Наталья Осис

Белье на веревке

Ваня открыл глаза, но в вязком предрассветном сумраке ничего не было видно. «Какой же гнусный месяц этот февраль!» – подумал он и собрался было снова заснуть, как вдруг понял, что проснулся он на самом деле от того, что не слышал звука дождя.

Дождь терзал его слух весь последний месяц, он шуршал, барабанил, долбил, ввинчивался в стекла и в мозг. Ваня ненавидел дождь. Он переехал сюда, в Италию, из Лондона по одной только причине – чтобы уехать от дождя. И вот пожалуйста, уже месяц здесь с неба льется вода….

Пожалуй, причина была не единственной, но Ване сейчас не хотелось об этом думать. Он решил не думать, а слушать: а ведь действительно не слышно, нету его – не льет, не сыплется, на каплет. Очень тихо, стараясь не шуметь и не спугнуть чуткую тишину, он оделся, поставил на огонь кофейник и, поджидая кофе, стал разглядывать небо. Небо было однообразно-серое, и невозможно было понять, что это за серость – мокрая хмарь или обычные предрассветные сумерки.

Он открыл было страницу с прогнозом, но тут же закрыл ее обратно. «Продлим жизнь без дождя! – решил он. – Продлим жизнь…» Ваня вспомнил, что его мама была жива для него дольше, чем для других. После первого курса (в начале девяностых) он уехал в геологическую экспедицию – далеко, в тайгу, в Зауралье. А когда вернулся, узнал, что маму похоронили. Ваня съездил и посмотрел на холмик среди серых и черных могильных плит. Мама никогда не выбрала бы такое место. Мама там никак не могла быть, а значит, она была с ним все это время. Было бы лучше, чтобы экспедиция длилась еще дольше, тогда и мама бы пожила еще – хотя бы для него одного.

Ваня так и не узнал, смог бы он снова поехать в экспедицию или бы всю жизнь боялся недосчитаться, вернувшись, тех, кого он оставил. Но всего за один год между его первым и вторым курсами деньги у науки закончились, экспедиции – тоже, зато началась эра Интернета, и для Вани вспыхнули и затрещали фейерверками новые возможности. Геология в соединении с Интернетом открывала головокружительные перспективы. Случайно оказавшемуся среди первых разработчиков геоинформационных систем, Ване не нужно было ничего специального делать – только ловить волну и держаться на гребне, что он и проделал потом с большим удовольствием на пляжах Калифорнии, когда работал в Силиконовой (а на самом деле Кремниевой) долине.

Кафетьера издала тонкий свист и заплясала, громко булькая, на плите.

– Buona, buona! – сказал ей Ваня. – Кафетьера была новая, итальянская и по-русски пока не знала, поэтому немножко капризничала. Впрочем, почти все предметы, жившие с Ваней, требовали к себе особого внимания. «Для меня предметы становятся как люди – наверное, это потому, что я живу почти без людей. Зато люди для меня живут дольше, чем для других». Мысль была тяжелой, как серая муть за окном, и Ваня быстро запил ее сладким, крепким кофе.

Последний раз это случилось с Аксеновым. Ваня тогда еще читал бумажные книги и случайно прихватил в магазине в Москве какую-то новую книгу кумира своей юности – Василия Аксенова, а потом не спеша, с удовольствием читал ее целый год. И целый год думал об Аксенове, о его жизни, о том, что и Аксенов вот так же скитался, переезжал из одной страны в другую, но никогда не переставал быть русским – и твердил, твердил все о том же: Пушкин, Мойка, Окуджава, как жаль, что вас не было с нами… А потом оказалось, что весь этот год, пока Ваня вел мысленный диалог с Аксеновым, тот был уже мертв.

«На фоне болезней, смертей и плохой погоды…» – открылось Ване в телефоне, куда он по привычке заглянул, пока пил кофе.

«Все, – решил он, – хватит соцсетей, надо выйти куда-нибудь отсюда, хотя бы продуктов купить, пока снова не полило».

– Привет, друзья, – сказал он своим любимым ботинкам. – Это дождь виноват, дождь, зима и серый рассвет.

Ботинки были старые, заслуженные, не промокали, не просили каши, никогда не подводили и здорово помогали в самый тяжелый и дождливый день. Много ли людей могут похвастаться такими друзьями? А у Вани были такие друзья-ботинки. Но некому было хвастаться.

Все еще думая о своих ботинках, он вышел и огляделся. По краям небо все еще было грязно-серым, но в зените оно уже наливалось бледной голубизной – совсем как в средней полосе России. Ваня окончательно повеселел и направился в порт – ему вдруг захотелось посмотреть на линию горизонта, скрытую в городе домами.

В порту дул крепкий ветер, нагибал пальмы и сбрасывал в море тучи. Небо прояснялось. Ваня натянул поглубже капюшон и отправился в обход Старой Гавани. Ветер разгонял не только тучи, но и людей, собак и чаек. Все прятались и ждали, что будет. И сколько бы ни был Ваня счастлив подставлять лицо этому ветру, ложиться на него грудью, идти навстречу ему как в гору, но даже ему приходилось забегать то и дело в кафе, чтобы отдышаться под клекот и треск итальянцев, сбившихся в стайки, как птицы, пережидающие непогоду. Под конец он сдался, сел и раскрыл газету.

Итальянские газеты ему не нравились, и вообще газеты не нравились, но пришлось привыкнуть – рано или поздно любой человек, живущий в одиночку, привыкает спускаться по утрам вниз в бар, заказывать кофе и открывать газету.

«Уеду, – внезапно решил Ваня. – Ну и что, что я только что приехал, но этот дождь и эти бестолковые газеты (на первой полосе были финансовые катастрофы, на второй – сексуальные скандалы, на третьей «дедовщина в начальной школе»). Уеду, иначе я всерьез начну интересоваться тем, как выглядит дедовщина в начальной школе».

Ваня сложил газету и отправился домой, прямо домой – зачем теперь продукты, если все равно уезжать? Около самого дома он очнулся от звука громко хлопавшей по ветру простыни. Поднял голову и вдруг увидел торжествующее синее небо, и в этой синеве белели и плескались простыни. Прямо напротив его окон прехорошенькая девушка, торопясь, вывешивала на веревку смешные белые трусы и майки. Увидев Ваню, она засмущалась, но потом все-таки махнула приветственно рукой и продолжала вывешивать и отправлять прямо в небо что-то белое и трепещущее.

Ваня присмотрелся и понял, что поперек переулка была натянута веревка – она свободно скользила на специальных колесиках, похожих на маленькие лебедки, от его окна к окну девушки. Девушка между тем скрылась, а Ваня долго еще стоял, задрав голову и удивляясь, что небо может быть таким пронзительно-синим. Рядом с ним открылась подъездная дверь (средневековая, вся утыканная шипами, с мордой какого-то собирательного мифического животного), оттуда выбежала та самая девушка, но уже причесанная, в костюмчике и на каблучках.

– Чао, – дружелюбно сказала она онемевшему Ване, – и побежала дальше – маленькая, ладная, непривычная к каблукам.

– Вот я придурок, – сказал сам себе Ваня, – еды не купил.

Он вышел из переулка и направился в магазин. Рядом с ним прошел рыжий, как морковка, мальчишка, и стало понятно, что вышло солнце.

Ваня потрогал рукой короткую щетину на своей голове и прищурился. Теперь в нем сложно было заподозрить природного рыжего. Ваня всегда стеснялся своих волос – они у него были не просто рыжие, но еще и вились крупными кудрями.

«А здесь, пожалуй, я сойду и с кудрями!» – Ваня повел плечами и огляделся: вокруг кипела жизнь, причем только что вытащенные из-под месячного дождя итальянцы не выглядели ни мокрыми, ни взъерошенными. Даже студенты в своеобычных кедах и рваных джинсах казались райскими птицами по сравнению с англосаксами, среди которых Ваня жил последние пятнадцать лет. «Просто жизнь у итальянцев, видимо, замирает под дождем, чего британцы, например, себе позволить не могут – у них вообще бы тогда никакой жизни не было», – скаламбурил Ваня и очень довольный пошел знакомиться с городом, в очередной раз забыв, что он хотел купить продукты.

Город охотно согласился знакомиться с Ваней. Огромная собака подошла к Ване, очень серьезно его обнюхала и ушла. Мимо проехал священник в длинной черное рясе на складном велосипеде с очень маленькими, как будто бы игрушечными, колесами. Переулок перегородил фургон электрика, из которого орала и подпрыгивала музыка восьмидесятых. Рядом стоял и сам электрик, мотая в такт музыке головой и свободными конечностями – «балдел». Ваня не знал, как будет «балдеть» по-итальянски, но был уверен, что для таких, как этот электрик, обязательно есть специальный глагол, родившийся в восьмидесятые и оставшийся там же.

Ваня вдруг почувствовал, что можно работать, круто развернулся на каблуках и отправился домой, где и писал коды до поздней ночи – без еды, разумеется. Но это были издержки свободной профессии. То, за что ему платили деньги, нельзя было делать просто хорошо, надо было делать очень хорошо, невозможно хорошо – и тогда на гонорары, полученные за невозможное, можно было позволить себе жить где угодно, следовать за солнцем и не думать о мелочах. Но бывали дни – или даже месяцы, если считать последний месяц под дождем, – когда никакое количество часов за компьютером не приводило ни к какому результату. Правильный настрой надо было кропотливо конструировать, и Ваня очень старался – даже чертил схемы и рисовал формулы продуктивной работы.

«Солнце и белье на веревке», – покачал головой Ваня, надо же, какая простая формула. Хмыкнул, покачал головой, поулыбался и пошел к окну, посмотреть, висит ли там белье. На темно-фиолетовом небе блистали редкие звезды и изредка пролетали подсвеченные далеким прожектором чайки. А белых простыней не было.

«Завтра пойду с компом на берег моря, – подумал Ваня, – интересно, будет ли тот же производственный эффект от белого паруса на лазурной воде!»

Но на следующий день первым делом он побежал к окну и долго высовывался, поджимая пальцы на холодном полу, разглядывая новую порцию белья.

Теперь между его окном и окном хорошенькой девушки висели голубые майки – синие, голубые, бирюзовые и цвета морской волны.

«Она любит море!» – догадался Ваня, побежал к компьютеру, чтобы взять его с собой на море, но застрял и проработал до темноты.

– Ну, завтра я уже ее не пропущу, – решил он.

Но назавтра пошел дождь, и зеленые ставни напротив так и не открылись и работа, конечно, встала.

Вместе с дождем, как это ни странно, не пришло обычное уныние. Ваня чувствовал себя удивительно бодрым и свежим – как будто бы он бегал ранним утром по берегу океана.

Ваня достал свой самый большой рюкзак, вышел из дома и вернулся со стратегическим запасом продуктов, пригодным для небольшой ядерной войны. («Это если я снова заработаюсь», – объяснил он старому рюкзаку, недоумевавшему, зачем ему, предпенсионному старичку, совершать такие усилия.) Потом он привел в порядок всю квартиру – начал с тех мест, куда мог упасть взгляд удивительной девушки, случайно брошенный из окна, а потом вовлекся и методично вычистил все, на что падал его собственный взгляд.

Когда розовая полоса закатного света протянулась через его ноги, он понял, что стоит с тряпкой в руках посреди блистающей чистотой квартирки, думая о Мередит.

«Так вот чего она от меня хотела! – вдруг догадался он. – Так просто и… абсолютно невозможно».

Стал бы он в нерабочий день начищать до блеска все горизонтальные поверхности? Не стал бы, конечно. И опять не стал. И снова не стал. Во-первых, потому что нерабочий день – это вовсе не выходной. Нерабочий день – это когда не идет работа. А значит, надо ловить настроение. Или конструировать его. Вот чего Мередит никогда не понимала! Если внешний мир не посылает нужных для работы сигналов, надо работать с внутренним миром. Как это выспренне звучит. Ну да слава богу, он никогда не говорил этого вслух.

Где-то за окном звякнул крючок ставни, и уже через секунду Ваня улыбался через переулок девушке. Девушка в ответ вся засветилась в вечернем луче. Батюшки, да она рыжая! Как я мог не заметить? Ваню вдруг накрыло волной такого ликования, к которому он не считал себя способным. Он не представлял себе, что делается при этом с его лицом, поэтому он нагнулся и деловито подергал крючки собственных ставень – дескать, крепко ли держатся? – и тут же обнаружил снаружи под окном свою собственную бельевую веревку. Девушка показала ему жестами – да-да, давно, мол, пора стирать и вывешивать сюда твои подштанники, непринужденно махнула рукой и скрылась.

«А еще он не стал бы этого делать для Мередит», – закончил он свою мысль. Для Мередит он только побрил голову, когда она объявила, что на Рождество им предстоит поездка к ее родителям в Сассекс. Между прочим, совсем не назло ей. Он даже оставил широкую полосу волос, идущую ото лба к затылку. Но, кажется, никому эта полоса не понравилась, хотя и была явной уступкой конвенциональным взглядам.

Видимо, это было опять что-то такое, что надо было объяснять, а объяснять он совсем не умел. Он вообще со словами… был как-то… не очень. То есть он не очень верил, что слова зачем-то нужны. Поэтому почти не разговаривал. Мама звала его Ванечкой и все понимала без слов. Но больше никто его Ванечкой не звал.

В Америке некоторое время к нему не сильно приставали – пока думали, что он плохо говорит по-английски, но скоро девушки (а девушкам он нравился) вместе со своим номером телефона начали писать ему на руке номер своего психоаналитика.

В чудесной стране чудаков его наконец оставили в покое – настолько, что через пару лет жизни в Британии он вдруг пошел на курсы барменов и решил поменять специальность. Работая барменом, рассуждал он, придется разговаривать по-любому. Я буду говорить, меня будут понимать. Но понимали его только шейкер и кофемашина. А остальных приходилось только слушать. Ну и заодно оказалось, что на зарплату бармена он жить не умеет.

Он вернулся к своей работе, но оставил и курсы – самые разные – и теперь ходил по вечерам в разные группы: от театральных импровизаций до итальянской кухни. Он даже был бы, наверное, счастлив, если бы не дождь и не Мередит. Когда он это понял, ему стало смешно – ведь и Мередит, и дождь ему нравились. Или это не смешно? Просыпаться утром под шелест дождя, запускать руку в мягкие волосы и чувствовать, как гладкая нога скользит по твоей ноге… Скоро Мередит стала звать Ваню Джоном и покупать ему одежду. Ваня был даже не против погружения в тот устойчивый мир миддл-класса, в котором хотела жить Мередит. Просто в этом мире – или с Мередит, или под этим дождем? – он не мог продуктивно работать.

– Мы расстаемся. Я уезжаю. Совсем. Я совсем не могу здесь работать, – сказал он ей.

– Почему? – спросила она.

Он посмотрел в ее серые глаза и подумал, что когда-то он был готов ее любить.

– Из-за дождя, – ответил он. В конце концов это было честное объяснение. Хоть и неполное. А больше она ничего не спрашивала.

На следующее утро Ваня еще не успел заварить себе кофе, как за окном заскрипело колесико, зазвенела на ветру тугая веревка и в бледном утреннем свете замелькали яркие пятна.

– Все это не просто так, – сказал Ваня своей термокружке (она была самой верной подружкой и умела дарить тепло), – все это не просто так.

Дальше Ваня не стал объяснять, но было и так понятно, что наконец-то дождя нет и все что угодно можно объяснить без слова. Рыжая девушка любила все яркое – как она сама. Это же очевидно.

Ваня серьезно задумался над тем, что он мог бы повесить на веревку, чтобы рассказать о себе? Майки и рубашки вперемешку. Майки – из разных городов, ведь он гражданин мира. Рубашки – потому что красивые и дорогие рубашки носит тот, кто небезразличен к мнению окружающих. Вперемешку – потому что он поддерживает Гринпис, бережет окружающую среду и стирает в холодной воде – все цвета вперемешку. Предметы рассказывают куда лучше слов.

Жизнь обрела смысл. Каждый день из-за гор неторопливо вставало солнце, катилось по высокой лазури к морю и падало в него вечером. Каждый день в развалинах монастыря позади дома пел дрозд. Каждый день в небо взвивались флагами трусы и рубашки, майки и платья, полотняные салфетки и носовые платки. (Носовые платки Ване пришлось купить – если рыжая красавица за ужином стелит себе полотняную салфетку на колени, то не может же он сморкаться в туалетную бумагу!) Работа летела на крыльях, деньги приходили в местный филиал и где-то далеко-далеко неслышно, но ощутимо шумело море.

За все это время они ни разу не разговаривали, один только раз он застал ее у почтового ящика с письмом в руках. Ваня не дошел до нее нескольких шагов и остановился. Девушка некоторое время поизучала ящики (его фамилии там конечно же еще не было), а потом аккуратно пристроила письмо сверху. Оно не желало стоять стоймя и падало. А она его снова устраивала и смешно ругалась себе под нос по-итальянски. Вдруг она насторожилась, обернулась, увидела его, подошла и решительно припечатала письмо к его груди. Сказала она при этом нечто непонятное, но понятное – что-то вроде: «Ну наконец-то!» – и ушла. А он остался стоять, прижимая к груди узкий конверт и слушая, как громко и звонко стучит его сердце.

– Вот я придурок, – сказал он себе, – письмо-то от Мередит.

Он засунул в карман письмо и пошел в порт (хотя перед этим он шел домой). Ощущение было такое, как будто он скользит на гребне волны. Оказывается, он ждал! Да, он ждал новой порции ее вещей на веревке, он ждал скрипа ее ставни, он ждал звуков ее шагов в узком переулке. И вдруг она – восхитительно реальная! – сама подошла и так мило его обругала. И крепко прижала свою ладонь к его груди.

– Это, братцы, не хуже, чем поцелуй, – сказал Ваня, глядя на свои заслуженные ботинки.

А высоко над его головой рассекала воздух над морем одинокая чайка.

За ночь счастье почему-то выветрилось. Ваня проснулся задолго до рассвета с ощущением тревоги и долго слушал, как где-то далеко упорный ветер хлопает и хлопает ставней. Ваня охотно объяснил бы себе, что он и сам не знает, что его тревожит, но все объяснения были бы смешны: еще не успев включить с утра голову, он уже сел с чашкой кофе у самого окна – ждать, не появится ли на бельевой веревке за окном новое сообщение в виде салфеток (поужинаем?).

«Какая это странная функция «ждать», – думал Ваня, – кажется очевидным, что действие это однонаправленное. Я жду, а другой человек может даже ничего и не знать об этом. Но, с другой стороны, если я начинаю ждать, то это значит, что меня связывают отношения с тем человеком, которого я жду. А отношения не бывают односторонними. Значит, если я ее жду, то как-то это на ней отражается? Интересно было бы знать как? Память услужливо показала пожелтевшую вырезку из газеты, которую до конца жизни хранила бабушка. Там было «жди меня, и я вернусь». Кем бы он ни был, но он не вернулся, потому что замуж бабушка вышла через пять лет после войны, когда уехала из своей деревни».

Стукнула створка окна напротив, Ваня вздрогнул и чуть не пролил кофе себе на джинсы. А впрочем, неважно, кофе уже был совершенно холодный.

Осторожно, стараясь не выдать себя, Ваня сквозь планки своей ставни старался разглядеть, что происходит за окном. Неловко повернувшись, он нажал лбом на ставню, она дрогнула и заскрипела, открываясь. Ваня в панике поймал ее и остановил. Девушка напротив выпрямилась и замерла, прислушиваясь. Ваня не дышал. Девушка постояла так не больше секунды, что-то повесила на свою веревку, а потом еще что-то и еще – бог с ним, потом разберемся, что там висит, теперь только не делать резких движений! – закрыла ставню и, кажется, ушла. Заставляя себя не поворачиваться в сторону окна, Ваня приготовил кофе и, глядя прямо перед собой, принялся его пить. Как это должен жить продвинутый буддист? Пить, когда ты пьешь, есть, когда ты ешь, – в общем, посвящать себя одному только делу и концентрироваться на нем полностью. За окном знакомо зацокали каблучки. Дзокколи! – вспомнил вдруг Ваня, – каблуки по-итальянски будут «дзокколи»!

Звук стих, и Ваня, разом забыв и про буддизм, и про итальянский, бросился к окну, распахнул ставни и чуть не вывалился из них наружу.

На веревке висели и стыдливо розовели в нежных лучах зари кружевные трусики, лифчики и о-о-о… мне пора переходить к активным действиям!

Ваня кое-как напялил заслуживавшие лучшего отношения башмаки и понесся куда глаза глядят. Принесло его в порт, где он огляделся и стал мерить шагами самый длинный мол.

Надо было что-то делать, но что? Звонить ей? Писать? Кидаться мелкими камешками в ее окно? Любое из этих действий начиналось с того, что он должен был что-нибудь сказать. А в его обычной жизни любое из его действий начиналось с того, что он молчал. Многим казалось, что это должно было усложнять его отношения с девушками, но это было не так. Вместо дурацких слов достаточно было взять понравившуюся девушку за руку. Вместо того чтобы веселить ее глупыми шутками – пригласить на танец. Вместо фальшивого сочувствия погладить по голове. Ваня мог бы рассказать всем, что молчание не усложняет отношения, а значительно упрощает. Но, во-первых, он был не любитель рассказывать, а во-вторых, зачем? Пусть молчание упрощает жизнь только ему.

– Вот и доупрощался! – отчаивался Ваня. – Все-все понятно же, надо действовать, но как?

К вечеру у Вани был готов план, куплены свечи и записан саундтрек для изысканного ужина. А ужин они должны будут готовить вместе. В те далекие времена, когда Ваня записывался то на одни, то на другие курсы, ему довелось поучиться готовить итальянскую еду. И вот теперь ему надо будет только подкараулить прекрасную соседку и спросить ее, не проверит ли она, насколько правильно он готовит. А дальше шутка. Шутка такая: ведь не могут же англосаксы готовить итальянскую еду правильно. Это должно сработать обязательно. Ни один итальянец не может проигнорировать просьбу иностранца, решившегося наконец-то научиться готовить как следует.

Ваня проверил всю фразу по словарю. Выписал на листочке. Отрепетировал перед зеркалом. Сказал ее, стоя на голове и в позе «согнутое дерево». Напоследок включил холодный душ, встал под него и повторил все снова. Всё! Теперь в любой ситуации он сумеет это сказать.

Но едва он вышел из-под душа, как понял, что ни сидеть, ни стоять, ни лежать он не может. Может только идти, причем желательно очень быстро.

И он пошел. По дороге он решил, что можно было бы купить себе новый парфюм. По его наблюдениям, девушки благосклонно относились к робким мужским попыткам ухаживать за собой.

Правильный парфюмерный магазин – то есть без разговорчивых продавцов за прилавками – никак не хотел попадаться ему на глаза, и в конце концов Ваня забеспокоился, что он может пропустить тот момент, когда его волшебница вернется домой и будет снимать вечером свое… гм… волшебство с веревки.

Повертев головой, он понял, что небо заметно потемнело, и снова понесся со всех ног, но уже домой. С быстрого шага он легко перешел на размеренный бег и с удовольствием бежал, как Маугли по джунглям, среди людей, домов и уже через четверть часа легко вбегал в свой переулок, зажатый двумя домами. Его дыхание, ни разу не сбившееся с правильного ритма во время бега, вдруг остановилось. В нежно-фиолетовом, как будто специально сделанном для романтического свидания, небе болтались мужские трусы. И были они отвратительны. Во-первых, потому что их было много, а во-вторых, потому что это были не нормальные трусы, а широкие боксеры – из фальшивого атласа, как в старых фильмах про бокс, в мелкую серую клеточку, в крупную красную клетку, в среднюю зеленую лягушку… Ваню стало ощутимо подташнивать, и он, торопясь и не попадая ногами по ступенькам, убежал к себе домой.

Фиолетовое небо не обмануло, и романтический ужин состоялся (из соседнего окна пахло чем-то нечеловечески вкусным), но без Вани. Ване пришлось срочно находить НЗ в виде бутылки настоящего скотча, включать Блюз Брозерз и напиваться.

Главная подлость, конечно, заключалась в том, что прекрасная итальянская природа была абсолютна равнодушна к Ваниной драме. На следующее утро небо было однообразно-голубым, солнце, как механизм шарманки, неуклонно двигалось в заданном направлении, и все это было только фоном для новой порции каких-то жутких маек и носков. Смотреть на это у Вани не было сил, и он снова ушел в порт (вот именно, опять! И как мне прикажете теперь работать?). С бутылкой пива (все жизнь мучаюсь оттого, что не люблю пиво!) и большим сэндвичем Ваня расположился на самом дальнем причале. Неподвижная портовая вода, отрезанная от живого моря волнорезом, не шевелилась и не вздыхала. К Ване подошла наглая чайка величиной с собаку и посмотрела круглым глазом на булку с какой-то ерундой, которую Ваня уже и не знал, зачем купил. Ах да, чтобы не готовить итальянскую еду – вот зачем. Чайка потопталась рядом и как-то особенно противно крякнула.

– Да подавись ты своей булкой! – Ваня в сердцах швырнул свой сэндвич чайке и пошел прочь.

Кто-то обернулся на Ванин крик, но тут же занялся своими делами. А остальные продолжали сидеть на лавочках, глядя, как корабли выходят из порта, и совершенно не интересовались Ваниной жизнью.

– И эти люди называют себя итальянцами! – Ваня нахлобучил капюшон поглубже, засунул руки в карманы и пошел прочь, пусть бы одни чайку прогоняли, другие звали Гринпис, щелкали пальцами, жестикулировали, поднимали руки к нему. Нет, ничего, они цивилизовались, видите ли, и теперь пропадай человек!

– Хоть бы банку попинать, так они, видите ли, даже банок на пол не кидают! – злобно сказал он своим ботинкам.

Наконец на спинке одной из лавочек он приметил сиротливо стоящую банку из-под кока-колы, очень довольный сшиб ее локтем и принялся увлеченно пинать, вымещая на несчастной жестянке всю досаду, накопившуюся со вчерашнего постыдного фиаско. «Это даже было не фиаско, – стыдил он себя между ударами по банке, – это был вульгарный, обычный облом».

Банка отлетела к ногам какой-то парочки. Маленькие ножки на каблучках чуть отодвинулись, мужские в тяжелых военных ботинках, явно привычные к мячу, аккуратно остановили жестянку.

– Чао! – сказала Ване его волшебница.

Ваня хмуро кивнул.

– E questo è il mio vicino, – сказала она военным ботинкам.

– Это мой брат, – сказала она Ване, показывая на военные ботинки. – Я говорю по-русски. А ты говоришь по-русски? – И волшебница засмеялась, очень довольная произведенным эффектом.

У Вани медленно прояснялось в голове. Перед ним стояла и хохотала (наверное, у меня сейчас очень дурацкий вид) прекрасная девушка, ее золотые волосы летели по ветру, и, смеясь, она смотрела ему прямо в глаза. Рядом переминался с ноги на ногу высокий подросток в камуфляже, с цепями и чем-то таким на голове, чему Ваня уже не знал названия.

– Ciao! – сказал подросток. Потом помолчал и пошевелил бровями. Между бровей красовалась праздничная россыпь прыщей.

А волшебница продолжала веселиться:

– Меня зовут Мария. Как тебя зовут?

– Иван, – сказал Ваня и вздохнул, предчувствуя дурацкие вопросы.

– Нет Джон?

– Нет Джон, – покорно согласился Ваня.

– А я знаю, – решила снова удивить его девушка. – Я по-русски Маша. И ты знаю. Ты Ванечка. Правильно?

– Правильно, – неожиданно для самого себе сказал Ваня, – правильно, а я Ванечка.

Камуфляжный брат вдруг сбросил прямо на асфальт свой рюкзак и повел, дриблингуя, жестянку, потом оглянулся и вдруг сделал аккуратный пас прямо под ноги Ване.

– E vai! – итальянская Маша уже бежала наперерез, кричала и махала руками. Ваня ловко спасовал брату (надо спросить, как его зовут).

– Giacomo! – сразу же крикнула Маша.

Чинные прохожие по-прежнему размеренно шли мимо и не обращали внимания на не к месту развеселившуюся молодежь. А Ваня, который впервые после стольких лет снова стал Ванечкой, с восторгом лупил по жестянке от кока-колы, благословляя мультинациональные корпорации, производящие одинаково тугие банки во всех уголках земного шара.

2014, Генуя

Content

Наталья Осис
Белье на веревке