Боже мой! Аааа…

Пауза. Спокойный голос Наташи.

Голос Наташи. Дай мне тоже папиросу, Жак… (Пауза). Боже ты мой! Как мы живем?!

Входят Шиваров и Правдин.

Шиваров. Чертов, оставь в покое это завоевание технического прогресса.

Чертов. Здорово монтаж получился.

Шиваров. Берков ждет?

Чертов. Ждет.

Шиваров. Пусть подождет. Перемотай пленку. Принеси папку Беркова.

Чертов. Слушаюсь.

Чертов козыряет и выходит.

Шиваров (о Чертове). Молодой еще. Но старается.

Правдин. Писать не умеет.

Шиваров. Учить нужно.

Правдин. Его научишь, так он на тебя и напишет.

Шиваров. Ничего не поделаешь, ведь наш отдел вопросами литературы занимается. Ты в молодости писал стихи?

Правдин. А как же… Кто их не писал?

Шиваров. Вот именно… кто не писал. Но от стихов до романа путь далекий.

Возвращается Чертов, подает папку. Начинает налаживать свет и передвигает мебель как для допроса.

Мы тут, товарищ Чертов, говорим о том, как, однако, далек путь от сочинения стихов до написания романа.

Чертов. Еще бы. Роман — это совсем другое дело.

Шиваров. А вы знаете, что мы здесь, в Пятом отделении, называем «романом»?

Чертов. Романом? Да нет.

Шиваров. По окончании разработки определенного дела, ну, скажем, — подпольной троцкистской организации или шайки вредителей, — собирают вместе протоколы допросов, пишут итоговый доклад и разрабатывают окончательный том дела, который мы, для внутреннего пользования, разумеется, в шутку, называем романом.

Чертов. Понял.

Шиваров. Ни хрена вы не поняли. Каковы основные принципы драматургии?

Чертов. Как, как?

Правдин. А ведь ты, Вася, в Ростовском университете учился. А основных принципов не знаешь…

Чертов. Так я же не окончил. Только два курса. Партийная работа затянула. А потом уже только в органах служил. Знаю двадцать два метода активного следствия, а вот драматургия…

Правдин. Да ты не волнуйся. Если товарищ Шиваров спрашивает, значит — помочь тебе хочет.

Чертов. Я писал протоколы допросов. Три года.

Шиваров. А что толку, что писали, если плохо пишете. Повторяю — каковы основные принципы драматургии?

Чертов. Не знаю.

Шиваров. Хорошо, что не стыдитесь признаться. Так вот, слушайте внимательно: принцип первый — читателя следует заинтересовать.

Правдин. Допустим, наш роман попадает на стол товарища Берии или даже товарища Сталина.

Чертов. Даже так?

Правдин. Даже так, Вася, даже так!

Шиваров. И что? Разве нашему читателю интересны всякие мелочи вроде того, что кто-то признался, а потом от показаний отрекся или что во время следствия часами рассказывал о своих чувствах к бывшей любовнице?

Правдин. Конечно же, нет.

Шиваров. Значит, первая страница должна содержать только фактическую информацию: в заговоре участвовали такие то и такие то лица, встречались там-то и там-то, вели враждебную деятельность такими-то и такими методами. И называется это …

Правдин. …завязка действия.

Шиваров. Ты-то уже научился…

Правдин. Извините.

Чертов. Понял. Завязка действия.

Шиваров. А что теперь должно появиться?

Чертов. Доказательства?

Шиваров. Герой, дорогой товарищ, главный отрицательный персонаж. Итак, мы уже знаем — завязка действия…

Правдин (невольно). …герой.

Шиваров. Герой, возможные препятствия на пути осуществления акта вредительства. И теперь еще ружье.

Чертов. То есть как?

Шиваров. Есть такое фигуральное выражение. Это вам, товарищ, объяснит любой уважающий себя драматург: если в начале действия на стене висит ружье, то в конце оно должно выстрелить.

Чертов. Расстрелять главного героя?

Шиваров. Дело не только в этом. Вопрос «расстрелять или не расстрелять» оставим читателю. Здесь главное, чтобы не было ненужной информации.

Правдин. Вот тебе простейший пример — человек создал шпионскую организацию. И у него есть револьвер. Но оказалось, что он ни разу им не воспользовался. А так быть не должно.

Из-за стены доносятся крики и звуки ударов.

Чертов. А если он им на самом деле не воспользовался?

Правдин. Это противоречит принципам драматургии. Ты тему затронул — доведи ее до разрешения. А если разрешения не будет, лучше тему не затрагивать.

Чертов. Ясно.

Правдин. Это же искусство, Вася! Искусство!

Шиваров. Я наблюдал, как вы допрашиваете.

Чертов. Тоже плохо?

Шиваров. Почему же сразу плохо? Хорошо. Умело, быстро. Вот только иногда вам тонкости чувств не хватает. Собираетесь кого-нибудь выпустить и сразу же, не успеете начать разговор, говорите: «Мы вас отпускаем, но…»

Правдин. И он тогда вообще уже ничего не слушает! А вот: «До новой встречи», — это уже гораздо лучше.

Чертов. Как я сам не додумался. До новой встречи. Конечно же! До новой встречи!

Из-за стены доносятся крики и приглушенное бормотание, потом выстрел.

Правдин. Так-то Вася. Тут надо быть инженером человеческих душ.

Шиваров. Давайте сюда Беркова.

Чертов. Есть.

Шиваров. Послушайте внимательно, Правдин, как будет проходить беседа. Не допрос. Беседа с сотрудником.

Правдин выходит. Чертов переходит в соседнее помещение, гасит обычный свет и включает вариант света из сцены 1а. Правдин вводит Беркова.

Вход у тебя получился ужасный, Паша.

Берков. Это вы, товарищ Шиваров?

Шиваров. Пес тебе товарищ, Берков. Какой же ты актер, если даже как следует войти не умеешь?

Берков. Актер-то я неплохой, но вошел, действительно, скромненько.

Шиваров. И нерадостно.

Берков. А как нужно было?

Шиваров. Триумфально, Паша, триумфально! Ведь наш талантливый артист столько всего совершил!

Берков. Старался по мере сил.

Шиваров. На колени, Паша!

Берков. Это почему?

Шиваров. Творческий эксперимент! На колени!

Берков опускается на колени. Шиваров просматривает бумаги в папке.

«Батум», пьеса о молодом Сталине. Автор Михаил Афанасьевич Булгаков. Творческая идея — Павел Берков. Ведь так должно быть написано, да?

Берков. Старался как мог. Нужна была пьеса, — пожалуйста, есть пьеса.

Шиваров. А «Пирог» тоже Булгаков написал?

Берков. «Пирог» — нет.

Шиваров. Сколько же ты мне задал работы с этим «Пирогом». Черт бы тебя побрал!

Берков. Мне и в голову не пришло, что это шутка. Такая шутливая мистификация.

Шиваров. Из-за этой чертовой мистификации тридцать человек по ночам не спали.

Берков. Откуда же мне было знать, что никакого «Пирога» нет?

Шиваров. Глупый. Обман от правды не отличаешь? Какой же ты актер?

Берков. Зато «Батум» есть. Сами читали. А это что — допрос, товарищ Шиваров?

Шиваров. А в чем дело?

Берков. Глазам больно.

Шиваров. Человек сцены, а света не любишь! Для актера свет — источник жизни. Вы только на свету и существуете.

Берков. Так это допрос?

Шиваров. Да ты что, Паша, с чего это мне заслуженного сотрудника допрашивать?

Берков поднимается с колен. Пауза. Шиваров помогает ему встать и сразу же усаживает его на табурет.

Но вообще-то, весьма печально, что жене заслуженного сотрудника пришлось уехать так далеко.

Пауза.

Берков. Вы что-нибудь узнали о Наташе?

Шиваров пускает запись с голосами Наташи и Француза.

Шиваров. Она тебе изменяла, Паша, на каждом шагу. Сам слышал. И с этим французом спуталась. Да еще на родную страну клеветала. Такие дела, Паша, даром не проходят. За это полагается наказывать.

Берков (после паузы). А как там у нее?

Шиваров. Да ей неплохо там, неплохо. Работает по своей профессии. Ездит по лагерям и поет. Как актрисе ей до тебя далеко, но поет хорошо. Начальник лагеря Барабанов не нарадуется.

Берков. А можно ей написать?

Шиваров. К чему тебе это? Детей у вас нет. Семья распалась. Я бы на твоем месте нашел себе другую, помоложе. Радуйся, что следом за ней не поехал. Ты ведь, как никак, член семьи врага народа.

Берков. Вы поручили мне убедить Булгакова, чтобы он написал пьесу. И обещали помочь. Я уговорил. Я — и никто другой. А что я еще могу? Другую пьесу мне за него не написать.

Шиваров. Да ты что, Берков, из-за бабы плачешь?

Берков. Глазам больно.

Шиваров. Дайте рабочий свет.

Включается нормальный свет.

Ладно, молодые люди, конец уроку. Оставьте нас с приятелем.

Чертов и Правдин выходят.

Сложность, Паша, в том, что этот твой Булгаков похитрее тебя оказался. Каналья белогвардейская. (Пауза). Написать-то он написал. А товарищ Сталин не желает, чтобы это играли.

Берков. Не желает? Но почему?

Шиваров. Именно — почему. Вот это ты и должен теперь узнать.

Берков. У кого?

Шиваров. Ну, разумеется, не у генерального секретаря, чудак.

Берков. Но ведь лучше всего спросить его самого.

Шиваров. Исключается. А Булгаков пусть пока работает над поправками.

Берков. Он болен. Жена к нему не пускает. Тяжело болен. «Отчаяние. Над головой портянка, в сердце черная мышь…», так он мне сказал.

Шиваров. Истерик. Ему сколько лет? Сорок с хвостиком?

Берков. Он плохо выглядит.

Шиваров. А этой его евреечке тоже около сорока, но аппетитная еще. А вообще-то, скажу тебе, — не дело, что такая приятная дамочка ушла от красного генерала, выдающегося военного ученого, профессора Академии генштаба. И ради кого! Нет, не поймешь этих баб, правда?

Берков. Елена Сергеевна любит Булгакова.

Шиваров. Любит. Я тут уже не первый год работаю, так что насмотрелся на этих любящих. Со мной, Паша, о любви лучше не надо. Готов спорить, что любую можно в койку уложить. Хочешь пари?

Берков. Лучше не буду рисковать.

Шиваров. Жаль такой бабенки для больного писаки.

Берков. В театре письмо составляют.

Шиваров. Вот как?

Берков. Уже знаете?

Шиваров. Рассказывай, Пашенька, рассказывай.

Берков. От имени труппы. Те, что играли в «Днях Турбиных», считают, что товарищ Сталин, как поклонник таланта Булгакова, мог бы хоть как-то его поддержать.

Шиваров. Это как же, к примеру?

Берков. Личный телефонный звонок. Как когда-то. Говорят, лет десять назад Иосиф Виссарионович сам ему позвонил, чтобы он не уезжал за границу.

Шиваров. И кто же это письмо составляет?

Берков. Коллектив.

Шиваров. А кто конкретно?

Берков. К Качалову пошли.

Шиваров. Еще один любимец.

Берков. А Качалов сказал, что писать надо хорошим слогом и что он посоветуется с каким-то писателем.

Шиваров. Итак — вот тебе простые задания: во-первых, уговори Булгакова еще поработать над пьесой. Во-вторых, ты, как его близкий друг, постарайся быть при написании письма и внимательно слушай, кто, что и когда скажет. В-третьих, постарайся достать заграничные пластинки Рахманинова. Это срочно.

Берков. А зачем?

Шиваров. Что «зачем»?

Берков. Ну, пластинки. При чем тут пластинки?

Шиваров. Нехорошо. Туго соображаешь. Ты заявление о смягчении приговора жены подавал?

Берков. Подавал.

Шиваров. А от меня одного тут мало чего зависит. Бумага пойдет выше. Ясно?

Берков. Не совсем.

Шиваров. Товарищ Берия коллекционирует музыку Рахманинова.

Берков. Понял. Когда мне придти?

Шиваров. С пластинками, товарищ Берков, — в любое время. Мы здесь трудимся день и ночь. Пропуск есть?

Берков. Есть.

Шиваров. Тогда все ясно. Так что — смело вперед. Еще что-нибудь?

Берков. Может, мне еще одно заявление написать?

Шиваров. Да что ж ты так за свою жену цепляешься? Ей там наверняка лучше, чем тебе здесь. Главные роли играет. Поет. Так что — иди себе.

Берков. А известно, что она играет?

Шиваров. Какую-то американскую пьесу про индейцев.

Берков. «Роз-Мари»?

Шиваров. Понятия не имею.

Берков. «Роз-Мари». Ее лучшая роль. (Напевает).

И когда в тот час, а-а-а…

он дойдет до нас, а-а-а…

пусть ваше сердце на мой призыв найдет ответ.

Крик за стеной. Топот.

Шиваров. Слух у тебя хороший, так что пластинки Рахманинова быстро найдешь.

Берков. А можно я передам короткую записку для Наташи? Только с приветом.

Шиваров. Может, потом, когда пластинки принесешь. А сейчас иди.

Берков (после паузы). Михаил Афанасьевич задумал новую пьесу.

Шиваров. Вот как?

Берков. Рассказать?

Шиваров. Еще один «Пирог»?

Берков. Нет. Он мне всю ее рассказал. «Ричард Первый». Рассказывать?

Шиваров. Только поскорее.

Берков. Некий писатель предан душой и телом сотруднику НКВД Ричарду Ивановичу. А тот использует писателя для своих целей. Но злого Ричарда разоблачает «человек с трубкой», а писатель сожалеет о том, что заблуждался.

Шиваров. Значит, «человек с трубкой» разоблачает сотрудника НКВД?

Берков. Этого Ричарда.

Шиваров. И кто же этот самый Ричард?

Берков. Не говорил.

Шиваров. Каков гад! Даже нам, органам НКВД, пытается угрожать!!!

Берков. Сказал только, что будет комедия.

Шиваров. Когда я, наконец, до него доберусь, вот тогда будет комедия. Ладно, иди. Постой! Обо всем, что Булгаков пишет, я должен узнавать первым. Ясно?

Берков. Ясно.

Шиваров раздумывает, стоит ли отдать Беркову конверт с актом о смерти его жены. Но потом кладет конверт в папку.

Шиваров. Все, иди.

Берков уходит. Шиваров нажимает кнопку на столе. Входит Правдин.

Правдин. Пришел барон Штейгер.

Шиваров. Пусть войдет.

Затемнение.

Сцена 3.

Январь или февраль 1940 года. Квартира Булгакова. Сумерки. В комнату, где сидит погруженный в чтение Берков, входит Ольга Бокшанская. Она заглядывает в соседнюю комнату, где спит Булгаков, затем возвращается. Прикладывает палец к губам, давая знак, чтобы Берков вел себя тихо.

Берков. Боже мой, какая роль! Какая роль!

Ольга. Какая?

Берков. Воланд. Лучшая роль — Воланд.

Ольга. Тебе понравилось? Считаешь, это годится для сцены?

Берков. И для сцены годится. И для кино. Я не читал всю вещь целиком, но…

Ольга. А целиком ничего пока нет. Одни фрагменты. У меня же вообще много замечаний. Там, разумеется, есть забавные сюжетные ходы и некоторые диалоги, но основная идея мне пока не до конца ясна. А Владимир Иванович научил меня главному — должна быть основная идея. Это же пока всего лишь собрание бессвязных фрагментов.

Берков. Но ведь Михаил Афанасьевич еще только пишет, правда?

*(Ольга показывает на дверь спальни). Что-то поправляет, диктует Елене, впрочем, на мой взгляд, все это как-то хаотично, абсолютно бессистемно. А в клинику ложиться не хочет. И лечится только по собственному разумению. То аллопатия, то гомеопатия, а вообще-то… эх!

Берков. Ничего, ничего! Все идет к лучшему.

Ольга. Ведь он же сам по образованию врач. Казалось бы, должен хоть что-то понимать… да где там! Сидят до трех ночи, а потом он спит и спит. Иной раз целые сутки проспит. А потом бессонница, и так до бесконечности.

Входит Елена.

Елена. Холодина! Привет, Паша! (К Ольге). Сережа еще не вернулся от Ардовых?

Ольга. Нет еще.

Елена. А что Мака?

Ольга. Спит.

Елена. Это хорошо, хорошо. (Заглядывает в спальню к Булгакову.)

Берков. Елена Сергеевна, как прекрасно пишет Михаил Афанасьевич. Он дал мне почитать фрагменты нового романа. Я не мог оторваться.

Елена. Оля, умоляю, завари мне чаю погорячей.

Ольга демонстративно выходит.

Берков. Третий час читаю и так мне жаль, что не могу еще остаться. Нужно идти. Мне сегодня предстоит весьма важное дело.

Изображая пьяного играет роль Прохожего из «Вишневого сада»

«Позвольте вас спросить, могу ли я пройти здесь прямо на станцию? Чувствительно вам благодарен». Важная роль.

Ольга (услышав в дверях слова Беркова). Не бывает маленьких ролей, есть только маленькие актеры. А ты должен Немировичу руки целовать за то, что поставил именно тебя на эту замену.

Берков. А разве я не целую? Прежде всего ручки моей покровительницы и благодетельницы, милостиво нами правящей Ольги Бокшанской, первой и неповторимой дамы в конторе МХАТа. Целую.

Принимается целовать руки весьма этим довольной Ольги.

Елена. Ой, Пашка, ну ты и подлиза.

Берков. Как можно быть мелким подлизой, если собираешься стать великим актером.

Ольга. Чаю выпьешь?

Берков. Погода и в самом деле собачья. Выпью стаканчик на дорожку.

Ольга уходит за чаем. Елена идет в спальню к Булгакову, выходит с подносом, на котором лежат ампулы и шприцы, несет их на кухню. Берков ей помогает.

Я слышал, товарищ Фадеев лично навестил Михаила Афанасьевича. Это добрый знак.

Ольга. Сладкий пьешь?

Берков. Насколько возможно.

Елена. Какой такой знак?

Берков. Так ведь товарищ Фадеев, секретарь Союза советских писателей, без особого повода никого не навещает. Просто так, поболтать?

Елена. Так считаешь?

Ольга вносит чай.

Берков. Наверное, приходил по какому-то специальному заданию. Возможно, секретному.

Елена. Скорее всего, это и для него был секрет. Из того, что Миша рассказывал, речь шла главным образом о здоровье, о погоде, о Пушкине и о Мольере.

Берков. А это еще лучший знак!

Ольга. Прорицатель нашелся!

Елена. Что ты имеешь в виду?

Берков. Предположим, Елена Сергеевна, что сильные мира сего диаметрально изменяют свое мнение и желают известить об этом дипломатично и с тактом. Как они тогда поступают?

Ольга. Диаметрально? О чем ты?

Берков. А начинают они от общих разговоров о здоровье, о погоде, о культуре. Но важнее всего не то, о чем они говорят, но сам факт беседы, да к тому же — столь долгой. Вот например, совсем недавно мы вообще не хотели говорить с товарищем Гитлером или с товарищем Риббентропом. А сейчас, пожалуйста, поболтали с ними разок-другой, и теперь у нас четыре новых республики!

Ольга. Дипломатия.

Елена. Если бы! Хотелось бы верить!

Берков. А Булгаков ступил, можно сказать, на новый жизненный путь!

Елена. В каком смысле?

Берков. Всегда уверял, что способен писать только о роли русской интеллигенции. А теперь, пожалуйста, — взял себя в руки и сочинил пьесу о товарище Сталине.

Елена. Думаешь, это что-то изменит?

Берков. Все, Елена Сергеевна, абсолютно все. Рано или поздно мы поставим эту пьесу в нашем обожаемом Художественном театре. Она будет иметь большой успех, потому что пьесы Булгакова всегда шли с успехом, даже если были написаны с позиций, если можно так выразиться, в известной степени классово враждебных. А теперь позиция в высшей степени правильная. Так что — покажем класс, и будет касса.

Ольга. Пока что пьеса в репертуарный план не включена.

Берков. Еще включат! Включат! Верьте моей актерской интуиции. О других пьесах — ничего не скажу, не знаю, но эту — включат непременно! Причем, надолго! Мы об этом говорили сегодня с Михаилом Афанасьевичем. Несколько мелких поправок в тексте — и все станет на свои места!

Елена и Ольга понимающе смотрят друг на друга. За балконной дверью пробегает полуодетая женщина. Она исчезает настолько быстро, что не успеваешь разглядеть, что у нее на шее — коралловые бусы, красная ленточка или кровь. Ее видит только Берков.

Кто это там?

Ольга. Кто?

Берков. Ну… Кто-то прошел за окном.

Елена. Возможно. Это общий балкон.

Берков. Но она…

Ольга. Что?

Берков. Была какая-то странная…

Елена. Возможно, это жена Габриловича. Она кастрюли на балконе держит. Вчера кот сбросил крышку и весь суп сожрал.

Берков. Кот?

Елена. …Или человек. Может, голодный был и сожрал.

Ольга. Ты на репетицию не опоздаешь?

Берков. Странно все это.

Ольга. Что?

Берков. Не знаю. Устал я. Пойду, пожалуй.

Елена. Берков, изобрази перед уходом Немировича!

Ольга. Люся!

Елена. Оля, пусть он покажет, ну пожалуйста!

Ольга. Ничего святого!

Елена. По специальному пожеланию промерзшей сестры.

Ольга. Люся… Люся…

Берков перевоплощается во Владимира Ивановича Немировича-Данченко, восьмидесятилетнего теоретика МХАТа. Поглаживает себя по несуществующей бородке и произносит сквозь зубы измененным голосом текст.

Берков. «Первая заповедь театра: ничего не играть — не играть образ, не играть ситуацию, ни драматичную, ни комическую, не играть смех, плач — ничего не играть. Актер, который играет, вырабатывает штампы и теряет зерно. Актер, который не играет, зерна не утрачивает».

Елена воспринимает пародию Беркова с радостью, Ольга — с раздражением.

«Чехов спросил меня как-то раз, ухватываю ли я его подтексты и за что. А я ему отвечаю: За зерно, Антон Павлович, за зерно».

Елена аплодирует, Ольга качает головой, стараясь скрыть смех.

А на бис я позволю себе предложить вам блаженной памяти Константина Сергеевича.

Берков пародирует Станиславского.

«Неужели вам не надоела простуда? С насморком нужно быть весьма, весьма осторожным. С ним долго не протянешь»

Громко хрипит, словно умирая.

Елена. Ну, это уже предел всему. Но смешно.

Ольга. Станиславский у тебя лучше получается.

Берков. Все, бегу. (Одевается). Может, вы сумеете мне помочь. У кого в Москве могут быть заграничные пластинки Рахманинова? Говорят, есть американские записи. Третий день ищу. И все напрасно.

Елена. У нас нет. Есть немного классики, но не Рахманинов.

Ольга. Качалов много бывал за границей. Возможно, у него?

Берков. Василий Иванович Качалов? Большое спасибо.

Ольга. А зачем тебе Рахманинов?

Берков. Просто из интереса. Для жены.

Сестры обмениваются взглядами.

Ольга. Вот как? А кстати, как она? Давно ее не видела.

Берков. Она сейчас уехала на гастроли.

Ольга. Она была хороша в «Роз-Мари»[2] (Поет.)

И когда в тот час, а-а-а…

он дойдет до нас, а-а-а…

пусть ваше сердце на мой призыв найдет ответ.

Берков. Спасибо за чай.

Уходит.

Ольга. Твой муж, наверное, совсем спятил.

Елена. А что случилось?

Ольга. Я прихожу, а Берков сидит и, как ни в чем ни бывало, читает рукопись романа. Хотите, чтобы всех нас выслали?

Елена. Они и так всё знают.

Ольга. Что знают? Что они знают? Банки принесла?

Елена. А ты начала печатать?

Ольга. Мне некогда.

Елена. Мне тоже некогда.

Ольга. Ну тогда ты…

Стук в дверь.

Елена. Кто там?

Голос. Свой.

Елена. Какой еще свой?

Голос. А вот такой и свой! Можно даже сказать, что наш. Только немец.

Елена. Попрошу без глупых шуток.

Голос. Но Елена Сергеевна, если я говорю, что немец свой, значит свой.

Елена. Николай!

Открывает дверь. Входит Николай Эрдман. Елена радостно с ним здоровается. Ольга немного смущена.

Приветствую тебя, безумец!

Эрдман. Приветствую, Елена Прекрасная! Как жаль, что я Одиссей, а не Парис. А Мака просто счастливчик.

Елена. Раздевайся, садись.

Эрдман (видя, что она одета). Ты собиралась уйти?

Елена. Мой Сережа у соседей, играет с приятелем. Я хотела его забрать. Но если приехал ты, то он может еще остаться, пусть они разнесут ту квартиру. Вы знакомы с Ольгой?

Эрдман. Абсолютно и нисколько не знакомы. Здравствуйте, Ольга Сергеевна. В последний раз вы меня могли видеть лет пять тому назад, на каком-то неудачном спектакле, в каком-то скверном театре, с весьма дурными актерами, с ужасной режиссурой.

Ольга. Так оно и было.

Эрдман. И прошу вас придерживаться этой версии, если кто-нибудь вас спросит. Когда-то где-то вы Эрдмана видели. А в данный момент я невидим, не существую, если можно так выразиться, на собственный страх и риск. То есть — меня нет. А человек, которого нет на свой страх и риск — это вообще мистика.

Ольга. Вы приехали нелегально?

Эрдман. Ради бога, что значит — легально или нелегально?! Просто представим, что мое содержимое находится здесь, а форма — где-то в другом месте. И если мое содержимое не воссоединится с моей формой, это будет означать, что меня здесь как бы вообще не было.

Ольга. Вам же запрещено находиться в Москве.

Эрдман. Запрещено. Но быть здесь проездом — не означает находиться. Я здесь проездом из Вологды в Керчь-с.

Ольга. Или из Керчи в Вологду.

Эрдман. «Лес» (Иронически). Вы знаете Островского? Тогда вот другая литературная загадка. Иду я сегодня с вокзала и рассуждаю: «если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он далеко, то, значит, не близко»

Ольга. А вы знаете, какая после этого идет ремарка? «Неловкое молчание».

Эрдман. Нокаут. Этого я не помнил. Неловко умолкаю.

Ольга. Я недавно «Трех сестер» перепечатывала. С рукописи Чехова.

Елена (к Эрдману). Ты не поешь? Есть щи и картошка. А, впрочем, человек с дороги, а я еще спрашиваю.

Эрдман. С удовольствием, спасибо. А где Миша?

Елена. Спит. Сейчас разбужу.

Эрдман. Не нужно. Пусть отдыхает.

Елена. Ты прав. Так ему спокойнее. А у нас время есть.

Елена выходит на балкон за едой.

Ольга. Зачем ты приехал?

Эрдман. Хотел его повидать.

Ольга. В провинции говорят, что он уже долго не протянет?

Эрдман. В провинции его уже похоронили. Жаль только, самого больного не спросили.

Возвращается Елена с кастрюлей в руках.

Елена. Сожрал! Сбросил крышку и сожрал.

Эрдман. Кто?

Елена. Кот. Или человек. И что только в этом доме происходит?

Эрдман. После кота я не брезгую. А после человека — зависит какого.

Елена выходит на кухню.

Ну как Миша?

Ольга. Теряет зрение. Это у него наследственное.

Пауза.

Эрдман. Что ж, значит, появился новый Гомер. К тому же мы будем твердо знать, что он действительно существует.

Ольга. До бесконечности мучает Елену и меня поправками. Все время диктует, а мы вновь и вновь перепечатываем этот его роман. А пьесу о молодости Сталина театр ставить не намерен.

Эрдман. Известно, почему?

Ольга. Нет.

Эрдман. Плохая пьеса?

Ольга. Мне трудно судить. Молодой революционер беседует со старым богословом.

Эрдман. Наверное, в этом все дело.

Ольга. В чем?

Эрдман. Старый богослов не желает никому напоминать, что был молод, потому что теперь он уже стар.

Ольга. Об этом я как-то не подумала. Ты быстро соображаешь.

Эрдман. На Лубянке, знаешь ли, весьма развиваются способности к аналитическому мышлению.

Ольга. До сих пор? Чего им, собственно, от тебя нужно?

Эрдман. А ты не знаешь?

Ольга. Что-то рассказывали. Качалов плакал в театре. Будто на какой-то попойке декламировал твои стишки или басенки.

Эрдман. Не на какой-то, а в присутствии высших государственных деятелей.

Ольга. Ну и что такого?

Эрдман. А им не понравилось. Было недостаточно смешно. Качалов прочитал одно веселое стихотворение, а тут вдруг — тишина. Все смущенно молчат. А потом генеральный секретарь спрашивает: «Кто же автор этих хулиганских стихов?»

Ольга. Проклятье! Из-за такой ерунды тебя таскают уже семь лет?

Эрдман. Видишь ли, хуже всего то, что народ приписал мне несколько десятков новых произведений, и теперь я все время вынужден объяснять, где заканчивается народное творчество и начинается мое. Так всегда бывает, когда создаешь новый литературный жанр.

Ольга. Просто классик.

Эрдман. Например, сегодня, возле Белорусского вокзала мне поклонился какой-то тип: «Мое почтение, товарищ Эрдман». Популярность.

Ольга. За тобой следят?

Эрдман. Вряд ли. И так известно, что пойду опять к кому-нибудь из писателей. А где ночевал — проинформируют добрые соседи. Литераторы — народ наблюдательный.

Ольга. Можешь спать у меня.

Эрдман. И провести ночь за беседой с твоим мужем. Спасибо.

Ольга. У Елены довольно тесно. К тому же, Сережа еще ребенок.

Эрдман. Не переживай, я не попрошусь к Елене на ночлег. У меня есть, где спать.

Ольга. Неужели ты испытываешь азарт от постоянной опасности?

Эрдман. Я не могу иначе. Миша был единственным, кто за меня вступился.

Ольга. Откуда ты знаешь?

Эрдман. Мне показали его письмо. «Этот белогвардейский негодяй Булгаков осмелился писать по вашему делу самому Иосифу Виссарионовичу. Советует использовать ваши способности, товарищ Эрдман».

Ольга. Никак не уймется с этими своими письмами. Прямо личный советник генсека по вопросам литературы.

Эрдман. А что, если он прав? Если только так и следует поступать?

Ольга. То есть — как?

Эрдман. Так как он.

Ольга. То есть — как самоубийца? Кто это написал? «В настоящее время то, что может подумать живой, может высказать только мертвый»;

Эрдман. Кто же мог подобное написать? Понятия не имею. И в самом деле какой-нибудь самоубийца.

Ольга. Николай, ты уж лучше живи. Очень тебя прошу.

Эрдман. Но ведь я ничего другого и не делаю, как только стараюсь выжить.

Входит Елена, ставит перед Эрдманом еду.

Елена. О чем беседуете?

Эрдман. Ни о чем особенном. Ольга Сергеевна, исполненная добрых намерений, дает мне добрые советы.

Елена. Которыми, как известно, вымощена дорога в ад.

Стучат в дверь.

Голос/Чертов. Откройте, пожалуйста. Вам заказной пакет.

Елена. Пакет?

Елена открывает дверь. В дверях высокий мужчина в длинном пальто и надвинутой на лоб шляпе. В его руке букет красных роз.

Мужчина/Чертов. Елена Сергеевна Булгакова?

Елена. Да, это я.

Мужчина/Чертов. Мне поручено передать это вам. Прошу.

Вручает цветы Елене.

Елена. Спасибо. Вы сказали — поручено? Кем поручено?

Мужчина/Чертов. Этого я не могу вам сказать. Извините.

Уходит так быстро, что кажется, будто он исчез. Елена выбегает за ним в коридор.

Елена. Гражданин! Товарищ! Подождите, пожалуйста!

Возвращается с цветами.

Ушел. Не бежать же мне за ним по морозу. И что мне теперь с этим делать?

Эрдман. Поставить в вазу. Может, там в середке записочка?

Елена (ищет). Ничего нет.

Ольга (к Эрдману). Я подумала — это за тобой.

Эрдман. Честно говоря, я понадеялся, что за тобой.

Ольга. Николай!

Елена. Послушайте. Тут дело серьезное. Ведь эти розы стоят целое состояние.

Эрдман. Какой-то обожатель, для которого деньги не имеют значения.

Елена. На этой неделе уже второй раз. Но я не хочу этих цветов. Если Мака их увидит…

Эрдман. А может тому типу именно это и нужно?

Ольга. Что?

Эрдман. Вызвать беспокойство. Не спи Миша сейчас, получил бы повод для волнения.

Елена. Оля, пожалуйста, пусть эти цветы будут твои.

Ольга. Разумеется. Мне их Эрдман из Сибири привез.

Елена. Перестань. Придумай что-нибудь правдоподобное. Букет прислали Немировичу, а он передарил его тебе.

Ольга. Люся, к чему врать?

Елена. А ты как думаешь?

Эрдман (продолжает есть). Милые мои сестры, чудные сестры. Чего вам не хватает? Живете в Москве, обе замужем, не в ссылке, вас осыпают цветами. Одна из вас трудится в самом славном театре нашей необъятной родины, другая — жена знаменитого драматурга и писателя. Чего вам еще надо? Будьте оптимистами. А вам известно, кто такой оптимист? Проще говоря, это хорошо проинструктированный пессимист. Вот я вас и инструктирую — надо быть счастливыми!

Елена. Коленька, а откуда брать силы на все это?

Эрдман. А хоть бы от шинели.

Елена. Гоголевской?

Эрдман. От моей шинели, Елена Сергеевна. Шинель у меня хорошая, теплая, солидная. Мне подарил ее один добрый человек. Когда меня арестовали, тот добрый человек снял с себя шинель и сказал: «Бери! Там тебе может быть холодно». Уже второй год ношу. Доброго человека между тем тоже арестовали. А шинель мне все шепчет на ухо: «Мне бы еще побродить по этому свету. Я еще побродила бы».

Ольга. Чья же это шинель?

Эрдман. Мейерхольда.

Ольга. А Зинаиду кто-то убил.

Елена. Пильняка взяли, Заболоцкого взяли, Бабеля, Артема Веселого, Бруно Ясенского, Кольцова. Есть, правда, новости и получше. Авербаха тоже взяли, и еще Агранова.

Эрдман. Ну, если опять начали с буквы А, то у меня есть еще немного времени.

Пауза. Все молчат в замешательстве.

За стеной кто-то включает радио. Звучит марш из оперы Гуно «Фауст».

Что поделаешь, у каждого свой стиль культурно-массовой работы.

Елена. Они его разбудят. Но если попросить сделать потише, будет скандал.

Ольга. Я в театр. (К Елене.) Ты придешь?

Елена. Да. Нужно взять билеты для Кропоткиной.

Ольга. И еще кое-что!

Елена. Я не забыла.

Эрдман. А что сегодня играют?

Ольга. «Вишневый сад».

Эрдман. Что-то давненько не был я на каком-нибудь слабом представлении.

Ольга. Если у вас поздний поезд, прошу позвонить мне по этому телефону. (Подает Эрдману записку). Возможно, сумею найти для вас контрамарку без места.

Эрдман. Спасибо. Я тогда представлюсь как коллектив.

Елена. Так ты заберешь цветы?

Ольга. Нет. Пусть стоят у вас. Ты ведь любишь розы.

Елена. Не такие. Ах, да ладно! Пусть остаются.

Ольга (к Эрдману). А вот еще одна литературная загадка: «Герой не моего романа».

Эрдман. Грибоедов.

Ольга. Название?

Эрдман, «Горе от ума».

Ольга. Вот именно.

Уходит.

Елена. Она всегда тебя любила.

Эрдман. Вот именно.

Пауза.

Придется мне в наказание на ней жениться.

Елена, Знаешь что? Ты неисправим.

Эрдман. Неисправим? Наверное, для серьезной ошибки и для дьявола это можно считать чем-то вроде комплимента?

Эрдман и Елена входят в комнату Булгакова.

Конец Первой части

Часть вторая

Сцена 4

Артистический буфет во МХАТе. Буфетная стойка, за ней Ермолай (прототип в частности Фокича из «Мастера и Маргариты»), на стойке большой самовар, лампа с абажуром в форме тюльпана, Столики. Большая часть помещения погружена во мрак. Пусто. Из громкоговорителя звучит идущее на сцене третье действие «Вишневого сада». Ермолай готовит бутерброды с икрой и раскладывает их на блюде.

Из громкоговорителя: Любовь Андреевна. И музыканты пришли некстати, и бал мы затеяли некстати… Ну, ничего… (Тихо напевает.)

Шарлотта. Вот вам колода карт, задумайте какую-нибудь одну карту.

Пищик. Задумал.

Ермолай. Брысь! Брысь!

Пытается прогнать невидимого для зрителя кота.

Пошел отсюда! Аннушка! Аннушка!

Из подсобного помещения выходит Аннушка.

Ты чего мне кошек в буфет напустила!

Аннушка. А я тут что, к твоим кошкам приставлена?

Ермолай. Всю лососину сожрали!

Аннушка. А я что, твою лососину охранять приставлена?

Ермолай. Черт бы их побрал!

Из громкоговорителя:

Шарлотта. Тасуйте теперь колоду. Очень хорошо. Дайте сюда, о мой милый господин Пищик. Ein, zwei, drei! Теперь поищите, она у вас в боковом кармане…

Пищик. Восьмерка пик, совершенно верно! Вы подумайте!

Ермолай, преследуя кота, разбивает чашку.

Ермолай. Вот проклятые, чертово племя! Может, уберешь здесь?

Аннушка. Потом приберу, Ермолай Онуфрич…У меня обед стынет.

Выходит.

Ермолай. Вот гангрена!

Исчезает за стойкой, чтобы собрать осколки разбитой посуды.

Из громкоговорителя:

Шарлотта. Говорите скорее, какая карта сверху?

Трофимов. Что ж? Ну, дама пик.

Шарлотта. Есть! Ну? Какая карта сверху?

Пищик. Туз червовый.

Шарлотта. Есть!.. А какая сегодня хорошая погода!

Ей отвечает таинственный женский голос, точно из-под пола: «О да, погода великолепная, сударыня».

Вы такой хороший мой идеал…

Голос: «Вы, сударыня, мне тоже очень понравился».

Начальник станции. Госпожа чревовещательница, браво!

В буфет входит Качалов. На нем костюм Гаева. Ермолай не виден, но Качалов особым способом стучит по стойке, и на ней появляется стакан водки. Качалов стучит вторично, и появляется второй стакан водки.

Качалов. Выключи это!

Ермолай. Так ведь запрещено, Василий Иванович!

Качалов. Выключи!

Ермолай послушно прикручивает регулятор громкости. С этого момента действие сопровождается негромким бормотанием, которое иллюстрирует дальнейший ход представления.

Меня Фадеев не искал?

Ермолай. Актер?

Качалов. Ермолай, Фадеев это секретарь Союза советских писателей.

Ермолай. Ах, этот! Заходил. Хотел выпить в кредит. Но он же не у нас работает.

Качалов. Так и ушел?

Ермолай. Да нет. Вроде еще где-то бродит по театру.

Качалов. Ты кровопийца, Ермолай! Как ты мог так поступить с товарищем Фадеевым?!

Ермолай. Так у него не было денег.

Встает

Качалов. О, маловер! Сидишь в этом своем буфете и разрушаешь советскую культуру. Как же так можно? И что это за буржуазный предрассудок — деньги. Вдохновение за деньги не купишь. Да ты вредитель!

Ермолай. Прошу покорно меня простить.

Качалов. Не прощаю. Буфетчику, отказавшему жаждущему артисту в столь необходимом подкреплении, не может быть прощения. Запомни навеки. За товарища Фадеева — если потребуется — я всегда заплачу. Запишешь на Качалова. Пиши: «Качалов платит за Фадеева». Сколько я тебе задолжал в этом месяце?

Ермолай. Сейчас посчитаю, Василий Иванович.

Качалов. Считай, считай, паразит. Тебе тоже зачтется.

Ермолай принимается считать. Качалов забирает стаканы с водкой и усаживается в углу. В помещение входит Эрдман.

Эрдман (не замечая Качалова, к Ермолаю). Извините, я, кажется, заблудился. К товарищу Немировичу-Данченко — это туда?

Ермолай. Назад по коридору, потом направо и налево.

Качалов (встает). Эрдман? Эрдман? Николай? Николай?

Эрдман (после паузы). Василий Иванович Качалов? Величайший советский актер?

Качалов падает перед Эрдманом на колени.

Качалов. Николай! Ну что мне сказать?! (Поднимается. Отводит Эрдмана в сторону. Шепотом). Я же ничего не знал! Я не хотел! Да знай я, что так получится, язык бы себе отрезал! (Снова на коленях).

Эрдман. Знаю, Василий, знаю. Встань, прошу тебя.

Качалов. Я искал тебя. Хотел хоть как-то…

Эрдман. Знаю, знаю, встань!

Качалов. Был у твоей жены, но она не захотела со мной разговаривать. За дверь вышвырнула.

Эрдман. Да встань же, пожалуйста! (Качалов встает). Вот и славно. А с женами сам знаешь, как бывает. Жена есть жена.

Качалов. Она рассказала, что я приходил?

Эрдман. Рассказала. И что ты ей деньги предлагал. А она и от меня не хочет брать денег.

Качалов. Не хочет? Но почему?

Эрдман. А потому, что союз наш распадается. (Пауза). Что ж, бывает.

Качалов. Понимаю. Выпьешь со мной?

Эрдман. Нет, Василий, я не пью.

Качалов. Бросил?

Эрдман. Слышал анекдот? На собрании лектор говорит: «Некоторых из-за пьянства даже жены бросают». А из зала спрашивают: «А сколько конкретно надо выпить?»

Качалов. Прошу тебя, друг, выпей со мной. Иначе мне будет казаться, что ты меня так и не простил. Хоть капельку.

Эрдман. Ты же знаешь: у нас, немцев, не слишком крепкие головы и из-за этого мы никак не решаемся начать, а уж если начнем, то никак не можем закончить.

Качалов. Ну, пожалуйста.

Эрдман. Василий, пить вместе с тобой, это как играть на скрипке при Паганини. (Пауза). А, да что там — была не была!

Выпивают, обнимаются, целуются. Вбегает Берков в костюме Прохожего, слегка напоминающем Коровьева.

Берков. Мое почтение, Василий Иванович!

Качалов. Привет! Привет! Вот видишь, опять забыл принести пластинки. Записал на бумажке, а она куда-то запропастилась.

Берков. Тогда я вам, Василий Иванович, после спектакля еще раз напомню. А вы не забыли, что у вас еще встреча?

Качалов. А! С Сашей! Как же, как же. Только он куда-то исчез!

Берков. Пойду, поищу.

Берков выходит.

Качалов. Ты Сашу Фадеева знаешь?

Эрдман. Не очень, но знаю, кто это такой.

Качалов. Свой парень.

Эрдман. Да. Пришла молодая гвардия.

Качалов. Вот именно — пришла и куда-то ушла. А мы с ним здесь договорились встретиться. Насчет Булгакова.

Эрдман. Драматурга Булгакова?

Качалов. Совершенно верно. Актерский коллектив хочет написать обращение.

Эрдман. Кому?

Качалов (понизив голос). Генеральному секретарю. В собственные руки.

Эрдман. О чем?

Качалов. Булгаков тяжело болен.

Эрдман. Слышал.

Качалов. Написал пьесу о молодом Сталине.

Эрдман. Тоже слышал.

Качалов. Старается человек, как может. Пьеса, может, и не шедевр, но написана из лучших побуждений. Ну и у тех, что играли в «Днях Турбиных», возникла идея, чтобы товарищ Сталин как-нибудь его приободрил добрым словом. Возможно, ему тогда станет легче. А пьесу он мог бы доработать.

Эрдман. И Фадеев хочет вам помочь?

Качалов. Говорю же тебе — свой парень. А такое письмо лучше, если писатель набросает.

Эрдман. А вы самого больного спросили?

Качалов. К чему? Пусть это будет радостный сюрприз. Фадеев был вчера у Булгакова, а тот и скажи: «Я мчусь навстречу смерти». Саша страшно переживает. И мы, посоветовавшись, решили: надо что-то предпринимать.

Эрдман. А ты не боишься, Василий, что это может не понравиться?

Качалов. Николай, мое сердце у всех на виду! Артист, друг мой, не может долго раздумывать, ибо теряет свежесть. Пойдем в мою уборную. По дороге Сашу найдем, выпьем, поболтаем!

Эрдман. Но ведь ты играешь! Тебе не надо на сцену?

Качалов. Время еще есть. Мой выход только в конце третьего действия. Триста с лишним раз не удавалось мне купить вишневый сад, так и сегодня не удастся. Не переживай. А потом будет еще антракт.

Стучит кулаком по буфетной стойке. Ермолай тут же подает целую бутылку.

Припиши, Ермолай, припиши.

Берет тарелку с бутербродами.

Пошли!

Эрдман. Минутку. (К Ермолаю) По этому телефону можно позвонить в кабинет товарища Немировича-Данченко?

Ермолай. Можно.

Набирает номер и подает трубку Эрдману.

Эрдман. Контора? Я от коллектива. Да, коллектива. Как это — какого? Коллектива Всемирного Конфуза. От имени коллектива благодарю вас, товарищ, за предоставление места на балконе. Мы надеялись лично выразить вам благодарность, но возникла срочная необходимость в моем участии в консультациях по поводу дипломатической ноты. Примите самые искренние пожелания счастья в личной жизни и дальнейших творческих достижений. Больших вам успехов в труде!

Качалов. С ней надо поосторожнее.

Эрдман. Знаю. Kein Talent, doch ein Charakter![3]

Качалов. Святые слова!

Идет к выходу. В проходе появляется Берков. Он во фраке и выглядит усталым, участвовал в сцене танцев.

Берков. Разрешите напомнить, Василий Иванович! Не забыли о Рахманинове?

Качалов. Помню. Память у меня пока хорошая.

Махнув рукой, Качалов выходит вместе с Эрдманом.

Берков (к Ермолаю). Кто это был? Тот, второй?

Ермолай. Не знаю. Вроде то ли делегат, то ли консультант.

Берков. Консультант?

Ермолай. Качалов так уж перед ним стелился. На колени падал. Его Гертман зовут, или Эртман.

Берков. Немец?

Ермолай. Может, и немец. Что-то говорил по-немецки. И приветы передавал Немировичу от какого-то коллектива. Что-то на «к». Вроде бы нота дипломатическая.

Берков. Нота? Что ж ты, Ермолай, такой невнимательный?

Ермолай. А мне дипломатия ни к чему. Я деньги считал. Качалов велел расчет приготовить. Тебе бы тоже не грех на свой счет взглянуть. Второй месяц висишь.

Берков. Я все улажу. Вот получу зарплату и улажу. А вот на твоем месте я бы печень обследовал.

Через сцену проходит Ольга.

Ермолай. Тоже врач нашелся.

Берков. Проверь свою печень, Ермолай, от души советую.

Ермолай. Павел Петрович, какой-то ты чудной сегодня. Дыхни-ка.

Берков. Да не пил я. Просто один мой знакомый врач, неплохой специалист, считает, что у тебя могут быть неприятности со здоровьем именно из-за печени.

Ермолай. А откуда он меня знает?

Берков. Да, господи, ну видел он тебя, видел. Ты же безвылазно здесь сидишь. А он иногда заглядывает к нам в театр.

Ермолай. Специалист? Врач?

Берков. Вижу, зря я начал этот разговор.

Ермолай. А он откуда, этот специалист? По какой части? Как фамилия?

Берков. По части черной магии.

Ермолай. Да ну тебя к черту!

Входит Елена.

Елена. Добрый вечер! Привет, Паша, и как прошло?

Берков. Потихоньку, Елена Сергеевна, я уже отыграл свою великую роль.

Елена (к Ермолаю). Я, вообще-то, к вам. Хотела купить банки из-под огурцов. Такие высокие.

Ермолай. Они не продаются.

Берков. Что значит «не продаются»?

Ермолай. Нельзя. А все спрашивают.

Берков. А ты, значит, не даешь?

Ермолай. Не имею разрешения продавать.

Берков. А на то, что держишь дома под полом, разрешение имеешь? А то моему знакомому специалисту по твоей печени тоже это известно, только он пока молчит.

Пауза.

Ермолай. Сколько?

Елена. Мне бы несколько штук… Шесть, семь.

Ермолай. Пойду, поищу.

Выходит.

Елена. Как тебе это удалось?

Берков. Это не я, Елена Сергеевна. Это все Булгаков. Он знает толк и в буфетчиках, и в том, что они хранят под полом.

Елена. А… Совершенно верно!

Вбегает Ольга.

Ольга. Послушайте, Берков. Вы что, окончательно спятили? Ум за разум зашел?

Берков. А что случилось?

Ольга. Не знаете, что вам следует играть на бильярде?

Берков. Где?

Ольга. За сценой, Берков, за сценой!

Берков хватается за голову и выбегает.

Ольга (кричит). Ермолай! Ермолай!

Входит Ермолай с банками.

Почему звук выключен?

Ермолай. Велели выключить, Ольга Сергеевна.

Ольга. Выключать звук во время спектакля категорически запрещено. Под угрозой выговора.

Ермолай. Василий Иванович велел приглушить.

Ольга. Да хоть бы сам Владимир Иванович приказал выключать звук. Требуйте приказа в письменном виде! Понятно? Письменного приказа! А если из-за этого спектакль прервется, оплатите стоимость отмененного представления! В театре подобные вещи недопустимы! Недопустимы! Недопустимы!

Сильно ударяет ладонью по буфетной стойке, и перо, которым Ермолай делал подсчеты, впивается ей в руку.

Запрещаются!

Ольга пытается вытащить из руки перо, наконец, почти без чувств, опускается на один из стульев.

Елена. Оля, дай я вытащу!

Вытаскивает из ладони Ольги перо.

Здесь есть спирт?

Ермолай. В буфете нет ничего спиртного.

Ольга. Убийцы! Ермолай! Да включи же звук и принеси из аптечки перекись водорода!

Ермолай включает звук и выбегает. Текст из громкоговорителя и реплики Ольги перемежаются.

Из громкоговорителя:

Лопахин. Что ж такое? Музыка, играй отчетливо! Пускай всё, как я желаю!

Ольга. Бандиты! Без меня этот театр развалится в пять минут.

Елена. Оля, да не стоит так нервничать!

Из громкоговорителя:

Лопахин. Идет новый помещик, владелец вишневого сада! (Слышится шум опрокинутого столика.)

Ольга. Я устрою скандал на всю Москву.

Высасывает кровь из раны, стонет от боли.

Елена. Оля! Успокойся!

Ольга. Не знаю, что мне теперь говорить Немировичу?

Из громкоговорителя:

Аня. Пойдем со мной, пойдем, милая, отсюда, пойдем!.. Мы насадим новый сад, роскошнее этого, ты увидишь его, поймешь, и радость, тихая, глубокая радость опустится на твою душу, как солнце в вечерний час, и ты улыбнешься, мама! Пойдем, милая! Пойдем!.. (Слышатся аплодисменты на конец действия)

Елена. Ну, видишь, все в порядке.

Ольга успокаивается, пудрит нос.

Ольга. Ты права. Ну, может, не было слышно стука бильярдных шаров из-за сцены. Ни и что, не такая уж трагедия. У этого Паши реакция не слишком быстрая, но свое место в коллективе знает.

Из громкоговорителя:

Помреж. Конец третьего действия. Антракт двадцать минут. Василий Иванович Качалов! Ради бога, Василий Иванович, почему вы не вышли на сцену?

Ольга. Что?!

Вбегает радостный Берков.

Берков. Ольга Сергеевна, просто не знаю, как вас благодарить! Благодаря вам я успел! Схватил кий аккурат в тот момент, когда Яша говорит «двадцать два несчастья», и ударил по шару.

Ольга. Как?

Берков. Благодаря вам я успел сделать звук бильярдных шаров, доносящийся из другой комнаты.

Ольга. А где Качалов?

Берков. Качалов? Что-нибудь случилось?

Ольга. Ты слышал, что сказал помреж?

Берков. Нет… Зато успел попасть по шару… бах — цок, цок, цок!

Ольга. Качалов не вышел на сцену.

Берков. Боже мой!

Ольга. Качалов не вышел на сцену. Во время моего дежурства.

Берков. Господи, что же будет?

Ольга. А через минуту здесь появится Книппер! Елена, умоляю! Уйди ко мне в контору… или еще куда-нибудь!

Елена выходит.

Берков, найди Качалова!

Берков выходит.

Ермолай!

Ольга прикладывает палец к губам, Ермолай понимающе кивает. Входит Книппер в костюме Раневской, следом вбегает Помреж с пузырьком в руке.

Книппер. Предатели! Все вы предатели! А хуже всех эта корова из предбанника! Эта рабыня Немировича! Все интриги плетут! Унижают! Издеваются! Разрушают! Уничтожают! Они всё уничтожат! Разрушают наследие Чехова! Глумятся над нашим трудом! Подавляют, втаптывают в грязь! Плюют на могилы! Удушают вдохновение в самом зачатке!

Делает вид, будто только что заметила Ольгу.

Ольга Сергеевна, я понимаю, что вам приятнее проводить время вашего дежурства в буфете, но не откажите мне в любезности объяснить, как могло случиться, что этот проклятый шут, этот напыщенный декламатор, это ничтожество, опустившийся пьяница не вышел на сцену? Притом в наиответственнейший момент моей роли?

Ольга. Пoпрошу на меня не кричать, Ольга Леонардовна!

Книппер. А я ни на кого не кричу! Я ни на кого не кричу! Мне только хотелось бы надеяться, что в этом театре, несмотря ни на что, есть вещи пока еще недопустимые. И что в отношении особ, виновных в грубом нарушении внутреннего распорядка, будут сделаны самые суровые выводы. Включая увольнение с занимаемой должности! Независимо от того, кто какие имеет заслуги и кто перед кем выслуживается и подхалимничает! Независимо от того, в скольких колхозах декламировал Маяковского, для кого вприсядку плясал на банкетах. Невзирая на количество орденов и государственных наград, полученных за свое третьесортное, дешевое, манерное актерство!

Входит Качалов, за ним Берков, Качалов падает на колени перед Книппер.

Качалов. Ольга, прости, молю тебя! Смотри, крестом стелюсь я у твоих ног!

Падает крестом, но приподнимается, чтобы говорить далее.

Ну, виноват, виноват. А все из-за того, что хотел разыскать Сашу Фадеева, секретаря Союза писателей. Ну ты знаешь — мужа нашей Ангелины Степановой. А он исчез, понимаешь ли. Как сквозь землю, дьявол. И тут вдруг слышу голос Андрея: «Ради бога, Василий Иванович, почему вы не вышли на сцену?» Сама ведь знаешь — это всего лишь на момент, но такой важный, чертовски важный для моей роли. Палец дал бы себе отрубить, чтобы этого не случилось! Да что палец — руку бы отдал!

Книппер. Пил?

Качалов. Я? На спектакле? Ты же меня знаешь — мои железные принципы. После спектакля — хоть залейся. Но перед — никогда в жизни!

Книппер. Пил!

Качалов. Вырви мое сердце — твое право! Но не обвиняй меня, ибо я абсолютно трезв! Я свою норму знаю.

Книппер. Это ты сейчас со страху протрезвел.

Качалов. Да не в этом дело! Не в этом! Все из-за той суматохи. Нельзя в театр пускать посторонних.

Книппер. Посторонних? Здесь были посторонние?

Качалов. Что? (Пауза). Да нет, не было никого. Только Саша Фадеев. Да и тот исчез. Чертовщина какая-то. Был и исчез.

Из громкоговорителя:

Помреж. Первый звонок!

Книппер. И как мне теперь играть, как мне играть дальше? Я буквально плыла на волне внутренней сосредоточенности, зал слушал меня в таком напряжении. А мне казалось, что я прикасаюсь к чему-то священному, самому прекрасному. И внезапно — тишина. Знаешь, сколько эта тишина длилась? Вечность! Тысячи лет!

Качалов. Убей меня сейчас, ну убей! Ведь того, что случилось, не вернуть! Что бы я ни делал!

Книппер. Будь жив Константин Сергеевич, ты бы ни за что себе такого не позволил! Этика! Именно в этом и состоит этика! Кто допускает подобное поведение, не уважает ни себя, ни свое ремесло.

Книппер выходит, собравшиеся было зеваки исчезают. Качалов кричит ей вслед.

Качалов. Знаю, знаю, этика! Убить себя готов!

Встает, обращается к Ольге.

Звук в моей уборной почти не слышен. Должно быть, что-то не в порядке… а этот в буфете хрипит как не знаю что… впрочем, хватит об этом!

Ольга. Я передам мастерам.

Качалов. Да, мастера, каких поискать! Разве не мог этот Андрей добежать до моей уборной? Раньше-то ничего ведь не было, всех этих аппаратов, сооружений, изобретений, громкоговорителей, черт знает чего! Помреж прибегал и стучал: прошу, мол, на сцену. А теперь… никто задницей не пошевелит.

Ольга. Василий Иванович!

Качалов. Прошу прощения, Ольга Сергеевна. У меня аж руки трясутся. Я сильно разнервничался.

Из громкоговорителя:

Помреж. Был второй звонок.

Качалов. Вот — прошу! Я же говорю — сидит себе и покрикивает, как на каторжников. И эта тоже хороша! Воспитывать меня взялась! Чтобы я и не знал, что есть этика. Чехова замучила. Станиславского замучила, теперь моя очередь. Один раз за пятьсот с лишним представлений… нет, она больше не должна играть эту роль. Это становится смешно. Ну, не успел… отвлекся на мгновение и не успел.

Берков. А у меня получилось. В последнюю секунду, и все же успел.

Качалов. Потому что ты, братец, в первый раз. А я, братец, в этой пьесе еще Трофимова играл… тридцать пять лет тому назад.

Берков. Знаю. Прекрасная роль. А тот иностранец, разрешите узнать, это кто?

Качалов. Какой иностранец?

Берков. Тот, что с вами выходил, когда я вторично о пластинках напоминал. Тут с вами стоял. Еще стакан держал.

Качалов. Ермолай, разве тут кто-нибудь был? И еще пил со мной?

Ермолай. Что-то не припомню.

Берков. Ну как же! Ты же сам говорил — какой-то делегат или консультант.

Ермолай. Здесь?

Берков. Гердман, Ольдман или еще как-то. Говорил, что немец. Звонил еще Ольге Сергеевне.

Качалов. Вам что-то померещилось, товарищ Берков. Я во время спектакля не пью. Никогда и ни с кем.

Выходит.

Берков. Ольга Сергеевна, он же звонил к вам в контору.

Ольга. Вотан Вольдман? Да ты что, Павел! Наверное, начитался разных глупостей. Вотан — это древнегерманский верховный бог.

Пожимает плечами.

Что мне теперь писать в отчете?

Выходит.

Берков. Ермолай, я ничего никому не скажу. Был здесь кто-нибудь или не был?

Ермолай. Не помню.

Берков. Ты уж извини, зря я тогда пугал тебя этой твоей больной печенью. Ты на меня обиделся, а то была просто… ну такая литературная фантазия.

Ермолай. А врач-специалист — тоже фантазия?

Берков. Тоже.

Ермолай. Вот видишь — специалист фантазия и консультант фантазия.

Берков. Но я же его видел! Видел!

Ермолай. Кого?

Из громкоговорителя:

Помреж. Был третий звонок. Начинаем четвертое действие.

Затемнение.

Сцена 5.

Лубянка, та же комната. Освещение как для допроса. Правдин вводит Эрдмана.

Правдин. Садитесь.

Усаживает Эрдмана на табурет, сам стоит во мраке. Долгая пауза — молчит Эрдман, молчат допрашивающие. Эрдман кашляет. Шиваров включает небольшую лампу над папкой с делом Эрдмана. Открывает папку и начинает петь.

Шиваров. Легко на сердце от песни веселой,

Она скучать не дает никогда.

И любят песню деревни и села,

И любят песню большие города.

Пауза.

Это ваше?

Эрдман. Это Лебедев-Кумач, вы же сами знаете. А сценарий фильма действительно мой.

Шиваров. Раз ГПУ, зайдя к Эзопу,

Схватило старика за жопу.

Смысл этой басни, видно, ясен:

Довольно этих басен!

А это ваше?

Эрдман. Мое.

Шиваров. А еще что-нибудь новенькое не написали?

Эрдман. Нет.

Шиваров. Вам запрещено пребывание в Москве.

Эрдман. Я здесь проездом. Не пребываю.

Шиваров вынимает револьвер и стреляет.

Шиваров. Я целился, но не попал. А могло произойти наоборот. Отвечайте на вопросы. Зачем вы приехали в Москву?

Эрдман. Попрощаться с умирающим другом.

Шиваров. Булгаковым.

Эрдман. Булгаковым.

Шиваров. С тем, который рекомендовал товарищу Сталину использовать ваши таланты?

Эрдман. Как будто.

Шиваров. Вам он об этом не говорил?

Эрдман. Нет.

Шиваров. Тогда откуда вам это известно?

Эрдман. Следователь показывал мне его письмо.

Шиваров. Здесь, на Лубянке?

Эрдман. Да.

Пауза.

Шиваров. А вот это — что такое?

Показывает лист бумаги.

Эрдман. Можно подойти поближе?

Шиваров. Подойдите.

Эрдман подходит к письменному столу.

Эрдман. Я уже объяснял следователю полтора года назад. Я для себя составил список лиц, которые пришли бы на мои похороны.

Шиваров. А эти фамилии внизу?

Эрдман. А это те, кто пришел бы даже в дождь.

Пауза.

Шиваров. Это такая шутка?

Эрдман. Не каждая шутка смешна.

Шиваров. А мы полагаем, что это фамилии членов контрреволюционной организации. Врагов народа. Некоторые ваши сообщники уже признались. Мейерхольд, например.

Эрдман возвращается на место.

Эрдман. Товарищ, это просто недоразумение. Иной раз напишет человек какую-нибудь глупость… но клянусь вам, клянусь, что это всего лишь дурацкая шутка — не более того. Какая там организация!

Шиваров. А Булгакова в этом списке нет?

Эрдман. Не помню.

Шиваров. Нет. Видите как получается: он на ваши похороны — нет, а вы на его — да. Что-то тут у вас не складывается.

Эрдман. Я написал фамилии нескольких коллег и знакомых. Просто так.

Шиваров. Ладно. Так как же вы докажете мне, что невиновны.

Эрдман. А вы?

Шиваров. Это что еще за наглость?

Эрдман. Извините, конечно, но доказать невиновность, наверное, невозможно.

Шиваров. Иначе говоря, вы признаетесь?

Эрдман. Товарищ Шиваров, вам хорошо известно, что я — безответственный шут, к тому же достаточно трусливый, чтобы из страха перед болью обвинить кого угодно, даже вас. Так что если вам требуется от меня что-то конкретное, то начинайте меня пытать целенаправленно, а не столь неопределенно. Я сделаю все, что только захотите.

Шиваров (после паузы). Как вы узнали, что это я?

Эрдман. Внимание! Это шутка. По отсутствию лица.

Шиваров разражается смехом.

Шиваров. В молодости я тоже мечтал стать писателем. Мне казалось: искусство дает необычайную власть над людьми. Изменяет их внутренне. Делает лучше. Ну, хорошо. Поменяйте свет.

Включается рабочий свет, обнаруживая троих следователей и Эрдмана.

Предлагаем вам прочесть нечто вроде либретто. Это первоначальный проект концертной программы. Скетчи, песни, сатирические монологи.

Эрдман. То есть, все-таки — пытки?

Шиваров. Эрдман! Не паясничайте! Товарищ Берия поручил создать ансамбль песни и пляски НКВД. Это задание высшей государственной важности. Мы набираем коллектив профессионалов. К сожалению, возникли осложнения со сценарием. Вот это, (Указывая на папку.) не совсем то, что нам нужно. Даже типичное не то.

Эрдман. Но почему?

Шиваров. Не во всем отвечает нашим пожеланиям. И вообще… Отсутствует прочная связь с самым главным. Да и не смешно совсем. Понятно?

Эрдман. Как будто.

Шиваров. Садитесь за этот стол и все прочитайте. Вот вам перо и бумага. Делайте замечания на каждой странице.

Эрдман. На поезд опоздаю. Я действительно только проездом.

Шиваров. Договоримся так — сейчас вы посидите над этим текстом часа два-три, а потом переночуете в нашем общежитии. Завтра утром я вас допрошу и тогда решу, можно вас отпустить или пока что нельзя.

Эрдман. Понятно.

Шиваров. Принимайтесь за дело.

Эрдман садится за стол на место Шиварова

Мы не будем стоять у вас над душой. Слишком много дел. Можете здесь спокойно сидеть и работать. Вам никто не помешает.

Эрдман. Спасибо.

Шиваров (смотрит на часы). Часа, скажем, через два к вам заглянет товарищ Чертов и проводит в общежитие. Если к этому времени вы еще не закончите, он подождет.

Правдин. Только ничего не трогайте в том помещении. Там сложная техника.

Чертов. Оставим вам только этот свет. Достаточно?

Эрдман. А если мне захочется, например… в туалет?

Шиваров. Так сходите.

Чертов. Тут рядом, по коридору направо.

Шиваров. А я буду работать в комнате шестьдесят шесть. Только нигде дальше не бродите, а то мы вас опять потеряем. Ясно?

Эрдман. Все ясно.

Шиваров. Тогда принимайтесь за работу.

Чертов. До встречи.

Выходят. Эрдман раскрывает объемистую папку, оставленную на столе Шиваровым и заглядывает в нее без особого интереса. Вздыхает. Немного погодя начинает насвистывать мелодию «Легко на сердце…» Стук в дверь.

Эрдман. Войдите.

Входит Берков.

Берков. Товарищ Шиваров здесь?

Эрдман. Нет. То есть, он здесь. Где-то в здании.

Берков. Я бы хотел передать пластинки лично ему.

Эрдман. Пластинки? Что за пластинки?

Берков подходит ближе.

Берков. С музыкой Рахманинова. Товарищ Шиваров просил доставить как можно скорее. Для товарища Берии.

Эрдман. Ах да, да, совсем забыл, что товарищи еще и меломаны.

Берков подходит к столу и внимательно разглядывает Эрдмана. Начинает смеяться.

Над чем вы смеетесь?

Берков. Над самим собой. Я уже начал думать, что мне привиделся призрак, потому что встретил вас, товарищ, в театральном буфете, а все меня убеждали, что никого там не было.

Эрдман. Не хотели признаться, что знают меня?

Берков. Нет, это не так. Видимо, из врожденной деликатности.

Эрдман. Вы правы. Советскому народу свойственна некая чрезвычайная тонкость в обхождении.

Берков. А я, глупец, даже принимал вас за Воланда.

Эрдман. Как, как?

Берков. Ну, Воланд. Немец. Впрочем, не стоит вам надоедать моими фантазиями.

Эрдман. Почему же. Это весьма интересно.

Берков. Есть один драматург — Булгаков. Так, человек как человек, а вот пишет очень интересно. Остроумно.

Эрдман. Я кое-что слышал.

Берков. Возможно, вы также слышали, что это я с полгода тому назад убедил его написать пьесу о товарище Сталине. Прекрасная пьеса. Мы еще поставим ее. Нужно только внести мелкие поправки и тогда сыграем. Только он не хочет править. Считает, что эта пьеса — самоубийство для него.

Эрдман. Отчего же?

Берков. Откуда мне знать? Может, из-за того, что коллеги станут над ним смеяться. Мол, подхалимничает.

Эрдман. Преувеличение.

Берков. Мои слова. А он: «Нет, Паша, какое там преувеличение. Просто очередная попытка самоубийства, только на этот раз увенчавшаяся успехом».

Эрдман. Так и сказал?

Берков. Да. И умирает. Но старается дописать странный роман. И как раз в нем выступает Воланд.

Эрдман. И вам показалось, что я — это Воланд?

Берков. Нет… да. Начитался о волшебнике, которому известно будущее, он разгадывает человеческие судьбы, чревовещательствует, способен исчезать. Вот и вы так — то появлялись передо мной, то исчезали. Появлялись и исчезали.

Эрдман. Мне знаком этот роман.

Берков. Знаком? Значит, я зря пытался делать выписки.

Эрдман. Покажите.

Берков показывает листки.

(Читает). Рукописи не горят… он не заслужил света, он заслужил покой… Трусость — самый тяжкий порок. Пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

Берков. «Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви?»

Эрдман. Послушайте-ка, товарищ… как ваша фамилия?

Берков. Берков. Павел Петрович Берков.

Эрдман. Послушайте, товарищ Берков. Отнеситесь к моим словам как дружескому совету от человека, которого вы не знаете и никогда не должны узнавать.

Берков. Слушаюсь.

Эрдман. Не надо раздувать историю из этого романа. Сейчас не его время. Роман прочитан и поскольку он не завершен, то никому и не интересен. Поняли?

Берков. Да.

Эрдман. Это всего лишь набор фрагментов. Некие видения больного человека. К чему морочить этим голову товарищу Шиварову или даже товарищу Берии? Пусть лучше спокойно слушают Рахманинова. А роман пусть ожидает своего часа.

Берков. Слушаюсь.

Эрдман. Я вас не выгоняю, но у меня еще очень много работы.

Берков. Благодарю сердечно за совет, товарищ. Мне и самому так же казалось.

Эрдман протягивает ему руку, Берков почтительно ее пожимает.

Эрдман. А разговора нашего вообще не было.

Берков. Разумеется.

Эрдман. И я не существую. Я тот, кто не получил работу в здешнем ансамбле песни и пляски.

Берков. Так точно, но… эти пластинки… то есть… я должен их передать как можно скорей. Моя жена, Наталия Беркова, совершила глупость. Ужасную глупость. Она подружилась с иностранцем. А тот был — кажется — шпионом. Он уехал, а Наташа получила пять лет. Сейчас она где-то в районе Воркуты. Как говорят, поет в тамошнем театре. Без права переписки. А товарищ Шиваров сказал, что если я достану пластинки, у него будет повод переговорить с товарищем Берией о ее деле. Для меня сейчас главное — время.

Эрдман. Комната шестьдесят шесть.

Берков. Спасибо.

Возвращается от двери.

Я очень прошу простить мне мою смелость, но вы, товарищ, не могли бы тоже шепнуть пару слов товарищу Берии? Сами понимаете — артистка, легкомысленное существо, женщина, певица. И вдруг — пять лет. Нескладно как-то.

Эрдман. Да-да, понятно. Артистка есть артистка. А жена есть жена.

Берков. Вот именно, товарищ. Как вы прекрасно это выразили.

Эрдман. Боюсь, вы сильно переоценили мои возможности. Прошу извинить.

Эрдман выходит. Берков пытается заглянуть в бумаги, оставленные на столе. В боковых дверях появляется Шиваров.

Шиваров. Эх. Паша! Влезаешь как в хлев! Разве нельзя было снизу позвонить? Спросить?

Берков. Я звонил.

Шиваров. Да уж ладно. Принес пластинки?

Берков. Так точно.

Шиваров (заметив отсутствие Эрдмана). А где?..

Берков. Кто?

Шиваров. Никто. Хороший ты мужик. Давай пластинки.

Берков. С запиской?

Шиваров. Нет необходимости. Ты мне симпатичен. Не хочу зря тебя мучить. Вот, читай.

Подает ему документ.

Берков. Что это?

Берков читает.

Шиваров. Копия. Даю тебе, чтобы знал, как я тебя ценю и уважаю. Это внутренний документ. Специально для тебя у начальника лагеря Барабанова выпросил.

Берков. Спасибо.

Шиваров. Сердечный приступ может везде случиться. В Москве так же, как на Магадане.

Берков. Но ведь она была в Воркуте.

Шиваров. Перевели ее.

Берков. А куда девался дьявол?

Шиваров. Ты что несешь? Эй!

Бьет его по лицу.

Берков. Он только что был здесь. Обещал помочь.

Шиваров. Берков! Ты себя нормально чувствуешь? Может, воды дать.

Берков. Нет, спасибо. Все в порядке.

Берков садится. Входит Правдин.

Правдин. Пришел барон Штейгер.

Шиваров. Пусть подождет!

Берков. Товарищ следователь! Я не до конца уверен, но мне кажется, что минуту назад я открыл принцип вечного движения.

Затемнение.

Сцена 6.

Ночь за кулисами МХАТа. Декорации поставлены так, как их устанавливают в боковых карманах сцены, то есть в соответствии с логикой их транспортировки на сцену. Входит Аннушка с ведром, приманивает кошек: «кис, кис, кис», раскладывает по углам остатки еды. Когда входит Ермолай, она переворачивает ведро и садится на него.

Аннушка. Никак на него, дьявола, не угодишь, никак не угодишь!

Входит Ермолай.

Ну откуда было мне знать, Ермолай Онуфриевич, что я вам понадоблюсь после спектакля!

Ермолай (убирает все с буфета). Да ладно уж, ладно!

Аннушка. Они этими венками весь буфет как хлев испоганили, и не только буфет.

Ермолай. Я тороплюсь!

Аннушка. В нашем театре — не успеешь оглянуться, снова похороны. А каждые похороны — это лишняя уборка.

Ермолай. Чего болтать без толку? Время идет. А мне еще к врачу. Ключи!

Аннушка. А сегодня я не очень-то и знаю, кого хоронили. Булгаков. Был что ли у нас такой?

Ермолай. Был, был.

Аннушка. Завтра приберусь с самого утра. Грязи нанесли.

Ермолай. Ключи!

Аннушка. Через всю эту суету оставила на столе. Кис, кис.

Аннушка уходит. Ермолай остается один. Нетерпеливо поглядывает на часы. Подходит к нише в декорации и отскакивает.

Ермолай. Как ты меня напугал!

Берков. Я тут ожидаю кое-кого!

Ермолай. Давно тебя не видел.

Берков. Я болел. А ты? Неприятности с печенью?

Ермолай. Иногда.

Берков. Наверняка так оно и есть, Ермолай. Наверняка. Куда тебе столько денег? Как ты можешь жить такой жалкой жизнью?

Ермолай. А тебе-то что? В попы подался?

Берков. Извини. Ты был на похоронах?

Ермолай. Я? А на кого буфет оставить? Да и я его почти не знал.

Берков. Был гром, или мне показалось?

Ермолай. Гроза? Возможное дело. Надо зонт взять.

Берков. Вот именно. Должна начаться гроза.

Ермолай. А ты… откуда знал, что я… (Намеревается выйти).

Берков. Ты уж прости меня за все зло, которое я тебе причинил.

Ермолай. А что мне тебе прощать? Ты ничего мне не сделал.

Берков. Без нужды соединил тебя с вечностью.

Ермолай. Что?

Берков. Ничего. Ничего. А знаешь, вечность — это величайшая тайна. Впрочем, это слово не подходит. Наверное, лучше сказать — пустота.

Ермолай. Философия. Я в этом ничего не смыслю.

Берков. А знаешь? Для тебя, наверное, даже лучше, что ничего в этом не смыслишь. От таких мыслей можно тронуться.

Ермолай. Ну, береги себя. Спокойной ночи.

Берков. Спокойной ночи.

Ермолай выходит.

(Берков поет). И когда в тот час, а-а-а…

он дойдет до нас, а-а-а…

пусть ваше сердце на мой призыв найдет ответ.

Входит Качалов. Он пьян.

Качалов. Старая любовная песня индейцев. Роз-Мари. «Цветок душистых прерий, твой смех нежней свирели». Люба в этой роли была великолепна. (Понизив голос). А теперь поют: «Цветок душистых прерий, Лаврентий Палыч Берия». Голову готов заложить, что знаю, кто это придумал.

Берков. Я не верну вам пластинки Рахманинова, товарищ Качалов.

Качалов. Не вернете? А почему?

Берков. Я их подарил товарищу Берии. Он очень высоко ценит музыку Рахманинова.

Качалов (трезвеет). Ах вот как? (Пауза) Что ж, значит, у него будет подарок от меня.

Берков. Я знал, что не должен был так поступать, но все так стремятся доставить ему удовольствие, что я просто не смог удержаться.

Качалов. Понятно. Рад за вас.

Берков. А вы не могли бы еще кое-что для меня сделать, Василий Иванович?

Качалов. Да?

Берков. Мне бы хотелось, чтобы вы опустились передо мной на колени.

Качалов. Что?

Берков. На колени.

Качалов. Творческий эксперимент?

Берков. Сам не знаю. Просто так.

Качалов. Как это?

Берков. Я хочу равенства. Ведь мы все равны.

Качалов. Равны? Ты, Паша, всегда любил пошутить.

Берков (кричит). Равенство — это для вас шутка, товарищ?

Качалов. Ну, бог с тобой, Паша, раззадорил ты меня.

Берков. Так как?

Качалов. Пожалуйста. В подарок от меня. (Опускается на колени). Видишь, это и есть актерская готовность.

Берков (молча смотрит на коленопреклоненного). Вы великий артист, Василий Иванович. Спасибо.

Помогает Качалову подняться.

Как вы это делаете?

Качалов. Что?

Берков. Вам удается быть коленопреклоненным, и в то же время стоять, гордо выпрямившись.

Качалов. Внутренняя концентрация.

Берков. Нет, здесь нечто значительно большее. Огромный талант. Обыкновенный человек имеет альтернативу — либо жить на коленях, либо умереть стоя. А гению дано — стоять на коленях, не будучи коленопреклоненным.

Качалов. Спасибо.

Берков. В рецензии говорилось: «Глядя на Качалова, человек становится лучше». А он ведь на вас часто смотрит и — не меняется.

Качалов. Кто?

Берков. Он. Так и не позвонил Булгакову.

Качалов. Кто?

Берков. А ведь мы просили. Письмо передали через Поскребышева.

Качалов. Теперь все это уже совсем неважно.

Берков. Булгаков тоже так мог. На коленях без коленопреклонения.

Качалов. Великолепный художник.

Берков. Но — что важнее всего — он первый сообразил, что дело тут вовсе не в сатане. Сатана — он в порядке.

Качалов. Ты так полагаешь?

Берков. Что такое сатана по сравнению с НКВД?

Гремит гром.

Он может самое большее мечтать о том, что они возьмут его на работу в свой ансамбль песни и пляски. Сам мне сказал.

Качалов. Вот как!

Берков. У меня было ужасно много иллюзий. Мне казалось, например, что великим артистом может стать любой, нужно только много работать.

Качалов. Хм…

Берков. И что все люди равны.

Качалов. В некотором смысле это так.

Берков. Только какой в этом смысл? Вы бы уж шли, Василий Иванович. Вон какой гром. Может, успеете до грозы. Желаю здравствовать.

Качалов. Спасибо. А ты?

Берков. Я жду кое-кого.

Качалов. Здесь, в театре?

Берков. А где же еще?

Качалов. Может и в самом деле лучше успеть до грозы.

Качалов уходит.

Берков (поет). И когда в тот час, а-а-а…

он дойдет до нас, а-а-а…

пусть ваше сердце на мой призыв найдет ответ.

Входит Аннушка.

Аннушка. Сто раз велели, чтобы в театре на ночь никто не оставался! Ты кота не видел?

Берков. Какого кота?

Аннушка. Здоровый такой был. Черный, усатый. А вчера отраву разложили.

Берков. На черного кота. А ты подсолнечное масло разлила?

Аннушка. Отраву разложили.

Берков. А ты разлила!

Аннушка. А, чтоб тебя… чертово семя! Заладил — разлила да разлила! Споткнуться может любой!

Берков (кричит). Не любой! В том то и дело, что не любой! Нужно только это понять, тетка! У каждого своя судьба!

Аннушка. Если спать негде, так нечего сразу кричать! Мы делаем, что велели. Приказали выгонять из театра, мы и выгоняем.

Берков выбегает.

Аннушка выходит. Некоторое время сцена совершенно пуста и темна. Слышится гром и при свете молнии видны пробегающие тени. Входят Ольга, Елена и Эрдман.

Ольга. Тебе надо поспать

Елена. Нет, еще нет.

Ольга. Тогда пойдем со мной. К завтрашнему утру я должна напечатать выступление для Немировича. Должна.

Елена. Подождите. Я сейчас вернусь.

Ольга. Осторожнее. Там темно.

Елена. Ладно, ладно.

Елена выходит.

Ольга. И совсем не плачет. Может, нам что-нибудь сделать, чтобы она заплакала.

Эрдман. Мы что-нибудь сделаем, чтобы она рассмеялась.

Ольга. Ты глуп или циничен?

Эрдман. И то, и другое. Смешить — моя профессия. Я не умею лечить ничем другим.

Ольга. Я все еще люблю тебя.

Эрдман. Знаю.

Ольга. Негодяй. Я пошутила.

Эрдман. Вот видишь? Я же сказал — без шуток не обойтись.

Ольга. А вообще-то, между нами, — ты здесь кто, — друг семьи или просто завистливый писатель?

Эрдман. Снова — и то, и другое. Боюсь, что Мака был гением.

Ольга. Ты тоже неплохо пишешь. Может, есть уже новый замысел?

Эрдман. Трудно сказать. Но если он взялся за Евангелие, то, может, мне замахнуться на водевиль по мотивам Корана? Мне эта идея кажется свежей.

Ольга. Шут.

Эрдман. «Эта холодная ночь превратит нас всех в шутов и сумасшедших».

Ольга. «Король Лир»[4].

Эрдман. С тобой невозможно разговаривать.

Ольга. А ты и не разговаривай со мной, разговаривай с Люсей. Сам же видишь — я боюсь за нее. Я — сестра, и совершенно не способна ее утешить.

Эрдман. Я тебе помогу. Ты удивишься, как это просто.

Возвращается Елена.

Мы только что говорили с Ольгой о том, что нужно обязательно еще раз перепечатать весь роман.

Елена (просияв). Оля, это правда? Ты действительно перепечатаешь? Перепечатаешь целиком?

Радостно смеется.

Ольга. Конечно. (К Эрдману). Гений!

Елена. Мака постоянно твердил: «Чтобы знали… чтобы знали!»

Плачет.

Эрдман. Люся, пока все не так плохо! Товарищи писатели учредили комиссию по охране творческого наследия.

Елена. Да. И прислали коллективную телеграмму. (Цитирует). «На что нужна какая бы то ни было телеграмма покойнику»? (Смеется).

Эрдман. Помнишь все наизусть?

Елена. В том то и дело, что нет. Я должна быть уверена, что будет много экземпляров. И нужно спешить.

Эрдман. Ольга перепечатает. Даже два раза. Рукописи не горят.

Ольга. Все целиком. Дважды. Клянусь. Но сегодня мне нужно напечатать выступление Немировича. Пошли?

Елена. Не обижайтесь, но я хочу хоть недолго посидеть здесь в одиночестве.

Ольга. Я тебя так не оставлю.

Елена. Пожалуйста, Оля, мне хотелось бы немного побыть одной. Я жду кое-кого.

Эрдман. Здесь в театре?

Елена. А где же еще?

Эрдман (к Ольге). Пойдем.

Ольга. Мы будем в конторе. Я скоро за тобой вернусь.

Елена. Хорошо, хорошо.

Эрдман и Ольга уходят. Елена с минуту сидит спокойно, а потом начинает судорожно плакать. В глубине появляется человеческая Фигура в маске и черном плаще.

Фигура. Вы пришли, королева!

Елена. Кто это?

Фигура. Получили известие и пришли.

Елена. Пришла.

Фигура. Красные розы вам присылает полковник Шиваров из НКВД.

Елена. Зачем?

Фигура. Чтобы не дать вам спокойно жить.

Елена. Кто ты такой?

Фигура. Ученик.

Елена. Что все это значит? Почему вы разговариваете со мной в маске?

Фигура. Не хочу, чтобы вы меня узнали, потому что намерен его убить.

Елена. Кого?

Фигура. Изверга.

Елена. Кого!?

Фигура. Думаете, не удастся?

Елена. Это что, провокация? Кто вы такой?

Фигура. Тот, кто перестал бояться.

Елена. Ничего не получится.

Фигура. Трусость — самый тяжкий порок.

Елена. Зачем вы мне все это говорите?

Фигура. Любой ценой сохраните роман. Пока я его не убью. Я открыл принцип вечного движения. Все будет так, как и должно быть, так уж устроен мир. Главное — сберечь банки.

Грохот и треск. Правдин и Чертов хватают Фигуру и сильно бьют и пинают ее. Шиваров стоит в стороне.

Шиваров. Увести его.

Правдин и Чертов выводят Фигуру. Шиваров подходит к Елене. Включается яркий рабочий свет.

Елена молчит.

Разрешите выразить вам наше соболезнование в связи с кончиной супруга. Тот человек, с которым вы только что разговаривали, помешанный. Он преследовал вас? Что-нибудь говорил?

Елена (после паузы). Да… Нет. Нес что-то несуразное.

Шиваров. Например.

Елена. Что-то о вечном движении.

Шиваров. Хорошо еще, что не напал на вас. Наши врачи полагают, что он может быть опасен для окружающих.

Елена. Это неприятно.

Шиваров. Вы его знали? Один из самых слабых актеров этого театра. По мнению врачей, он пережил потрясение после трагической смерти жены и, как результат, страдает шизофренией. Безумие от любви. Как романтично, не так ли?

Елена. Весьма. Ваши врачи?

Шиваров. Я следователь Шиваров.

Елена. Ах, вот как? В самом деле романтично.

Шиваров. Иногда такое и с нами случается. А мы ничего не можем поделать, хоть и очень любим. Ну что мы можем? Ничего.

Елена молчит.

Принудить к чувству невозможно. Во всяком случае, делать это нельзя.

Елена. Да.

Шиваров. Допустим, даже знаешь некие глубочайшие секреты того, другого человека. Например, известно, что этот человек намерен спрятать свое величайшее сокровище — как бы это выразить — ну, допустим, в банках. Можно ли это использовать? Полагаю, что нет.

Елена молчит.

Быть следователем это, поверьте, не самая приятная работа. Ужасно много узнаешь о людях. Тебе известны все их иллюзии.

Елена молчит.

А разве можно лишать человека иллюзий? Иной раз — необходимо.

Елена молчит.

Вы отдадите мне роман?

Елена. Какой роман?

Шиваров. Этот роман не о вас.

Елена. Как вы сказали?

Шиваров. У меня есть показания одной женщины. Маргариты Смирновой. Судя по всему, это она приносила желтые цветы и называла Булгакова мастером. Маргарита — это не вы. Обидно?

Елена. Маргарита? (Пауза). Что могла та женщина иметь общего с моим мужем?

Шиваров. Не знаю. Как следует из ее показаний, она просто была его большой любовью несколько лет тому назад. Да. Маргарита — это она.

Елена. У меня смутное ощущение, что мы говорим о каких-то призрачных существах. О бывших подружках моего мужа, литературных прообразах, романтичных любовных безумствах. Знаете, я чувствую себя довольно разбитой после сегодняшних похорон, но не настолько, чтобы не понимать, что мне говорят. И я не знаю, о чем идет речь.

Шиваров. Вы очень красивая женщина. Но становитесь еще прекраснее, когда лжете.

Елена. Тогда, может, выскажетесь конкретнее, товарищ Иванов… Иванов или Шиваров?

Шиваров. Шиваров, Николай Христофорович.

Елена. Вы желаете со мной переспать, или хотите меня арестовать?

Шиваров. Арестовать? Пока что наверняка — нет.

Елена. Ну, что ж… Нет ничего невозможного. Я уже со всякими спала.

Шиваров. Елена Сергеевна!

Елена. Позвоните через пару недель, когда у меня будет побольше времени.

Шиваров. Вы… (Пауза). Вы поразительная женщина!

Елена. Но у вас тоже сильные карты в этой игре. А сейчас я пока свободна?

Шиваров. Разумеется.

Елена. Могу идти?

Шиваров. Разрешите проводить вас? Ведь театр это лабиринт.

Елена. Спасибо. Я знаю театр. Прощайте.

Шиваров. До новых встреч.

Елена отворачивается и потом идет в глубь сцены.

Опускается железный противопожарный занавес.

Примечания

1

В переводе М. Лозинского. (Здесь и далее примечания переводчика).

2

Оперетта Р. Фримля и Г. Стотгарта, слова Б. Тимофеева.

3

Не талант, зато с характером. (нем.). Из авторского предисловия Генриха Гейне к поэме «Атта Тролль».

4

Перевод Б. Пастернака.

Content

Войтышко Мацей Булгаков

Мацей Войтышко Булгаков

От автора

Часть первая

Часть вторая

Примечания