Райчел Мид

Безмолвная

Richelle Mead

Soundless

© Черезова Т.Л., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Э“», 2016

Глава 1

Моя сестра вот-вот попадет в неприятности, и у меня всего пара минут, чтобы ее выручить.

Она этого не видит. В последнее время она мало что видит, в том-то и проблема.

«Мазки неправильные, – говорю я ей на языке жестов. – Линии кривые, и часть оттенков ты передала плохо».

Чжан Цзин отступает от своего холста. Изумление на ее лице тут же сменяется отчаянием. Такие ошибки появляются у нее не в первый раз. Чутье подсказывает мне, что и этот не станет последним. Я чуть повожу рукой, предлагая ей передать мне свою кисть и краски. Она колеблется и обводит взглядом студию, проверяя, не наблюдают ли за нами соученики. Они поглощены собственными картинами: их стимулирует мысль о том, что Наставники вот-вот придут оценить нашу работу. Их спешка почти осязаема. Я повторяю свой жест, на этот раз более решительно; Чжан Цзин отдает свои инструменты и, посторонившись, позволяет мне действовать.

Я стремительно принимаюсь за холст, исправляя ее недочеты, – приглаживаю неуверенные мазки, утолщаю слишком тонкие линии, песком промокаю те места, где тушь легла слишком густо. Каллиграфия поглощает меня – как поглощает любое изобразительное искусство. Я забываю об окружающем мире и даже не особо замечаю, о чем именно говорит ее работа. Только закончив исправления и отступив назад, чтобы оценить результат, я осознаю, какие именно новости она регистрировала.

Смерть. Голод. Слепота.

Еще один мрачный день в нашем поселке.

Мне нельзя на этом сосредотачиваться: вот-вот могут войти Наставники.

«Спасибо, Фэй», – говорит мне знаками Чжан Цзин, а потом забирает инструменты.

Я отрывисто киваю и быстро возвращаюсь к своему полотну у другой стены. Пол сотрясается, возвещая о приходе Старейшин. Я глубоко вздыхаю, радуясь, что снова смогла избавить Чжан Цзин от неприятностей. Однако с облегчением приходит и ужасающая мысль, которую я больше не в состоянии отрицать: моя сестра слепнет. А это – серьезная проблема в поселке, где никто не слышит.

Необходимо изгнать эти мысли и натянуть на лицо маску спокойствия: мой Наставник приближается, шагая мимо рядов картин. В поселке шесть Старейшин, и каждый обучает не меньше двух подмастерьев. Как правило, каждый Старейшина знает, кто придет ему или ей на смену, но из-за множества несчастных случаев и болезней подготовка дублера становится необходимостью. Некоторые из подмастерьев все еще конкурируют между собой за право стать заменой своему Старейшине, но мне за свое положение можно не тревожиться.

Старейшина Чэнь уже подошел, и я сгибаюсь в низком поклоне. Его темные глаза смотрят мимо меня, на мою работу, зоркие и внимательные, несмотря на его преклонный возраст. Его одежда – синяя, как и на остальных, но туника поверх брюк длиннее, чем у подмастерьев. Она доходит ему почти до лодыжек и украшена пурпурной шелковой нитью. Я всегда рассматриваю эту вышивку, пока он проверяет; мне это не надоедает. В нашей повседневной жизни очень мало красок, так что эта шелковая нить становится ярким, драгоценным пятном. Любая ткань является здесь роскошью, ведь нам с трудом удается добывать хлеб. Рассматривая пурпурную вышивку Старейшины Чэня, я вспоминаю старые легенды о королях и аристократах, которые одевались в шелка с ног до головы. Этот образ на мгновение ослепляет меня, унося из студии, а потом я моргаю и неохотно возвращаюсь мыслями к своей работе.

Проверяя мою иллюстрацию, Старейшина Чэнь совершенно неподвижен, его лицо непроницаемо. Пока Чжан Цзин изображала вчерашние мрачные новости, мне было поручено нарисовать недавнюю поставку продуктов, среди которых оказалась удивительная редкость – редиска. Наконец он опускает сцепленные перед собой руки. «Ты передала дефекты кожицы редисок, – говорит он мне знаками. – Почти никто не заметил бы такой детали».

Он отходит проверить работу своего второго подмастерья – девушки по имени Цзинь Луань. Она успевает бросить на меня завистливый взгляд и низко кланяется Наставнику. Нет никаких сомнений в том, кто из нас – любимая ученица, и я понимаю, как ей должно быть досадно, – несмотря на все свои усилия, она не может добиться первенства. Я вхожу в число лучших художников нашей группы, и мы все это прекрасно знаем. Не собираюсь просить прощения за свои успехи, тем более что мне пришлось стольким ради этого пожертвовать.

Я смотрю в дальнюю часть класса, где Старейшина Лянь проверяет каллиграфию Чжан Цзин. С таким же непроницаемым лицом, как и у моего Наставника, Старейшина Лянь рассматривает все детали полотна моей сестры. Я замечаю, что затаила дыхание и волнуюсь гораздо сильнее, чем из-за собственной работы. Стоящая рядом с иллюстрацией Чжан Цзин бледна. Я знаю, сестра напряженно ждет того же, что и я: Старейшина Лянь разоблачит нас, поймет, что мы скрываем правду о зрении Чжан Цзин. Старейшина Лянь задерживается гораздо дольше, чем Старейшина Чэнь у своих подмастерьев, но наконец-то коротко кивает, принимая работу, и переходит к следующей ученице. Чжан Цзин расслабляется.

Мы снова их провели, но я из-за этого не переживаю. Ведь решается судьба Чжан Цзин! Если Старейшины узнают, что у нее портится зрение, она почти наверняка потеряет место подмастерья и будет отправлена в шахты. При одной мысли об этом у меня сжимается сердце. В нашем поселке есть только три профессии: художники, шахтеры и поставщики. Наши родители были шахтерами. Они рано умерли.

Когда проверка заканчивается, наступает время утренних объявлений. Сегодня их делает Старейшина Лянь: она поднимается на помост, благодаря которому всем собравшимся видны ее руки.

«Ваши работы удовлетворительны, – сообщает она. Это – обычное уведомление, и мы все кланяемся. Когда мы снова смотрим на нее, Старейшина продолжает: – Никогда не забывайте о том, насколько важно то, что мы здесь делаем. Вы – часть древней и благородной традиции. Вскоре мы выйдем в поселок и начнем наши ежедневные наблюдения. Я знаю, что все сейчас непросто. Но помните: вмешиваться нам не положено».

Она делает паузу и обводит взглядом всех нас. Мы согласно киваем: эту мысль вбивают в нас не менее усердно, чем наше искусство. Вмешательство отвлекает жителей, нарушает как привычный уклад жизни поселка, так и ведение точного учета. Мы должны быть бесстрастными наблюдателями. Изображение ежедневных новостей стало традицией нашего поселка уже много веков назад, когда все жители лишились слуха. Говорят, что до этого новости выкрикивал городской глашатай или же их передавали устно от человека к человеку. Но я даже толком не знаю, что такое «крик».

«Мы наблюдаем, и мы регистрируем, – еще раз повторяет старейшина Лянь. – Это – священный долг, который мы выполняем уже много веков, и нарушение его вредит как нашему делу, так и поселку. Всем жителям нужны наши записи, чтобы понимать, что вокруг них происходит. А нашим потомкам понадобятся эти записи, чтобы понимать, как все было устроено прежде. А теперь идите завтракать и не посрамите ваших Наставников».

Мы снова кланяемся и бредем из класса, направляясь в столовую. Наша школа называется «Двор Зимородка»; предки принесли с собой это название из прекрасных далеких стран за горой, оно должно напоминать о той красоте, которую мы создаем в стенах школы. Пусть мы всего лишь запечатлеваем самые элементарные новости (вроде подвоза редиски), но наши работы все равно должны оставаться безупречными и достойными сохранения. Сегодняшние записи вскоре будут выставлены в центре нашего поселка, но сначала нам положен небольшой отдых.

Мы с Чжан Цзин садимся на пол у низкого столика и ждем завтрак. К нам подходят слуги и аккуратно отмеряют порции просяной каши, следя, чтобы всем подмастерьям доставалось одинаковое ее количество. Каждый день мы едим на завтрак одно и то же, и хотя каша прогоняет голод, ощущения сытости не приносит. Однако шахтеры и поставщики получают и того меньше, так что нам надо радоваться.

Чжан Цзин делает перерыв в завтраке.

«Такого больше не будет, – говорит она мне знаками. – Обещаю».

«Молчи», – отвечаю я.

Здесь о таком лучше даже не намекать. К тому же, несмотря на ее решительные слова, на лице у нее отражается страх, и это говорит мне, что она сама им не верит. У нас в поселке все учащаются сообщения о слепоте; причина остается такой же непонятной, как и причина глухоты, поразившей наших предков. Обычно слепнут только шахтеры, что делает надвигающуюся на Чжан Цзин беду еще более таинственной.

Краем глаза я замечаю суматоху, которая выводит меня из задумчивости. Я поднимаю голову и вижу, что остальные подмастерья тоже прервали завтрак: их взгляды устремлены к двери, которая соединяет столовую с кухней. Там столпилось несколько слуг; обычно стольких сразу я не вижу. Как правило, они держатся от нас подальше, памятуя о различии в нашем статусе.

Женщина, в которой я узнаю главную повариху, выходит из двери. Перед ней семенит ногами какой-то паренек. «Повариха» – это не слишком точное именование ее должности, потому что продуктов очень мало и ничего особенного из них не приготовишь. Кроме этого она командует всей прислугой «Двора Зимородка». Меня передергивает, когда она отвешивает парнишке такую оплеуху, что тот падает на пол. Я его и раньше видела – ему обычно поручают самую черную работу. Между ними идет стремительный обмен знаками.

«…Надеялся, что не попадешься? – вопрошает повариха. – О чем ты думал, когда брал больше положенного?»

«Я не для себя! – отвечает ей паренек. – Это для семьи сестры. Они голодные».

«Мы все голодные! – огрызается повариха. – Это не повод воровать».

Я судорожно вздыхаю, понимая, что случилось. Кража еды у нас одно из самых серьезных преступлений. А то, что его совершил кто-то из наших слуг, которые обычно питаются лучше других сельчан, поражает еще сильнее. Паренек с трудом встает на ноги и отважно встречает гнев поварихи.

«Они – шахтеры, и они болели, – объясняет паренек. – Шахтеры и так получают меньше еды, чем мы, а им еще урезали порции, пока они не работали. Я хотел, чтобы все было по-честному».

Суровое лицо поварихи говорит нам, что ее это не тронуло.

«Вот теперь и можешь присоединиться к ним в шахтах. Здесь ворам не место. Изволь исчезнуть еще до того, как мы соберем посуду».

Паренек пугается. Его лицо полно отчаяния.

«Пожалуйста! Не отправляйте меня работать с ними. Простите меня! Я отдам мою порцию взамен того, что взял. Это не повторится».

«Конечно, не повторится», – злорадно утверждает повариха.

Она отрывисто кивает двум самым крепким слугам, и они хватают паренька за руки, чтобы выволочь из столовой. Он пытается высвободиться и протестует, но с двумя справиться не может. Повариха смотрит на это невозмутимо, а мы все изумленно на них глазеем. Когда он скрывается из вида, она и те слуги, которые не обслуживают завтракающих, снова исчезают на кухне. Мы с Чжан Цзин переглядываемся: от потрясения мы забыли все слова. Поддавшись слабости, этот слуга только что сделал свою жизнь значительно более сложной – и опасной. Мало того, что его ждут непривычные трудности в шахте, после наступления темноты ему могут тайно отомстить те, кого разозлил его поступок.

Когда после окончания завтрака мы возвращаемся в студию, все только и могут говорить, что об этой краже.

«Ну надо же! – обращается кто-то ко мне. – Как он посмел отдать нашу еду шахтеру!»

Это говорит Шэн. Как и я, он – один из лучших художников «Двора Зимородка». В отличие от меня, он из семьи, где было много поколений художников и Старейшин. По-моему, он порой забывает, что мы с Чжан Цзин первыми в семье достигли этого звания.

«Конечно, это ужасно», – отвечаю я нейтрально.

Я не смею выразить свои истинные чувства: на самом деле у меня есть сомнения относительно справедливости распределения продуктов. Я давно усвоила, что сохранить свое место среди подмастерьев «Двора Зимородка» можно, только отказавшись от всякого сострадания к шахтерам – нужно просто рассматривать их как необходимую часть рабочей силы нашего поселка. И только.

«Он заслуживает гораздо более серьезного наказания, чем увольнение!» – угрожающе заявляет Шэн.

Помимо таланта художника Шэн обладает нахальной самоуверенностью, которая заставляет других следовать за ним, так что меня не удивляет, что те, кто проходит мимо нас, согласно кивают. Их внимание заставляет его гордо вскинуть голову, демонстрируя изящные высокие скулы. Большинство девушек вокруг нас признали бы его самым привлекательным парнем, но на меня он никогда особого впечатления не производил.

Надеюсь, это в ближайшее время изменится: в будущем нам предстоит пожениться.

Я уверена, что, скорее всего, совершаю ошибку, но спрашиваю:

«А ты не считаешь, что в его поступке свою роль сыграли обстоятельства? Желание помочь больной родне?»

«Это не оправдание, – заявляет Шэн. – Здесь каждый получает то, что заслуживает: не больше и не меньше. Это – равновесие. Если ты не в состоянии выполнять свои обязанности, нечего ожидать, что тебя за это будут кормить. Разве ты с этим не согласна?»

От этих слов у меня ноет сердце. Я невольно бросаю взгляд на Чжан Цзин, которая идет по другую руку от меня, а потом снова поворачиваюсь к Шэну.

«Да, – уныло отвечаю я, – конечно, согласна».

Все подмастерья подходят к своим полотнам, чтобы вынести их на обозрение остальных жителей поселка. Некоторые еще не досохли и требуют особой осторожности. Когда мы выходим на улицу, солнце уже встало высоко над горизонтом, обещая теплую и ясную погоду. Оно сверкает на зеленой листве деревьев вокруг поселка. Их ветки создают полог, укрывающий тенью почти весь путь к центру поселка. Я рассматриваю узоры, которые солнечный свет создает на земле, пробиваясь сквозь листву. Я часто мечтаю о том, как нарисовала бы этот пятнистый свет, – если бы у меня была такая возможность.

А еще мне бы очень хотелось нарисовать горы. Они окружают нас – поселок устроился на вершине одной из самых высоких. Это создает потрясающие виды – и массу трудностей для нас всех. Нашу вершину с трех сторон окружают отвесные скалы. Предки переселились сюда много веков назад; пройдя по перевалу на противоположной стороне склона, где располагались плодородные долины, идеально подходившие для выращивания съедобных растений и разведения домашней живности. Примерно в то же время, когда исчез слух, сильнейшие обвалы перекрыли тот перевал, заполнив его валунами и обломками скал огромного размера. Из-за них наши предки вынуждены были остаться наверху и потеряли возможность обеспечивать всех продуктами.

Именно тогда жители нашего поселка заключили соглашение с городом, расположенным у основания горы. Каждый день большая часть взрослого населения работает наверху в шахтах, добывая драгоценные металлы. Наши поставщики отправляют эти металлы в город по подвесной дороге вниз по склону. В обмен на металл город отправляет нам продукты, раз мы сами их выращивать не можем. Эта договоренность неплохо работала, пока некоторые наши шахтеры не начали слепнуть, теряя способность работать. Когда количество отправляемого вниз металла уменьшилось, то же произошло с отправляемыми в обмен продуктами.

Когда наша группа подходит ближе к центру, я вижу шахтеров, готовых отправиться на работу, – в тусклой одежде, с лицами, покрытыми морщинами от усталости. Теперь даже дети помогают в шахтах. Они идут рядом со своими родителями, иногда – дедушками и бабушками.

В самом центре деревни мы видим тех, кто лишился зрения. Потеряв способность видеть и слышать, несчастные стали попрошайками: они жмутся вместе и ждут ежедневной милостыни, сидят неподвижно со своими плошками, лишенные способности общаться: им остается только ждать вибрации почвы, которая подскажет о приближении людей и даст надежду на получение хоть какой-то пищи. Я смотрю, как один из поставщиков обходит их и кладет в миску каждому по половине булочки. Я помню, что видела про эти булочки в отчете пару дней назад. Они уже и тогда были несвежие: на большинстве видна была плесень. Тем не менее мы не можем позволить себе выбрасывать любую еду. Эта половинка булочки – единственное, что попрошайки получат до вечера, если кто-то не окажется настолько добрым, чтобы поделиться с ними собственным пайком. От этого зрелища меня начинает подташнивать, и я отвожу взгляд. Мы идем к центральному помосту, откуда работники уже убирают вчерашние записи.

Мой взгляд улавливает яркое пятно: я вижу, как на ветку дерева на опушке садится синий каменный дрозд. Как и шелковая отделка Старейшины Чэня, это красочное пятно притягивает меня. Пока я восхищаюсь лазоревым оперением самца, он на несколько секунд открывает клюв, а потом выжидающе осматривается. Вскоре более тусклая самочка подлетает и садится рядом с ним. Я изумленно взираю на них, пытаясь понять, что именно произошло только что. Как он ее к себе привлек? Что он сумел сделать такое, что несло в себе столько смысла? Она же его не видела! Судя по тому, что я читала, когда он открыл свой клюв, произошло нечто: он «спел» ей и каким-то образом призвал, хотя она и находилась далеко.

Толчок в плечо говорит мне, что пора прекращать грезы. Наша группа уже дошла до помоста в центре поселка, и большинство жителей собрались вокруг, чтобы увидеть наши работы. Мы поднимаемся по ступенькам на помост и развешиваем свои картины. Мы делали это уже много раз, и все знакомы со своими обязанностями. То, что в студии было серией иллюстраций и каллиграфии, теперь соединяется воедино в одну связную фреску, наглядно представляя собравшимся внизу все, что произошло накануне. Вывесив свою редиску, я спускаюсь вниз с остальными подмастерьями и всматриваюсь в лица тех, кто читает последний отчет. Я вижу нахмуренные брови и мрачные взгляды, с которыми принимают новые известия о слепоте и голоде. Редис никого не утешает. Пусть он и изображен безупречно, это совершенно не интересует людей, получивших столь печальные новости.

Шахтеры и поставщики медленно отворачиваются от записи и начинают расходиться по своим рабочим местам. Старейшина Чэнь знаками приказывает подмастерьям:

«Идите на свои места. Запоминайте, наблюдайте. Не вмешивайтесь».

Я уже собираюсь пойти за остальными и тут замечаю Старейшину Лянь. Она снова поднимается по ступенькам на помост с выставленной записью. Похоже, что она опять рассматривает работу, внимательно вглядываясь в каждый штрих. Такой анализ не входит в наш повседневный распорядок. Остальные подмастерья ушли, но я не могу пошевелиться – не могу тронуться с места, пока не пойму, что она делает.

Она задерживается на помосте еще немного, и, когда наконец поворачивается, наши взгляды встречаются. Еще через мгновение ее глаза устремляются куда-то мне за спину. Я поворачиваюсь и вижу, что там стоит Чжан Цзин, нервно сжимающая руки. Старейшина Лянь спускается по ступеням.

«Идите на свои места», – приказывает она нам.

Шелковая нить у нее на тунике красная. Когда она проходит мимо нас, вышивка вспыхивает на солнце.

Проглотив ком в горле, я беру Чжан Цзин за локоть и увожу с центральной площади поселка, прочь от слепых попрошаек. Большинство из них – старики и бывшие шахтеры, напоминаю я себе. Она не такая, как они. Она совершенно не такая, как они. Когда мы проходим мимо них, я стискиваю ее пальцы.

«Она поправится, – говорю я себе. – Я не допущу, чтобы она стала одной из них».

Пока мы идем мимо попрошаек, я повторяю эти слова снова и снова, но им не удается заслонить собой картину этих истощенных лиц и пустых, безнадежных взглядов.

Глава 2

Мы быстро доходим до дорожки, которая ответвляется от главной улицы поселка. Я кивком указываю на нее. Чжан Цзин ответно кивает и поворачивает к развилке.

Мы не успеваем уйти далеко: неожиданно из ближайшей рощицы появляется группа людей. Это Шэн и еще двое парней, одетых как поставщики. Эти двое волокут кого-то; я узнаю слугу из нашей школы – того, которого поймали на краже. Новые синяки и рубцы прибавились к тем, которые он получил от поварихи, и, судя по злорадным лицам, взявшие на себя роль наказующих собираются продолжить. Я могу понять возмущение его проступком, но вот от того, с каким наслаждением они причиняют такую боль, мне становится тошно. Чжан Цзин испуганно пятится, не желая вмешиваться ни в какие разборки. Понимаю, что мне следовало бы сделать то же самое, но я не могу. Я выхожу вперед, готовясь высказаться, но не успеваю ничего сделать: меня отбрасывает в сторону еще один человек, пронесшийся мимо. На нем тусклая одежда шахтера. Он быстро подходит к Шэну и остальным, преграждая им путь. Когда я понимаю, кто это, у меня перехватывает горло, и кажется, будто земля под ногами сдвинулась, заставляя терять равновесие.

Это Ли Вэй.

«Что это вы делаете?» – вопрошает он.

Шэн смотрит на него с презрительной ухмылкой.

«Преподаем ему урок».

«Посмотрите на него! – говорит Ли Вэй. – Он уже получил урок. Он и так еле стоит на ногах».

«Этого мало, – заявляет один из приятелей Шэна. – Хочешь сказать, что он может так легко отделаться? Считаешь, что красть еду – нормально?»

«Нет, – отвечает Ли Вэй. – Но я считаю, что он уже достаточно наказан. Благодаря вашему „уроку“ и потере работы при школе он более чем заплатил за преступную попытку помочь своим родным. А сейчас вы просто уменьшаете его способность помогать нам в шахтах. Этого мы сейчас себе позволить не можем. Пора его отпустить».

«Это мы решаем, когда его пора отпускать», – говорит Шэн.

Ли Вэй с угрозой шагает вперед:

«Тогда решайте».

Шэн и поставщики колеблются. Хотя численный перевес на их стороне, Ли Вэй, несомненно, самый крупный и сильный мужчина в нашем поселке. Его руки бугрятся мускулами, приобретенными за долгие часы тяжелой работы в шахтах, и он выше их почти на голову. Он стоит, гордо выпрямившись, крепкое тело напряжено и готово к бою. Его не пугает, что придется выйти одному на троих. Он не испугается, даже если выйдет один на десятерых.

Спустя несколько напряженных секунд Шэн пожимает плечами и усмехается, словно все было отличной шуткой.

«Нам пора работать, – говорит он чересчур непринужденно. – Он заслуживает худшего, но сейчас мне некогда. Пошли».

Поставщики, державшие слугу, разжимают руки, и Шэн со своими дружками поворачиваются, чтобы уйти. Заметив меня, Шэн спрашивает:

«Ты идешь?»

«Нам сегодня в другую сторону», – говорю я, кивком указывая на дорожку.

«Как хочешь», – откликается он.

После их ухода Ли Вэй протягивает руку, намереваясь помочь слуге, лицо которого выражает ужас. Паренек пятится, а потом бросается наутек: страх придал ему силы, несмотря на боль. Ли Вэй провожает его взглядом и поворачивается к нам: похоже, удивляясь тому, что мы еще здесь. Заметив наши синие одежды, он отвешивает почтительный поклон в соответствии с нашим высоким статусом, а потом чуть напрягается, разглядев мое лицо.

Это – единственное внешнее проявление его удивления. В остальном он ведет себя идеально уважительно и благопристойно.

«Прошу меня простить, художники, – говорит он. – Я так спешил помочь, что, боюсь, вас толкнул. Надеюсь, я не причинил вам вреда».

Он обращается к нам обеим, но глаза его прикованы ко мне. Его взгляд настолько пронзителен, что у меня такое чувство, будто он может сбить меня с ног. Или, может, это просто то привычное головокружение, которое я всегда ощущала, оказываясь с ним рядом. Не важно: стоя перед ним сейчас, я обнаруживаю, что не в состоянии двигаться или говорить.

Не замечая моего смятения, Чжан Цзин мягко улыбается.

«Ничего страшного. С нами все в порядке».

«Я рад, – говорит он. Уже начав отворачиваться, он замирает. На его лице отражаются любопытство и неуверенность. – Надеюсь, вы не считаете, что мне не следовало помогать этому пареньку».

«Это было хорошо с твоей стороны», – вежливо отвечает Чжан Цзин.

Хотя она ответила за нас обеих, взгляд Ли Вэя задерживается на мне, словно он надеется, что я что-то добавлю. Вот только я не могу. Я так давно не видела его, и это внезапное, неожиданное столкновение застигло меня врасплох. Выждав несколько неловких секунд, Ли Вэй кивает.

«Ну что же. Желаю вам обеим хорошего дня», – говорит он и уходит от нас.

Мы с Чжан Цзин продолжаем свой путь, и мое бешеное сердцебиение постепенно успокаивается.

«Ты там ничего не стала говорить, – замечает она. – Ты его осуждаешь? Считаешь, что он не должен был мешать Шэну и его дружкам продолжить свою месть?»

Я отвечаю не сразу. Чжан Цзин на год меня старше, и мы чуть ли не всю жизнь были неразлучны и всем делились. Однако есть один секрет, который я от нее утаила. Когда мне было шесть, я залезла на старый подгнивший сарай, что наша мать не раз запрещала нам делать. Когда я оказалась на крыше, она провалилась и погребла меня под собой, а поблизости никого не было. Я застряла в развалинах на два часа – испуганная и уверенная в том, что останусь там навсегда.

А потом появился он.

Ли Вэю было всего восемь лет, но он уже начал работать в шахтах полную смену. Когда он пришел ко мне в тот день, он как раз возвращался с работы и весь был покрыт золотистой пылью. В тот момент, когда он протягивал мне руку помощи, закатное солнце упало на него так, что он засиял и заискрился. Уже тогда мое сердце трогало все необычное и прекрасное; я была очарована. Он помог мне выбраться из-под обломков. Его искренняя улыбка и чувство юмора помогли мне преодолеть робость, положив начало дружбе, которая продлилась почти десять лет и со временем стала чем-то гораздо большим…

«Фэй! – окликает меня Чжан Цзин. Она уже сильно удивлена. – С тобой все в порядке?»

Я прогоняю свои воспоминания, избавляясь от ослепительного образа того золотого мальчишки.

«В полном порядке, – вру я. – Я просто не люблю наблюдать такую жестокость».

«Я тоже», – соглашается она.

Мы сворачиваем на тропу, которая намного у́же главной улицы поселка, но здесь достаточно часто ходят пешеходы, так что она хорошо видна и сильно утоптана. Дорога ведет нас вдоль скалистого обрыва, позволяя любоваться великолепными видами окружающих горных вершин. Время достаточно раннее: в воздухе еще висит туман, скрывающий от нас пропасть.

Мы с Чжан Цзин останавливаемся рядом с кипарисом. Теперь, с приходом лета, он стал зеленее и пышнее, чем когда я видела его в прошлый раз. Сердце у меня сжимается из-за того, что я так давно здесь не была. Древний кипарис упрямо цепляется за свой каменистый карниз, широко раскинув ветви и протягивая их к небу.

«Видите, как гордо он стоит, несмотря на такие суровые условия? – нередко говорил нам отец. – Вот какими нам всегда следует быть: сильными и стойкими, несмотря ни на что».

Тогда мы всей семьей ходили гулять, а эта дорожка, ведущая мимо кипариса, была одной из самых любимых. Когда наши родители умерли, мы с Чжан Цзин развеяли их прах именно здесь.

Сейчас мы с ней стоим рядом и ничего не говорим: просто смотрим на открывшуюся перед нами панораму и наслаждаемся легким ветерком, который играет игольчатыми ветками дерева. Краем глаза я замечаю, что она щурится, – даже здесь. Как это ни больно, я вынуждена наконец что-то сказать. Шагнув вперед, я встаю так, чтобы она видела мои руки.

«Когда это началось?»

Она сразу же понимает, что я имею в виду, и с унылым видом отвечает:

«Не знаю. Довольно давно. Несколько месяцев назад. Поначалу все было не так уж страшно – только иногда в глазах туманилось. А теперь туман приходит чаще и становится гуще. Время от времени я прекрасно вижу. А иногда все вокруг настолько размыто и искажено, что я вообще ничего разобрать не могу».

«Все исправится», – уверенно заявляю я.

Она печально качает головой:

«А если нет? А что, если очень скоро я стану такой, как остальные? Если все вообще накроет мрак? – У нее на ресницах дрожат слезы, но она упрямо смаргивает их. – Мне следует уже сейчас признаться Наставникам и отказаться от ученичества. Это было бы честно».

«Нет! – возражаю я. – Так нельзя!»

«Рано или поздно они узнают, – не соглашается она. – Можешь себе представить, какой это будет позор, когда меня вышвырнут на улицу?»

«Нет, – снова говорю я, хотя втайне испуганно признаю, что, возможно, она права. – Ничего не говори. Я и дальше буду тебя прикрывать, и мы придумаем, как это исправить».

«И как же? – Она улыбается мне, ласково, но грустно. – Некоторые вещи не по силам даже тебе, Фэй».

Я отвожу взгляд, боясь, что мои глаза тоже наполнятся слезами из-за того, что я бессильна изменить судьбу сестры.

«Идем, – говорит она. – Нам нельзя опаздывать».

Мы продолжаем путь по идущей вдоль скалы дорожке. У меня тяжело на сердце. Я не собираюсь ей в этом признаваться – но, возможно, я действительно не в состоянии ей помочь. Пусть я могу грезить о невероятных вещах, пусть способна с помощью красок и кистей воплощать мои видения в реальность, но даже я не в силах вернуть само зрение. Эта мысль меня гнетет и терзает, так что я замечаю собравшуюся толпу, только когда мы чуть в нее не врезаемся.

Наша тропа, идущая по краю поселка, минует то место, на котором поставщики получают приходящие из города внизу грузы. Похоже, первая дневная партия как раз поднялась по подвесной дороге, и ее собираются распределять. Хотя это часто становится причиной внимания, я редко вижу, чтобы по такому поводу собиралось столь значительное количество людей. Это заставляет меня предположить, что происходит нечто необычное. Среди моря тускло-коричневой одежды я вижу синее пятно и узнаю еще одну нашу соученицу, Минь. Это – ее наблюдательный пост.

Я дергаю сестру за рукав, привлекая ее внимание:

«Что тут происходит?»

«Несколько дней назад Хранителю отправили послание, где говорилось, что нам нужно больше еды, что после недавних сокращений нам не хватает ее на жизнь, – объясняет она. – С этой партией как раз пришел его ответ».

У меня перехватывает дыхание. Хранитель Дороги. Связь с ним – событие крайне редкое. Он – тот, от кого зависит наша жизнь, кто решает, какие именно грузы придут к нам вверх по дороге из города. Без него у нас ничего не будет. С проснувшейся надеждой я присоединяюсь к остальным, чтобы узнать новости. Хранитель – великий и могущественный человек. Конечно же, он нам поможет!

Вместе с остальными я смотрю, как главный поставщик разворачивает письмо, которое пришло вместе с едой. Скрученное трубкой письмо было перевязано тоненькой зеленой ленточкой, которую он стискивает в руке во время чтения. На секунду я завороженно смотрю на нее, но потом перевожу взгляд на лицо мужчины, чьи глаза пробегают по письму. По его выражению я понимаю: хороших известий не будет. Его черты искажает множество эмоций – печальных и гневных. Наконец, он отдает письмо одному из помощников и встает на ящик, чтобы во время обращения к собравшимся все могли видеть его руки.

«Хранитель говорит: „Вы получаете меньше продуктов, потому что отправляете меньше металла. Хотите больше еды – отправляйте больше металла. Это – равновесие. Это – порядок. Это – гармония вселенной“».

Главный поставщик прерывается, но в его позе сохраняется напряженность, и положение его рук говорит, что на этом письмо не заканчивается. Спустя несколько секунд он продолжает делиться содержанием письма, хоть и крайне неохотно:

«Ваше предложение оскорбительно для той щедрости, которую мы все эти долгие годы к вам проявляли. В качестве наказания в течение следующей недели выдача продуктов будет уменьшена. Возможно, так вы лучше поймете равновесие».

Я чувствую, как у меня изумленно открывается рот. Кругом воцаряется хаос. Потрясение и негодование видны на всех лицах, руки двигаются так стремительно, что мне удается уловить только обрывки разговоров.

«Уменьшена? Нам не прожить на то, что у нас есть…»

«Откуда нам взять больше металлов? Ведь это наши шахтеры слепнут и…»

«Мы не виноваты, что не можем добывать столько! Почему нас наказывают за…»

Большего мне уловить не удается. Вся толпа с гневными лицами поворачивается к главному поставщику и собирается к его импровизированному помосту.

«Это неприемлемо! – яростно складывает знаки одна из женщин. – Мы этого не потерпим!»

Главный поставщик устало смотрит на них. Его облаком окутывает безнадежность. Ему тоже не нравится то, как все сложилось, но разве он может что-то изменить?

«И что вы предлагаете делать? – вопрошает он. Не получив ответа, он добавляет: – Всем надо вернуться к работе. Это – единственный способ выжить. Все так, как он говорит: если мы хотим получать больше продуктов, нам нужно больше металла. Стоя тут и жалуясь, этого не добьешься».

Это выводит из себя одного из мужчин, стоящих рядом с помостом. На нем грязная шахтерская одежда.

«Я спущусь туда! – заявляет он с налившимся кровью лицом. – Я заставлю Хранителя дать нам еду».

Кое-кто из толпы в пылу негодования ободрительно кивает. Однако главный поставщик сохраняет спокойствие, несмотря на нарастающую враждебность.

«Как именно? – спрашивает он. – Как ты туда спустишься? По подвесной дороге? – Он делает паузу и демонстративно осматривает возмутителя спокойствия с ног до головы. Всем известно, что подвесная дорога может выдержать примерно 30 кило. – Она перетрется и лопнет под твоим весом, и тогда у нас не останется ничего. Вот твой сын мог бы проделать этот путь. Может, ты отправишь его вести переговоры? Ему сейчас сколько? Восемь лет? – На это мужчина, оказавшийся заботливым отцом, отвечает возмущенным взглядом, но поставщика это не трогает. – Ну, а если ты не хочешь рисковать жизнью кого-то из близких в этой корзине, ты, конечно, можешь просто спуститься вниз».

Главный поставщик берет камень размером со свой кулак и сбрасывает с обрыва, запустив в край скалы. Мы все смотрим, как он ударяется о склон и моментально вызывает небольшую лавину, причем часть камней в ней крупнее первого камня. При сходе она поднимает тучу пыли и обрушивается в невидимые нам глубины. Про неустойчивый характер склона в поселке хорошо известно – этот факт много лет отмечался в записях. Кто-то из наших предков, еще способных слышать, решался на попытку спуска – якобы потому, что слух помогал им понять, когда пройдет лавина. Однако даже они опасались этих склонов.

«Конечно, тогда есть вероятность, что тебя раздавят падающие камни еще до того, как ты успеешь выразить свои мысли Хранителю. Кому-то еще хочется туда спуститься? – осведомляется главный поставщик, обводя всех взглядом. Как и следовало ожидать, ему никто не отвечает. – Возвращайтесь к работе. Добудьте больше металлов, чтобы мы смогли восстановить равновесие, как и сказал Хранитель Дороги».

Толпа медленно рассеивается: все расходятся по своим делам, в том числе и мы с Чжан Цзин. По дороге я думаю о том, что было сказано о равновесии, и о том, что мы все равно вынуждены делать то, чего требует Хранитель. Мы в его власти – его и подвесной дороги. Неужели это и есть равновесие? Или, может, это шантаж?

Мы с Чжан Цзин подходим к шахтам и там, наконец, расстаемся. Помахав мне на прощание рукой, она исчезает во тьме громадного входа, и я с болью в сердце провожаю ее взглядом. Это уже довольно давно стало ее обязанностью: уходить глубоко в шахты и наблюдать за повседневными трудами шахтеров. Хотя она находится в отдалении от любых опасных мест, я все равно за нее боюсь. Несчастные случаи бывают – даже без всякого злого умысла с чьей-то стороны. Я бы поменялась с ней местами, если бы могла, но Наставники этого не позволяют.

Мне недавно поручили дежурство снаружи шахты. В связи с возросшим количеством происшествий и недовольством ситуацией с продуктами Старейшины пожелали направить сюда еще одного наблюдателя. В мои обязанности входит оценка настроений среди шахтеров, регистрация всех происшествий и отслеживание количества добытого металла. Мой прошлый наблюдательный пост был в центре деревни, так что по сравнению с ним здесь обычно спокойно.

Я усаживаюсь на старый пень сбоку от входа в шахту. Тут удобно сидеть и наблюдать как за шахтой, так и за лесной дорогой, по которой недавно прошли мы с Чжан Цзин. Рядом с дорогой я замечаю несколько горных орхидей, белых с розовыми прожилками (наконец-то они распустились!). Их цветы имеют форму колокольчика и создают приятное красочное пятно на фоне зеленой и коричневой листвы, окружающей дорогу. На этой высоте цветы появляются редко, так что немалую часть дня я уделяю разглядыванию и запоминанию этих орхидей, представляя себе, как бы я их изобразила, если бы могла позволить себе такую роскошь. Порой я придумываю еще более фантастические картины, которые могла бы написать; например, бесконечные поля орхидей, раскидывающиеся розовым ковром.

Неясное движение у входа в шахту возвращает меня в реальный мир. Секунду я гадаю, не потеряла ли счет времени настолько, что шахтеры уже выходят на обеденный перерыв. Именно тогда мое дежурство становится самым напряженным. Но… нет, сейчас еще даже полдень не настал… Вот только двое мужчин выходят наружу, старый и молодой. Оба не замечают меня, сидящую в стороне на пеньке.

Один из вышедших – Ли Вэй, и я изумляюсь второй нашей встрече за один день. Наши жизни пошли настолько разными путями, что я теперь редко его вижу. Немолодой мужчина, идущий с ним, – его отец, Бао. Заметно, что он всю свою жизнь проработал на шахте: он физически и морально силен, и это позволило ему выживать все эти годы, но эти годы оставили свой след. Он уже не стоит так прямо, как раньше, и в нем ощущается явная усталость, несмотря на решительный взгляд.

Видя их рядом, я понимаю, насколько Ли Вэй похож на отца, таким Бао был в молодости. В Ли Вэе видна сила, но нет утомленности. Его черные волосы скручены в такой же пучок, какой носят все шахтеры, но несколько прядей выбились и прилипли к мокрому от пота лицу. Мелкая золотистая шахтная пыль покрыла его тело и одежду – почти как в тот давний день из нашего детства. Сейчас на нем тоже играет свет, и я чувствую боль в груди.

Бао поворачивает голову, и я вижу сочащуюся красным ссадину у него на лбу. Убедившись в том, что отец может держаться на ногах, Ли Вэй начинает очищать рану с помощью чего-то, что он извлек из холщового мешочка. Руки Ли Вэя двигаются быстро и ловко, что странно для столь крупного и сильного человека. Однако прикосновения его пальцев бережные и уверенные, так что вскоре рана на голове у отца очищена и забинтована.

«Сколько такое может повторяться? – говорит Ли Вэй, закончив перевязку. – Ты мог погибнуть!»

«Но не погиб же, – упрямо отвечает Бао. – Все в порядке».

Ли Вэй указывает на лоб отца:

«Все совсем не в порядке! Если бы я в последнюю секунду не вмешался, все было бы намного хуже. Ты больше не можешь работать в шахтах».

Бао продолжает стоять на своем:

«Могу и буду! Моего зрения хватает на то, чтобы выполнять свою работу. Остальное не важно».

«Речь идет не только о твоей работе. – Кажется, Ли Вэй изо всех сил старается сохранить спокойствие, но в его глазах видна паника. – И даже не только о твоей жизни. Речь идет о жизни других людей. Оставаясь внизу, ты подвергаешь их опасности. Оставь свою гордость и уйди на покой».

«Гордость – это единственное, что у меня осталось, – говорит Бао. – Единственное, что осталось у всех нас. Остальное уже отняли! Ты же слышал новости о продуктах. Из-за уменьшения пайков мы нужны тут, внизу, как никогда. Вот тут я и останусь, буду выполнять свой долг. А не сидеть в центре поселка с остальными попрошайками. Не тебе диктовать своему отцу, что ему делать, мальчишка».

Ли Вэй неохотно кланяется, но видно, что это проявление уважения, а не согласия. После этого Бао резко поворачивается и возвращается в шахту, оставив сына стоять на месте.

Я замираю. Их разговор стал повторением того, который я недавно вела с Чжан Цзин. Бао – очередной житель поселка, теряющий зрение.

Когда отец уходит, Ли Вэй бьет рукой по стволу чахлого деревца, растущего у входа в шахту. Я с самого детства видела вот такие его импульсивные действия. Они бывают порождены всплеском сильных чувств и обычно не приносят никакого вреда. Однако сейчас, когда его рука соприкасается с деревом, из нее брызжет кровь. Он испуганно отшатывается. Я вспоминаю, что на этом дереве иногда вешают объявления, и понимаю, что он, по-видимому, попал по старому гвоздю. Не задумываясь, я вскакиваю на ноги и хватаю мешочек, который он вынес для перевязки отца.

«Что ты делаешь?» – вопрошает Ли Вэй, не обращая внимания на капающую с его руки кровь. По его удивленному лицу понятно, что до этой минуты он не замечал моего присутствия.

«Прекрати разговоры, – ворчу я. – Не шевелись».

К моему изумлению, он слушается и замирает неподвижно, чтобы я смогла ему помочь. Повреждена его правая рука, что для шахтера может стать катастрофой. Однако, очищая рану, я убеждаюсь, что на самом деле она совсем не глубокая. Она напоминает мне порезы бумагой, которые я порой получаю на занятиях: они довольно поверхностные, но тем не менее сильно кровоточат. Вот только старый гвоздь – это нечто гораздо более опасное, так что, даже промыв ранку водой и стерев почти всю кровь, я продолжаю тревожиться насчет заражения. Я быстро отхожу к пню, возвращаюсь с кисетом, который обычно подвешиваю к поясу, и копаюсь в пакетиках с красителями. Найдя нужный (желтый), я чуть присыпаю порез порошком и только после этого заматываю чистой тканью. Надежно закрепив повязку, я еще раз осматриваю его руку, поворачивая так и этак. Его пальцы начинают переплетаться с моими, и я поспешно отстраняюсь.

«Что это было?» – спрашивает Ли Вэй, пока я убираю пакетик обратно в кисет.

«Пигмент для особого типа краски. Цвет дает корень, у которого есть и целебные свойства. Один раз я видела, как Наставник использовал его на ране. Он предотвратит заражение».

Я не говорю ему, насколько дорог этот пигмент, и не признаюсь, что мне вообще не положено носить его с собой на наблюдения. Наставники будут проводить инвентаризацию не скоро, и я надеюсь, что к тому времени придумаю какое-то объяснение тому, что у меня его мало осталось.

«У тебя не будет неприятностей из-за взаимодействия… – спрашивает Ли Вэй и добавляет: – …с шахтером?»

Его вопрос застает меня врасплох. Все происходило настолько быстро, что у меня даже не было времени задуматься о том, что я делаю. Я только что нарушила наше основное правило, начав взаимодействовать, когда нам положено только наблюдать. Если об этом узнает мой Наставник или еще кто-нибудь, у меня будут серьезные неприятности.

«Если будут, – пускай, – говорю наконец. – Я сама за себя решаю».

«А мне казалось иначе».

В следующее мгновение он понимает, как это было подло.

«Извини. – Его руки снова замирают, а потом он спрашивает: – Наверное, тебе придется рассказать про моего отца? Что он начал слепнуть?»

Ли Вэй прав. Формально, исполняя свои обязанности, я должна сообщать обо всем, что наблюдала, включая их разговор. Я вижу, что, как Ли Вэю ни больно, он хочет, чтобы я сообщила о его отце. Это снимет с него бремя ответственности и наконец освободит Бао от шахты и ее опасностей. Я вспоминаю слова старика – о том, как он цепляется за свою гордость. А потом я вспоминаю Чжан Цзин и ее собственный страх перед разоблачением. И медленно качаю головой.

«Нет, я не расскажу. – Чуть поколебавшись, я добавляю: – И тебе не надо бы так на него давить. Он просто пытается делать то, что делал всегда. Это благородно».

Ли Вэй изумленно смотрит на меня.

«Благородно? Да он же себя угробит!»

«Он заботится о других», – возражаю я.

«Заботится? – переспрашивает он все с тем же негодованием. – Мы гнем спины, рискуя жизнью и забывая о своих желаниях, чтобы кормить всех остальных. Все надежды и страхи поселка сосредоточены на нас. Если мы не будем работать, людям придется голодать. Это не забота. И тут точно нет ничего благородного. Это просто отсутствие выбора. Это просто капкан. Ты так давно с художниками, что успела забыть, каково всем остальным».

«Ты несправедлив! – говорю я, начиная злиться. – Ты знаешь, что наша работа необходима для существования поселка. И, конечно, я знаю, каково жить шахтерам! В этом весь смысл моей работы: наблюдать все».

«Наблюдать и испытывать – это разные вещи. – Ли Вэй гневно указывает на мой пенек. – Каждый день ты сидишь там и судишь всех с безопасного расстояния. Ты считаешь, что раз ты за нами следишь, то нас понимаешь. А ты не понимаешь. Если бы понимала, то никогда бы…»

Он не договаривает, и я делаю это за него:

«Не поднялась выше? Не согласилась получить место, благодаря которому мы с сестрой вышли из той лачуги и заняли положение, которое принесло нам почет и комфорт? Которое позволило мне применять на деле мои таланты? А что плохого в желании сделать свою жизнь лучше?»

Несколько секунд он не отвечает, а потом уточняет:

«А это так и есть, Фэй? Твоя жизнь стала лучше?»

Я вспоминаю вольготные летние дни, когда мы вместе с ним лежали в траве, сцепив пальцы, и говорили о будущем. В те дни я просто была у художников на посылках. Мой статус изменился тогда, когда меня сделали подмастерьем, и из шахтерской дочери я превратилась в наследницу Старейшины Чэня. Незадолго до этого умерли мои родители, мы с Чжан Цзин жили в крошечном ветхом домишке и получали скудные крохи еды. Старейшины так жаждали заполучить мой талант, что взяли и Чжан Цзин, хотя ее способности уступали моим. Этот шаг принес мне все, о чем я только могла мечтать, за одним исключением: художники вступают в брак только с художниками.

«Твоя жизнь стала лучше?» – снова спрашивает Ли Вэй.

«В основном – да, – говорю я наконец, ненавидя себя за боль, вспыхивающую в его взгляде. – Но что нам было делать? Ты прекрасно знаешь, что я должна была воспользоваться тем шансом. А он потребовал жертв. Такова жизнь, Ли Вэй. Так всегда было».

«Значит, пора что-то менять!» – бросает он мне.

Он отходит от меня как раз вовремя: из главного хода шахты на обед начинают выходить шахтеры. Я наблюдаю за ним, пока толпа не проглатывает его, и пытаюсь понять, что именно, по его мнению, следует изменить. Ту систему, которая не выпускает Бао и всех остальных из шахт? Или ту, которая разлучила нас с Ли Вэем? Немного подумав, я понимаю, что это одна и та же система.

Когда шахтеры рассаживаются группами и начинают есть и разговаривать, я сную вокруг них, держась как можно незаметнее, пытаясь следить за разговорами и собрать как можно больше информации… и стараясь не думать о том, что сказал Ли Вэй. В такие оживленные моменты наше наблюдение-без-вмешательства становится наиболее важным.

Вернувшись к своему пеньку, я изумленно застываю на месте, обнаружив, что кто-то поработал над ним ножом. То, что недавно было плоской выгоревшей на солнце поверхностью, теперь украшено узором из хризантем… по-настоящему поразительным. В нашей школе резьбе почти не уделяют внимания, но мой взгляд художника невольно отмечает то умение и точность, с которыми передан каждый лепесток этого королевского цветка – цветка, который я видела только в книгах. Эти хризантемы прекрасны, а то, что их создали в столь короткий промежуток времени, делает их еще более удивительными.

Я вздыхаю, догадываясь, откуда они появились. Пока мы с Ли Вэем росли рядом, мы просили друг у друга прощения, обмениваясь подарками. Мои имели форму рисунков, грубо исполненных с помощью тех природных ресурсов, которые мне удавалось разыскать. А его неизменно были резьбой по дереву. Был только один раз, когда такой обмен не состоялся: в тот день я сказала ему, что становлюсь подмастерьем и никогда не смогу выйти за него замуж. В тот день мы поругались, а позже я нарисовала на наружной стороне его двери хризантему, как приглашение помириться. В ответ я так ничего и не получила.

Теперь я прикасаюсь к этим резным хризантемам, изумляясь тому, насколько развились его способности за эти два года. Горьковато-сладкие воспоминания какое-то время не отпускают меня, но потом я неохотно их прогоняю и продолжаю мои наблюдения.

Глава 3

Вечером, когда мы с Чжан Цзин возвращаемся в школу, я не перестаю думать о Ли Вэе и его отце. При виде нее я тут же вспоминаю Бао: ведь они оба отчаянно пытаются скрыть свою слепоту от всего поселка. Сколько здесь еще таких, как они? Сколько других людей медленно погружается в темноту?

Когда мы начинаем вечернюю работу над отчетом о событиях этого дня, мне трудно сохранять концентрацию. Мысли разбегаются, мешая изображать нужные эпизоды. Проходящий по классу Наставник Чэнь это замечает.

«Опять грезишь, Фэй? – спрашивает он довольно добродушно. – Воображаешь прекрасные цвета и чудеса, которые предпочла бы писать?»

«Да, – вру я, не желая делиться с ним своими мыслями. – Извините, Наставник. Это непростительно».

«Разум, способный ценить и создавать прекрасные образы, это никоим образом не недостаток, – говорит он. – Но, к несчастью, здесь это свойство не востребовано. Такую уж судьбу нам даровали».

В ответ я кланяюсь.

«Я не лягу, пока эта вещь не станет безупречной».

* * *

Когда я наконец прихожу в нашу спальню, остальные девушки уже спят. Только устроившись в кровати, я вспоминаю, что так и не улучила момента, чтобы подойти и проверить работу Чжан Цзин. К тому моменту, когда я закончила свою, я настолько устала, что, наверное, ничем бы ей и не смогла помочь. Утром нам еще предстоит работа над отчетом, так что я мысленно обещаю себе проверить ее часть. Сон быстро меня затягивает, но покоя я не нахожу.

Мне снится, что я иду по полю розовых орхидей – таких, какие я себе вообразила днем. Они превращаются в хризантемы, и роскошь их лепестков пьянит, заставляя меня нежно гладить их пальцами. Вскоре я обнаруживаю, что выхожу с цветочного поля на дорогу, которая идет вдоль обрыва. Она приводит меня к доставочной дороге, где этим утром собиралась толпа. Она снова здесь: все ждут каких-то важных новостей. Только на этот раз на ящике стою я: это мне придется сообщить остальным жителям деревни жуткое известие. Мои руки быстро двигаются, передавая необходимое, и я еле успеваю осознать, что именно им говорю. Понимаю только, что нас ждет мрачное будущее без всякой надежды. Закончив, я нахожу в себе мужество посмотреть на лица собравшихся, и увиденное заставляет меня вскрикнуть.

Все устремили на меня пустые глаза, закрытые бельмами. И хотя все лица повернуты ко мне, они явно меня не видят. Все вокруг меня слепы. Только мне сохранили способность видеть. Отчаяние наполняет лица собравшихся жителей, и они одновременно открывают рты.

Дальше происходит нечто такое, с чем я никогда раньше не сталкивалась: ощущение, похожее на вибрацию, и в то же время нечто еще. Кажется, будто оно попадает в ту часть моего мозга, о существовании которой я даже не подозревала. У меня нет слов, чтобы это передать, я не в состоянии как-то выразить то, что испытываю. Жители поселка открывают рты еще шире, и странное ощущение становится сильнее, пульсирует у меня в ушах. У меня начинает болеть голова. А потом они все одновременно закрывают рты. Странное ощущение моментально исчезает, и все успокаивается. Я ощущаю тянущее чувство в груди, словно пытаюсь достать до чего-то очень далекого.

А потом у меня в глазах становится черно.

Я чувствую панический страх, пока до меня не доходит, что я всего лишь проснулась и открыла глаза в девичьей спальне жилой части. Я сажусь на кровати, жадно ловя ртом воздух, осматриваясь вокруг и дожидаясь, чтобы глаза привыкли к темноте. Слабый свет луны пробивается сквозь оконные жалюзи, так что спустя какое-то время мне уже удается различить все, что меня окружает. Чжан Цзин мирно спит на кровати, стоящей рядом с моей, и остальные девушки тоже спят.

Однако что-то все-таки изменилось. Нечто странное тревожит мои чувства, пока я вглядываюсь в темную комнату. Я снова это испытываю: то же ощущение, что и во сне, нечто напоминающее вибрацию, но вибрацией не являющееся. Разница в том, что оно менее сильное. От него голове не больно, и оно непостоянное: то появляется, то исчезает. Глядя на Чжан Цзин, я замечаю, что оно, похоже, совпадает по времени с ее дыханием. Некоторое время я смотрю на сестру, пытаясь понять, что именно происходит.

Я не нахожу никаких объяснений – есть только назойливая мысль, что я переутомилась. В конце концов я снова ложусь и натягиваю на голову одеяло, чтобы закрыться от лунного света. Незнакомое ощущение становится слабее. По наитию я поднимаю подушку и кладу ее себе на голову, закрывая ухо. Ощущение уменьшается настолько, что мне удается его игнорировать и заснуть. На этот раз снов я не вижу.

* * *

Наступает утро, и нас будят, как обычно, – пришедшие в коридор слуги вращают ворот, присоединенный к устройству, которое заставляет трястись изголовья наших кроватей. Вот только сегодня что-то изменилось. Привычные колебания сопровождаются тем же странным ощущением, которое меня потрясает. Оно по-прежнему осталось со мной! Когда рама моей кровати ударяется о стену, то, что я воспринимаю, обретает новое качество. Оно резкое и отрывистое, в отличие от того долгого, растянутого явления, которое возникало, когда толпа открывала рты. Я опускаюсь на колени, осматривая сотрясающуюся раму и пытаясь понять, как она создает тот, другой эффект. Чжан Цзин похлопывает меня по плечу, и я вздрагиваю от неожиданности.

«Что ты делаешь?» – говорит она знаками.

«Что это?» – спрашиваю я, указывая на кровать. Она недоуменно смотрит на меня, и я замечаю, что слуги перестали вращать ворот. Я осторожно трясу кровать так, чтобы она ударилась о стену. К моему изумлению, я воссоздаю то же явление, хотя и менее интенсивно, и тут же вопросительно смотрю на Чжан Цзин.

«Что это?» – повторяю я.

«Ты про что?» – переспрашивает она в полном недоумении.

Я сильнее ударяю кроватью о стену, делая результат удара более сильным. Однако Чжан Цзин, похоже, ничего не замечает. Она только выглядит все более растерянной.

«Ты этого не заметила?» – уточняю я.

Она хмурится:

«Кровать сломалась?»

Остальные девушки успели одеться, а некоторые уже ушли завтракать. Мы с Чжан Цзин спешим присоединиться к ним, внимательно осматривая друг друга, чтобы туники сидели нормально, а волосы были аккуратно сколоты. У нас с ней одинаковые мягкие волосы, которые часто выбиваются из прически. Она замечает, что я не успокоилась, и по дороге в столовую спрашивает, что со мной. Однако я только и могу, что качать в ответ головой. Отчасти потому, что никак не могу объяснить свои ощущения. Отчасти потому, что очень быстро мне становится не по себе – настолько, что я больше не могу разговаривать.

Куда бы мы этим утром ни шли и что бы ни делали, незнакомые ощущения продолжают меня преследовать. Их вызывают самые разные вещи – и сами эти ощущения очень разные. Две фарфоровые чашки, ударившиеся одна о другую. Отодвигающаяся створка двери, через которую входят слуги. Каша, плюхающаяся в пиалы. Ноги, наступающие на пол. Кашляющие люди. Поначалу мне любопытно, какое ощущение придет следующим, я завороженно наблюдаю причины и следствия вокруг себя. Мне не удается со всем этим освоиться, в кои-то веки я едва в состоянии есть. Только инстинктивное понимание того, насколько важна еда, помогает мне подобрать всю кашу.

Когда мы переходим в студию, ощущений становится меньше, однако они по-прежнему остаются все то время, пока мы заканчиваем вчерашние записи. Даже прикосновение моей каллиграфической кисти к полотну создает некий эффект, хоть и еле уловимый. Гораздо более сильное и неприятное ощущение возникает в тот момент, когда я наношу последние штрихи: оно заставляет меня поежиться и встревоженно вскинуть голову. Я быстро определяю его источник: один из подмастерьев уронил глиняную баночку с краской, устроив жуткий беспорядок: пролившаяся краска, разлетевшиеся осколки. Я единственная в классе это замечаю, не считая его ближайших соседей, увидевших это происшествие.

Волнуясь все сильнее, я вспоминаю, как этой ночью закрытые подушкой уши резко уменьшили воздействие. Я закрываю уши ладонями и, к моему изумлению, все снова блаженно успокаивается. Хотя я и радуюсь передышке, отчаянно колотится сердце: я внезапно понимаю, что это означает. То, что я воспринимаю, когда два предмета ударяются один о другой, как реагируют мои уши… это почти то, как описан в старинных книгах…

…звук.

Я тут же трясу головой, стыдясь, что даже допустила подобную мысль. Это нелепо и невозможно! Вырастить крылья было бы почти столь же вероятно.

«Тебе нездоровится?» – спрашивают передо мной руки Наставника Чэня.

Я замечаю, что продолжаю зажимать уши ладонями, и поспешно опускаю руки.

«Просто голова болит, – вру я. – Пустяки».

Его пристальный взгляд на несколько секунд задерживается на мне, а потом переходит на мою работу. Даже мне самой видны ее недочеты. Мне становится еще более неловко, когда он сам берется за кисть и исправляет часть огрехов. Закончив, он велит мне: «Останься сегодня дома и отдохни».

Я чувствую, как мои глаза изумленно расширяются. Нас учат, что исполнение наших обязанностей жизненно важно. Только очень серьезная болезнь может заставить нас остаться в постели. Шахтеры, благодаря которым мы все живем, вообще не имеют дней отдыха.

Наставник Чэнь улыбается:

«Ты сегодня явно на себя не похожа. Это по всему видно. Такой талантливой художницы я уже давно не видел. Я предпочту потерять один день работы, чем рисковать долгой болезнью. Тебе на кухне приготовят отвар от головной боли. Посвяти остаток дня отдыху и занятиям».

Мне остается только низко поклониться, принимая это проявление огромного великодушия. Мне неловко, что он так меня выделил, но гораздо сильнее чувство облегчения из-за того, что мне не придется иметь дело с кипучей жизнью поселка.

«Спасибо вам, Наставник», – складываю я знаки.

«Как знать? – откликается он. – Может, я прогуляюсь и проведу наблюдения вместо тебя. А если нет, то там ведь будет дежурить и твоя сестра, так что эта часть шахт не останется без внимания».

Моя сестра! При этих словах меня охватывает паника. Раз Наставник Чэнь здесь, значит, и остальные Старейшины тоже пришли. Вчера вечером мне не удалось проверить работу Чжан Цзин, и я пообещала себе сделать это утром. Я бросаю взгляд в дальнюю часть класса – Старейшина Лянь как раз неспешно приближается к полотну Чжан Цзин. Я отчаянно пытаюсь придумать какой-то отвлекающий маневр, который позволил бы мне остановить Старейшину Лянь и выручить Чжан Цзин, как я всегда это делаю. Может, кто-нибудь потеряет сознание от упадка сил? Может, прибежит кто-то из слуг, чтобы сообщить о еще одной краже продуктов?

Но ничего такого не происходит. Старейшина Лянь останавливается рядом с моей сестрой, а я застываю на месте и ничем не могу ей помочь. Для меня эта роль непривычная и пугающая. Чжан Цзин выглядит спокойной, но я вижу у нее в глазах страх. Кажется, она, как и я, готова к тому, что Старейшина Лянь яростно на нее набросится, разоблачит ее – и мой – обман. Однако и этого не происходит. Старейшина Лянь несколько долгих, мучительных секунд оценивает работу моей сестры, а потом наконец отходит. Я чуть не валюсь с ног от облегчения.

Дальше все идет, как обычно, и вскоре подмастерья уже несут полотна к центру поселка. Они двигаются так быстро, что я не успеваю толком рассмотреть выполненную Чжан Цзин часть и могу только молиться, чтобы в этот день она видела лучше. Я прощально машу ей рукой и, следуя распоряжению Старейшины Чэня, отправляюсь на кухню за чаем. Старейшины и подмастерья редко туда заходят. Пока я жду, слуги суетятся и кланяются мне. Их одежда покрыта пятнами жира и копоти и почти не лучше той, которую носят шахтеры. Когда кто-то из поваров ставит на стол тяжелый чугунный котелок, результат этого действия заставляет меня сморщиться и стиснуть зубы.

Наконец немолодая служанка почтительно подает мне чашку с лечебным отваром. Хотя она робеет и не решается встречаться со мной взглядом, однако объясняет, что мне следует выпить чай и лечь в постель. Если за шесть часов моя головная боль не пройдет, я могу вернуться за новой порцией. Я благодарю ее и забираю чай с собой, но не иду к себе в комнату спать.

Вместо этого я направляюсь в школьную библиотеку, осторожно прихлебывая чай на ходу. Мне не удалось избавиться от подозрений относительно звука, хоть разум и твердит, что подобное исключено. Я решаю, что это – моя единственная возможность понять, что со мной происходит, иначе мне придется просить у кого-нибудь помощи. А я прекрасно понимаю, что этого делать нельзя. Если я начну описывать то, что со мной происходит, меня назовут сумасшедшей.

Я допиваю чай перед дверями библиотеки. Войдя туда, я сразу же направляюсь к самому старому ее разделу. Там хранятся записи того периода, когда наши жители еще могли слышать. Я когда-то их просматривала и сейчас ищу работы одного определенного автора. В прошлом ее слова ничего мне не говорили, а вот теперь, наверное, они станут моей единственной надеждой.

Автора звали Фэн Цзе, она лишились слуха одной из последних. В библиотеке хранятся три составленных ею свитка, и я сажусь за них, радуясь, что головная боль у меня прошла. Я начинаю читать первый свиток.

«Мне бы хотелось написать нечто мудрое, как-то объяснить, почему с нами происходит эта страшная трагедия. Однако объяснений нет».

Я останавливаюсь, размышляя над ее словами. Всю мою жизнь потерю слуха неизменно называли трагедией, но я никогда к этому так не относилась. Я вообще мало над этим задумывалась: ведь нельзя горевать из-за того, чего никогда не знал.

Фэн Цзе продолжает:

«Люди гораздо более мудрые, чем я, долго пытались найти ответ на вопрос, почему исчезает слух, однако их размышления ни к чему не привели. Я не надеюсь добиться того, чего не смогли они. Вместо этого я решила оставить здесь память о звуке, ибо боюсь того, что произойдет со следующими поколениями, если они не будут иметь об этом никаких сведений. И без того дети, родившиеся сейчас, не могут ничего понять, когда мы, те немногие, кто еще в состоянии слышать, пытаемся им это объяснить. С каждым днем я глохну все сильнее. Звуки становятся все слабее и слабее, тише и тише. Вскоре тишина превратится в полное отсутствие звуков.

И потому я хочу описать звук для тех, кто его лишен, чтобы слова не исчезли и чтобы те, кто никогда не будет слышать, смогли составить о нем как можно более точное представление. И, возможно, когда-нибудь, если звук вернется, это станет руководством для тех, кто мог забыть слова для звука».

У меня перехватывает горло. Вот почему я отправилась искать этот свиток, который когда-то давно бегло просмотрела. В тот момент эта мысль показалась мне фантастической: предположение, что звук вернется. Но вот теперь…

Дальше Фэн Цзе приводит подробный список звуков. Читая их, я словно пытаюсь понять чужой язык. Я даже не знаю части тех слов, которые она использует, чтобы определить другие слова.

«Когда звенит колокольчик, звук получается высоким и мелодичным, ясным и часто отрывистым. Этот перезвон почти похож на журчание ручья. Когда звонит большой колокол, его звук низкий и глубокий. Он эхом отдается в душе и вызывает вибрацию, которую можно ощутить всем своим телом.

Свист – это звук, который возникает, если выдувать воздух через вытянутые трубочкой губы. Он высокий и часто непрерывный, если вы не изменяете поток воздуха, создавая какую-то мелодию. Кроме того, свист – это основной компонент птичьего пения, а их диапазон намного превосходит наш».

Мой разум переполнен новыми терминами, которым надо придать какое-то значение. Звон. Высокий. Отрывистый. Перезвон. Журчание. Низкий. Эхо. Свист. Диапазон. Мелодия. Песня.

Все три свитка написаны вот так, и я стараюсь усвоить как можно больше понятий. Я мысленно возвращаюсь к тому, что уже наблюдала за это короткое утро. Рама моей кровати стучала о стену. Дыхание Чжан Цзин было тихое. Банка в студии громко раскололась. А чугунный котел на столе… Он брякнул? Или хлопнул? А в чем разница?

Ближе к полудню у меня снова начинает болеть голова: это никак не связано со звуками, а вызвано слишком большим количеством сведений со свитков, которые я прочла уже несколько раз, надеясь все запомнить. Некоторые идеи настолько трудно понять, что нет смысла пытаться их заучивать. Тем не менее терминология сама по себе приносит успокоение. Это – способ примирить незнакомые ощущения с теми, которые я хорошо знаю.

Что-то отрывает меня от чтения. «Звук», – говорю я себе, стараясь правильно использовать термины. Он не производит впечатления громкого или тихого, и я гадаю, можно ли применить в этом отношении слово «средний». Фэн Цзе его не использовала.

Звук издала открывшаяся дверь библиотеки. Повернувшись, я вижу, как в нее заходит Старейшина Чэнь. Я поспешно откладываю свиток и встаю на ноги, чтобы ему поклониться. Он велел мне посвятить день занятиям, но мне страшно, что он спросит, что именно я читала.

«Тебе лучше?» – спрашивает он.

«Да, Наставник, – отвечаю я. – Спасибо Вам за день отдыха».

Кажется, он развеселился, и из его горла вырывается негромкий звук, который заставляет меня гадать, которое именно из слов Фэн Цзе к нему относится. Смех? Хихиканье? Хмыканье?

«Как мне сказали, ты особо не отдыхала, – замечает он. – Слуги говорят, что ты почти весь день провела здесь. Даже в свободный день ты все равно трудишься».

«Мне это было приятно, Наставник, – говорю я, надеясь скрыть, что именно я читала. – И не все чтение было серьезным».

«В твоем возрасте я тоже проводил здесь много свободного времени. – Он вытаскивает какой-то свиток, вроде бы наугад, и разворачивает, демонстрируя изображения фантастических существ. Немного ими полюбовавшись, он возвращает свиток на место. – Вот эти я перечитывал снова и снова. Постоянно отправлялся искать приключения с каким-нибудь волшебным существом. С драконами, бисю, фениксами».

Что-то сказанное им будит во мне воспоминание, и я осторожно спрашиваю:

«Кажется, была какая-то история про бисю и про то, как наши предки лишились слуха?»

На самом деле вымышленные существа меня не интересуют, но я надеюсь, что Старейшина Чэнь скажет про звук что-то полезное для меня.

«Да, просто сказка. Моя мама ее часто рассказывала. По преданию, давным-давно бисю бродили по нашему поселку. А потом они решили отдохнуть и забрали с нашей горы все звуки, чтобы они не мешали им мирно спать».

Это глупое объяснение нашей глухоты, но оно не абсурднее множества других. Ходит масса рассказов о том, почему исчез слух. Многие из них связаны с божественной карой. Я надеюсь, что Старейшина Чэнь еще что-то добавит про исчезновение звука, но он погружается в свои мысли, и я понимаю, что бисю его занимают гораздо больше, чем звук.

«Я всегда мечтал изобразить бисю, – замечает он. – Как крылатых львов. Представляешь себе? Наставник, бывало, ругал меня за то, что мои мысли витают в облаках».

Заметив, как меня изумляет это признание, он снова смеется.

«Да, не одна ты уходишь в грезы. Ты напоминаешь мне меня самого в твоем возрасте. – Он делает паузу, и все его веселье уходит. – Вот почему я хочу, чтобы ты пошла со мной».

Он поворачивается, и я поспешно иду за ним. У меня колотится сердце. Может, он узнал, что со мной произошло? Кто-то на меня донес? С жутким страхом я следую за ним по школе. Отчасти я даже рада возможности открыть свой секрет. Ведь, несмотря на то что в трудах Фэн Цзе очень много информации о слухе, там не упоминается о том, как или почему он может вернуться после того, как отсутствовал на протяжении жизни многих поколений. Насколько я знаю, никто никогда о таком не писал – потому что такого никогда не случалось.

Наставник Чэнь приводит меня в небольшую комнату, где обычно бывают только Наставники. Там я обнаруживаю Чжан Цзин: она стоит перед Старейшиной Лянь, а рядом уселись другие Старейшины. Один взгляд на сестру, и я понимаю: я тут вообще ни при чем.

Старейшина Лянь удивлена нашим появлением.

«Что здесь делает Фэй?»

«Я счел правильным, чтобы она здесь присутствовала», – отвечает Старейшина Чэнь.

«Это ее никак не касается!» – заявляет Старейшина Лянь.

«Я – ее единственная родня, – поспешно вмешиваюсь я, хоть и понимаю, что это нахальство. – Если у нее неприятности, я должна об этом знать».

Во взгляде Старейшины Лянь вспыхивает торжество.

«Ты уже какое-то время знаешь, что она слепнет, верно?»

Я ничего не отвечаю.

«Среди художников места слепоте нет! – объявляет Старейшина Лянь, снова глядя на Чжан Цзин. – Ты больше не подмастерье. Забирай свои вещи и уходи».

Чжан Цзин не в состоянии говорить. Она так побледнела, что я боюсь, как бы она не упала в обморок. Мне хочется броситься ее утешать, но вместо этого я смело делаю шаг к Старейшине Лянь.

«Она еще не слепая! – Я замечаю, что кое-кто из Старейшин держит в руках куски полотна – образцы прежних работ Чжан Цзин. – Посмотрите на это! У нее остались ее умения. Слепой этого делать не смог бы».

«Они не точные, – возражает Старейшина Лянь. – Дефектные. Мы знаем, что ты ее покрывала. Отчеты должны быть безупречными, а это требует безупречного зрения».

«Ей может стать лучше!» – протестую я.

Старейшина Лянь скептически хохочет. Мне этот звук не нравится. Он резкий и противный.

«Ни у кого зрение не улучшается, – говорит Старейшина Лянь. – Мы все это знаем. Радуйся, что она видит достаточно хорошо, чтобы присоединиться к шахтерам. По крайней мере, там она сможет быть полезной. Это лучше попрошайничества».

Передо мной встает образ попрошаек из центра поселка, и я даже вижу среди них Чжан Цзин. Становится тошно. Однако, если Чжан Цзин присоединится к шахтерам, это будет почти так же плохо. Я вспоминаю Ли Вэя и его отца; при плохом зрении шахты очень опасны. А еще я вспоминаю, что при всем том пайки шахтеров меньше тех, которые мы получаем здесь. Вот почему тот слуга попытался украсть еду для родных.

«Не прогоняйте ее отсюда, – неожиданно говорю я, обращаясь ко всем Старейшинам. – Среди прислуги ведь появилось место, верно? После вчерашней кражи? Пусть его займет Чжан Цзин. Пожалуйста! Ее зрения вполне достаточно, чтобы выполнять такие обязанности».

Я не знаю, так ли это. Я никогда особо не задумывалась о том, чем заняты слуги. В этом не было нужды. Однако это лучше, чем работа в шахте или нищенство.

Потрясенный взгляд, который бросает на меня Чжан Цзин, говорит, что она с этим не согласна, но я знаком прошу ее не протестовать, пока Старейшины обдумывают мое предложение.

Старейшины обмениваются взглядами, и в итоге говорит Старейшина Чэнь.

«Действительно, вчера утром мы остались без уборщика. Чжан Цзин нужно место, и это место освободилось. Это удачно. Равновесие, верно?»

Старейшина Лянь смотрит на него скептически, но все же пожимает плечами:

«Я это позволю».

За холодной маской я вижу в ее глазах мимолетное сожаление. Возможно, ее первоначальное решение выгнать Чжан Цзин было порождено не столько жестокостью, сколько необходимостью. Старейшина Лянь сожалеет о том, что случилось с моей сестрой, но почему-то это только ухудшает дело.

Только теперь я до конца осознаю, что сейчас сделала. Моя сестра – служанка? Не просто служанка – уборщица? Мы так давно стали подмастерьями-художницами, что я начала воспринимать этот образ жизни как нечто само собой разумеющееся. От нас много требуется, но наша работа престижна. Мы можем гордиться тем, что наше ремесло делает жизнь в поселке упорядоченной и что спустя сотни лет наши потомки будут смотреть на наше творчество и извлекать из него уроки. Наше искусство останется, даже когда все мы уйдем. Мы заслуживаем почтительного отношения окружающих – такое, какое сегодня я видела от прислуги на кухне. Я внезапно представляю себе, как Чжан Цзин унижается так же, как они, – кланяется и старается не встречаться с художниками взглядом. Что еще хуже, я представляю себе, как она моет полы или выполняет еще какую-то недостойную работу.

Я вижу во взгляде Чжан Цзин отчаяние, но тем не менее она моментально дает подобающий ответ. Она трижды кланяется Старейшине Чэню.

«Спасибо, Наставник. Это большая честь. Я буду исполнять мои новые обязанности с таким же достоинством, как и прежде».

У меня сжимается сердце. Честь? Тут никакой чести нет, но я хотя бы смогу спокойно спать, зная, что у сестры есть крыша над головой и еда. Старейшина Чэнь отсылает нас взмахом руки. Поклонившись, мы выходим в коридор и идем к спальне для девушек.

«Не тревожься, – говорю я Чжан Цзин. – Как только твое зрение восстановится, тебе вернут место подмастерья».

Она останавливается и грустно качает головой:

«Фэй, мы обе знаем, что этого не будет. Мне надо смириться с моей жалкой судьбой».

«Жалкой? Но ты же там их благодарила!»

«Конечно, – отвечает она. – Мне пришлось, чтобы не уронить твоей чести, после того, как ты за меня попросила. Но я бы предпочла достойно уйти и отправиться в шахты, а не ютиться в тени моего прежнего положения».

Словно подтверждая ее слова, мимо нас проходит слуга с метлой, убирая грязь, принесенную ногами подмастерьев. Звук, который издают прутья метлы, довольно интересный, но я так расстроена и возмущена, что не могу над этим задуматься. Я могу понять разочарование Чжан Цзин, но как она может предпочесть оказаться на улице?

«Для тебя это хорошее место, – настаиваю я. – Ты здесь будешь в безопасности. Сыта. Защищена».

«Ну, это хоть что-то, – говорит Чжан Цзин. – Так мне хотя бы больше не придется врать, и работать здесь я смогу еще долго, даже если зрение и дальше будет ухудшаться. А потом мне все-таки придется искать другое место».

«Не надо так говорить! – протестую я. Я не в силах вынести эту мысль. – Пока мы вместе, все будет хорошо».

«Надеюсь», – отвечает она и крепко меня обнимает.

* * *

Когда мы возвращаемся в комнату, там нас ждет еще одна служанка.

«Мне велели показать тебе твое новое жилье, – объясняет она Чжан Цзин. – Теперь ты будешь спать со слугами».

Прежнее спокойствие Чжан Цзин превращается в смущение. Она краснеет. Остальные девушки замирают и глазеют на нас, изумленные этим известием. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы от ярости не замахать кулаками или лягнуть что-нибудь. Высказывая свою просьбу, я такого не ожидала. Мало того, что Чжан Цзин понизили статус, теперь ее от меня забирают! Кто о ней позаботится, если рядом не будет меня? С тех пор как умерли наши родители, мы с ней были неразлучны. Как я могу жить дальше без нее – тем более в такой необычный и пугающий момент? Как мне справляться с этим полчищем звуков, которые на меня сыплются, если я не смогу опираться на нее?

Чжан Цзин высоко держит голову, собрав всю свою гордость до последней крохи. Она складывает свои немногочисленные вещи, не реагируя на скрытые разговоры, которые то и дело вспыхивают среди наших однокашниц. Мне хочется заставить их всех замолчать, сказать, что это – временно… Но я ничего не могу ни сказать, ни сделать. Служанка уводит Чжан Цзин. Сестра дарит мне прощальную теплую улыбку и скрывается за дверью, и впервые в жизни я чувствую себя по-настоящему одинокой.

Глава 4

Этой ночью мне снится, что я оказалась в доме, где на стенах вырезаны хризантемы – такие же, как на том пеньке. Резьба красивая и сложная, но совершенно не функциональная. Восхищаясь этим фантастическим домом, я снова не могу отделаться от ощущения, будто что-то меня зовет. Кажется, будто из моей груди выходит канат, который куда-то тянет. Это очень странно, но хотя бы этот сон тихий и дает мне передышку от шумов, которые бомбардировали меня весь день.

Новый набор звуков пробуждает меня ото сна – последовательность отрывистых звуков, возникающих одновременно, снова и снова, и с огромной частотой. Я сажусь на постели, пытаясь определить их источник. Слабый утренний свет, проникающий в окна, очень тусклый, и серое небо дает мне ответ. Это – звук дождя, бьющего по зданию.

Когда я иду со всеми завтракать, живот у меня сводит спазмами. Мне и хочется, и страшно увидеть Чжан Цзин. Ее отсутствие причиняет мне боль, как незаживающая рана, и в то же время я боюсь увидеть ее в принятой новой роли. Однако, что бы ей ни поручили делать, это не включает в себя нашу с ней встречу. Я отправляюсь в студию помогать остальным завершать отчеты, после чего мы проделываем наш обычный путь к центру поселка и расходимся по наблюдательным постам.

Когда я подхожу ко входу в шахты, дождь уже прекратился, что немного радует. Погода по-прежнему сырая и унылая. Болезненно переживая за сестру, я сижу на пеньке и прикасаюсь к резным хризантемам, вспоминая сон этой ночи. Голова у меня тоже болит: все утро пришлось терпеть лавины новых звуков. Вчера я ходила в библиотеку, пытаясь найти сведения о том, что именно могло вернуть слух, а теперь гадаю, нет ли способа снова от него избавиться. Не могу понять, почему наши предки считали слух таким чудесным, почему так горевали о его исчезновении. Он раздражает и отвлекает, мешает на чем-то сосредоточиться. Как эти дополнительные воздействия могут чем-то помочь в жизни?

И, что еще более непонятно, почему это происходит именно со мной? В давних рассказах говорится, что люди начали глохнуть группами. Если способность слышать к нам возвращается, то разве это не должно происходить одновременно со многими людьми? Вчера перед сном в студии я внимательно просмотрела дневные отчеты и даже поспрашивала других подмастерьев, не происходило ли днем чего-то необычного и не замечали ли они каких-то странных рассказов. Я списала это на любопытство из-за того, что сама пропустила наблюдения, но втайне я надеялась, что, может, другие переживают то же, что и я, и что мне можно будет заговорить об этом и добиться хоть какого-то понимания.

Я по-прежнему не знаю, что делать. Следует ли рассказать об этом Старейшинам? Не сочтут ли меня безумной? Порой начинает казаться, что, возможно, я и правда сошла с ума. Конечно, мои ощущения совпадают с тем, что нам известно о звуке и слухе, но, может, мне просто кажется, будто я все это испытываю? Может, какая-то давняя легенда задержалась у меня в подсознании, а теперь вот так дает о себе знать? По правде говоря, это объяснение кажется более убедительным, чем то, что я внезапно стала единственной, чудом обретшей слух.

Засасывающая меня черная воронка тревог замирает на месте, когда я слышу то, что уже стала опознавать, как звук шагов и движений людей. Я поднимаю голову, пытаясь определить его источник, и понимаю, что он доносится от входа в шахту. Я вскакиваю на ноги и спешу подойти, как раз успевая увидеть, как появляется группа рабочих. Они несут что-то… Нет – кого-то. Я отступаю, чтобы дать им дорогу, и в ужасе смотрю, как они кладут на землю Бао. Кто-то знаками просит воды, но другой качает головой и говорит: «Поздно». У Бао закрыты глаза, на виске – кровь, свежая кровь, а не след вчерашней раны. Он не шевелится.

Во мне поднимается какое-то чувство, но я продираюсь сквозь него, зная, что у меня есть свои обязанности. Похлопав по плечу одну из работниц, я спрашиваю:

«Что случилось?»

Она кланяется, отдавая дань уважения мне и моей роли, и только потом отвечает:

«Кусок стены стал неустойчивым. Бригадир повесил плакат с предупреждением, чтобы мы туда не подходили, но Бао его не увидел».

Кто-то проталкивается сквозь толпу. У меня сжимается сердце: я узнаю Ли Вэя. Он останавливается, стирает со лба пот и жадно озирается. Его черные глаза смотрят пристально и встревоженно. Увидев отца, Ли Вэй на удивление быстро устремляется к нему и опускается рядом со стариком на колени. Если накануне Ли Вэй был полон жара и негодования, то сегодня он – воплощение нежности и сострадания. Едва дыша, я смотрю, как он ласково прикасается к лицу Бао, надеясь, что тот отреагирует. Меня охватывает нестерпимое желание броситься утешать Ли Вэя, но я остаюсь на месте. На его лице быстро появляется выражение безнадежности: он понимает то, что остальные уже осознали. Бао больше нет. Безнадежность сменяется смесью ярости и горя. Ли Вэй сжимает кулаки и открывает рот.

Из него вырывается звук – такой, какого я еще не слышала. На самом деле от людей я звуков почти не ловила. Нам нет нужды их издавать. Поселяне очень давно перестали общаться с помощью ртов и голосов. Однако инстинкт издавать звуки сохранился, особенно в моменты бурных эмоций. Я сама ощущала колебания, когда рыдала, когда издавала горестные вскрики, хотя, конечно, тогда я понятия не имела, как это звучит.

Теперь я это знаю, и, слушая Ли Вэя, я холодею. Мне вспоминается отрывок из текста Фэн Цзе:

«Вопль – этот звук, который мы издаем под действием сильных чувств (крик страха, возглас изумления), часто бывает пронзительным. Он может быть коротким или продолжительным. А еще криком может сопровождаться радость или веселье, хотя это чаще все-таки визг. А вопль горя или ярости… Ну, это нечто совсем другое. Он исходит из темных глубин, из недр нашей души, и когда мы кричим в такие моменты, когда мы горюем или злимся, при этом присутствует ужасное осознание того, что мы даем выход нашим чувствам, – таким, которые наше сердце просто не может вместить».

И под крик Ли Вэя я понимаю, что Фэн Цзе права. Сейчас я слышу его сердце; он изливает свою боль от потери отца извечным и гораздо более красноречивым способом, чем это могут сделать любые слова. Этот звук прекрасен и ужасен, он исходит из его сердца и трогает что-то в моем. Именно так кричала моя душа после смерти родителей, но до этой минуты я об этом не подозревала.

Ли Вэй пытается взять себя в руки и обводит взглядом тех, кто собрался вокруг.

«Так не должно было быть! – говорит он толпе. – Он не должен был работать внизу, раз зрение начало ему изменять. Об этом многие из вас знали. И бригадир знал. Вот только все притворялись, будто ничего не замечают. Сколько среди вас еще таких же? Сколько скрывают свою проблему, чтобы продолжать работать?»

На этот вопрос никто не отвечает, но один из мужчин в конце концов отваживается сказать:

«Нам надо работать, иначе нам нечего будет есть».

«Только потому, что вы такое допускаете! – возражает Ли Вэй. – Вы поддерживаете эту систему, продолжая оставаться ее частью. Если вы и дальше будете без возражений отправлять металлы к подножию горы, никаких изменений не будет».

«Пока мы отправляем вниз металлы, у моих детей есть чем обедать, – откликается одна из женщин. – Если еды не будет, они умрут с голода. Я сотру пальцы до кости, лишь бы этого не случилось».

Несколько шахтеров кивают, поддерживая ее.

«Но должен же быть иной путь! – заявляет Ли Вэй. – Если вы слепнете, то хотя бы не выходите на работу. Не спускайтесь в шахту, рискуя своей жизнью и жизнью других. Не заканчивайте так, как он».

С полными слез глазами он хватает отца за рукав.

Остальные шахтеры смущенно переминаются с ноги на ногу, но его призыв никто не подхватывает. Наконец один из мужчин сочувствующе хлопает Ли Вэя по плечу, а потом говорит просто:

«Нам надо возвращаться работать. За священником для твоего отца уже послали. Соболезную твоей потере».

Другие тоже выражают свое сочувствие и уходят ко входу в шахту. Вскоре появляются послушники нашего поселкового священника. Они бережно накрывают тело Бао, а потом поднимают и уносят подготавливать. Ли Вэю говорят, что он сможет увидеть тело на закате, а потом состоятся похороны. Ли Вэй никак не реагирует, когда они уносят его отца.

Вскоре мы остаемся одни. Ли Вэй бьет кулаками по раскисшей земле и опять издает крик бессильной ярости. Я потрясена той силой и чувствами, которые заключаются в голосе человека. Впервые за то время, как у меня появилась эта странность, я начинаю понимать возможности этого явления и то, почему наши предки горевали из-за исчезновения слуха. Все окружающие меня звуки – возобновившийся шум дождя, ветер в листве – внезапно приобретают новый смысл. Я осознаю, что они не столько мешают окружающему миру, сколько делают его интенсивнее. Масштаб и возможности просто ошеломляют. Я словно получила новую краску для живописи.

Ли Вэй поднимается на ноги и замечает, что я все еще рядом. Его темные глаза впиваются в меня. Отражающиеся на его лице чувства поражают своей противоречивостью, рост и сложение делают его фигуру особенно внушительной. Его по-прежнему окружает атмосфера глубокого горя. Я понимаю, надо что-то сказать, как минимум выразить соболезнования. Но я все еще не опомнилась, все еще потрясена тем, как на меня подействовал его горестный крик. Его голос стал первым голосом человека, который я услышала не во сне, и это воздействие просто ошеломляющее. Я могу только неподвижно стоять на месте.

Ли Вэй возмущенно фыркает и стремительно идет прочь. Это внезапное действие выводит меня из оцепенения. Я понимаю, что он счел меня невежливой и холодной, и чувствую себя просто ужасно. Бросить пост наблюдения – серьезный проступок, но мне невыносимо вот так отпустить его, когда он решил, что я осталась равнодушной к смерти его отца. Я колеблюсь всего секунду, а потом оставляю шахту и бегу следом за Ли Вэем. Когда я догоняю его на дороге, идущей вдоль обрыва, то хлопаю его по плечу, и он оборачивается с такой яростью, что я вздрагиваю и отступаю на несколько шагов.

«Что тебе нужно?» – спрашивает он.

Я понимаю, что его ярость – это попытка спрятать душевную боль.

«Ли Вэй, мне жаль твоего отца. Мне так жаль! – говорю я. – Я знаю, что ты сейчас чувствуешь».

Он мотает головой:

«Весьма в этом сомневаюсь».

«Ты же понимаешь, что я знаю! – укоряю я его. – Ты ведь помнишь, что я лишилась родителей».

«Да. – В его взгляде появляется закономерный стыд, но очень скоро возмущение возвращается. – Они умерли от лихорадки, как и моя мать. Но это – другое. Никто из них тут ничего поделать не мог. В отличие от моего отца. Он не должен был работать, раз начал терять зрение! Я мучился каждый день, видя, как он спускается в эту шахту. Это была смертельная ловушка. Я знал, что рано или поздно так и будет, а он отказывался прекратить работать и стать нищим».

«И это я тоже понимаю, – говорю я ему. – Чжан Цзин… Она слепнет. – Я прерываюсь, потрясенная тем, в чем впервые кому-то призналась. – Наши Наставники это заметили, и она больше не может быть подмастерьем. Нам пришлось искать выход, принимать трудное решение, чтобы избавить ее от попрошайничества».

Ли Вэй замирает, глядя на меня с новым интересом.

«И что вы сделали?»

Я глубоко вздыхаю, мне до сих пор трудно смириться с судьбой Чжан Цзин.

«Она станет домашней прислугой при „Дворе Зимородка“».

Он недоуменно смотрит на меня, а потом возмущенно вскидывает руки:

«И это ты называешь трудным решением? Ее перевели на хорошую, безопасную работу, где ее ждет нормальное питание и отсутствие риска! Ты колебалась из-за этого и считаешь, будто у тебя есть хоть что-то общее со мной или другими шахтерами?»

Я понимаю, что эти резкие слова порождены горем, и стараюсь ответить спокойно.

«Я говорю, что понимаю, каково это – так бояться за человека, который тебе дорог. Видеть, как переворачивается твоя жизнь. Ты не единственный, с кем это происходит».

Он по-прежнему не успокоился, но старается взять себя в руки.

«Твоя жизнь изменилась, но я бы не сказал, что она перевернулась. Пока – нет, – говорит он. – И вот этого-то, похоже, никто не понимает, Фэй. Все знают, что дела обстоят плохо, но все считают, что, если мы и дальше будем жить так, как жили всегда, все будет хорошо. А вместо этого мы просто движемся к полному мраку и катастрофе. Разве ты этого не видишь?»

Я хочу ответить, но тут меня отвлекает звук, которого я никогда прежде не слышала. Он просто невероятный, и мне отчаянно хочется снова его услышать. Не в силах справиться с собой, я поворачиваю голову в его сторону и вижу синий промельк. Это дрозд, такого я недавно видела. Он сидит на ветке дерева и открывает клюв, издавая дивный звук… Песню? Мне ужасно хочется, чтобы птица запела снова, однако дрозд взлетает и исчезает из вида.

Я потрясенно гляжу ему вслед, а потом, смутившись, снова поворачиваюсь к Ли Вэю. Он смотрит на меня с законным недоумением, а потом качает головой:

«Вижу, что этот разговор тебе не интересен».

«Нет, постой. Он мне интересен!» – возражаю я, но он уже от меня отвернулся.

Я тянусь и хватаю его за руку. Стоит кончикам моих пальцев прикоснуться к его коже, как он поворачивается обратно с поражающей меня стремительностью. Наверное, в моих глазах отражаются мои чувства, потому что его лицо смягчается. Моя ладонь лежит на его руке, и у меня кружится голова от осознания, что нас разделяет всего пара пядей. А еще я вдруг вспоминаю, что, хоть мы часто держались за руки и мечтали о будущем, мы ни разу не поцеловались.

Я поспешно отдергиваю руку и отступаю на шаг, надеясь, что мои мысли не так легко читаются.

«И что ты тогда предлагаешь? – спрашиваю я. – Что, по-твоему, нам надо делать, чтобы отвратить мрак и катастрофу?»

Он еще несколько мгновений пристально смотрит на меня. Этот взгляд окутывает меня так, что становится трудно дышать.

«Мы начнем с того, что покончим с системой доставки, – отвечает он наконец. – Именно она нас порабощает, из-за нее мы оказались в этом жалком состоянии».

Я не могу скрыть потрясения. На мгновение я забываю о нашем общем прошлом.

«И как мы покончим с системой доставки?»

Ли Вэй указывает на обрыв.

«Отправившись к Хранителю Дороги. Разобравшись во всем. Либо он разумный человек и поймет нашу беду, либо он тиран, которого надо свергнуть».

Мне уже встречались люди, желающие говорить с Хранителем Дороги, но, глядя в глаза Ли Вэю, я понимаю: кажется, он первый, кто всерьез решился это сделать. И мысль об этом внезапно пугает меня. Пусть я добровольно отвернулась от него, становясь подмастерьем, но я хотя бы знала, что он жив и здоров, что он остался в нашем поселке, а не пытается провернуть какое-то невероятно опасное предприятие.

«И как ты это сделаешь? – спрашиваю я. – Спустишься вниз по скалам?»

«Да», – отвечает он, вызывающе скрещивая руки на груди.

«Это самоубийство! Человеку спускаться слишком опасно. Такого не делали уже много веков! С тех самых пор, как наши предки потеряли способность слышать падающие камни…»

Я прерываю свою отповедь, бессильно опуская руки. Глубокий смысл того, что я только что сказала, кажется мне оплеухой, от которой меня шатает. Всю мою жизнь все в поселке считали, что вниз спуститься никто не сможет. Это слишком опасно из-за того, что склон неустойчив, а обвал услышать нельзя. Все повторяли это снова и снова. Я и сама так говорила, бездумно повторяя печальную истину. И все же… Сейчас я стою, внезапно осознав, что теперь это перестало быть истиной. Теперь кто-то способен услышать камни. Я. Но что это должно означать? И хватит ли этого, чтобы действительно все изменить?

Не зная, о чем я думаю, Ли Вэй решает, что я просто слишком испугана или потрясена его предложением.

«Именно поэтому ничего не меняется! – властно заявляет он. – Все цепляются за то, как все устроено. И это устроение нас убивает. Если нам так и так надо умереть, то я предпочту смерть при попытке что-то изменить – при попытке спасти себя и остальных. Нельзя просто покорно терпеть день за днем. Жизнь должна иметь какой-то смысл, в ней должна быть надежда».

Я не отвечаю, и он опять толкует это как осуждение и страх. Обычно я реагирую очень быстро, но за последние два дня произошло слишком много событий. Даже если бы я доверяла Ли Вэю настолько, чтобы поделиться своими чувствами, я не уверена, что смогла бы облечь их в нужные слова. Все это настолько непривычно и ново, что я продолжаю ошеломленно стоять на месте.

На дороге появляется несколько шахтеров. Ли Вэй напрягается и отвешивает мне почтительный поклон.

«Спасибо за ваши соболезнования, подмастерье», – говорит он благопристойно, а потом поворачивается и уходит.

Глава 5

До конца дня я хожу как во сне. Делаю все что положено. Возвращаюсь на свое место у входа в шахту и уношу мои заметки в школу, чтобы изобразить отчет. Постороннему наблюдателю я кажусь такой же, как всегда. А вот внутри меня все изменилось. Весь мой мир переменился, и я не знаю, как с ним свыкнуться.

Я делаю то же, что и всегда, но рядом со мной нет сестры. До сегодняшнего дня я толком не осознавала, насколько само собой разумеющимся я считала ее присутствие. Теперь все, что я делаю, кажется мне неполным. За обедом на месте Чжан Цзин со мной сидит другой ученик. В нашей спальне с ее опустевшей кровати забрали постельные принадлежности. Но острее всего свою потерю я ощущаю в студии. Старательно изображая свою часть отчета, я ловлю себя на том, что все время бросаю взгляды туда, где раньше работала она. И каждый раз при виде пустующего места я с новой силой ощущаю боль.

Я испытываю огромное облегчение, когда приходят Старейшины и объявляют, что нам разрешено раньше закончить вечерние труды, но только до того мгновения, когда я понимаю: нас отпустили, чтобы мы смогли пойти на похороны Бао, если пожелаем. Некоторые подмастерья предпочитают продолжить работу. Я прерываюсь, желая убраться из этого помещения с его воспоминаниями. Я надеюсь улизнуть обратно в библиотеку и попытаться понять, почему эти звуки мучают меня – и никого больше. Я еще раз проверила все записи и пока остаюсь единственным человеком, испытывающим подобное.

Когда я оказываюсь в коридоре вместе с теми, кто решил уйти, замечаю Чжан Цзин – она сметает в коридоре грязь. Я впервые увидела ее в этой новой роли, и у меня чуть не остановилось сердце. На ней темная одежда прислуги, голова почтительно опускается, когда мимо нее проходят остальные. Я замираю, проверяя, не скажет ли кто-то что-нибудь, не прокомментирует ли ее новое положение… Однако никто ничего не говорит. На самом деле ее как будто не заметили. В чем-то это даже хуже, чем если бы кто-то бросил презрительное замечание. Для всех остальных она стала невидимкой. Даже больше – она стала для них никем.

Когда остальные уходят, я останавливаюсь перед ней, но она быстро делает мне знаки:

«Прошу тебя, Фэй, не надо! Ты делаешь только хуже».

Меня передергивает от ее слов, будто это я довела ее до такого состояния.

«Ты в безопасности, – говорю я ей. – Это главное. Я просто хотела, чтобы у тебя все было нормально».

Секунду она смотрит в никуда, а потом тяжело вздыхает и отвечает мне:

«Сегодня у меня все нормально. Завтра и послезавтра тоже будет нормально. Дальше… Кто может знать? Но нет смысла заглядывать настолько далеко. Я сосредоточусь на том, чтобы жить одним днем, и буду надеяться, что мое зрение еще хоть сколько-то времени сохранится».

В этот момент по коридору проходит еще один подмастерье. Он вежливо кивает мне, а потом изумленно застывает, узнав Чжан Цзин. Секунду он удивленно рассматривает ее костюм служанки, а потом смущается из-за того, что его поймали на любопытстве. Быстро отведя взгляд, он поспешно уходит. Снова посмотрев на Чжан Цзин, я вижу, что она раздосадована.

«Лучше тебе уйти, пока больше никто тебя не увидел, – говорит она. – Не надо привлекать к нам обеим внимание. Твое положение по-прежнему поддерживает высокую репутацию семьи».

«Прости, – говорю я ей, чувствуя, что у меня глаза наполняются слезами. – Я не хотела, чтобы так получилось».

«Мы обе не хотели, чтобы так получилось, – отвечает она. – Нам надо стараться принимать все, как есть. И я понимаю, что ты сделала все что могла. Я благодарна».

Она берет метлу и продолжает мести коридор, оставляя меня стоять на месте. Я чувствую себя просто ужасно. Я действительно сделала все что могла? А может, я могла еще как-то ей помочь? Ее слова заставляют вспомнить, что заявил мне Ли Вэй, перед тем как удалиться: «Нельзя просто терпеть день за днем. Жизнь должна иметь какой-то смысл, в ней должна быть надежда».

Я внезапно понимаю, что он имел в виду, и в горле у меня встает ком. Чжан Цзин смирилась с тем, что ей можно надеяться выжить еще немного, надеяться, что слепота не наступит еще один день, мысленно отодвинуть тот момент, когда ей придется присоединиться к попрошайкам. Это ужасное, мрачное существование. Это вообще не жизнь.

Когда она скрывается за углом, я неожиданно обнаруживаю, что направляюсь к ближайшей двери. Мои намерения пойти в библиотеку забыты, вместо этого я присоединяюсь к тем, кто шагает к центру деревни на похороны Бао, назначенные на время заката. Я толком не знаю, что меня туда влечет. Сначала мне кажется, что беда Чжан Цзин заставила меня острее осознать трагичность того, что случилось с Бао. Однако когда я оказываюсь рядом с толпой, собравшейся на церемонию, то понимаю, что привело меня сюда на самом деле.

Ли Вэй.

Впервые за долгое время при взгляде на него я не вспоминаю тот сверкающий образ из детства. Неумолимое влечение и эмоциональные последствия ухода к художникам по-прежнему меня жгут, но и эти чувства на какое-то время приглушаются. Сейчас к нему меня притягивают его потеря и его ярость из-за ситуации, в которой оказались мы все. Это созвучно той боли, которая меня терзает из-за Чжан Цзин, и, хотя я не уверена, что он захочет со мной разговаривать, я понимаю, что должна попробовать с ним поговорить.

Он стоит в первых рядах собравшихся: спина у него прямая, выражение лица гордое и почти высокомерное. Вот только глаза выдают его, как обычно, несмотря на внешнюю стойкость. Я вижу переполняющие его чувства, и мое сердце сжимается от боли. Я достаточно хорошо его знаю, чтобы понять – он собрал все свое самообладание, желая оставаться спокойным в присутствии остальных. Мне хотелось бы броситься к нему, схватить за руки, показать, что он имеет право горевать и проявлять свои чувства.

На нем белая рубашка – наверняка взятая на время из общественных фондов. Записи говорят, что в прежние времена на похороны все жители поселка приходили в белом. Когда торговый обмен с нижним городом стал уменьшаться, запасы одежды оскудели. Сейчас только ближайшим родственникам выдают белое из тщательно хранимых общих запасов. Несмотря на то что белый цвет говорит о печальных событиях, я поражена тем, как хорош собой становится Ли Вэй, когда вымоется и оденется не в грязную рабочую робу. Я его таким редко видела. Смыв с себя грязь, он кажется почти царственным – человеком, который способен быть вождем и внушать почтение, а не трудиться в темной шахте.

Священник склоняется перед алтарем памяти, на котором уже установлены священная лампада, две свечи и пять чашек. Его помощники подносят благовония, он весьма церемонно возжигает их и возлагает на алтарь. Вскоре аромат сандалового дерева достигает и того места, где стою я. Священник повторяет привычные знаки и танцы, и хотя я почтительно за этим наблюдаю, мысли мои уносятся прочь. С появлением слепоты похороны участились, так что вся церемония нам даже слишком хорошо знакома.

Я снова сосредотачиваюсь на Ли Вэе, думаю о его словах и его убежденности. Он действительно намерен осуществить то, о чем говорил? Он и правда собирается попытаться спуститься вниз? Может, в нем просто говорил гнев?.. Однако, когда я в него всматриваюсь внимательнее, что-то подсказывает мне, что его слова не были порождены минутным порывом. Не удивлюсь, если он планировал свое предприятие уже давно. Просто необходим был достаточно весомый повод, который бы подтолкнул, и им стала гибель отца.

Мои мысли внезапно и очень грубо прерывает шум, заставивший меня буквально подскочить на месте. Из-за душевного смятения и благодаря способности адаптироваться, я всего за пару дней научилась не слышать большую часть фоновых звуков – тех звуков, которые поначалу меня ошеломляли. Теперь, по прошествии этого времени, я игнорирую привычные звуки и сосредотачиваюсь только на тех, которые напрямую меня касаются или оказываются особенно заметными.

От нового шума мороз идет по коже, и я ищу его источник. Рядом со священником один из его помощников только что ударил в церемониальный гонг. Мои глаза округляются: я понимаю, что этот чудовищный звук был вызван движением, которые я бессчетное число раз наблюдала на похоронах и во время других ритуалов. Я и не подозревала, что конечным итогом этого становился такой шум. Я обвожу взглядом собравшихся, проверяя, отреагировал ли на него еще хоть кто-то. Однако все почтительно наблюдают за священником, не считая пожилой женщины рядом со мной – она заметила, как я вздрогнула.

«А ты знаешь, почему они бьют в гонг?» – спрашиваю я.

Женщина кланяется, отдавая должное моему статусу, а потом отвечает:

«Это должно распугать злых духов, которые могли бы помешать уходящему покойнику. – Она делает небольшую паузу. – По крайней мере, так мне говорила моя бабка. Не знаю, почему удар по нему их пугает. Наверное, это какая-то магия».

Я благодарю ее и наблюдаю за церемонией дальше. Несмотря на всю мрачность происходящего, мне почти хочется улыбаться. Я-то понимаю, как это может распугать злых духов! Все это время я и не подозревала, в чем на самом деле цель удара в гонг. И никто не подозревал. Много поколений священников продолжают использовать гонг по привычке, хотя его уже давно никто не слышит. Интересно, сколько еще вещей такого рода были нами потеряны, когда исчез звук?

И почему, в сотый раз пытаюсь понять я, это чувство возвратилось ко мне одной?

Когда похороны заканчиваются, Ли Вэя окружают те, кто хочет выразить ему соболезнования. В их числе много девушек примерно нашего возраста; и хотя они вроде бы искренне сожалеют о его потере, я сомневаюсь, что ими движет именно это чувство. Наверняка не у меня одной рядом с ним начинают подгибаться ноги, и я ведь совсем не знаю, как он проводил свободное время после того, как я перешла жить к художникам. Он вполне мог перенести свое внимание на кого-то еще. Эта мысль тревожит меня сильнее, чем следовало бы.

Когда последняя девушка из сочувствующих Ли Вэю уходит, я пристраиваюсь за ним; он в одиночестве уходит из центра поселка. По дороге я прохожу мимо попрошаек, и их печальная доля снова заставляет меня вспомнить про Чжан Цзин. Моя решимость крепнет, и я осторожно трогаю Ли Вэя за плечо, когда он сворачивает на дорожку, ведущую к нескольким небольшим домам. Он оборачивается и, похоже, удивляется, увидев меня. Возможно, он даже немного раздражен, что вполне понятно, если вспомнить, как мы в последний раз расстались.

«Чего тебе надо?» – спрашивает он.

Его резкая реакция вызывает у меня желание поежиться.

Собравшись с духом, я кланяюсь и выражаю ему должные соболезнования, приличествующие ситуации:

«Я очень сожалею о твоем отце. Да живет его душа вечно».

«Спасибо», – отвечает Ли Вэй, но он явно подозревает, что это не все.

Я убеждаюсь в том, что поблизости никого нет, и забываю про все формальности.

«Ты по-прежнему планируешь уйти?»

Его лицо каменеет.

«Да. А что? Собираешься кому-то сказать? Добиться, чтобы меня остановили?»

«Нет. – Он выжидающе смотрит на меня. Я делаю глубокий вдох и собираюсь с силами. – Я… я хочу пойти с тобой».

Слова слетают с моих пальцев прежде, чем я успеваю их остановить. Эта мысль зрела в глубине моего подсознания весь вечер, но, пока я ее не высказала, я не отдавала себе отчета, что именно собираюсь сделать. Беда Чжан Цзин заставила меня понять, что у нас ничего не изменится… Если кто-то не постарается все изменить.

Ли Вэй недоверчиво смотрит на меня, а потом у него вырывается смешок – довольно резкий.

«Ты? Изнеженная, балованная художница? Ты ведь уже не та храбрая девчушка. Не отнимай у меня время. У меня много дел».

Он качает головой и собирается уйти, но я хватаю его за рукав. Помня, как на меня в прошлый раз подействовало прикосновение к нему, я стараюсь тут же его отпустить и держаться на почтительном расстоянии.

«Какая храбрая девчушка?» – недоуменно переспрашиваю я.

Он чуть медлит с ответом.

«Та, которая забралась на прогнивший сарай, хоть и знала, что это опасно. Просто чтобы доказать, что может. Я тогда счел тебя такой смелой! Смелой, отважной и красивой. И я считал так много лет, пока… Пока ты не изменилась».

От мысли о том, какое недопонимание встает между нами, мне становится больно.

«Я не менялась, – говорю я. – Слушай, я обдумала то, что ты сказал – что нам больше нельзя просто думать только об одном дне, как сейчас. Я видела сестру… Она именно такая. Недовольна своей жизнью, но уверена, что другого варианта просто не существует. Я не могу допустить, чтобы она так жила, без всякой надежды. Я хочу тебе помочь. Я тоже хочу поговорить с Хранителем и посмотреть, нельзя ли все изменить».

Я говорю путано – совсем не так убедительно, как хотела бы. Несколько долгих мгновений Ли Вэй внимательно на меня смотрит. Утренние дождевые тучи исчезли. Солнце уже село, а луна еще не взошла. Дорожки в поселке освещены факелами, которые отбрасывают мерцающий свет и неверные тени, но я вижу достаточно хорошо, чтобы понять: он пытается определить, правду ли я говорю. И если я не ошибаюсь, то в его взгляде даже вспыхивает надежда, словно он тоже думает о том, не можем ли мы как-то исправить наше прошлое.

Но в конце концов он снова качает головой.

«Нет. Это слишком опасно, Фэй. Ты не справишься. Мне и так сложно будет выжить. Я не могу постоянно тревожиться еще и за тебя».

«Я не буду обузой! – заявляю я. – Я могу тебе помочь».

Теперь ему явно становится смешно.

«И как же? Ты перетянешь на свою сторону Хранителя Дороги, нарисовав ему картину?»

Я досадливо вздыхаю.

«Хлопни в ладоши», – велю я ему.

Он смотрит на меня с вполне понятным недоумением. Я нетерпеливо взмахиваю рукой, и, пожав плечами, он делает три хлопка. Звук получается отрывистым и громким.

«А теперь снова, – приказываю я и отворачиваюсь. Я жду – и ничего не слышу. Проходит несколько секунд. Я поворачиваюсь обратно и возмущенно смотрю на него. – Ты не хлопал!»

Он немного удивлен, но снова пожимает плечами.

«А в чем смысл?»

«Просто сделай, – требую я. Я поворачиваюсь к нему спиной, и на этот раз он хлопает. Я снова смотрю на него. – Ты только что хлопнул три раза».

Эта процедура ему явно непонятна, но он, похоже, еще не понял, что происходит нечто.

«Ну и что? Я и в первый раз так сделал».

«Тогда хлопни другое количество раз, а я тебе скажу, сколько. – Видя, что он совершенно сбит с толку, я добавляю: – Делай».

Он хлопает четыре раза, и я называю ему число. Потом два. Потом семь. А в последний раз он вообще не хлопает, а когда я оборачиваюсь, глаза у него невероятно округлились.

«В этот раз ты не хлопал», – говорю я.

«Как ты это делаешь?» – спрашивает он.

Я сжимаю зубы и собираю все свое мужество, чтобы высказать то, чему сама едва могу поверить.

«Я могу слышать звуки: они появляются, когда ты хлопаешь. Я сама не понимаю в чем дело, но ко мне почему-то вернулся слух. Я это слышу. Я много чего слышу».

Эта идея настолько абсурдна, настолько выходит за пределы привычного, что Ли Вэй даже не пытается отнестись к ней серьезно. Он смотрит на меня так, словно мы снова дети, увлекшиеся какой-то игрой.

«Это какой-то фокус. Ну-ка, Фэй, объясни, как ты на самом деле это делаешь!»

«Это не фокус! – возражаю я ему. – Это продолжается уже два дня, и мне это непонятно. Вот почему я была так рассеянна, когда твой отец погиб, Ли Вэй. Ты первый, кому я рассказала. Ты должен мне поверить».

Он пристально на меня смотрит.

«Не может такого быть, – говорит он, хоть вид у него не такой уж и уверенный. – Слух для нас потерян».

«Не для меня», – уточняю я.

«Тогда почему только для тебя?»

«Хотела бы я знать… Ты даже не представляешь себе, каково мне было!»

Я начинаю ломаться под бременем этой тайны, и, кажется, Ли Вэй это замечает. Его лицо смягчается, наполняется симпатией, которую я уже давно не видела. По привычке он протягивает ко мне руки, собираясь утешать, как в детстве.

Я чуть было не позволяю ему это сделать, однако осознание важности происходящего дает мне силы подавить свои желания. Отступая на шаг, я стараюсь выглядеть стойкой.

«Смотри! – говорю я. – Хочешь – верь, хочешь – не верь, но дело в том, что я смогу помочь тебе в этом деле. Может, у меня получится общаться с Хранителем Дороги. Но я способна помочь и в другом. – Я подбираю небольшой камень и вручаю его Ли Вэю. – Брось им в одно из деревьев. – Я снова отворачиваюсь и жду. После небольшой паузы слева раздается резкий звук. Снова повернувшись, я указываю в ту сторону: – Туда. Ты бросил его вон туда».

«Не может такого быть! – снова повторяет он. Вот только по его лицу видно, что, несмотря на все протесты рассудка, он решился поверить моим словам. – Как? Как это случилось? Фэй, у тебя должны быть какие-то предположения!»

«Не знаю, – снова повторяю я. – Правда, не знаю. Но, кажется, он вернулся насовсем. А раз он у меня есть, это может оказаться полезно. Если я здесь услышала, куда ты бросил камень, я смогу услышать камнепад, когда мы будем спускаться».

Он перестает дышать, понимая, что я ему сказала, и впервые за все время нашего знакомства он не находит слов. Спустя довольно много времени он все-таки поднимает руки, чтобы сказать:

«Возможно… Возможно, от тебя в пути все-таки будет польза».

Глава 6

Когда ближе к ночи я прихожу к себе в спальню, то не сомневаюсь, что все заметят, как я нервничаю и возбуждена, но, как было и со слухом, буря эмоций, бушующая во мне, очевидна только мне одной. Остальные подмастерья, ходившие на похороны, уже вернулись, и все готовятся ко сну. Я уверена, что, будь Чжан Цзин по-прежнему здесь, она бы заметила, что что-то не так. Вот только сестра ночует в противоположной части здания, с остальной прислугой.

Я переодеваюсь в ночное и послушно ложусь под одеяло, как и все остальные девушки в нашей спальне. Опускается темнота, которую нарушает только лунный свет, пробивающийся сквозь края жалюзи. Вскоре мои соседки засыпают, и комната наполняется тихими звуками того, что я опознаю как дыхание. Порой эти звуки кажутся мне странно успокаивающими, но сегодня я слишком волнуюсь, чтобы над этим задумываться. Мне предстоит ждать несколько часов, и только потом можно будет начать действовать. Я не перестаю думать о том, что может пойти не так в пути, который я вскоре начну вместе с Ли Вэем.

Нам не сразу удалось составить план. Мы оба точно не знаем, не попытаются ли нам помешать уйти. Дело не в том, что спускаться по склону запрещено, – просто никто всерьез этого делать и не пытался. Нас обоих ценят, хоть и по разным причинам: меня за мой талант художника, его – по той причине, что поселок остро нуждается в увеличении добычи металлов. Возможно, окружающие попытаются не дать нам уйти просто для того, чтобы мы продолжали работать. Уход под покровом ночи – самый надежный способ выбраться из поселка.

Это сделает спуск еще более опасным, но луна сегодня полная и светит ярко. Мы начнем путь при ее свете и к восходу будем уже далеко, так что нас никто не остановит. В это время большинство жителей поселка еще будут вставать и готовиться начать очередной день, направятся в центр, чтобы прочитать отчет. Мое отсутствие заметят раньше, чем исчезновение Ли Вэя, но Наставники вряд ли догадаются, куда я делась.

Время тянется очень медленно; я лежу в постели, анализирую наш план и прикидываю, что буду делать. Я понимаю, что хорошо было бы отдохнуть, но не могу рисковать тем, что засну и пропущу тот момент, когда пора будет встать. Я слежу за тем, как перемещается луна, и наконец наступает время действовать. Осторожно встаю с постели и направляюсь к крылу, которое занимает прислуга. Мои глаза бегают из стороны в сторону, выискивая признаки какой-нибудь деятельности, но я быстро понимаю, что уши будут сейчас полезнее. Слышу шаги и замечаю направляющегося в мою сторону по соседнему коридору ночного дежурного. Я ныряю в дверной проем и жмусь в тени, пока он не окажется дальше. Проходя мимо меня, он судорожно зевает, даже не догадываясь о том, что кто-то не спит и ходит по дому.

Я незнакома с крылом для прислуги. У нас во «Дворе Зимородка» комнат больше, чем нужно, так что прачечную мне удается отыскать далеко не сразу. Я снимаю ночную сорочку и переодеваюсь в чистый костюм подмастерья, рассчитанный на паренька. Он из такой же синей ткани, как и тот, который я ношу обычно, только вместо длинной женской юбки в него входят штаны и накидка. Поначалу в брюках довольно непривычно, но я понимаю, что они гораздо больше подходят для спуска по скалам, чем обычная юбка. А еще в прачечной находится небольшой заплечный мешок, который я забираю, положив туда сменный комплект такого же мужского костюма.

После этого я пробираюсь на кухню. Там тоже дежурит прислуга – я узнаю в ней страшную главную повариху. Она сидит на стуле у задней двери и, чтобы не заснуть, что-то шьет при свете небольшой лампы. Не могу сказать, связано ли ее присутствие с недавней кражей или эту меру предосторожности использовали всегда. Я знаю одно: если она меня поймает, статус не спасет от ее гнева. Сейчас повариха сосредоточена на шитье и сидит так, что у меня остается некоторая возможность передвижения вне ее поля зрения.

Она не видит, как я проскальзываю в дверь, выходящую в школьные помещения. Я крадусь по кухне, пристально за ней наблюдая и прислушиваясь к любым признакам движения. Она несколько раз меняет свое положение, вынуждая меня пригибаться или искать какое-то прикрытие. Я обнаруживаю стол, на котором аккуратно разложены заранее приготовленные полдники. Такую еду удобно паковать и хранить – она идеально подходит для путешествия, в которое я собираюсь отправиться.

И тем не менее я не сразу протягиваю к сверткам руку. Кража еды – серьезное преступление. Все постоянно голодны, и мне противно думать о том, что я лишу кого-то возможности поесть. Немного утешает мысль о том, что одна из упаковок, которые я возьму, содержит именно мой завтрашний полдник. Мы с Ли Вэем не знаем, что нас ждет внизу. Может, спустившись, мы обнаружим землю изобилия. А может, из города нам присылают так мало просто потому, что они тоже голодают. Подумав, я забираю еще три упаковки: так мы с Ли Вэем оба сможем поесть два раза. Когда еда закончится, нам придется самим искать пропитание.

Протяжный долгий звук привлекает мое внимание, и я ныряю в тень, выискивая источник шума. Его произвела открывающаяся дверь – одна из тех, что ведут в крыло прислуги. Слуга, которого я видела в коридоре, заходит на кухню и направляется к поварихе. Они ведут разговор, который я вижу не целиком, но, похоже, это просто проверка, удостоверяющая, что все в порядке. Пока они разговаривают, я пользуюсь возможностью выскочить из кухни.

Я уже собираюсь свернуть в коридор, ведущий к боковой двери на улицу, когда замечаю еще один коридор. Пока я искала прачечную, то прошла почти по всем помещениям, где работает прислуга, и это заставляет меня решить, что дальше окажутся их спальни. Мне пора уходить, но я просто не в состоянии это сделать, не увидев Чжан Цзин в последний раз. Я моментально принимаю решение и сворачиваю в незнакомый коридор, осторожно заглядывая во все двери. Многие из них издают такой же протяжный звук, что и кухонная дверь, и я радуюсь, что его никто не может услышать. Если у меня еще будет возможность прочесть книгу Фэн Цзе, я обязательно узнаю, как надо называть этот звук.

Наконец я нахожу комнату, в которой спит женская прислуга. Она меньше нашей спальни, а кроватей в нее набито больше. Чжан Цзин спит в дальней части комнаты, ее кровать стоит у стены. Я наклоняюсь над ней и с болью в сердце всматриваюсь в черты столь дорогого мне лица. Сердце сжимается при мысли о том, что, возможно, я больше никогда ее не увижу. Мы с Ли Вэем понятия не имеем, что найдем внизу. Мы даже не знаем, удастся ли нам спуститься. Что станет, если я погибну? Кто тогда будет заботиться о Чжан Цзин – особенно если она лишится зрения?

Эти страхи чуть было не заставляют меня отступиться от решения идти. А потом я напоминаю себе, что, несмотря на риск, появляется шанс, что мне удастся все изменить, – не только для Чжан Цзин, но и для остальных жителей моего поселка. Что бы нам ни удалось найти (больше продуктов, способ лечить слепоту) – это может улучшить существование тех, кого мы знаем и любим. Ли Вэй собирался предпринять это путешествие в любом случае, а ему нужна хоть какая-то помощь. И я смогу оказывать ему необходимую помощь!

Я отвожу прядку волос с лица Чжан Цзин прикосновением легким, как перышко. Она чуть шевелится, но продолжает мирно спать, прижавшись щекой к подушке и подложив под нее ладонь, – точно так, как спит с самого детства. Я обвожу взглядом комнату. Помимо миски с водой, на столе валяются обрывки бумаги, а на полке оказывается чернильница. Я их беру и при свете луны пишу короткую записку:

«Я вернусь с помощью. Верь мне».

Я прячу обрывок под подушку Чжан Цзин, рядом с ее рукой. Проснувшись, она его обнаружит и, надеюсь, действительно будет верить мне. Я не сомневаюсь в том, что мое исчезновение в конце концов свяжут с кражей еды, и мне противно думать о том, что она может плохо обо мне подумать, тем более после того, как она сказала, что мой статус повышает репутацию нашей семьи. Понимая, что я рискую всего этого лишиться, я нежно целую ее в лоб.

Бросив на сестру последний теплый взгляд, я ухожу из ее комнаты. Дежурный слуга снова начал обход, но я избегаю встречи с ним и иду по коридорам, пока не добираюсь до боковой двери. Хотя я не думаю, что в такое время многие не спят, эта дверь расположена не на виду, в отличие от парадной, так что уйти можно незаметно. Держась в тени, я иду по дорожкам и тропам, пока не добираюсь до того места на краю поселка, откуда, как мы с Ли Вэем решили, должно быть, отправились вниз наши предки. Оно расположено чуть дальше подвесной дороги. Там я нахожу дожидающегося меня Ли Вэя.

«Ты опаздываешь, – говорит он мне знаками в свете луны. – Я уже решил, что ты передумала».

«Мне надо было попрощаться с Чжан Цзин», – объясняю я.

На его лице отражается потрясение.

«Ты ей сказала?»

«Нет, я просто заглянула в комнату, пока она спала. Никто ничего не знает. – Я похлопываю по мешку. – И я нашла еду, как и обещала. А ты добыл все что нужно?»

Он указывает на груду снаряжения у своих ног. Что-то из этого – например, веревки – можно найти у шахтеров. Другие элементы – металлические кольца, костыли и что-то вроде молотков – я вижу в первый раз.

«Кое-что тут из шахт, – подтверждает он мою догадку. – Остальное – с городского склада. Это хранилось там уже века, но мне удалось найти элементы в хорошем состоянии. – Он мрачнеет. – Мне пришлось все это украсть».

«Понимаю, – говорю я ему. – Мне тоже пришлось украсть еду».

Он справляется со своим смятением и заставляет себя улыбнуться.

«Все это будет не важно, когда мы вернемся с новыми припасами, так ведь?»

«Правильно, – соглашаюсь я, пытаясь ответно улыбнуться. Я не напоминаю ему о том, что он и так знает: нет никаких гарантий даже самого нашего возвращения, не говоря уже о какой-то добыче. – А ты знаешь, как всем этим пользоваться?»

«Во многом все работает так же, как у нас в шахтах, – объясняет он мне. – Я заранее читал про то, чего не знаю, и искал нужные сведения. – Он смотрит в небо, где на западе полная луна уже садится, но все еще остается яркой. А вот на востоке я вижу едва заметное фиолетовое свечение: там готовится начать день солнце. – Готова идти?»

«Насколько вообще можно быть готовой», – отвечаю я.

Он быстро знакомит меня с основами нашего снаряжения, а потом, к моему глубокому изумлению, соединяет нас куском толстой веревки. Мое явное удивление вызывает у него широкую улыбку.

«Боишься быть ко мне так близко?» – спрашивает он, слегка натянув связку.

Я скрещиваю руки на груди, отказываясь реагировать на этот опасный вопрос, пусть в нем и содержится доля истины. Но какие бы чувства я к нему ни испытывала, мне следует сосредоточиться на главном – Чжан Цзин и будущем нашего поселка.

«Не мечтай», – предупреждаю его я.

Он снова улыбается – на этот раз чуть-чуть.

«И что это за мечты, подмастерье?»

«Сам знаешь. Хоть мы и отправляемся в путь вместе, это не значит, что что-то изменилось. Два года назад я сказала тебе то, что думала, – наши жизни пошли разными путями. Мы не можем быть вместе. И в дороге у нас будут чисто платонические отношения».

Я высокомерно скрещиваю руки, надеясь, что выгляжу убедительно и не позволяю сердцу биться быстрее от того, что он так близко.

Он пристально на меня смотрит, пытаясь понять, говорю ли я правду.

«Хорошо, – отвечает он наконец. – Если твои чувства такие, то я не собираюсь вмешиваться. – Он дергает за обвязанную вокруг моей талии веревку, проверяя ее надежность. – Ну вот. Веревка не новая, но должна выдержать. Не хочу рисковать тем, что ты соскользнешь и упадешь, – объясняет он. – Так я смогу тебе помочь».

«Или свалиться вниз со мной», – уточняю я.

«Так не падай», – советует он.

Веревки и кольца представляются мне непонятной паутиной, но Ли Вэй в них разбирается и понимает, как именно они обеспечат нам безопасность. Он закрепляет веревки для спуска на обрыве и вручает мне пару шахтерских перчаток. Хотя мы с ним связаны куском веревки, у каждого свой канат для спуска, и я вцепляюсь в свой с силой, порожденной не только необходимостью, но и страхом. Ли Вэй первым прыгает с обрыва. При виде его падения у меня в животе разверзается дыра, но тут его канат натягивается, а ноги встают на каменистый склон, удерживая на месте. Надежно стоя на склоне, он смотрит на меня снизу – хладнокровно, словно сделал нечто совершенно обычное. И даже несложное. Я уверена, что вид у меня перепуганный, но Ли Вэй не пытается меня жалеть. Его вызывающий взгляд заставляет меня действовать. Не дав себе времени задуматься и усомниться, я тоже прыгаю с обрыва.

Я в точности повторяю то, что сделал он, отпрыгнув совсем недалеко, но ощущается этот прыжок так, словно я пролетела сотню миль. Меня обдувает ветер, и на несколько страшных секунд я решаю, что парю в воздухе и ничто меня не спасет. А потом мои ступни ударяются о склон с такой силой, что зубы лязгают. Канат держит меня крепко, и я сжимаю его, радуясь страховке и в то же время понимая, что эта страховка весьма ненадежная. Один обрыв, один неверный шаг, и от падения меня ничто не спасет.

Ли Вэй одобрительно мне кивает – так начинается наш путь.

Я раньше лазила по канатам и играла на них, особенно в детстве. У меня и сейчас хватает на это сил, но с тех пор прошло много времени. Руки, привыкшие к тонкой работе (живописи и рисованию), вскоре начинают болеть от напряжения. Тем не менее я скрываю от Ли Вэя свою боль и не отстаю от него, пока мы спускаемся по каменистому склону при свете луны.

Уже через несколько минут я слышу удары падающих камней и понимаю, что держаться за веревку приходится обеими руками. Я не могу дать Ли Вэю знать, что мы уже вызвали первый сход лавины. В панике я дергаю бедрами так, чтобы потянуть соединяющую нас веревку. Он поворачивает голову ко мне, а я резко киваю в дальнюю от меня сторону. Догадавшись, что я хочу сказать, он быстро опускается ниже и отклоняется в другую сторону, освобождая свое место для меня. Спустя мгновение масса камней обрушивается рядом с тем местом, где я только что находилась.

Когда камни улетают и все успокаивается, я застываю неподвижно, упираясь ногами в склон и цепляясь за канат. От осознания близкой опасности у меня колотится сердце. Наваливается отчаяние, и я крепко зажмуриваюсь. Наш путь только-только начался, а мы уже столкнулись со сходом камней. Как нам добраться до подножия?

Связывающая нас веревка натягивается, я открываю глаза и смотрю на Ли Вэя. Он встречает мой взгляд с решительным и спокойным видом. Хотя он не может говорить, по уверенному выражению его лица я вижу, что он сказал бы: «Мы справимся. Ты мне нужна. Ты все та же храбрая девчонка, которая забралась на сарай».

Я глубоко вздыхаю и заставляю себя успокоиться. Я действительно ему нужна. А еще я нужна Чжан Цзин. Несколько полных напряжения секунд, и я коротко ему киваю, давая знать, что готова продолжить путь. Он ободряюще улыбается – эти редкие чудесные улыбки полностью его преображают. Мы продолжаем спуск.

Процесс медленный и утомительный. Каждое наше движение требует осторожности, и за первым сходом камней следуют другие. Некоторых удается избежать. Порой оказывается, что нам надо просто замереть и цепляться за склон, ожидая, пока камни пролетят. Мы вырабатываем систему натяжений связывающей нас веревки и движений головы, чтобы было проще решить, что следует делать.

Когда мы устраиваем первый настоящий привал, я не могу понять, сколько прошло времени. Луна зашла, теперь путь нам освещает встающее солнце. Нам попадается относительно плоский выступ скалы, за которым оказывается неглубокая пещерка. Ли Вэй проверяет надежность карниза и решает, что на нем можно посидеть и отдохнуть. Он сматывает лишний канат и готовится к следующему этапу спуска. Я со вздохом вытягиваю ноги, удивляясь тому, насколько напряжены мышцы. Вершина склона, откуда мы начали спуск, кажется невероятно далекой. Однако когда я смотрю вниз, его конец оказывается еще дальше – его скрывает туман. На секунду я осознаю, что оказалась между небом и землей, и у меня начинается головокружение. Краем глаза я вижу, как руки Ли Вэя приходят в движение.

«Не делай этого», – говорит он.

«Чего не делать?»

Он делает широкий взмах рукой.

«Вот это. Не смотри вверх или вниз. Тебя это ошеломит».

«Ты говоришь, как опытный скалолаз! – поддразниваю я его. – Как будто постоянно этим занимаешься».

«Я делал похожее в шахтах, хотя и не в таком масштабе. – Чуть погодя он неохотно мне улыбается. – Ты хорошо держишься».

«Лучше, чем ты ожидал?» – спрашиваю я.

Он меряет меня взглядом, задерживая его чуть дольше, чем нужно.

«Нет. Я знал, что ты справишься».

Я киваю и осматриваюсь, стараясь следовать его совету и не задерживать глаз на вершине или в конце спуска. На нашей маленькой площадке меня потрясает тишина. Днем в поселке всегда было много звуков. Здесь их очень мало, и я наслаждаюсь этой небольшой передышкой. Это – тишина? Нет, решаю я, вспоминая прочитанное. Тишина – это отсутствие звука, то, как я жила прежде. А здесь просто тихо, потому что кое-какие звуки до меня все-таки доносятся. Звук переступающих по камням ног. Легкий ветерок, обдувающий нас.

«Каково это? – спрашивает Ли Вэй, снова став совершенно серьезным. – Каково это – слышать?»

Я качаю головой.

«Слишком трудно объяснить».

«Почему?» – не отступается он.

«Даже само описание… ну… для него надо использовать слова, которых ты не поймешь. Это как чужой язык».

«Так используй те слова, которые я знаю», – предлагает он.

Я надолго задумываюсь, прежде чем ответить.

«Представь себе, что все, что ты видишь, всю жизнь, было всегда в серых тонах. А потом, однажды, ты моргнул и вдруг увидел мир, полный красок. Синий, красный, желтый. Как ты будешь реагировать? Как ты справишься с тем, что у тебя в буквальном смысле нет слов, чтобы описать то, что ты испытываешь?»

«Для некоторых вещей слова не нужны», – говорит он после недолгой паузы, и я не понимаю, имеет ли он в виду звук.

«Для всего нужно свое слово, – возражаю я. – Человеку надо знать, как описать мир. Иначе мы бы погрузились в невежество».

«Это слова той, которая все свои дни проводит за сортировкой и списками всего. Иногда достаточно просто чувствовать. Совершенно не обязательно навешивать ярлыки и облачать в слова все, что тебя окружает».

Я возмущенно закатываю глаза:

«Речь дикаря!»

Это заставляет его рассмеяться. В его смехе теплота, вызывающая у меня невольную улыбку. Мы вскрываем одну из упаковок с полдником, а потом продолжаем спуск. Мы сталкиваемся еще с несколькими опасными моментами, когда по склону скатываются небольшие камни. Мне удается предупредить Ли Вэя рывками веревки, но это неудобно и очень нас замедляет. Пару раз, когда он прочищает горло или кашляет, эти звуки моментально привлекают мое внимание. Я начинаю понимать, как наши предки общались с помощью своих ртов, – речью. Раньше я читала про речь, но это понятие оставалось мне чужим; теперь я понимаю, насколько проще нам было бы, если бы я каким-то звуком могла предупреждать Ли Вэя об очередном камнепаде.

Утро уступает место дню, и мы видим огромное плоскогорье, выдающееся вперед и обещающее очередную передышку. За ним я уже вижу землю у подножия горы. Появляется надежда, что у нас все-таки все получится. А потом я слышу звук, говорящий об очередной лавине. Я смотрю вверх – на этот раз это не несколько редких камешков, как было до того. В нашу сторону катятся громадные валуны. Они заставляют склон сотрясаться так, что это чувствует даже Ли Вэй, хоть ему и не сразу удается определить направление.

Мне некогда дергать за веревку и указывать. Вцепившись в канат, я отталкиваюсь ногами и лечу в его сторону, сшибая его со скалы. Он теряет упор, но удерживается за канат. Одно жуткое мгновение мы оба раскачиваемся в воздухе, и только сжавшиеся на канате руки не дают нам упасть. Водопад камней обрушивается рядом с нами, чересчур близко. Создаваемый им звук поначалу тихий, похожий на выдох, но очень быстро он превращается в рев: количество камней резко возрастает. Один из них ударяет меня по голове, заставляя содрогнуться. Инстинктивное желание прикрыться руками почти непреодолимо, но отпустить канат – значит обречь себя на верную смерть. Мы оба пытаемся найти упор для ног, уйти с дороги разрастающегося камнепада.

Ли Вэй мощно качается, и ему почти удается попасть на следующий небольшой карниз, но лишний вес из-за связывающей нас веревки заставляет его промахнуться. Вторая попытка тоже не удается. Он делает третью, вложив еще больше силы, и, наконец, попадает на карниз. Найдя надежный упор, он пятится назад и тянет меня к себе соединительной веревкой. Я забираюсь на карниз; мы оба вжимаемся в скалу, и рядом обрушивается настоящая лавина. Падающие камни вызывают все новые и новые осыпи. Зрелище оказывается впечатляющим и страшным.

Когда камнепад наконец прекращается, нас обоих бьет дрожь: мы чуть было не попали под настоящую лавину! Я еще ненадолго остаюсь в его объятиях и потом неохотно высвобождаюсь. Он указывает на мою щеку.

«У тебя кровь идет», – говорит он.

Я смутно вспоминаю, как в меня попал камень, и теперь начинаю чувствовать, что щека саднит. Прикасаюсь к лицу кончиками пальцев – на них кровь. Снова промокаю ранку, и крови становится меньше.

«Это пустяк, – говорю я. – Уже перестает».

«Давай я сотру».

Он натягивает на кулак рукав рубахи и тянется ко мне. Я поспешно отстраняюсь.

«Ты что делаешь?» – вопрошаю я.

«Стираю кровь», – объясняет он.

«Только не грязной рубашкой! – возмущаюсь я. – И я ведь уже сказала, что все в порядке. Совершенно не обязательно ставить на нее новые пятна».

«Я же дикарь, не забыла? – Его улыбка быстро исчезает, и лицо снова становится озабоченным. – Может, нам стоит отдохнуть подольше».

«Из-за меня? – негодующе спрашиваю я. Вскакиваю на ноги, надеясь, что уже не буду трястись. – Со мной ничего не случилось. Я не какой-то нежный цветочек. Могу идти прямо сейчас».

«Фэй, нам вполне можно отдохнуть, – говорит он. – Не поддавайся ложной гордости. Снова».

«Снова? – переспрашиваю я, не в силах игнорировать этот укол. Я повелительно указываю на канат. – Просто закрепи его, чтобы можно было спускаться дальше».

Он отвешивает мне шутовской поклон.

«Повинуюсь, подмастерье».

В напряженной атмосфере он закрепляет канат так, чтобы у нас появился новый путь вниз. Ладони у меня сильно болят, несмотря на перчатки, но страх и гордость заставляют не обращать внимания на дискомфорт. Мы продолжаем спуск, и, хотя стараемся соблюдать осторожность, оба начинаем двигаться чуть быстрее. Последний камнепад прошел слишком близко; нам хочется поскорее добраться до того плоскогорья, которое я заметила чуть раньше, и наконец-то отдохнуть как следует. Плато приближается, и, несмотря на предостережения Ли Вэя, я украдкой бросаю взгляды вниз. Не знаю, что именно я ожидала увидать ближе к подножию, однако местность под нами выглядит похожей на ту, которую мы оставили позади, на вершине: ее заполняет густой зеленый лес. Разница только в том, что с такой высоты все кажется миниатюрным, словно под нами расстелили невероятно точную карту.

Когда мы оказываемся на уровне первых деревьев плато, я слышу, как сверху на нас летит еще один камень – в сторону Ли Вэя. Я тяну за нашу связку и киваю. Он спешит отодвинуться в сторону, но в спешке у него проскальзывают по канату руки.

Его ноги теряют упор, и я могу только ахнуть, глядя, как он начинает падать. Завязанная у меня на талии веревка туго натягивается, врезаясь в тело из-за его веса и лишая меня возможности дышать. Я дергаюсь, стараясь не выпустить из рук свой канат. Сила тяжести хочет увлечь меня, руки начинают проскальзывать.

Я пытаюсь дышать. Лицо Ли Вэя, висящего в воздухе на одной только веревке, которая нас с ним соединяет, полно ужаса. В панике он отчаянно дергается, пытаясь руками и ногами войти в контакт хоть с чем-то – с чем угодно. Он оказался слишком далеко от своего каната или скальной стены, чтобы до них дотянуться, а из-за его отчаянных рывков мне все труднее держаться за свой канат. Он проскальзывает у меня между рук, дальше и дальше. Скоро я окажусь у его конца, и тогда ничто не удержит нас обоих от смертельного падения вниз.

Стискивая зубы, я крепче сжимаю канат, не желая уступать ни пяди больше. Ли Вэй снова безумно дергается, заставив мои ноги потерять упор. Теперь я изо всех сил цепляюсь за канат, но понимаю, что положение безнадежно. Ли Вэй слишком много весит, он чересчур сильно натягивает связывающую нас веревку. Боль обжигает мне живот от врезающейся в него туго затянувшейся петли. Сильнее натянуться веревка уже просто не может. Мои руки скользят вниз по канату, я отчаянно пытаюсь втянуть в себя воздух, а потом…

…Внезапно все заканчивается.

Давление ушло. Больше нет натяжения, мне не приходится справляться с непосильным весом. Я опять могу дышать. Я крепко держусь за канат и снова нахожу упор для ног.

Потом веревка лопнула, и Ли Вэй упал.

Ничто не может его задержать, мне остается только с ужасом наблюдать за тем, как он пролетает остаток пути вниз, с распахнутыми от страха глазами. И во второй раз за эти два дня я слышу вопль человека – на этот раз мой собственный.

Глава 7

Вопль срывается с моих губ и улетает. На мгновение я застываю на месте, потрясенная случившимся. Я с ужасом вижу тело Ли Вэя, неподвижно лежащее внизу на плоскогорье. Миллион мыслей проносится у меня в голове: все, что я должна была ему сказать… И не сказала. Спустя секунду я заставляю себя действовать. Двигаясь быстро (возможно, даже слишком быстро), я спускаюсь вниз. Понимаю, что это риск, но мне слишком важно как можно скорее оказаться рядом с ним. Мне вслед летит несколько небольших камешков, но и только. Оказавшись на земле, я бегу к нему, страшась того, что обнаружу.

«Он не погиб! Он не мог погибнуть!» – повторяю я про себя.

Просто не мог.

Первое, что я вижу, – он дышит, и чуть не падаю от облегчения. Я осторожно поворачиваю его лицо к себе – веки трепещут и приподнимаются. Вид у него немного ошарашенный, но зрачки нормального размера. Он явно меня узнает. Он пытается поднять руки, чтобы заговорить, но я решительно качаю головой.

«Не надо, – говорю я ему. – Давай сначала проверим твое состояние».

Я бережно помогаю ему сесть. Заставляю его проверить работу рук и ног; как это ни удивительно, переломов нет. Ступня, на которую он приземлился, немного болит, но он все-таки может переносить на нее свой вес. Он не полетел прямо вниз, а часть пути скользил по скалистой стене. Это спасло его от сильного удара, но повредило открытые участки кожи и одежду. Я понимаю, что, если бы он падал под другим углом или мы находились чуть выше по склону, у этой истории был бы совсем не счастливый конец. И без того Ли Вэй явно испытывает довольно сильную боль, но, как всегда, старается выглядеть стойким.

Выступ скалы создает нечто вроде защитного навеса, и я решаю устроить наш лагерь именно здесь. Хотя небо ясное, подобие крыши создает психологическую защищенность – особенно на тот случай, если камнепады повторятся. Я оставляю Ли Вэя лежать, а сама отхожу к чахлым деревцам поблизости в поисках топлива, чтобы к ночи можно было разжечь костер. Несколько крупных веток мне приходится ломать пополам, но в основном я нахожу достаточно удобного хвороста. Набрав целую охапку, я решаю поискать источник, чтобы заново наполнить фляжки.

Я не успеваю отойти далеко, когда у меня за спиной громко хрустит ветка. Испуганно оборачиваюсь и успокаиваюсь, видя Ли Вэя. Удивившись, он спрашивает:

«Как ты узнала, что я здесь?»

«Я тебя услышала, – объясняю я, положив для этого хворост. – Зачем ты сюда пришел? Тебе надо полежать».

«Я не нежный цветочек! – шутливо возмущается он. Я только выгибаю бровь, и он уже серьезнее добавляет: – Я волновался. Тебя уже давно нет».

«Я хотела найти воды».

«Наших запасов еще на какое-то время хватит, – говорит он. – Дождись, чтобы я смог с тобой пойти».

Я уже собираюсь огрызнуться, чтобы он перестал меня оберегать, но после того, как он чуть было не погиб, мне трудно его ругать. Я до сих пор не избавилась от тени, которая меня накрыла в те жуткие мгновения, когда я видела внизу на камнях его неподвижное тело. Глядя на него, я внезапно понимаю, что дело не в том, что он считает меня неумехой, а просто ему за меня тревожно. Эта мысль снова поднимает во мне и без того противоречивые чувства, и я отвожу взгляд.

«Ладно, – соглашаюсь я. – Давай вернемся к привалу».

Под скальным козырьком мы съедаем по одному из упакованных полдников, стараясь не думать о том, как мало еды у нас осталось. Местность на этом плоскогорье кажется такой же не приспособленной для выращивания чего-то съедобного, как и в нашем собственном поселке, так что вряд ли нам удастся найти что-нибудь дикорастущее. Нам придется терпеть, пока не доберемся до подножия горы. Не может быть, чтобы в том городе не было возможности обеспечивать себя продуктами.

«Как хорошо, – говорит Ли Вэй, указывая на выложенную перед ним еду. – Только ради этого стоило совершить этот безумный спуск и чуть было не убиться».

«Не стоило бы так шутить, – укоряю я его, но невольно улыбаюсь. – Знаешь… Я ведь поэтому забралась тогда на сарай. За едой».

Он продолжает на меня смотреть, и, стараясь не краснеть, я поясняю:

«Говорили, будто там, на крыше, спрятаны продукты. Думаю, ребята постарше это просто выдумали, чтобы нас подразнить, но я поверила. Чжан Цзин тогда болела, и я решила, что ей станет лучше, если она съест побольше. Вот я и залезла туда проверить, правду ли рассказывали».

«И оказалось, что единственная правда заключалась в том, что сарай и правду был шаткий, – договаривает он за меня. Я киваю, ожидая, что он станет надо мной смеяться, но он спрашивает: – А почему ты раньше мне об этом не рассказывала? Я всегда считал, что ты туда полезла просто из озорства».

«Знаю, – отвечаю я. – И я всегда знала… знала, что ты из-за этого посчитал меня храброй. Уже тогда знала. Наверное, мне нравилось, что ты так обо мне думаешь. Я боялась сказать тебе правду».

«Что ты сделала это ради сестры? А это, по-твоему, не храбрость?»

«Звучит не так интересно, – говорю я. – Особенно когда тебе шесть лет».

«Ты ее очень любишь», – отмечает он.

Я поднимаю голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

«Ты это и так знаешь».

«Вот почему ты здесь. И почему ты пошла к художникам: чтобы ей лучше жилось».

«Дело не только в этом, – признаюсь ему я. – Живопись – это часть меня. Это не просто работа. Она придает моей жизни смысл и помогает чувствовать себя настоящей».

Я вижу, что он меня не понял, но я не обижаюсь. Работа в шахте была единственным доступным для него занятием, и тут любить нечего. Как он уже говорил, это обязанность. Если он не будет добывать металлы, людям придется голодать.

Он пытается подавить зевоту, и я уговариваю его поспать, пока я подежурю. Он не спорит: ложится на своей стороне костра и вскоре легко засыпает. Я долго за ним наблюдаю, всматриваясь в черты его лица, и отмечаю, что пряди темных волосы выбились у него из-под повязки. Они лежат у него на щеке, и у меня возникает непреодолимое желание их убрать.

Ничего хорошего из этого не выйдет, так что я стараюсь отвлечься, переключаясь на другие окружающие меня картины и звуки. Моя привычка вести наблюдения никуда не делась и требует, чтобы я подметила все подробности – для будущего отчета. Я уже представляю себе, как бы изобразила все то, что с нами произошло, – какие эпизоды я зарисую и какие каллиграфические примечания сделаю. Мои пальцы зудят от желания взяться за краски и кисть, но нас окружают только камни и голые деревья. Я смотрю на свои руки – ободранные до крови о канат, несмотря на то, что я была в перчатках, и сомневаюсь, что у меня что-то получилось бы сотворить, даже имей я нужные средства.

Ли Вэй просыпается и утверждает, что ему лучше, но мы оба решаем провести ночь на том же месте. Он говорит, что нам стоит продолжить путь после рассвета, но меня продолжают тревожить его стопа и лодыжка. Спуск достаточно опасен даже при отсутствии травмы. Он уверяет меня, что у него все нормально, и приглашает поспать, пока он сменит меня на дежурстве.

Я совершенно вымоталась, но заснуть – трудно. Я не особо задумывалась над ситуацией, пока Ли Вэй спал, но теперь одолевают мысли о том, насколько сильно мы нарушили запреты, оказавшись здесь вдвоем. И это никак не связано с разницей в нашем статусе, хотя она и увеличивает запретность происходящего. Старейшина Лянь неоднократно поучала нас относительно должного поведения для девушек и юношей, мрачно предупреждая о том, что могут возникнуть «опасные чувства». Вот только насчет возникновения каких-то чувств я не особо беспокоюсь. Они уже есть, несмотря на мое величественное заявление относительно платонических отношений.

В конце концов я поворачиваюсь к нему спиной, что дает мне хоть какое-то ощущение уединения. Несмотря на жесткую землю, я в итоге засыпаю. Странные сны преследуют меня – скорее непонятные, чем пугающие. Я снова и снова слышу тот звук, который так потряс меня в ту первую ночь, когда вернулся слух: звук, который я теперь опознаю как многоголосый крик. Он соединяется с ощущением, будто кто-то пытается до меня дотянуться, но я по-прежнему не могу понять, кто это и зачем ему это нужно.

Когда я просыпаюсь, солнце уже садится. Ли Вэй разжег огонь. Я с изумлением вижу, что он достал нож и вырезает что-то на кусочке дерева. Мне вспоминаются те хризантемы, которые он для меня сделал, и я подсаживаюсь к нему, чтобы наблюдать за работой. Рядом с ним лежит кучка небольших плоских кружков. Я беру один и улыбаюсь, видя на нем вырезанный значок «солдат».

«Ты делаешь сянци?[1]»

Перебирая кружки, я узнаю другие фишки этой игры: Генерал, Советник, Слон…

Ли Вэй пожимает плечами и откладывает свою работу:

«Надо было чем-то себя занять. Может, ты нарисуешь доску, художник?»

Я кладу фишки и начинаю разглаживать землю на плоском участке рядом с костром. Вооружившись тонкой заостренной палочкой, я принимаюсь за дело и обнаруживаю, что, несмотря на поврежденные руки, могу проводить ровные прямые линии. Это занятие меня успокаивает: хоть что-то привычное в этом чужом месте. Я наношу разметку так же прилежно, как изображала бы события дня. Закончив, я обнаруживаю, что Ли Вэй наблюдал за моей работой. Когда он ловит мой взгляд, то, кажется, смущается.

«А у тебя хорошо получается», – признает он почти неохотно.

«Рисовать на земле?»

«Ты поняла, о чем я. Эти линии идеальные. Я бы такие прямые начертить не смог».

«А я бы не смогла сделать это. – Я киваю на аккуратные ряды фишек, которые он вырезал. – Ты за эти годы улучшил навыки».

«Это просто хобби, – говорит он скромно. Его лицо чуть мрачнеет. – Мы с отцом этим занимались в свободное от работы время».

«Ты очень умелый, – говорю я искренне. – Тебе надо было бы как-то это применить…»

Я не могу закончить эту фразу. В нашем поселке художественная резьба по дереву никому не нужна. Все делается просто и грубо. Главное – эффективность, а не эстетика. Старейшины высоко ценят мое владение кистью и пером, но резчики для отчетов не требуются. Те скульптуры, которые еще сохранились у нас в поселке, относятся к другой эпохе. Я вспоминаю, как говорила ему, что живопись помогает мне чувствовать себя настоящей, и пытаюсь понять – чувствовал бы он то же самое, если бы смог сделать своим призванием резьбу по дереву?

«Я в поселке полезнее, когда вырубаю металлы из земли, а не когда делаю красивые вещи из дерева», – говорит он, догадавшись, о чем я думаю.

«Знаю, – отзываюсь я. – И это ужасно обидно».

Наступает пауза, во время которой только хворост в костре шевелится. За свою жизнь я бесконечное количество раз разжигала костры и смотрела на них, но никогда не подозревала, что они производят звуки. Это завораживает, и мне ужасно хочется узнать слова, которые бы их описывали. Ли Вэй указывает на фишки:

«Поиграем, пока совсем не стемнело?»

Во «Дворе Зимородка» времени на развлечения почти не бывает – только редкие праздники. Доски для игры в сянци – тоже редкость. На них, как и на резные и скульптурные изделия, ни у кого не осталось ни времени, ни материалов. Ли Вэй выигрывает у меня первую партию, и я требую вторую… которую тоже проигрываю.

Я с досадой говорю своей побежденной армии:

«Что вы со мной творите? Из-за вас мы проиграли!»

Мое внимание привлекает какой-то звук. Вскинув голову, я вижу, что Ли Вэй хохочет. Тогда как его вопль отчаяния идеально передавал горе, его смех полон радости, так что вскоре я тоже начинаю смеяться.

«Мой маленький Генерал!» – говорит он.

Хотя он дразнится, в его глазах я вижу такое тепло, что внезапно замечаю, как близко мы друг к другу придвинулись. Это было нужно, чтобы во время игры находиться как можно ближе к свету, но наши руки практически соприкасаются, когда мы наклоняемся над доской. Кончики наших пальцев оказались очень близко. Меня захлестывает волна жара, который никак не связан с костром.

«Нам надо бы еще отдохнуть, – говорю я, отодвигаясь. – Я подежурю первой».

Я почти уверена, что щеки у него покраснели. Он кивает, соглашаясь, и вскоре уже сворачивается на земле и засыпает. Мне опять приходится бороться с желанием наблюдать за ним, и я ищу, на что бы отвлечься. В середине ночи мы меняемся, и на этот раз я легко засыпаю и снов не вижу. Когда наступает утро, я просыпаюсь – и не обнаруживаю Ли Вэя. Уже начав паниковать, я слышу шаги – он приближается сквозь остатки тумана.

«Извини, – говорит он, увидев выражение моего лица. – Я просто хотел осмотреться. Не поверишь, что я нашел, когда прошел вдоль горы чуть дальше».

«И что же?» – спрашиваю я.

«Вход в шахту. Старый. Кажется, им довольно давно не пользовались».

«Значит, тут жили люди», – говорю я и начинаю осматриваться, словно ожидая, что они сейчас выйдут из тумана.

«Когда-то, – соглашается он. – Я внутрь не заходил, но, похоже, шахта тут поменьше нашей. Хочешь осмотреться перед уходом?»

Я колеблюсь. У нас осталась всего одна упаковка с едой, и задержка только отсрочит нашу возможность найти пропитание. И тем не менее тайна шахты меня влечет. Кто в ней мог работать? Определенно не жители нашего поселка. Может, рабочие приходили снизу, из города? Или на этом поросшем лесом плоскогорье есть какое-то поселение?

В любом случае нам нужно пополнить запасы воды, так что мы решаем включить осмотр в свои поиски. Мы разделяем последние продукты, и, пока еда исчезает, я начинаю думать о поселке, из которого мы ушли. Прошли уже полные сутки, наше отсутствие давным-давно заметили. Что про нас думают? Что подумает Чжан Цзин? Хватит ли моей записки для того, чтобы она во мне не разуверилась?

Звук, который я уже научилась распознавать, говорит мне об источнике воды. Веду Ли Вэя в ту сторону, и мы находим узкий ручей, протекающий по плато. Он смотрит на меня с уважением, и я невольно горжусь собой. Мы наполняем фляжки.

«Я бы ее так быстро не нашел», – признает он.

Отдаю его фляжку и убираю свою.

«Похоже, от меня все-таки есть польза».

Тут он улыбается:

«Генерал, ты давно уже доказала свою полезность».

«Не надо меня назы…»

Я роняю руки, разглядев нечто у него за спиной. Увидев мое изменившееся лицо, он поворачивается, ища то, что я заметила. Вскоре он тоже это видит: большое высокое здание по ту сторону от деревьев. Повернувшись обратно ко мне, он встречается со мной взглядом, и я быстро киваю в знак согласия. Мы идем в ту сторону…

…И обнаруживаем не одно здание, а много.

Мы набрели на деревушку; она намного меньше нашего поселка, но явно была рассчитана на постоянное проживание. Из этого вытекают потрясающие выводы, и мы оба озираемся с вытаращенными глазами. Если не считать записок Хранителя, никто из жителей нашей деревни не имел никаких контактов с внешним миром. Попав в эту деревню, мы чувствуем себя примерно так, как будто оказались в волшебной стране из старинных сказок.

«Здесь довольно давно никто не был», – говорит Ли Вэй, указывая на обветшавшие здания.

Я сразу же понимаю, что он имеет в виду. Дерево старое, местами даже подгнившее: тут давно властвуют только природные стихии. Мы разделяемся, чтобы пройтись по деревне, я испытываю одновременно возбуждение и тревогу. Я снова мыслю категориями отчетов – как бы я осветила эту поразительную находку. По большей части небольшие дома похожи на наши, но я подмечаю завораживающие меня мелкие отличия. Ужасно жаль, что я не захватила тушь и бумагу, чтобы делать заметки; придется положиться на память, чтобы поделиться увиденным после возвращения домой.

Я нахожу дом с приоткрытой дверью: петли в подгнившем дереве уже не держатся. Открываю ее до конца и снова слышу звук, который часто издают двери, – для него я не знаю нужного слова.

Внутри этот дом напоминает те скромные условия, в которых росли мы с Чжан Цзин. Он состоит из трех отсеков, и разваливающиеся ширмы закрывают от меня остальную часть. Я вижу большую глиняную печь, которая уже давно не топилась; похоже, в последнее время ее использовали птицы в качестве гнездовья. Небольшой алтарь отмечает место пребывания домашних божеств – на нем остались огарки свечей.

Я беру в руки статуэтку с алтаря. Она выполнена из обычной глины, но деталировка просто потрясает. Это – бисю; львиная голова гордо поднята, пасть открыта в рычании. Стерев с него пыль, я вижу, что рога и края крыльев у него позолочены. Ли Вэю захочется на него посмотреть – хотя бы просто, чтобы полюбоваться мастерством скульптора. Это немного похоже на воровство, но здесь явно никого давно не было, статуэтку бросили.

Держа ее в руке, я подхожу к ширме, которая отделяет гостиную от спальни. Ширма обветшала и прогнила, на ней не видно узоров или украшений. Когда я прикасаюсь к ней, чтобы отодвинуть, часть отламывается, а остальная – обрушивается на пол, поднимая пыль. Я отхожу назад, прикрывая лицо и кашляя от тучи пыли. Когда она наконец рассеивается, я несколько раз моргаю и наконец смотрю за ширму…

…Я вижу семейство скелетов, обращающее ко мне ухмыляющиеся безглазые лица.

Глава 8

У меня в горле застревает крик, и я поспешно пячусь назад. Статуэтка бисю выскальзывает из моих рук и со стуком падает на пол. Я не обращаю на это внимания. Я не хочу оставаться в этом доме. Надо отсюда уйти.

Пробегаю по гостиной, выскакиваю за дверь – и налетаю на Ли Вэя. Мгновение из-за паники я даже не соображаю, что это он. Я пытаюсь вырваться и наконец замираю, почувствовав нечто знакомое, пробившееся сквозь толщу страха. Меня обнимают надежные руки. На секунду я разрешаю себе задержаться в его объятиях, а потом отстраняюсь, хоть и продолжаю дрожать.

«Что с тобой? – вопрошает он. – Что случилось?»

У меня нет слов. Я мотаю головой и указываю на дверь. Ли Вэй внимательно смотрит на меня и идет к дому выяснять, в чем дело. К его возвращению я успеваю немного успокоиться. Мне стыдно, что я проявила такую слабость, однако от воспоминания об этих ухмыляющихся черепах мне до сих пор нехорошо. Лицо у Ли Вэя напряжено, в руках у него я вижу оброненную мной статуэтку.

«Что ты делаешь? – спрашиваю я. – Не надо там ничего брать! Это место проклято!»

Ли Вэй прячет маленького бисю в карман.

«Дом – возможно, но эта статуэтка – нет. Работа просто потрясающая. Я слышал о таких изображениях. Их держали дома ради благоденствия и удачи».

«Этим людям она не помогла», – возражаю я.

Ли Вэй мрачнеет еще больше.

«Не знаю, что здесь случилось, но, по-моему, это связано не со сверхъестественным, а с людьми. Давай заглянем в остальные дома и попробуем разобраться».

Может быть, он и прав. Эта деревня слишком похожа на наш поселок. Нам надо понять, что здесь случилось, чтобы наш поселок не постигла та же судьба.

«И как ты предлагаешь разбираться?» – спрашиваю я.

«Жди здесь», – приказывает он.

Он быстро уходит в самое большое здание поселения; оно похоже не на жилой дом, а на управу или школу. Оставаться одной в этой призрачной деревне страшновато, но я решаю не поддаваться суевериям. Когда Ли Вэй возвращается, на лице его читается радостное возбуждение.

«Все как я рассчитывал. Там записи – почти такие же, как у нас. Похоже, тут жили Старейшины. Ты не начнешь смотреть записи? Может, они скажут нам, что тут произошло. Ты в таких вещах разбираешься лучше меня».

«А что будешь делать ты?» – уточняю я.

Он машет рукой:

«Загляну в остальные дома. Думаю, в записях найдутся основные ответы, но нам нужно все проверить».

«Осторожнее», – прошу я.

Он кивает и направляется к домам.

Несколько секунд я смотрю ему вслед, а потом поворачиваюсь к зданию управы. Оно меньше, чем наше поселковое художественное училище и магистрат, но ведь и сама деревня намного меньше. Здание оказывается в таком же состоянии, как тот дом, в котором я побывала. Там пахнет пылью и запустением, но, к счастью, хотя бы нет скелетов или еще каких-то останков.

Комната, о которой рассказал Ли Вэй, похожа на нашу библиотеку и защищена от сильной сырости и других вредных воздействий. На стеллажах оказывается аккуратная подборка свитков, а в остальной части хранится то, что, похоже, служило эквивалентом наших ежедневных отчетов. Они меньше наших и гораздо менее искусные, чем наши фрески. В них не заметно того артистизма и деталировки, которых требуют Наставники от нас. Однако они точны, упорядочены и содержат ту информацию, которая нужна мне, чтобы разгадать, что же случилось в этой деревне. Я устраиваюсь удобнее и начинаю читать свитки при тусклом свете, проникающем через грязное окно.

То, что я узнаю, потрясает. Просто ошеломляет. Я теряю счет времени и отвлекаюсь от чтения, только когда слышу шаги Ли Вэя.

«Ты что-нибудь нашел?» – спрашиваю я, когда он входит.

Мне удается выглядеть спокойной, но голова идет кругом.

«Больше, чем хотелось бы, – отвечает он мне. – Почти все дома пустуют, но кое-где тоже есть кости. Не знаю, от чего они погибли».

«А я знаю, – говорю я, откладывая записи. – От голода и болезни».

Мое самообладание начинает исчезать. Руки дрожат, и я стискиваю их на коленях. Теперь главное мое чувство – не страх, а потрясение.

«Хочешь, поговорим на улице? – предлагает Ли Вэй. – Там потеплело».

Я киваю. В этом месте, наполненном воспоминаниями и призраками, меня знобит. Надо вернуться на солнце, к тому, что живет и растет. Мы возвращаемся к нашему вчерашнему лагерю, но уже на выходе из деревни нас ждет еще одно мерзкое зрелище: скелеты, прикованные к большому камню. Мне становится тошно при мысли о том, какая ужасная судьба их здесь постигла. Выбитая на камне надпись сообщает об их преступлении: «Воровали еду».

Содрогнувшись, я отвожу взгляд и вижу, как хмурится Ли Вэй. Я не удивлена его эмоциям: помню, как он защитил вора у нас в поселке.

«Это дикарство, – говорит он. – У нас хотя бы не доводили наказание до такой крайности».

«Но еще могут, – откликаюсь я, вспоминая о том, что только что узнала, – если нашему поселку придется столкнуться с тем, что было здесь».

«О чем ты?» – недоумевает он.

Мы подходим к нашему лагерю, который сейчас залит утренним солнцем. Оно помогает прогнать тот мрак, который опустился на меня в библиотеке, но только отчасти. Когда мы оказываемся на месте, Ли Вэй вопросительно смотрит на меня.

«Они были такие же, как мы, – говорю я ему наконец. – Точно такие же. Поселок шахтеров. Они лишились слуха и вынуждены были остаться здесь, не имея простого способа спуститься, но они заключили с городом договор. У них была своя канатная дорога, и они отправляли металлы вниз в обмен на еду. И, точно так же, как мы, они начали слепнуть».

Эти совпадения все еще слишком свежи и ужасны, поэтому мне трудно продолжать. История этой деревни в точности повторяет историю нашего поселка… Неужели я только что побывала в будущем? Не это ли ждет нас через десять лет? Через пять? Через год? От страха я теряю нить рассказа. Я боюсь не за себя, а за тех, кого мы оставили позади. Какая судьба ожидает Чжан Цзин? Наставников, других учеников?

«Что случилось? Как они погибли? – спрашивает Ли Вэй нетерпеливо. – Фэй, ты сказала – от голода?»

Я судорожно сглатываю и пытаюсь взять себя в руки.

«Из-за слепоты их добыча уменьшилась, и, точно как у нас, город стал ограничивать их в еде. Они жили не совсем так, как мы: они вообще перестали кормить своих нищих. Слепота также привела к учащению несчастных случаев, так что люди гибли и от них. Ближе к концу у них испортилась вода. Те, кто вел записи, предположили, что трупы не хоронили как следует, вода стала отравленной. Люди заболели и умерли, не успев решить эту проблему. Это случилось пару лет назад, – добавляю я, увидев, как он бросает опасливый взгляд на наши фляжки. – К тому времени в живых почти никого не осталось. Город вообще прекратил присылать продукты, так что здесь воцарился хаос. Те, кто не погиб от голода, попытались спуститься вниз, но неизвестно, скольким удалось это сделать. Склоны тут менее крутые, но, судя по записям, камень менее прочный, так что вероятность камнепадов выше, закреплять канаты труднее, и вес тела они плохо выдерживают. Возможно, кому-то удалось спастись. Кому-то – нет. А кто-то мог просто специально броситься вниз».

Я опускаюсь на землю. Меня терзает мысль о том, что подобное произойдет с нашим поселком. Ли Вэй расхаживает передо мной. Лицо у него мрачное. Он храбро обследовал вымершую деревню со всеми ее ужасами, но теперь я вижу, что его решимость колеблется. А может, он просто теряет надежду.

«Так вот к чему все идет? – спрашивает он. – Вот чего надо ожидать нашему поселку? Что еда вообще исчезнет? Что придут отчаяние и безнадежность?»

«Мы этого точно не знаем, – говорю я. – Мы ничего не можем точно сказать, пока не поговорим с Хранителем Дороги. И наш поселок не такой… пока».

«Да неужели? – возмущается он. – Это уже происходит! Слепота уже появилась. Количество металлов снизилось. Продуктов стало меньше. Только недавно город сообщил, что это делается „как наказание“. И сколько пройдет времени, пока они вообще не прекратят отправку продуктов? А тогда наши жители точно так же в отчаянии восстанут друг против друга! Неужели мой отец погиб ради вот этого? И со сколькими еще поселками этот город поступил так же?»

«Не знаю. Нам надо поговорить с Хранителем Дороги».

«Нам надо что-то предпринять! – огрызается он. – Но не уверен, что разговор тут поможет».

Я понимаю чувства Ли Вэя, как и то, что они вызваны не только мрачными находками, сделанными в этой деревне. Боль от смерти отца все еще свежа, от чего все становится еще тяжелее… и страшнее.

Он вздыхает.

«Мы поговорим с Хранителем Дороги. Возможно, с этой деревней было какое-то недопонимание. Возможно, они требовали слишком многого».

«Возможно», – соглашаюсь я.

Я понимаю, что мы оба стараемся друг перед другом бодриться. На самом деле мы оба в смятении. Нам хочется верить в лучшее, в то, что Хранитель Дороги сумеет нам помочь, но мы слишком много увидели и пережили. А если Хранитель Дороги помочь не сможет – что тогда? Эта неуверенность давит на нас.

Я напоминаю себе о Чжан Цзин и, собравшись с духом, иду с Ли Вэем к тому месту, которое он выбрал для продолжения спуска вниз. Мы помним предостережения из записей, и он с особым тщанием закрепляет на скале канаты. Некоторые породы в этом месте более мягкие, и он не начинает спуска, пока не убеждается в том, что все клинья и канат будут держаться.

Хотя нам предстоит преодолеть меньшее расстояние, чем накануне, спуск будет долгим. Каждая пройденная нами пядь земли полна опасений, что камень выкрошится, страховка сорвется, и мы полетим вниз. За нами опять идут камнепады, и снова в нескольких случаях мы спасаемся только благодаря моему слуху. Иногда я не успеваю, и мы зарабатываем новые синяки и ссадины в добавление ко вчерашним травмам. К тому же у нас кончилась еда. Голод уже начинает грызть мне желудок.

И тем не менее по мере нашего спуска меня охватывает странное ликование. Нам уже видна земля у подножия; перед нами простирается заросшая деревьями долина, она приближается. За долиной я вижу зеленую, затянутую дымкой землю, на которой вообще нет деревьев. Неужели это поля? В библиотеке были книги про обработку земли и выращивание растений, но после того, как лавины закрыли перевалы к плодородным землям, принадлежавшим нашему поселку, фермерство стало таким же фантастическим понятием, как способность летать или слух. Мечты о том, что может нас ожидать, подгоняют меня во время последнего этапа нашего спуска.

А потом, все еще не веря себе, мы оказываемся на ровной земле. Я смотрю вверх и потрясенно вижу, как в небо возносится наша гора – и соседние с ней. Я даже не вижу вершин: небо затянули облака. Эта перспектива разительно отличается от той, которая представала передо мной всю жизнь – вершины вокруг нас и затянутые туманом глубины. Я осознаю, что стою там, откуда когда-то пришли мои предки, и эта мысль опьяняет.

«Готова посмотреть, что эти места нам предложат?» – спрашивает Ли Вэй.

Он подходит ко мне, чтобы развязать те веревки, которыми мы были связаны между собой. Его пальцы ловко управляются с узлами у меня на талии, и я надеюсь, что он не замечает, как я затаила дыхание. Я снова изумляюсь тому, насколько бережными оказываются прикосновения этого крупного человека. Когда он заканчивает, его руки задерживаются на мне секундой дольше, чем необходимо, а потом он отступает назад.

«Ты знаешь, куда идти?» – спрашиваю я.

Он притеняет глаза ладонью и осматривается, уточняя положение солнца над нашей горой. Мы довольно надолго задержались в опустевшей деревне, так что скоро наступит вечер. Немного подумав, он указывает на север.

«Наша подвесная дорога идет туда. Мы чуть отклонились в сторону при спуске. Надо пойти туда и найти ее конец… найти Хранителя Дороги».

Смотрю на свою грязную одежду и сбитые ладони, а потом вспоминаю о том, что время позднее.

«Может, сегодня нам лучше отдохнуть и привести себя в порядок? – предлагаю я. – Мы не в том состоянии, чтобы вести переговоры с таким человеком».

Ли Вэй кивает в знак согласия и добавляет:

«К дороге мы можем попасть уже после того, как стемнеет. Давай немного осмотримся и поищем место для лагеря. – Он обводит рукой поросшее лесом пространство. – Есть какие-то предпочтения?»

Я качаю головой:

«Выбирай ты».

Он колеблется, а потом достает статуэтку бисю. Подбросив ее в воздух, он ловко ловит ее одной рукой. Голова бисю смотрит на восток. Ли Вэй прячет статуэтку в мешок и говорит:

«Значит, на восток».

Мы углубляемся в деревья на восточной стороне. Становлюсь более бдительной. Я уже убедилась, что в таком густом лесу люди создают много шума, так что внимательно прислушиваюсь к звукам, которые могли бы говорить о том, что мы здесь не одни. Однако нам не встречается никого и ничего тревожного, и вскоре мы находим поляну, где журчащий ручей образует небольшое озерцо и бежит дальше в лес. Здесь можно отдохнуть и привести себя в порядок, хоть мы и боимся разжигать огонь там, где вблизи могут оказаться заселенные земли. К счастью, здесь, внизу, теплее, так что мы решаем обойтись без костра.

«Ты захватила лишнюю одежду для встречи с Хранителем Дороги?» – спрашивает Ли Вэй, видя, как я достаю второй костюм, прихваченный в школе.

Я пожимаю плечами.

«Я просто решила, что он может понадобиться. В тот момент про Хранителя я не думала, но теперь рада. Мне хочется представить наш поселок достойно».

«Наверное, я представлю наш только так, как смогу, – говорит он, невесело глядя на свою рубашку. Его темная шахтерская одежда после спуска к тому же разорвана и запятнана кровью. Белую траурную рубашку он оставил в поселке. – Но я ведь дикарь, так что другого ожидать нельзя».

«Может, ее получится почистить, – говорю я не слишком уверенно. – Дай я посмотрю».

Он моментально снимает рубашку, и я едва не раскрываю рот от изумления. В детстве у нас были самые разные игры и приключения, но ничего такого, для чего следовало бы снимать рубашку. Его силу и мощное сложение невозможно не замечать, даже когда он одет. Без рубашки он похож на какого-то непобедимого героя из тех историй, которые рассказывал нам отец. Я беру одежду и стараюсь не думать о том, что бы Старейшина Лянь сказала о ситуации, в которую я по недомыслию вляпалась.

Поблизости обнаруживается заросший мхом валун с углублением в центре. Я наливаю туда воду и пытаюсь замочить и оттереть рубашку. Некоторое улучшение есть – но очень слабое. Я пытаюсь справиться с грязью, которая накопилась не только за время спуска. Наверное, ткань навсегда окрасилась в цвет шахты.

«Не думал, что художники сами себя обстирывают», – говорит он, пока я занимаюсь его рубашкой.

Я поднимаю мокрые руки, чтобы ответить:

«Не занимаемся. Мы слишком заняты живописью и…»

Меня осеняет. Я возвращаюсь к своему мешку и нахожу кисет, захваченный при уходе из «Двора Зимородка». Там остались пакетики с пигментами, которые я обычно брала с собой на наблюдения. Я быстро выбираю тот, на основе которого изготавливают зеленую краску, и высыпаю все содержимое в воду. Ли Вэй подходит ближе. Мускулистые руки скрещены на груди, на лице написано любопытство. Я глубоко вздыхаю, чересчур остро ощущая, как близко он стоит.

«Если грязь нельзя отстирать, ее можно спрятать, – объясняю я. Увидев, что он сомневается, я добавляю: – Ну, хуже не будет. Немного подержим ее в краске, а потом повесим сушиться на том дереве…»

Мои руки замирают на середине фразы: мой взгляд за что-то зацепился. Я забываю про красители, забываю про рубашки; я даже на мгновение забываю про Ли Вэя, поглощенная новым открытием. Большинство деревьев вокруг вечнозеленые, но есть и лиственные, с едва заметными признаками приближения осени. Дерево, на которое я указала кивком, тоже лиственное – такого я никогда еще не видела. Я по-прежнему не знаю, что это за растение, зато прекрасно знаю, что увидела на верхних ветках. Я вытягиваю палец. Ли Вэй прослеживает за моим жестом, и глаза у него округляются.

Фрукты.

В нашем поселке фрукты не растут вообще.

Мы пытались сажать семена и косточки в тех редких случаях, когда получали фрукты из города, но они просто не приживались. Я всегда знала, что фрукты растут на деревьях, но видеть их здесь въяве просто невероятно. Может, статуэтка Ли Вэя нам все-таки помогает? Там, откуда мы спустились, еды так мало, что есть что-то волшебное в том, как эти плоды растут на дереве перед нами и ждут, чтобы мы их сорвали.

Если мы до них доберемся.

Ли Вэй быстро подходит к дереву, а потом останавливается и присматривается внимательнее.

«Я могу на него залезть, – говорит он мне. – Но не уверен, что ветки выдержат мой вес – особенно те, что наверху».

«Мой вес они выдержат», – уверенно отвечаю я.

Он осматривает меня, потом – дерево, потом – снова меня.

«Наверное, и десять таких, как ты, выдержат. Нам просто надо тебя туда доставить».

Он манит меня ближе и протягивает руки, чтобы поднять.

Мое смущение из-за его полуобнаженного вида и предполагаемого осуждения Старейшины Лянь длится недолго. Я отбрасываю свои страхи, и мы вдруг снова становимся детьми, отправившимися искать приключения в лесу. Я шагаю к нему, он обхватывает меня за талию и поднимает вверх. Его сильные руки такие бережные! Я вытягиваю руку, но чуть-чуть не дотягиваюсь до нижней ветки. Ли Вэй меняет позу, перехватывая меня так, чтобы держать за ноги и поднять выше. При этом я теряю равновесие и соскальзываю вниз. Он ловит меня, не дав упасть, и на секунду я оказываюсь у него в объятиях, а наши тела прижимаются друг к другу.

Встречаясь с ним взглядом и замечая эту близость, я думаю: «Нет, мы – не дети».

Кажется, он думает о том же: его щеки заливает румянец. Он поспешно снова поднимает меня, придерживая за щиколотки, чтобы я смогла тянуться выше. Я решительно отбрасываю все мысли о его руках и о том, как на его коже задержался аромат сандала. Я хватаюсь за ветку и наконец могу подтянуться и лезть выше. Ветки у дерева довольно тонкие, но мне удается найти достаточно надежные и добраться до фруктов.

Оказавшись ближе, я замечаю, что они уже переспели и начали подсыхать. Я срываю один плод, принюхиваюсь и радостно улыбаюсь, узнав хурму. У нас в поселке она была редким лакомством, которое нам изредка давали, мелко нарубив и смешав с другими продуктами. Я смотрю вниз на Ли Вэя, который встревоженно за мной наблюдает.

«Осторожнее, – говорит он мне. – Мы пережили смертельно опасный спуск не для того, чтобы ты сорвалась с плодового дерева».

Вместо ответа я бросаю ему хурму, а потом начинаю срывать остальные плоды. Их около дюжины. Побросав все вниз, я спускаюсь и гордо повисаю на нижней ветке, чтобы спрыгнуть на землю без его помощи.

«Значит, это правда! – говорит он потрясенно. Он уже успел подобрать всю хурму. – Мы пробыли внизу меньше часа, а уже наткнулись на еду. Значит, у них тут изобилие».

«Кто-то в начале сезона уже побывал здесь и обобрал остальные ветки, – напоминаю я. – Значит, рядом могут быть люди».

Он кивает и становится серьезным.

«Мы будем осторожны и снова станем дежурить».

Мы ужинаем хурмой, благоразумно оставив немного на завтрашний день, хоть втайне и надеемся, что по дороге сможем найти еще еды. Поев, я достаю из краски его рубашку. Она не стала настолько густо-зеленой, как я надеялась, но улучшение явно есть. Я переодеваюсь в чистую тунику и отдаю ему грязную, чтобы он на ночь что-то надел. Ему не удается ее застегнуть, так что на груди туника смешно расходится, но, по крайней мере, она хоть немного будет греть.

Мы в хорошем настроении готовимся ко сну, а до заката успеваем сыграть еще одну партию сянци. Мне по-прежнему не удается его обыграть, и он мягко пытается меня учить.

«Твои ходы кажутся удачными, но ты недостаточно продумываешь дальнейшее. Старайся хотя бы на два хода предвосхищать противника».

Я вздыхаю.

«Казалось бы, мне по работе приходится столько планировать и организовывать, что у меня должно было получаться лучше».

Неуверенность Ли Вэя выдает только небольшая пауза перед вопросом:

«А брак с Шэном – часть твоих планов?»

Этот вопрос застигает меня врасплох. Мы с ним еще ни разу не упоминали Шэна. Честно говоря, весь этот поход я ни разу не думала о Шэне.

«Это часть планов Старейшин», – отвечаю я осторожно.

«Ясно».

«Ты ведь знаешь, как все устроено, – поясняю я, когда он больше ничего не добавляет. – Тебя это удивлять не должно. Художницы всегда выходят замуж за художников».

«Да. Но… разве обязательно, чтобы это был именно он? – спрашивает Ли Вэй с невеселой улыбкой. Казалось бы, среди подмастерьев есть более удачные варианты. Шэн такой…»

«Заносчивый? Противный?» – подсказываю я.

Ли Вэй явно удивлен.

«Тебе это не важно?»

«Я над этим не задумываюсь, – признаюсь я. – Он лучший подмастерье среди юношей. Я – лучшая среди девушек. Старейшины считают, что это – правильный брак».

«И это все? – не успокаивается Ли Вэй. – За этот брак выступают Старейшины? Не ты?»

«Это не важно, – напоминаю я ему. – Я все равно выполню их желание».

Ли Вэй возмущен.

«Нельзя выходить замуж потому, что этого желает кто-то другой, потому что это разумный брак. Надо выходить за того, кто тебя любит. За того, кто страстно тебя любит и готов ради тебя изменить мир».

«Чтобы такое произошло, мир действительно должен измениться, – говорю я ему. – А ты предвидишь скорые изменения?»

Он проводит рукой вокруг:

«Он уже изменился, Фэй».

«Недостаточно, – возражаю я, спустя несколько тяжелых мгновений. Я понимаю, на что он намекает, и мне нужно это прекратить. – Но даже если бы это было так, наши отношения в прошлом. Мои чувства к тебе исключительно платонические».

«Ты все время так говоришь. Но ты ужасно старалась сохранить мне жизнь. – Он указывает на зеленую рубашку. – И хорошо меня одеть».

«Просто чтобы мне не пришлось за тебя краснеть», – величественно заявляю я.

«Как скажете, подмастерье», – откликается он.

Он укладывается спать, сверкнув глазами, и я понимаю, что он мне не поверил.

Глава 9

Этой ночью меня опять донимают странные сны. Снова возникает ощущение, будто кто-то или что-то меня зовет, на этот раз – из тумана. Я бегу сквозь него, пытаясь найти дорогу, но только сильнее теряю ориентир. Вскоре я уже не понимаю, пытаются ли меня позвать или захватить в плен. Я бросаюсь бежать – в панике и не видя цели.

Я внезапно просыпаюсь, дергаясь и ничего не соображая. К моему изумлению, Ли Вэй стоит на коленях рядом с моим устроенным из листвы и иголок ложем. Не успевая осознать, что я делаю, я кидаюсь ему в объятия. Призраки из сновидения исчезают, его присутствие укрепляет и успокаивает меня. Он ласково гладит меня по голове, так что я не сразу могу заставить себя отстраниться.

«Извини», – говорю я.

«Я встревожился, – объясняет он мне. – Ты беспокойно спала. Вертелась, металась… дергала ногами. И я такое не в первый раз вижу, когда ты спишь».

«Правда?» – переспрашиваю я, чувствуя себя ужасно неловко.

«Что тебе снится настолько неприятное?» – спрашивает он.

Хотя он знает про мой слух, я не рассказывала ему подробно, как он появился. Не говорила я и о том, что меня во сне зовут. Я уже готова рассказать ему об этом сейчас, но мне мешает какая-то робость и привычная скрытность.

«Это пустое, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Извини, что заставила беспокоиться».

Он ненадолго берет меня за руку и поворачивает так, чтобы я смотрела на него.

«Фэй, я рядом. Что бы между нами ни происходило, ты должна это знать. Ты можешь, не боясь, рассказать мне что угодно».

Я киваю, но ничего не говорю. Как объяснить то, чего я сама не понимаю?

Он не пытается добиться от меня ответа. Мы готовимся начать день. Мы доедаем хурму, оставив всего две штуки, приводим себя в порядок. «Новая» рубашка Ли Вэя, уже совсем высохшая, оказалась тускло-зеленой, но все-таки стала лучше, чем была. Я встаю перед ним, помогая разгладить ткань, и критически его осматриваю.

«Наверное, сойдет», – решаю я, не собираясь признаваться, что он великолепен даже в лохмотьях.

В чистом костюме художника я чувствую себя уверенно, хоть и жалею, что не взяла девичий костюм. У нас в поселке женщина в брюках – это не полная дикость, но чем больше я думаю о встрече с такой почтенной личностью, как Хранитель Дороги, тем больше жалею о том, что не могу выглядеть официально и внушительно.

«Помню, как меня только проверяли, могу ли я работать у художников, – говорю я Ли Вэю, когда мы готовимся уйти из лагеря. – До того как я официально стала подмастерьем. Мама отдраила меня до боли и обменяла трехдневный рацион на отрез новой ткани, чтобы сшить мне тунику. „Когда встречаешься с власть имущими, с человеком, который может изменить твою жизнь в лучшую или худшую сторону, важно показать, что ты – человек достойный“, – сказала она мне. Это сладкое и печальное воспоминание заставляет меня сделать паузу. – Интересно, что бы она подумала обо мне сейчас, когда я иду встречаться с Хранителем Дороги в костюме мальчишки».

Ли Вэй ухмыляется, демонстрируя ямочку, которую я просто обожаю.

«Пусть ты и одета, как мальчишка, никто тебя за паренька не примет».

Несмотря на поддразнивание, в его словах ощущается жар, и я невольно вспоминаю наш вечерний разговор: «Надо выходить замуж за того, кто страстно тебя любит и готов ради тебя изменить мир».

Я пытаюсь понять, изменился ли мир и смогу ли я измениться вместе с ним.

Эти мысли меня гнетут, но, когда солнце поднимается выше, основным моим чувством становится тревога за Чжан Цзин. Заколов волосы, я спрашиваю:

«Нам еще что-то надо сделать? Может, надо подумать, что именно мы скажем Хранителю Дороги?»

«Мы расскажем ему о наших проблемах и попросим помощи», – решительно говорит Ли Вэй.

Его ответ меня не удивляет. Ли Вэй ко многому подходит проще моего. После «Двора Зимородка», где мы имеем дело с четкой организацией и формальностями, я не решаюсь бросаться вперед, не имея ясного плана.

«Ты по-прежнему предполагаешь, что случившееся в той деревне – результат какого-то недопонимания, – говорю я. – А если это не так? Что, если он знает – и ничего не делает?»

«Тогда мы не станем иметь с ним дела, – отвечает Ли Вэй. – Мы возьмем все в свои руки».

Я не понимаю, как к этому относиться или что мы вообще сможем сделать, но решаю не спорить по этому поводу, пока мы не будем точно знать, что Хранитель Дороги во всем этом замешан. Пока нам надо к нему прийти и постараться все выяснить.

Как всегда, в горах поднялся утренний туман, но воздух быстро нагревается, заставляя нас радоваться, что лето еще не закончилось. Ли Вэй лучше меня понимает, как именно и где мы спустились, так что он задает направление к подвесной дороге. Мы снова идем по лесу, не встречаясь с признаками цивилизации, но зорко смотрим вокруг, выискивая хурму или еще что-то съедобное. А еще нам попадается несколько мелких лесных животных, и мы оба останавливаемся и задумываемся. У нас в поселке дичь – такая же редкость, как и культурные растения: к сожалению, животные долго не выживают из-за отсутствия пропитания на каменистой почве. Сегодня мы не делаем попыток охотиться – мы ведь так близки к цели!

Достаточно скоро нам открывается спускающаяся с гор дорога, закрепленная высоко над деревьями и предательскими склонами. Ее вид отсюда кажется мне таким же фантастическим, как вид вершин от подножия. Всю жизнь упаковки с драгоценными продуктами приходят по дороге снизу, из какого-то таинственного места. Мне и в голову не приходило, что мы окажемся в этом месте и что зрелище будет настолько ошеломляющим.

Не знаю, что я ожидала увидеть, но определенно не маленький непримечательный сарай у конца дороги. Рядом с ним, в тени от тростниковой крыши, сидит немолодой мужчина с редеющими волосами. Меня в нем сразу же потрясают две вещи. Во-первых, его одежда. Она хлопчатая, как и мой костюм художника, но в ней ощущается новизна, которую в поселке встречаешь нечасто: ткань у нас – редкость, а новая одежда – роскошь. А второе, что меня поражает, это то… что он пухлый. Если не считать маленьких детей и иллюстраций из старых книг, я никогда не видела человека с излишками жира и теперь смотрю на него с изумлением.

Мы с Ли Вэем застываем на месте: мы оба не знаем, что делать. Мужчина привалился к стене сарая и, кажется, дремлет. Ли Вэй переступает с ноги на ногу, заставив содержимое мешка брякнуть, и мужчина изумленно открывает глаза. Я понимаю, что он может слышать. Он вскакивает на ноги, натягивает на голову мятую хлопчатую шапку и выжидающе смотрит на нас. А потом происходит нечто удивительное: с его губ начинает появляться звук.

Это не вопль и не смех. Это совершенно не похоже на все то, с чем я успела столкнуться за мой недолгий опыт слышанья: последовательность быстрых звуков разной длины и формы. Я с изумлением понимаю, что впервые слышу человеческую речь. Вот только я понятия не имею, что она означает. И я совершенно не представляю себе, как воспользоваться ею, чтобы получился ответ.

Я неуверенно поднимаю руки. В наших записях сказано, что тот язык, которым мы пользуемся, построен на основе уже существовавшего: им пользовались наши кочующие предки, особенно те, кто терял слух из-за болезни или каких-то других вполне объяснимых причин. Я понятия не имею, означает ли это, что жители низин по-прежнему используют этот способ общения или только те, кто лишен слуха. Тем не менее я кланяюсь, а потом знаками говорю:

«Приветствую вас, высокоблагородный Хранитель Дороги. Мое имя Фэй, а это – Ли Вэй. Мы преодолели долгий путь от поселка на вершине горы, чтобы обсудить с вами серьезные вопросы».

Мужчина разевает рот, глаза выпучены. Нет никаких сомнений: он не понял, что я сказала… Однако мне кажется, что он догадывается, что я разговариваю жестами, так что, наверное, ему встречались люди, которые тоже это делают.

«Что теперь?» – спрашивает у меня Ли Вэй, когда ответа мы так и не получаем.

Я изображаю жестом, что рисую или пишу, и выжидающе смотрю на мужчину. Хранитель Дороги часто отправляет письма с сообщениями для нас, так что, конечно же, у него здесь должны быть письменные принадлежности. Мне кажется, я ясно даю понять, что мне нужно, однако до него это доходит спустя еще несколько повторений. Поняв, он качает головой – это меня изумляет. А как он общается с нашим главным поставщиком, если у него под рукой нет письменных принадлежностей?

Зайдя в тупик, мы прибегаем к самым примитивным вариантам. Ли Вэй прикасается к моему плечу и своей груди, а потом указывает пальцем в сторону вершины, вдоль подвесной дороги. После этого он дает понять, что мы спустились с горы и пришли сюда. Пока Ли Вэй это изображает, я пристально наблюдаю за Хранителем Дороги и недоумеваю все сильнее. Этот человек совершенно не такой, как я ожидала. Как минимум я рассчитывала увидеть кого-то более сообразительного. Пусть у нас с ним нет общего языка, но жесты Ли Вэя достаточно понятны. В конце концов мужчина догадывается, откуда мы явились, и эта мысль его чуть ли не пугает. Он переминается с ноги на ногу с нервным и неуверенным видом.

Наконец он жестом приглашает нас сесть. Указывает сначала на себя, а потом – на грунтовую дорогу, уходящую от сарая, и дает нам понять, что вернется. Когда Ли Вэй делает несколько шагов в его сторону, чтобы предложить пойти с ним, мужчина отчаянно мотает головой и снова повторяет, что нам следует сесть и ждать.

Мы с Ли Вэем переглядываемся.

«А что делать? – спрашиваю я. – Может, он идет, чтобы привести кого-то, кто знает наш язык. Или хотя бы принести бумагу и тушь».

Наши размышления резко прерываются: мужчина поспешно уходит в сарай и возвращается с коробом. Ставит его на землю, открывает и жестом приглашает нас подойти. Мы приближаемся, и я невольно резко втягиваю в себя воздух. Короб наполнен едой. Я никогда не видела столько еды за раз. Булочки, редис, лук, рис, сушеные фрукты… Это обилие просто ошеломляет, и я не сомневаюсь, что на лице Ли Вэя отражается такое же изумление. Мужчина щедрым жестом показывает, что это все – нам, его жесты размашисты и величественны. Он предлагает нам сесть и поесть, пока его не будет, и от этого предложения нам очень трудно отказаться. Хурма стала радостным открытием, но тот единственный плод, который я съела утром, не может считаться особо сытным завтраком.

Мужчина несколько секунд наблюдает за тем, как мы осматриваем короб, а потом направляется вниз по тропе, уходящей прочь от подножия горы. Он кажется обеспокоенным. Даже напуганным. В сарае были и другие коробки, и я пытаюсь понять, не боится ли он, что мы злоупотребим его гостеприимством и возьмем больше, чем нам предложено. Мне хотелось бы найти слова, чтобы его успокоить и сказать, как мы благодарны за то, что он нам дал, но одними поклонами много не выразишь.

Когда он уже исчезает за поворотом тропы, Ли Вэй делает перерыв в пиршестве и спрашивает у меня:

«Как ты считаешь, съедая все это, мы не уменьшаем рацион поселка?»

Я замираю с полупережеванным куском во рту. Эта мысль – ужасна, и я виновато смотрю на короб. Мы с ним уже съели больше обычной порции жителя нашего поселка. Немного подумав, я качаю головой:

«Это было бы негостеприимно с его стороны. По-моему, Хранитель Дороги не такой. Он дал нам это в знак приветствия, чтобы продемонстрировать свою щедрость. И у него явно есть еще».

Впервые я осмеливаюсь надеяться на то, что наш план действительно приведет к переменам у нас в поселке, несмотря на беспокойный шепот внутреннего голоса, который напоминает мне, что в той деревне ничего хорошего не получилось.

Ли Вэй жует сушеные фрукты, задумчиво хмуря лоб.

«По-моему, это был не Хранитель Дороги».

Я выгибаю бровь:

«А кто это мог быть?»

«Не знаю, – отвечает он. – Слуга? Тебе не показалось, что он вел себя как-то странно? Он так… неуверен в себе. Хранитель Дороги всегда высказывается властно и кажется очень решительным. Этот мужчина собственной тени боится».

«Я действительно удивилась, что у него не оказалось бумаги и письменных принадлежностей, – признаю я. – Особенно с учетом того, что он с нами переписывается».

Ли Вэй кивает.

«Вот именно. Тут что-то не так. – Он смотрит на дорогу, вьющуюся среди деревьев. Принявший нас мужчина давно скрылся из вида. – Не уверен, что нам стоит ждать его возвращения. Может, это ловушка».

«Какая ловушка? – удивленно спрашиваю я. – И зачем?»

«Этого я тоже не знаю. Мне это просто подсказывает чутье. Но если не считать подаренной еды, он не слишком рад был нас видеть. Я опасаюсь насчет того, кого он приведет с собой».

Я указываю на короб:

«Но мы ведь здесь ради вот этого. Вот то, что нам нужно: еда и возможность накормить наших людей! Если мы уйдем после того, как он подарил нам все это и попросил подождать, какое впечатление мы произведем? Разве это порядочно?»

Ли Вэй колеблется, и я вижу в этом иронию судьбы. До этой минуты он был очень уверен в себе и не сомневался в том, что наш поход принесет великие изменения, а я постоянно тревожилась. Теперь я готова поверить, что все будет хорошо, а он полон сомнений. Ли Вэй снова смотрит на дорогу и принимает решение.

«Судя по всему, эта дорога ведет в город. Если он пошел за помощью или припасами, то ему надо именно туда. Я считаю, что нам и самим надо туда пойти и попытаться лучше понять, что происходит, что тут за люди. Если я не прав, мы потом сможем извиниться и сказать, что не поняли его указаний. Если я прав и тут происходит нечто зловещее… – Он недоговаривает, но этого и не нужно: память о вымершей деревне еще очень свежа. Вместо этого он просто пожимает плечами и добавляет: – Ну, по крайней мере, мне так кажется. Но я ведь только советник».

Я слабо улыбаюсь его намеку на вторую по силе фишку сянци, хотя вообще-то больше ничего веселого здесь нет. Если сопоставить странное поведение Хранителя Дороги и то, что мы прочли в той деревне, становится ясно, что нам необходима осторожность.

«Ладно, – говорю я, – пошли. И давай прихватим немного еды. Он же отдал нам весь короб!»

Мы идем по узкой дороге от горы, и я стараюсь не думать о том, как мы далеки от нашего единственного дома. Постепенно дорога становится шире, грунт на ней гладкий и утрамбован многочисленными пешеходами и повозками. Я достаточно много читала, чтобы понимать, – наш поселок невелик по сравнению с другими поселениями, на свете есть много гораздо более крупных населенных пунктов, в том числе и настоящих городов. Однако я начинаю осознавать реальность только теперь, когда пытаюсь представить себе, какое количество народа может нуждаться в такой широкой дороге. Вскоре дорога уже оказывается вымощенной плоскими камнями, и это тоже неожиданно. В нашем небольшом поселке нет ничего даже отдаленно похожего.

Наконец я слышу звуки, которые говорят о том, что впереди нас есть люди, и поднимаю руку, останавливая Ли Вэя. Я жестом предлагаю сойти с дороги туда, где мы окажемся под прикрытием деревьев и нас сразу заметить не смогут. Он со мной соглашается. Нам обоим хочется хорошо думать об этих незнакомых людях, но мы слишком напряжены после опасного спуска и не готовы считать кого-то или что-то безопасным. Мы проходим остаток пути по лесу, продолжая наблюдать за дорогой. Вот только, когда мы наконец приходим к городу, главным моим чувством оказывается не страх.

Я потрясена.

Точно так же, как я знала о существовании населенных пунктов крупнее нашего поселка, я всегда знала и то, что этот город относится к их числу. Дорога стала для меня первой подсказкой, но сейчас, оказавшись прямо перед городом, я потрясена тем, насколько его размеры превосходят мой родной поселок, а ведь я вижу его только со стороны!

Город обнесен стеной с воротами. Вооруженные люди дежурят на деревянных башнях, встроенных в стены, и опрашивают тех, кто подходит к воротам. Сейчас на дороге образовался затор, подошедшую группу что-то задержало – около пятидесяти человек нетерпеливо дожидаются, чтобы их впустили. Пятьдесят человек! Это больше, чем все обитатели «Двора Зимородка»! И что-то подсказывает мне, что это – лишь малая часть того, что мы обнаружим внутри. Если нам удастся войти.

Затор, похоже, связан с повозкой у самых ворот, и при виде нее – а вернее, тех, кто ее везет, – мы с Ли Вэем замираем. Лошади! Конечно, мы читали про них в книгах, но никто из нас даже не мечтал увидеть их вживую. В те дни, когда горные перевалы еще были открыты, наши предки захватили с собой сколько-то домашних животных. Они со временем вымерли, а когда лавины перекрыли все нормальные пути, поднимать животных по подвесной дороге оказалось просто невозможно. Я никогда не видела таких крупных созданий и потрясена их красотой. Меня охватывает желание их изобразить, запечатлеть иссиня-черные бока, то, как они вскидывают головы, дожидаясь, пока хозяева закончат дела.

Я с трудом отрываю взгляд от лошадей и пытаюсь понять, что еще там происходит. Я опять слышу те звуки (звуки речи), которыми пользовался Хранитель Дороги. Они меня озадачивают и интригуют. Сами по себе звуки бессмысленны, но инстинкт подсказывает мне, что они – способ общения и что мне следовало бы уметь ими пользоваться. Я гадаю, сколько времени нужно на то, чтобы научиться такой речи. Меня уже захлестнуло столько звуков и раздражителей, что я теряюсь. Шум от такого множества людей вызывает головную боль.

Однако, хоть я и не понимаю слова, я распознаю признаки ссоры. Мужчина, сидящий в первой повозке, даже толще Хранителя Дороги; видно, что он недоволен. Стражники тоже выглядят раздраженными, и звуки, вылетающие из их ртов по ходу спора, становятся громче. Источаемая враждебность меня пугает.

В какой-то момент мужчина на повозке открывает ящик и достает шелковую ткань. Мы с Ли Вэем одновременно втягиваем в себя воздух. Я в жизни такого не видела. Шелк попадал к нам в поселок в лучшем случае в виде лоскутков и использовался только как украшение высокопоставленных жителей. Вид целого рулона ткани завораживает. И не менее удивителен ее цвет – густой, яркий малиновый цвет далеко превосходит те пигменты, которые нам удается создавать.

«Может, это король? – высказывает предположение Ли Вэй. – Иначе откуда у него такое богатство? И тогда понятно, как ему удается столько есть».

«Не думаю, – отвечаю я, наблюдая за спором. – По-моему, стражники не стали бы так ссориться с королем».

В итоге стражники добиваются, чтобы им показали содержимое всех ящиков на повозке, вызвав сильное раздражение как у их владельца, так и у остальных ожидающих входа. Несколько человек – кажется, слуг этого толстяка – со скучающим видом отходят от повозки, пока стражники ведут досмотр. Я с округлившимися глазами смотрю, как появляются все новые и новые рулоны шелка – нескончаемая палитра красок. Только в грезах я могла себе представить такую пестроту.

«Как мы войдем? – спрашивает Ли Вэй. – Если они так осторожны с тканью, то, наверное, будут еще более подозрительными к незнакомцам, особенно если судить по реакции Хранителя Дороги».

Я с ним соглашаюсь, но внезапно придумываю выход. Осмотр повозки заканчивается, и толстяк издает громкий звук, заставляющий разбредшихся слуг поспешно вернуться. Я хватаю Ли Вэя за руку и тащу к толпе. Среди такого множества ожидающих и толпящихся людей нас никто не замечает. Завершив осмотр, стражники спешат пропустить в город владельца шелка с его свитой. Мы с Ли Вэем пристраиваемся к кому-то из прислуги и по указаниям стражников быстро проходим к воротам.

Когда мы уже собираемся пройти за них, один из стражников быстро преграждает нам путь выставленным перед нами длинным острым копьем. Он издает последовательность резких звуков, а я могу только тупо на него смотреть. Несколько слуг останавливаются вместе с нами. Стражник обводит нас взглядом и повторяет те же звуки. У меня отчаянно колотится сердце. Я чувствую, как напрягся Ли Вэй, готовый к стычке. В нас как-то заподозрили чужаков.

Стражник повторяет свои слова в третий раз: он явно недоволен. Мне отчаянно хочется понять, чего он добивается. Я слышу, как чей-то голос негромко отвечает ему поблизости от нас. Это еще одна служанка. Стражник вперяет взгляд в нее, служанка в страхе сжимается, указывая на толстяка в повозке. Стражник переводит взгляд на него, что-то повторяя.

Оказавшись поблизости от толстяка, я замечаю, что он держит в руке небольшую фляжку, из которой постоянно что-то отпивает. Он покачивается на своем высоком сиденье и смотрит на стражника туманно-пренебрежительным взглядом. Спиртное у нас в поселке редкость, но я его видела и опознаю его эффект. В ответ на вопрос стражника толстяк бросает взгляд на толпу слуг и пожимает плечами, отчего стражник злится еще сильнее. Стражник обводит нас взглядом и начинает указывать на всех по очереди пальцем. Я понимаю: он считает. Он что-то говорит толстяку, а тот решительно качает головой. Он начинает пересчитывать слуг по головам и, закончив, заметно удивляется.

Я затаиваю дыхание, поняв, что происходит. Стражники потребовали пересчитать прислугу, а наше с Ли Вэем присутствие дало неверную цифру. Взяв его за руку, я заставляю его чуть повернуться, так чтобы толстяку плохо было видно наши лица. Если он разглядит нас, то, несмотря на опьянение, поймет, что мы тут – посторонние. У него со стражниками начинается новая перепалка, и я готовлюсь к худшему, ожидая, что они потребуют построить всех слуг для осмотра.

Нас спасает то, что к первому стражнику подходит еще один и что-то шепчет, указывая рукой на длинную очередь, собравшуюся у ворот. Видимо, разногласия относительно числа слуг меркнут по сравнению с затором на дороге. Еще несколько напряженных мгновений, стража пропускает повозку и прислугу, к немалой радости толстяка. Он приветственно вскидывает свою фляжку, заслуживая хмурый взгляд первого стражника.

Еще несколько шагов, и мы с Ли Вэем в городе.

Тут моя сообразительность дает сбой, и я почти останавливаюсь. Вокруг нас такая толпа и толкотня, что мы рискуем потеряться. Ли Вэю хватает ума понять, что нам нельзя оставаться на месте, иначе нас затопчут. Он хватает меня за руку и ведет вперед. Мы тащимся за повозкой с шелком, оглядываясь по сторонам. Разбегаются глаза: с меня хватило бы и вида этого множества людей, но это же не все! Таких больших зданий я никогда в жизни не видела, и материалы на них пошли гораздо более нарядные, чем те, которые используются у нас. Многие строения покрашены и имеют декоративные элементы. Интересно, что бы об этом сказал Старейшина Чэнь. Наши краски экономно расходуются только на отчеты.

Та масса звуков, которые я слышала у ворот, – ничто по сравнению с уровнем шума в самом городе. Вслух свои мысли проговаривает столько людей, что я не могу понять, как они ухитряются хоть в чем-то разобраться. Для меня все это остается бессмысленной избыточной трескотней. Даже лошади – а за стенами их еще больше – создают свои собственные характерные шумы, когда их копыта ударяются о каменную дорогу. Тем не менее я обнаруживаю, что могу немного отключиться от шума, потому что, куда бы я ни взглянула, я вижу написанные объявления, и знаки для них используются те же, какими пишем мы. Их привычный вид дает мне опору, становится инструментом, с помощью которого можно начать разбираться, что тут происходит. Мы вышли за шелковой повозкой туда, где, по-видимому, расположен рынок (меня на эту мысль наталкивает огромное количество надписей, рекламирующих товары: фрукты, мясо, ткани, украшения, посуду и многое другое). Похоже, здесь можно получить все на свете.

Мимо нас громыхает запряженная лошадьми повозка, разбрасывающая грязь из-под колес. Немного попадает на рукав моей чистой рубашки, вызвав у меня огорченный вскрик. Продолжая держаться за руки, мы с Ли Вэем отходим от главного проезда, чтобы нас не сбили, и останавливаемся, чтобы прочесть окружающие нас надписи. Мы оба растеряны. Я считала, что мы легко сможем отыскать кого-то из облеченных властью, кто сможет что-то пояснить относительно положения нашего поселка, но при виде этих деловито спешащих людей я начинаю подозревать, что до нашего поселка им нет дела.

Ли Вэй отпускает мою руку, чтобы можно было говорить. Его лицо светится возбуждением.

«Ты видела? – говорит он знаками. – Там, где продавали хлеб? Та женщина только что отдала маленький кусочек серебра и унесла корзинку, полную рогаликов! Мы каждый день извлекаем из шахты во много раз больше серебра! Если бы могли обменивать его так же, мы бы никогда не голодали. При том количестве металлов, которое мы добываем каждый день, мы должны были бы иметь еду в изобилии!»

«Не может быть, чтобы все было так просто, – отвечаю я, хмурясь. – Иначе с чего бы Хранитель Дороги отправлял нам так мало еды? Возможно, эта женщина какая-то особенная».

Однако наблюдая за уходящей с рогаликами женщиной, я не вижу в ней ничего, что отличало бы ее от других. Чем дольше мы смотрим, тем чаще видим, как кусочки металла люди обменивают на самые разные товары, и я начинаю склоняться к мнению Ли Вэя. Я знаю, какое количество металла добывает наш поселок. В мои обязанности входит его ежедневная регистрация. Я вижу, как маленькая доля такого металла переходит здесь из рук в руки и дает такое изобилие припасов, которое ошеломило бы наш поселок. Почему такой принцип обмена на нас не распространяется?

Я замечаю компанию детей, играющих на другой стороне улицы. Они держатся за руки, ходят кругом и говорят. Но их речь не похожа на ту, которую я слышала от других. Во-первых, все дети говорят одно и то же одновременно. А еще тут присутствует характеристика, с которой я не встречалась. В издаваемых детьми звуках есть красота, которая напоминает, как я в поселке впервые услышала дрозда. Мне приходит в голову удивительная мысль: я слышу человеческое пение! Но что бы это ни было, оно заставляет меня улыбаться.

Я не успеваю ничего об этом сказать: на нас обращает внимание сморщенная старушка, стоящая за столом. Она продает фрукты, и сейчас у нее покупателей нет. Мы встречаемся взглядами, и ее лицо светлеет. Старушка берет в руки плоды, которых я никогда не видела, открывает рот и издает непонятные звуки. Я качаю головой, понимая, что она хочет в обмен на них металл, а у меня его нет. Неправильно меня поняв, она берет другие фрукты и снова говорит. Я качаю головой и по привычке говорю знаками:

«Спасибо, не надо».

Лицо женщины моментально меняется. Она отшатывается и перестает улыбаться. Она отворачивается от нас, пытаясь зазвать кого-то другого – кого угодно. Когда она снова смотрит в нашу сторону и видит, что мы по-прежнему здесь, она машет руками, прогоняя нас: этот жест понятен любому. Мы отступаем и находим себе новое место – в стороне от всех – в тени большого здания, которое объявляет о продаже лекарств и трав.

«Что это было?» – спрашивает Ли Вэй.

«Она нас не поняла, – отвечаю я. – Она немного напомнила мне Хранителя Дороги: оба опознают язык знаков, но им от него неуютно».

В этот момент из здания выходит какой-то мужчина и замечает, как я заканчиваю предложение. Он отшатывается и резко поворачивается, обходя нас по широкой дуге. Я смотрю на Ли Вэя, проверяя, заметил ли он это. Заметил, и его лицо помрачнело.

«Мне не нравится этот город и эти люди, – говорит он. – Здесь что-то не так. Они знают про нас или, по крайней мере, про таких, как мы. И это их пугает».

«С чего им нас бояться?» – спрашиваю я.

«По-моему, дело не столько в нас…»

Он роняет руки: рядом с нами возникает фигура, закутанная в плащ. Судя по рукам и росту этой фигуры, я догадываюсь, что это – женщина. Под капюшоном лицо разглядеть трудно, и к тому же она смотрит в сторону, чтоб не быть узнанной. Кажется, она заметила, что мы говорим знаками, и я ожидаю, что она поведет себя так же, как остальные. Вместо этого она манит нас за собой и указывает на узкий проход между зданиями.

«Кажется, она хочет, чтобы мы пошли за ней», – говорю я Ли Вэю.

Еще один прохожий замечает наши знаки и вздрагивает с таким же встревоженным видом, как и продавщица фруктов. Таинственная женщина нетерпеливо топает ногой и снова знаками приглашает нас идти с ней. Видя, что мы не трогаемся с места, она обводит рукой других горожан и очень медленно начинает складывать пальцы в знаках. Она разговаривает, вот только пользуется не тем языком, который знаю я. Некоторые слова и движения мне незнакомы совсем, но какие-то я улавливаю – особенно когда она снова указывает на горожан и говорит: «Опасно». Она снова показывает, что нам надо идти за ней, и мне удается разобрать:

«Я… вам… безопасно».

Мы с Ли Вэем переглядываемся.

«Мы про нее ничего не знаем», – говорит он.

«Мы тут ничего ни про кого не знаем, – возражаю я. – Но она первая, кто знает наш язык. Вроде как».

Женщина в плаще вдруг резко взмахивает рукой. Я смотрю туда, куда она указывает, – два стражника решительно идут от ворот через толпу, явно кого-то выискивая. Лица злые. Они отпихивают людей и пристально смотрят по сторонам. Я холодею. Нет уверенности, что они ищут именно нас, но рисковать мы не можем – беремся с Ли Вэем за руки и идем за этой незнакомкой, в неизвестность.

Глава 10

Наша проводница заставляет нас развернуться и нырнуть в проход между домами. Мы движемся по такому запутанному пути, что вскоре я уже не могу сообразить, где рынок. Мы оставляем его далеко позади, как и множество густо населенных районов, меня это тревожит. Она обещала, что спасет нас от опасности, но вдруг мы просто идем в ловушку?

Наконец мы оказываемся, похоже, на противоположной стороне города. Я вижу вдали высоченную деревянную стену, но конечная цель – не она. Вместо этого незнакомка приводит нас к приземистому двухэтажному зданию, почти не украшенному. Надпись на фасаде гласит: «Постоялый двор „Красный Мирт“». Быстрым жестом нас направляют к боковой стене здания и какой-то безликой двери.

Оглядевшись и убедившись, что мы одни, наша проводница скидывает свой капюшон, и я с изумлением вижу, что она примерно нашего возраста, исключительной красоты. Незнакомка открывает дверь и собирается переступить через порог, но задерживается, заметив, что мы за ней не следуем.

«Все нормально, – говорит она. – Вас тут никто не обидит».

«Кто ты?» – спрашиваю я.

«И что это за дом?» – добавляет Ли Вэй.

«Меня зовут Сю Мэй, – отвечает девушка. – Я на этом постоялом дворе работаю. Я его… – Слово, которое она изображает следующим знаком, нам незнакомо. Когда она видит наше недоумение, у нее на лице отражается любопытство. – Кажется, ваш язык другой. Заходите, мы найдем чем писать. Не говорите знаками, пока не окажемся в безопасности».

Мы с Ли Вэем встревоженно переглядываемся. Я решительно не знаю, можно ли нам доверять кому-то в этом странном месте, но Сю Мэй, по крайней мере, от нас не шарахается, в отличие от продавцов на рынке. Ее лицо кажется мне открытым и обезоруживающим, а ее умение пользоваться нашим языком (или, по крайней мере, похожим на него) служит хоть каким-то упорядочивающим моментом в совершенно безумной ситуации. Чуть поколебавшись, мы идем за ней.

Заходим на кухню. Такой кухни я в жизни не видела. Пар клубами поднимается над кастрюлями, стоящими на горячей плите, делая все помещение жарким и душным. На меня наваливаются совершенно незнакомые запахи – видимо, продуктов, которые мне раньше не встречались. Это совсем не похоже на нашу кухню в поселке, где немногочисленные ингредиенты приходится расходовать очень экономно. Здесь деловито снуют две девушки и мальчишка, обрабатывая всевозможные овощи и мясо, посыпая их какими-то невиданными порошками. Рот у меня наполняется слюной, а на потрясенном лице Ли Вэя написан откровенный голод.

И, конечно, тут присутствуют звуки. Так много звуков, и для большинства у меня нет названий. Кастрюли и котелки небрежно швыряют, блюда бесцеремонно плюхают. Продукты, брошенные на горячие сковороды с маслом, создают шум, от которого у меня глаза на лоб лезут. Фэн Цзе такого не описывала. Ко всему этому примешиваются звуки человеческого разговора: занимаясь своими делами, все работники болтают. Один из них замечает нас и, вежливо кивнув, говорит что-то, обращаясь к Сю Мэй. Она улыбается и отвечает, это изумляет меня – она может слышать и свободно владеет звуковой и знаковой речью!

У меня нет времени это осмысливать; она выводит нас из кухни в гораздо большее помещение. Оно заполнено столами: некоторые стоят в центре, другие расставлены в углах и спрятаны за полупрозрачными занавесками. Стены украшены гобеленами и свитками, а также красиво расставленными керамическими изделиями. За столами сидят в основном мужчины в одежде самых разных цветов и фасонов. Некоторые одеты так же скромно, как мы с Ли Вэем. Другие могут соперничать с тем торговцем шелком, за которым мы вошли в город. Если не считать немолодой женщины, сидящей в большой группе за одним из столов в центре, единственная присутствующая в зале женщина, помимо меня и Сю Мэй, вроде как здесь работает. Она одета в шелк и стоит спиной к нам, расставляя еду и напитки.

Я читала про постоялые дворы в архиве, но мы с Ли Вэем сами никогда не бывали в таком месте. Где бы мы это сделали? Кто приезжает к нам в поселок? Сю Мэй указывает на один из занавешенных столов. Мы проходим мимо полуседого мужчины; он стоит у двери, скрестив руки на груди. Его лицо в шрамах, вся фигура выражает силу и решительность. Он наблюдает за Сю Мэй, но к нам не идет.

Мы садимся, и Сю Мэй задергивает занавеску. Дымчатая ткань чудесна – полупрозрачная, шелковистая. Я украдкой ее щупаю. Благодаря ей снаружи нас рассмотреть трудно, а вот нам видно почти все, что происходит в помещении. Хотя меня по-прежнему тревожит ситуация, в которой мы оказались, я вежливо киваю и называю ей наши имена.

«Приятно познакомиться. Ждите здесь», – говорит Сю Мэй. Она быстро проходит к помосту в дальней части комнаты и возвращается с бумагой и тушью. Когда она обращается к нам снова, ее лицо серьезно и полно любопытства.

«Здесь, за занавесью, мы можем говорить, но не разговаривайте знаками при других, если я не скажу, что можно. Почему вы не похожи на остальных? – спрашивает она. – Почему у вас язык другой?»

«На каких остальных?» – спрашиваю я, пытаясь понять, что упустила.

«Остальных глухих. Они тоже говорят руками, но некоторые слова не такие. Они вроде как…»

Я не понимаю ее следующего знака, что вроде как доказывает ее правоту. Взявшись за бумагу и тушь, она пишет:

«…Вариации на ту же тему».

«Я не знаю, про каких людей ты говоришь, – сообщаю я ей. – Насколько мне известно, мы – единственные, кто спустился сюда из нашего поселка».

Тут у Сю Мэй брови ползут вверх.

«А где ваш поселок?» – уточняет она.

«На вершине горы. Самой высокой горы», – поправляюсь я.

Судя по ее лицу, у нас другой знак для слова «гора», и я рисую гору. Так мы и продолжаем наш разговор. Однако она очень быстро осваивается с различиями и вскоре почти не нуждается в подсказках.

«Я не знала, что там есть люди, – говорит она. – Они все такие, как вы? Все глухие?»

«Да», – подтверждаю я, не трудясь сообщать ей о моем особом статусе.

Занавеска шуршит, и к нам подходит седой мужчина от двери. Он что-то говорит Сю Мэй. Голос у него низкий и резкий. Меня он пугает, но Сю Мэй выглядит совершенно спокойной. Она что-то весело отвечает, и после краткого разговора мужчина возвращается на свой пост.

«Кто это был?» – спрашивает Ли Вэй.

«Мой отец, – отвечает она. – Он захотел узнать, кто вы. Он беспокоится из-за того, что я с вами говорю, но он не согласен с…»

Мы опять ее не понимаем, и она пишет слово: «постановлением». Видя наше недоумение, она поясняет: «Есть постановление насчет ваших людей… Ну, таких людей, как вы. Насчет глухих. Здесь, в городе, живут такие, но нам не положено с ними общаться или вести дела».

«А ты знаешь, откуда они пришли?» – жадно спрашиваю я.

Если здесь есть такие, как мы, кто прижился в этом странном месте, то я хочу надеяться, что они смогут нам помочь.

«Нет, – говорит она. – Те, с кем я разговаривала, не хотели рассказывать о своем прошлом. В основном я говорю с ними, чтобы выучить знаки. Меня интересуют языки. Это была моя специальность, когда я пыталась попасть в одну из школ в столице».

«Если вам не положено с нами разговаривать, то почему ты позвала нас с собой на рынке?» – с подозрением спрашивает Ли Вэй.

«Было заметно, что вы растеряны, – объясняет она. – Чужаки. Я смотрела, как вы разговариваете знаками, и меня заинтриговало то, что ваши немного отличаются от тех, которые знаю я. Когда я услышала, как солдаты говорили, что ищут двух человек, чье описание подходило к вам, я поняла, что вам нужна помощь. Так странно, что есть еще такие люди – глухие. Может, все ваши предки сначала имели одинаковый язык знаков, а потом он со временем изменился? Это объяснило бы, почему у вас некоторые знаки другие».

Она производит на меня впечатление человека, чья любознательность настолько сильна, что часто уводит ее от темы.

«Ты так и не объяснила, почему нам помогла», – отмечает Ли Вэй, возвращая ее к нашему разговору.

Она смеется.

«Похоже, да. Извините. Просто все так интересно! Я помогла… Ну, отчасти просто из любопытства. А еще мы с отцом не поддерживаем политику короля. При старом короле все было не настолько плохо, а вот когда к власти пришел Цзянь Цзюнь, очень многое изменилось».

«Цзянь Цзюнь? – переспрашиваю я. – Это нынешний король?»

Мы знаем, что в Бэйго правит король, но в нашем поселке давно не следят за сменой правителей.

Сю Мэй кивает.

«Он плохо обращается с военными, вот почему мой отец подал в отставку – и при этом нажил массу врагов. А потом Цзянь Цзюнь запретил принимать женщин в училища, так что мы уехали из столицы и оказались в этом жалком городишке».

Ли Вэй выпучивает глаза:

«Но этот город огромный!»

Она снова хохочет.

«Да вы и правда с вершины горы! Этот город ничего особенного собой не представляет. Есть гораздо более крупные и важные города, и там можно многого достичь, если имеешь нужные умения или связи. Но для опозоренного ветерана и его ученой дочери? Вариантов очень мало. Владельцу этого двора нужен телохранитель и человек, который бы вел бухгалтерию. Он недружелюбный, но его хотя бы не смущает то, что я девушка».

«Наверное, это интересная работа», – вежливо говорю я.

«Очень интересная, – подтверждает она. – У нас бывают люди со всего Бэйго, и даже из-за его пределов. Каждый день кто-то уезжает в новом направлении. Каждый день к нам заходит кто-то незнакомый. Сегодня это вы. Что вас заставило спуститься с вершины горы?»

«Мы надеялись поговорить с Хранителем Дороги, чтобы в наш поселок отправляли больше еды», – объясняю я.

Ее недоуменный вид служит нам ответом еще до того, как она что-то скажет.

«Я об этом ничего не знаю. Я даже не знала о существовании вашего поселка. И кто такой Хранитель Дороги?»

Занавеска снова колышется, и перед нами возникает та женщина, которая обслуживала столики. Высокая и гибкая, она одета в шелка, как я уже успела заметить, вот только я не была готова увидеть это вблизи. Ослепительно-белая юбка (необычный цвет для повседневной одежды по меркам нашего поселка), поверх которой надета длинная туника невероятно яркого зеленого цвета. Кажется, будто материю соткали из весны. На ее тунике пляшут вышитые золотом цапли, и их блеск повторяется в сверкающих золотым шпильках, которые удерживают ее уложенные в два пучка волосы. Волосы у нее такие же невероятные – цвета солнца, а зеленые глаза блестят. Я никогда не видела таких лиц: в нашем поселке у всех темные волосы и глаза. Ее губы сияют от какой-то красной краски, благодаря пудре кожа лица выглядит светлой и нежной. Она словно вышла из сказки, так что я забываю, о чем у нас шла речь.

Рядом с ней я чувствую себя щуплой, грязной и некрасивой. И это еще до того, как я замечаю, как на нее смотрит Ли Вэй. Глаза у него широко распахнуты, словно иначе ему не вместить столько красоты. Проходит несколько секунд, прежде чем он сжимает губы, чтобы подтянуть отвисшую челюсть. Я уверена, что сама выглядела именно так в тот далекий день, когда увидела его покрытым золотом после работы в шахте.

Она улыбается нам обоим, задержав взгляд на Ли Вэе чуть дольше, чем на мне, а потом поворачивается к Сю Мэй. Она говорит что-то высоким и легким голосом, похожим на слышанное мной пение птиц. Сю Мэй улыбается, что-то быстро отвечает, а потом обращается к нам:

«Вы заинтересовали Лу Чжу, – сообщает она знаками. – Не беспокойтесь: она привыкла, что я разговариваю с такими, как вы. Она никому не скажет».

«Волосы у нее настоящие?» – спрашивает Ли Вэй.

Сю Мэй что-то говорит Лу Чжу, и они обе смеются. Ли Вэй краснеет, понимая, что забавными им показались его слова.

«Да, – отвечает Сю Мэй. – Она родом не из Бэйго, люди из ее страны все такие. Сейчас она здесь работает, как и я. Она подошла спросить, не хотите ли вы рисового вина, но, как я полагаю, у вас обоих нет денег».

Мы киваем. Сю Мэй открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут громкий шум заставляет обеих девушек повернуться в сторону зала. Некоторые из мужчин, сидевших там, начали передвигать тяжелые деревянные столы. Лу Чжу испуганно трясет головой, а Сю Мэй с раздраженным видом встает на ноги.

«Что происходит?» – спрашиваю я.

«Они снова завели эту глупую игру, – говорит она. – Надо пойти и проследить, чтобы никто не пострадал от…»

Я опять не понимаю последнего сказанного ею слова: она снова употребила незнакомый нам знак. Сю Мэй быстро идет туда, где несколько мужчин окружили один из столов. Мы с Ли Вэем недоуменно переглядываемся, а потом одновременно встаем посмотреть, что происходит.

Мужчина с черной седеющей бородой держит перед собой коробочку. Он поднимает крышку, и все склоняются над ней. Чтобы посмотреть, мне нужно оказаться ближе, и я достаточно маленькая, чтобы проскользнуть между двумя крупными мужчинами. Когда я вижу, что у него в коробочке, у меня перехватывает дыхание: это – скорпион. Он чуть меньше моей ладони, черный панцирь блестит. Мужчина что-то говорит и кивает пареньку, который стоит рядом с ним. Паренек достает кожаный мешочек и высыпает на стол его содержимое – груду блестящих золотых монет.

Мужчины моментально начинают суетиться. Говоря одновременно, они выкладывают свои монеты и вещи. Один из мужчин кладет кольцо. Еще один – искусно расписанный веер. Сделав небольшую паузу, старик указывает на высокого молодого человека, который ненамного старше нас с Ли Вэем. Это вызывает новый всплеск возбуждения. Помощник начинает собирать разнообразные подношения, раздавая небольшие бумажки, на которых что-то пишет. Подавшись ближе, я могу прочесть некоторые из них. На бумажках записано, что именно было выложено, и потом сказано «за» или «против».

Когда все собрано, высокий выбранный парень протягивает руку. Наступает тишина. К моему ужасу, бородач вынимает скорпиона и кладет на вытянутую руку избранного. Через несколько напряженных мгновений бородач кивает, и тишина взрывается, заставляя меня вздрогнуть. Все собравшиеся начинают издавать шум. Частично он состоит из слов, частично – из гудения, криков и других звуков, для которых у меня нет обозначений. Шум нарастает до лихорадочно-громкого, так что мне даже хочется отойти. Вот только слишком интересно, что происходит.

Молодой парень со стекающим по лбу по́том перекладывает скорпиона с ладони на ладонь, туда и обратно. Скорпион мирно терпит. Немигающий взгляд парня прикован к опасной твари. Заметно, что он прикладывает все силы к тому, чтобы руки у него не дергались. Наверное, из-за шума толпы добиться этого труднее. Восемь раз он перемещает скорпиона. На девятый раз шум от зрителей резко усиливается, их возбуждение нарастает. Молодой человек нервничает еще сильнее, руки у него дрожат. Он как раз собирается сделать десятое перемещение, когда спокойный скорпион внезапно делает выпад, и его жало впивается мужчине в запястье. Тот резко дергается, и скорпион падает на стол. Мой крик изумления смешивается с общим ревом. Старик с бородой возвращает скорпиона в коробочку, а его помощник расплачивается с теми, на чьих бумажках было написано «против».

Когда все выигрыши розданы, другой мужчина вызывается подержать скорпиона. Процесс повторяется, и толпа снова бурно шумит – как я теперь понимаю, стараясь сбить держащему концентрацию. На этот раз состязатель успешно совершает десять пересадок и возвращает скорпиона в коробочку. Снова поднимается суматоха, и выигрыши получают те, кто делали ставки «за». Победителю тоже платят как золотыми монетами, так и долей дохода от ставок.

Мы наблюдаем еще за парой партий, в которых все добровольцы получают укусы. Все это время сокровища бородатого мужчины увеличиваются. Стопки монет становятся выше, и к ним прибавляются предметы: бутылочка, заткнутая пробкой, новый нож, отрез ослепительно-красного шелка… Я не могу им не восхищаться, особенно после того, как пострадала моя собственная туника. Проигравшие мужчины баюкают распухшие и багровые кисти рук, но в остальном они не пострадали – только, наверное, гордость их ранена.

Мы с Ли Вэем отходим к нашему столу. У него горят глаза.

«Я видел у нас в поселке таких скорпионов. Они безобидные, если их не тревожить. Надо просто чтобы руки не дергались, это не слишком сложно».

«Окружающие шумят, – объясняю я ему. – Очень сильно. При этом трудно сосредоточиться – не говоря уже о том, что ты при этом держишь такую тварь. – От стола доносится новый взрыв криков, но я заставляю себя не обращать внимания на это развлечение, а думать о нашей проблеме. – Что нам делать? – спрашиваю я у Ли Вэя. – Я имею в виду всю ситуацию. Сю Мэй явно хочет нам помочь, но я не уверена, что у нее получится. Она ничего не знает о нашем поселке, у ее отца, похоже, никакого веса нет».

«У них его больше, чем у нас, – суховато отмечает Ли Вэй. – С нами вообще не положено разговаривать – или с такими, как мы».

«По-моему, нам надо найти именно этих остальных, – говорю я. – Тех, кто не слышит. Может, им что-то известно о нашей истории или о той деревне. Нужно их найти. Так мы узнаем ответ на вопрос о том, как помочь нашим людям».

«Наверное», – соглашается Ли Вэй.

Он перестает смотреть на меня, но теперь сосредотачивается не на игре со скорпионом и не на Лу Чжу, а на всем помещении в целом. Разнообразие посетителей просто ошеломляет, мне вспоминается то, что сказала Сю Мэй: тут всегда кто-то уходит и приходит. На лице Ли Вэя написано любопытство; возможно, он представляет себе, как отправился бы отсюда с одной из групп путешественников – не обратно в наш поселок, а в какое-нибудь удивительное и далекое место.

Новый взрыв шума у стола говорит мне, что очередной участник получил укус. Я раздраженно качаю головой:

«Зачем так рисковать?»

«Он не смертельно опасный, – сообщает мне Ли Вэй, снова заинтересованно глядя на происходящее. – Я видел, как людей кусали. Отек проходит примерно за сутки».

Мне все равно кажется, что рисковать нет смысла, несмотря на все богатства, и, судя по раздосадованному лицу Сю Мэй, наблюдающей за игрой, она тоже так считает. С последнего поражения добровольцев не находится. Бородач спокойно кивает своему помощнику, и тот высыпает на стол еще одну порцию монет. По глазам стоящих вокруг стола я вижу, что соблазн велик, но никто не вызывается рискнуть.

«Теперь это труднее, – объясняет мне Ли Вэй. – Скорпион раздражен, вероятность укуса больше».

Помощник старика выставляет еще монеты.

«Это никого не соблазнит, – комментирую я. – Дураков нет».

Так мне кажется.

К моему глубочайшему изумлению, Ли Вэй встает и шагает к столу. Я не успеваю даже сообразить, что его следует остановить: он проталкивается через толпу и протягивает помощнику статуэтку бисю. Молодой человек придирчиво ее осматривает (в особенности позолоту), а потом отрывисто кивает, принимая ставку. Толпа приходит в неистовство, и я заставляю себя идти к ним. Мне нужно его остановить, сказать, что это – идиотизм, но предостерегающий взгляд Сю Мэй заставляет меня опомниться: нельзя говорить с Ли Вэем знаками на глазах у всей этой толпы.

Я беспомощно наблюдаю за тем, как делаются ставки. Большинство из них «против». Мне нет нужды понимать слова окружающих: я и так вижу, о чем они думают. Судя по тому, как они переглядываются и подталкивают друг друга локтями, они приняли Ли Вэя за неуклюжего наивного паренька, который почти наверняка ошибется и проиграет. Не обращая внимания на их реакцию, Ли Вэй сосредотачивает свой жесткий взгляд только на скорпионе в коробочке и смотрит неотрывно, пока делаются ставки, его зубы крепко сжаты.

Я напряжена почти так же, как Ли Вэй, и мне снова приходится бороться с острым желанием оттащить его от этого безумства. Однако я не успеваю ничего предпринять. Ставки сделаны, бородач достает скорпиона и кладет ему на руку. Я перестаю дышать. Толпа снова начинает гвалт, но Ли Вэю хотя бы не надо думать еще и об этой помехе. Он не слышит шума и сможет сосредоточиться исключительно на том, чтобы держать руки ровно (что, надо признать, у него удивительно хорошо получается). Он пересаживает скорпиона с ладони на ладонь, оставаясь спокойным и собранным, а вот я тревожусь все сильнее. О чем он думает? Ему нельзя рисковать повредить руку, особенно если нам вскоре придется лезть обратно! А что, если он ошибся и укус не безвреден?

Шесть, семь, восемь. На девятой пересадке толпа сатанеет, отчаянно пытаясь смутить его перед финальным движением. Он даже не моргает, а вот я так трясусь, что приходится обхватить себя руками, чтобы не шататься. Десятая пересадка заканчивается, и он торжествующе возвращает скорпиона в коробочку. Шум становится оглушительным. Большинство зрителей проиграли, но те, кто поставил на Ли Вэя, получат немало. Помощник пододвигает Ли Вэю громадную пирамиду монет, но тот качает головой и указывает на ярко-красный шелк. Быстро посовещавшись со своим начальником, помощник забирает несколько монет, а потом вручает остальные Ли Вэю вместе с шелком и статуэткой бисю.

Радостно ухмыляясь, Ли Вэй забирает свой выигрыш, поворачивается, чтобы отойти от стола, и тут ему дорогу заступает какой-то мужчина. Он говорит, но Ли Вэй ничего не понимает. Он недоуменно смотрит на говорящего, что приводит того в возбуждение. Его следующие слова заставляют еще несколько человек внимательно смотреть на Ли Вэя, и я напрягаюсь, пытаясь понять, в чем дело. Сю Мэй внезапно оказывается рядом с ним и что-то с непринужденной улыбкой говорит. Это успокаивает остальных, хотя первый заговоривший все еще смотрит на Ли Вэя с подозрением. Она уводит Ли Вэя к нашему занавешенному столу, и я поспешно к ним присоединяюсь.

«Ты что, с ума сошел? – вопрошаю я. – Зачем было так рисковать? Тебя чуть не укусили!»

«Чуть не укусили? – возмущается Ли Вэй, избавившись от своей добычи. – Даже близко к тому не было!»

«Я с этим соглашусь, – невесело говорит Сю Мэй. – Гораздо большая опасность заключалась в том, что тебя опознают как глухого, что многие сочли бы нечестным преимуществом. Тот мужчина решил, что ты был чересчур спокоен среди шума, а потом ты ему не ответил. Я сказала ему, что ты приехал издалека и не говоришь по-нашему».

«Спасибо, – говорю я ей, ощущая острое желание снова вернуться к нашей главной проблеме. – А теперь если ты поможешь нам найти остальных, кто…»

Я останавливаюсь: мое внимание привлекает новая суматоха. Двое мужчин за столом из-за чего-то поссорились. Один бросается на другого, опрокинув свой стол. Сю Мэй мчится к ним, пытаясь вмешаться. Ли Вэй встает, собираясь ей помочь, но ее отец уже действует. Он бежит через комнату, явно намереваясь прекратить драку, но не успевает помешать тому, что происходит в следующую секунду.

Мужчины схватываются друг с другом, и одного из них впечатывают в стену с такой силой, что я ощущаю сотрясение, даже стоя в дальней части комнаты. Небольшая полка, висящая высоко на стене, с узорчатой миской на ней, шатается, и миска летит на пол. Лу Чжу прижимает пальцы к губам и тихо вскрикивает.

Драка заканчивается: отец Сю Мэй держит обоих мужчин за шиворот и волочет с постоялого двора. Сю Мэй и Лу Чжу стоят на коленях у разбившейся миски, на их лицах – тревога и страх. Ли Вэй с беспокойством смотрит на них, но, не видя явной опасности, садится рядом со мной.

«Не понимаю, в чем дело», – говорю я.

Хоть это и не имеет ко мне никакого отношения, я не могу не переживать за Сю Мэй, которая явно расстроена. Выкинув драчунов на улицу, ее отец возвращается и подходит поговорить с ней и Лу Чжу. Остальные посетители продолжают свои дела как ни в чем не бывало, но эти трое не успокаиваются. Наконец отец Сю Мэй печально качает головой и что-то говорит. Она глубоко вздыхает и мрачно смотрит прямо перед собой, а потом вздрагивает при виде нашего занавешенного столика. Кажется, она про нас забыла. Сю Мэй поспешно идет к нам и ныряет за занавеску.

«Извините, – говорит она. – Вам придется уйти. Нам всем придется. Наша жизнь в опасности».

Глава 11

«О чем ты говоришь? – вопрошает Ли Вэй, снова вставая на ноги. Он озирается, готовый к тому, что опасность выскочит прямо из стен. – Нас нашли солдаты?»

«Нет-нет, – говорит Сю Мэй. – Это с вами никак не связано. Дело в миске. – Она разжимает кулак и демонстрирует осколок. Это – белый фарфор, расписанный ярким узором. – Наш хозяин – человек, которому принадлежит этот постоялый двор, очень гордится своей коллекцией. Когда в прошлый раз кто-то из служащих здесь позволил что-то разбить, наш хозяин приказал его разыскать и избить. Потом тот слуга умер от побоев. – Она снова вздыхает. – К счастью, хозяин не появится здесь еще какое-то время. Мы с отцом успеем сбежать. Лу Чжу, наверное, пойдет с нами, чтобы в наше отсутствие вину не переложили на нее».

«Мы надеялись, что ты отведешь нас к другим глухим», – говорит Ли Вэй.

Она качает головой:

«Извините. Нам нужно поскорее скрыться».

Я подбираю один из осколков и подношу к свету. Фарфор выглядит почти таким же, как тот, что я видела на кухне, – в нем самом нет ничего особенного. Наверное, уникальным его делает именно узор. Я не уверена, но он похож на кусок феникса.

«Ваш хозяин осматривает свою коллекцию каждый день?» – спрашиваю я.

«Нет, но он сразу заметит, что со стены что-то исчезло», – объясняет мне Сю Мэй.

Я смотрю в сторону полки на дальней стене зала. Она висит на достаточно видном месте, чтобы ее заметили, но слишком высоко, чтобы хорошо разглядеть, что именно на ней стоит. Я снова опускаю взгляд и рассматриваю узор.

«У вас есть краски? – спрашиваю я. – Если бы вы принесли мне миску с кухни, я смогла бы это воспроизвести. Ваш хозяин ничего не заподозрит».

Сю Мэй смотрит на меня, как на сумасшедшую.

«Но это же невозможно!»

«Только не для нее, – гордо заявляет Ли Вэй, догадавшийся о том, что я задумала. – Если вы замените миску, тебе с отцом не понадобится убегать».

«Это было бы здорово, – признает она неохотно. – Но даже если бы ты могла такое сделать, у нас в запасе будет не больше нескольких часов».

«Просто принеси мне нужные краски и миску», – говорю я.

Сю Мэй недоверчиво встает, чтобы поговорить с отцом и Лу Чжу. Уже через несколько минут они собираются у нашего стола: мне принесли миску с кухни, осколки разбитой, и все краски, какие им удалось раздобыть. Некоторые похожи на обычные, которые используют для домашнего ремонта. Другие – более качественные; Сю Мэй объясняет, что их используют для бумаг и документов. Цвета подходят не идеально, но при таком разнообразии я чувствую себя достаточно уверенно. Я раскладываю осколки так, чтобы составить представление об оригинале, и погружаюсь в работу.

Какое-то время вокруг тихо, а потом Лу Чжу говорит что-то, на что Сю Мэй отвечает кивком. Она обращается к Ли Вэю, и я краем глаза вижу, как она знаками спрашивает:

«Вы не шутили! Где она этому научилась?»

«В нашем поселке, – отвечает Ли Вэй. – Она у нас самая талантливая художница».

Я откладываю кисточку, чтобы сказать:

«Брось. Это неправда».

Лу Чжу снова идет обслуживать посетителей. Сю Мэй с отцом о чем-то переговариваются, а потом она нам сообщает:

«Я пойду поговорю со своей знакомой из молчаливых и спрошу, согласна ли она с вами встретиться».

«Из молчаливых?» – переспрашивает Ли Вэй.

«Так мы называем таких, как вы, – поясняет она. – Пока вы прячетесь здесь, с вами ничего не случится. Мой отец и Лу Чжу проследят за этим. Если у вас возникнут какие-то проблемы, обратитесь к одному из них. Я скоро вернусь».

Она уходит с постоялого двора, а ее отец снова идет наблюдать в зал. Я продолжаю работать со смешанными чувствами – немного волнуюсь за Сю Мэй. Окажется ли моя работа достаточно хорошей? А что, если я только устрою им новые неприятности? И в то же время я втайне горда тем, что способна изобразить нечто просто красивое. До этого дня я о подобном только мечтала и сейчас наслаждаюсь, копируя на боках миски сложный узор из фениксов и цветков сливы.

Я забываю обо всем вокруг и прихожу в себя только от тихого звука, который опознаю как смех Ли Вэя. Я поднимаю голову и вижу, что он пристально на меня смотрит.

«В чем дело?» – спрашиваю я, отложив кисточку.

«По-моему, ты за этой работой напрягаешься сильнее, чем я со скорпионом», – говорит он мне.

«Ничего не могу поделать, – отвечаю я. – От этого слишком многое зависит».

Он кивает, а его улыбка гаснет.

«Но тебе это нравится: я же вижу. Когда ты работаешь, у тебя лицо светится».

«И с этим я тоже ничего не могу поделать, – говорю я ему. – Я постоянно что-то вижу… Я хочу сказать – воображаю. Прекрасные картины. Они пылают во мне, и мне надо дать им свободу».

«Отрывать тебя от такой жизни и заставлять работать в шахтах было бы трагедией», – серьезно признает он.

Я к такому не готова. С приходом в город на нас навалилось столько событий, что у меня не было времени размышлять о нерешенных проблемах, стоящих между нами. Теперь, глядя на него, я с изумлением вижу восхищение… и почти невольное смирение.

«Это не все, – говорю я ему. – Оно было нелегким, то решение. Не думай, будто оно далось мне без труда. Я все еще…»

«Ты все еще – что?» – спрашивает он, когда я опускаю руки.

Я качаю голову и отвожу глаза. Я не могу поделиться тем, что на самом деле у меня на сердце, особенно если собираюсь и дальше утверждать, будто наши отношения чисто платонические. Как мне объяснить, что после нашего расставания не было ни дня, когда я о нем не думала бы? Что весь первый год моего ученичества я постоянно сомневалась в том, что не ошиблась, уйдя от него? Моя любовь к искусству и к Чжан Цзин принесли мне немало печальных минут.

Мой взгляд снова опускается к миске – и я внезапно застываю. Теперь, когда я могу видеть всю картину, а не отдельные осколки, я замечаю, что, хотя основным изображением служит феникс, кайма представляет собой сложный узор, где перемежаются реальные и вымышленные животные. Я вижу тигров, цилиней, цапель, слонов, драконов и множество других. Я беру осколки по одному и ощущаю странное тянущее ощущение в центре груди.

«В чем дело?» – спрашивает Ли Вэй.

Я кладу на стол осколок с бисю и оленем.

«Ничего. Просто обрывок сна».

«Это тот сон, который тебя тревожит?» – проницательно предполагает он.

«Не важно», – отвечаю я.

Я начинаю отводить глаза, но он вытягивает руку и, взяв меня за подбородок, заставляет встретиться с ним взглядом.

«Фэй, ты же знаешь, что можешь мне доверять. Я с тобой. Так было раньше и так будет всегда. Скажи, в чем дело».

«Ты не должен постоянно меня спасать», – возражаю я.

«Конечно, – соглашается он. – Ты и сама способна себя спасти. Но, может, ты бы позволила мне изредка тебе в этом помогать?»

Я слабо улыбаюсь, но сердце у меня болит при воспоминании о том дне, когда прекрасный, сверкающий мальчишка протянул мне руку и вытащил из развалин. В следующее мгновение я ловлю себя на том, что рассказываю все про ту ночь, когда я обрела слух, и о том сне, когда все жители нашей деревни открыли рты в едином крике.

«Ты считаешь, что та тяга, которую ты чувствуешь, как-то связана со слухом? С тем, почему он вернулся?» – уточняет он.

«Не знаю, – признаюсь я. – Я вообще не понимаю, почему со мной все это случилось».

Я хочу продолжить, но через его плечо вижу Лу Чжу за работой. Ее хорошенькое личико вытянулось от волнения, и я напоминаю себе, что прежде всего я должна помочь этим людям. Своим тревогам можно будет дать волю позже. Я берусь за роспись с новой энергией, осознавая, как мало у нас времени. Когда я наконец заканчиваю и сравниваю свою копию с разбитой миской, то более чем удовлетворена результатом.

«Ты справилась! – восхищается Ли Вэй. – Идеальная копия!»

«Не идеальная, – возражаю я. – У меня синий темнее, чем на прежней».

«Ну, я не художник, но, на мой взгляд, все просто потрясающе. – Его взгляд перемещается куда-то мне за спину. – И мы как раз вовремя».

Я оборачиваюсь и вижу спешащую к нам Сю Мэй.

«Наш хозяин возвращается! – объявляет она сразу, как оказывается у нашего стола. – Я заметила его, когда возвращалась, и еле успела обогнать его и…»

Она замолкает, увидев мою миску. Ее взгляд несколько раз переходит с нее на разбитые осколки.

«Это она? Это ты сделала?»

Я киваю, внезапно смутившись. Я не могу понять выражения ее лица и опасаюсь худшего: сейчас она скажет мне, что копия просто смехотворная и я только что приговорила их с отцом к смерти.

«Не знаю, что удивительнее, – говорит она. – Что ты вообще смогла это сделать или что сделала это настолько быстро. В столице самые знаменитые мастера сражались бы за право взять тебя в подмастерья».

«Меня и так учит великий мастер!» – гордо заявляю я, вспоминая Наставника Чэня.

Сю Мэй уносит прятать осколки, а потом вручает копию миски отцу. Стараясь не смазать свежую краску, он осторожно водружает ее на нужную полку, а еще через несколько минут возвращается хозяин постоялого двора. Когда он входит в дверь, я сразу убеждаюсь в том, что он вполне способен отдать приказ избить человека за оплошность. Лицо у него узкое и унылое, и, судя по выражению, он из тех людей, которые вечно недовольны всем, что видят. Войдя, он обводит взглядом помещение, оценивая количество посетителей и работу прислуги. Его прищуренные глаза скользят по полкам с коллекцией, но не находят никаких отклонений. Я втягиваю воздух, только теперь заметив, что задержала дыхание. Двинувшись дальше, он бросает какое-то громкое и враждебно звучащее высказывание в адрес поваренка, который в испуге убегает. Наконец хозяин подходит к стоящей на помосте Сю Мэй, и она приветствует его поклоном. Они о чем-то говорят, и, еще раз пристально обведя все взглядом, хозяин удаляется.

Когда он скрывается в задней комнате, Сю Мэй с радостной улыбкой возвращается к нам.

«Он ничего не заметил. Спасибо тебе!»

«Была рада помочь», – отвечаю я совершенно честно.

«А теперь я могу помочь вам. Нуань готова встретиться с вами позднее, ближе к закату. Сейчас я сделаю кое-какие дела, а через пару часов отведу вас к ней. Идемте. – Она жестом приглашает нас встать. – Я накормлю вас обедом».

Ли Вэй пытается отдать ей часть своих монет, но Сю Мэй трясет головой:

«После того что Фэй сделала, обед оплачен, поверь!»

У Ли Вэя блестят глаза.

«Теперь героем стала Фэй! Мой отважный подвиг со скорпионом перестал впечатлять!»

Мы все смеемся, радуясь тому, что сковывавшее всех напряжение прошло. Я вижу, что другие посетители общего зала едят, и не могу понять, почему бы нам просто не поесть за занавешенным столиком. Мы идем за ней по короткой лестнице, поднимаясь на этаж выше. Комната, в которую она нас приводит, заставляет меня изумленно застыть.

Мне казалось, что в этом городе я уже увидела множество прекрасных и удивительных вещей, но эта комната все затмила. Стены увешаны гобеленами и заставлены ширмами, которые наполняют ее красками и причудливыми узорами. Изображения соперничают друг с другом. Здесь и золотые рыбки, плавающие среди узора из синих и белых цветков, и серебряные фазаны на черном и синем фоне… Картины не кончаются, и мне кажется, что каждую я могла бы разглядывать часами. В углах стоят нефритовые вазы с цветами, центр комнаты занимает небольшой низкий стол из сияющего черного дерева. Только в дальней части комнаты нет ширм: стена представляет собой мелкую деревянную решетку. Подойдя ближе, я обнаруживаю, что сквозь нее виден расположенный внизу общий зал. Нарядные фонарики заливают все мягким светом.

«Что это за место?» – спрашиваю я.

«Мы называем его Павильоном Цапли, хоть на самом деле это и не павильон. – Сю Мэй картинно закатывает глаза. – Хозяин пытается подражать столичным гостиницам высшего класса».

«А это – не высший класс?» – изумляюсь я.

«По сравнению с тем, что мне доводилось видеть, – нет, – отвечает она. – Но это устраивает кое-кого из богатых посетителей, которые оказываются у нас проездом и хотят принять гостей или отобедать в уединении. Сегодня его никто не арендует, а наш хозяин занят. Вас тут никто не побеспокоит. Отдыхайте, а Лу Чжу принесет вам поесть. Как только я закончу подсчеты, то отведу вас к Нуань».

Я так потрясена окружающей нас красотой, что глубоко кланяюсь Сю Мэй.

«Благодарю тебя. По-моему, ты сделала для нас гораздо больше, чем мы для тебя».

«Чепуха, – говорит она. – Встреча с вами заставила меня о многом задуматься».

Она оставляет нас одних в этой поразительной комнате, мы умываем руки и лицо в мисках с кристально чистой водой. После этого внимательнее осматриваем помещение, и каждый находит все новые поразительные вещи, на которые мы друг другу указываем. Достаточно скоро Лу Чжу отодвигает дверь и входит в сопровождении поваренка. Они ставят на черный стол миски с горячей лапшой и овощами, а также чашечки и бутылочку рисового вина. Сама по себе еда уже потрясает, но меня завораживает посуда. Миски красиво расписаны, чашечки вырезаны из янтаря и агата.

За таким роскошным столом даже неловко есть, и я расстроенно оглядываю мою грязную тунику.

«Я чувствую себя недостойной такого», – признаюсь я Ли Вэю.

«А как, по-твоему, себя чувствую я? – отзывается он, указывая на свою полузеленую рубашку. – Такой дикарь, как я, ничего поделать с этим не сможет. А вот ты…»

Он возвращается к своему походному мешку и, к моему изумлению, вынимает из него красный шелк, который выиграл как часть ставок на скорпиона. После всех остальных событий я совершенно про него забыла. Ткань льется между его пальцами, словно вода; когда он ее расправляет, я вижу, что это – не отрез, как мне раньше казалось, это – платье с завышенной талией и длинной струящейся юбкой. Он вручает его мне.

«Вот, это тебе».

Такой текстуры я себе даже вообразить не могла. Ткань гладкая и прохладная у меня под пальцами – и невероятно легкая. Вблизи я различаю вытканный на ней узор из золотистых цветков сливы. Перекинув платье через руку, я переспрашиваю:

«Мне?»

«Ну, я же его носить не буду! – говорит он. – Давай. Примерь его».

Я медлю. На фоне происходящего это кажется настолько глупым… И тем не менее я заворожена. Во «Дворе Зимородка» я постоянно восхищалась шелковой отделкой на одежде Старейшин. Мне трудно поверить, что я держу в руках целый предмет одежды из этой ткани. Не дожидаясь уговоров, я ныряю за ширму с красными летучими мышами и сменяю свой костюм художника. Платье мне чуть длинновато, что и неудивительно, если вспомнить мой небольшой рост. Пояс помогает его чуть подтянуть, и, поддавшись порыву, я по-другому укладываю стянутые в пучок волосы. Когда я выхожу из-за ширмы, то обнаруживаю Ли Вэя у решетчатой стены: он смотрит в зал. Я подхожу к нему, Ли Вэй поворачивает голову и замирает.

«Ты что? – встревоженно спрашиваю я, боясь, что выгляжу нелепо. – В чем дело?»

Он отвечает мне не сразу.

«Вот в этом, – говорит он наконец. – Помнишь, ты еще спрашивала, чего ради мне было рисковать укусом скорпиона? – Он обводит рукой меня и платье. – Ради вот этого. И я даже согласен был бы получить укус».

«Не надо так говорить! – Я чувствую, как мои щеки начинают пылать. – Давай есть, пока все не остыло. Хватит тратить время на мое тщеславие».

Ли Вэй еще несколько мгновений восхищенно любуется мной: его взгляд ощущается почти как прикосновение. Когда он наконец кивает и садится, во мне борются облегчение и разочарование. Я сажусь рядом с ним, нервно расправляя пышную юбку.

Та еда, которую нам дали у подвесной дороги, была потрясающая, но эта трапеза – нечто невероятное. Лапша очень редко появлялась в корзинах с продуктами, которые мы получали в поселке. А в таком приготовлении мы ее вообще не ели: сваренную в пряном мясном бульоне, со свежайшими овощами. Те, что присылают нам, всегда бывают привядшими. Аромат просто головокружительный, так что я спешу приняться за еду. Вкус – сказочный, очень скоро я уже подбираю последние капли со дна. В моей жизни еда всегда была простой необходимостью. Я даже не думала, что она может дарить наслаждение.

А вот рисовое вино меня совсем не впечатляет. Давлюсь первым же глотком. Ли Вэй смеется при виде моей реакции, и я придвигаю свою чашечку к нему.

«Можешь выпить и мое».

Он с улыбкой качает головой.

«Нам надо сохранить ясность мысли. – Он обводит взглядом комнату, и у него на лице снова появляется изумление. – Представляешь себе, что можно жить вот так? И есть такую еду? Иметь доступ к такому множеству вещей, знакомиться с людьми со всего света?»

«Я над этим не задумывалась, – отвечаю я честно. – Может, после того как мы поможем нашему поселку, у нас останется время еще что-то узнать».

Он хмурится и смотрит так, словно готов возразить, но в эту минуту входит Лу Чжу. Она многозначительно смотрит на мое платье и быстро убирает опустевшую посуду. Заметив, что вино осталось нетронутым, она возвращается с чайником чая и крошечными фарфоровыми чашечками. Нелечебный чай у нас в поселке тоже роскошь, и его пьют в основном Старейшины. Может, Ли Вэй и прав, мечтая жить в таком мире.

Новый шум выводит меня из раздумья. Я застываю, слушая новые звуки. Они повисают в воздухе, словно краски на холсте, напоминая мне песню дрозда.

«Что там?» – спрашивает Ли Вэй.

«Не знаю, – отвечаю я ему, вставая. – Но это потрясающе!»

Я подхожу к решетчатой стене и смотрю вниз. Лу Чжу вернулась в общий зал и теперь сидит там и держит то, в чем я по свиткам опознаю музыкальный инструмент. Кажется, это лютня. Она осторожно перебирает струны, и я вижу, что ее игра заворожила не только меня. Некоторые из посетителей смолкли и неотрывно наблюдают за ней. Кое-кто кладет к ее ногам монеты.

«Там музыка, – говорю я Ли Вэю. Он знает само слово, но его содержание для него бессмысленно. – Она чудесная… как сон».

Я уже успела убедиться в том, что звуки могут быть полезны для общения и выживания, но до этой минуты не догадывалась, что они могут приносить наслаждение. Это – вид искусства. Слушая лютню, я чувствую, как успокаиваюсь, меня наполняет тихая радость. Напряженность отступает, и я ненадолго забываю о бедах нашего поселка. Ли Вэй не способен воспринимать музыку, однако мое настроение отчасти передается ему. Он становится у меня за спиной, обхватывает за талию и притягивает к себе. Сначала я застываю, охваченная страхом. Но очень скоро расслабляюсь и поддаюсь. В этих мгновениях есть неоспоримая правильность, которую я сама не смогла бы сформулировать.

Забыв про музыку, я поворачиваюсь к нему и поднимаю голову, чтобы видеть его лицо. Он держит меня за талию. Его взгляд порождает слабую дрожь, которая разбегается по моему телу. Я даже не подозревала, что можно испытывать одновременно восторг и ужас. Мне не сразу удается опомниться и найти нужные слова.

«Ты… ты не должен так на меня смотреть!» – говорю я ему.

Он поднимает руки для ответа, и кончики его пальцев скользят по мне.

«Как?»

«Сам знаешь», – ворчу я.

«Почему? – спрашивает он, приближаясь еще на шаг. – Потому что ты художница, а я шахтер?»

Я судорожно сглатываю: близость его губ меня завораживает.

«Да, – говорю я. И еще… потому что… потому что это – платонические…»

«Ну да. – Он наклоняется ко мне. – Ну да, конечно».

У меня колотится сердце. Я закрываю глаза и поднимаю лицо навстречу ему. Я чувствую себя пьяной – не от вина, а от того, что мы оказались так близко. Я понимаю, что дело не в этом помещении, не в одежде, не в еде. Это мгновение становится особенным потому, что впервые за все время нашего знакомства исчез фактор статуса. Здесь нет художницы и шахтера. Есть только мы.

И Сю Мэй. Звук двери и ее вход в комнату развеивают чары. Я вздрагиваю и отшатываюсь, Ли Вэй тоже отступает назад, и я знаю, что у нас обоих вид виноватый. Однако даже если она и заметила что-то, то ничего не стала говорить.

«Как вам обед?» – осведомляется она.

«Просто невероятный, – честно отвечаю я, все еще до конца не опомнившись. – Мы никогда ничего подобного не ели».

«Дивные ощущения», – добавляет Ли Вэй.

«Приятно слышать, – говорит Сю Мэй. – А я закончила работу, так что теперь могу отвести вас к Нуань».

Мы с Ли Вэем обмениваемся быстрыми взглядами: мы оба думаем об одном и том же. Надо забыть об этих грезах. Краткая пауза закончилась. Пора вернуться к своей задаче и думать о том, как помочь нашему поселку.

«Это платье чудесное, – говорит мне Сю Мэй. – Но, наверное, ты захочешь переодеться».

«Конечно, – соглашаюсь я, грустно трогая красный шелк. – Не хотелось бы его испачкать».

«Дело не столько в этом, сколько в том, куда мы идем. – Сю Мэй заметно мрачнеет. – Поверьте мне, в той части города не стоит привлекать к себе внимание. На самом деле, туда и ходить-то никому не хочется».

Глава 12

Размышляя над ее странными словами, я снова надеваю свой костюм художника и помогаю Ли Вэю собрать наши немногочисленные вещи.

«Не забывайте: не разговаривайте руками и не привлекайте к себе внимания на людях», – снова предупреждает нас Сю Мэй.

Внизу в зале мы видим хозяина постоялого двора, но он на нас внимания не обращает. Он разговаривает с кем-то из клиентов и, гордо выпятив грудь, указывает на свою коллекцию произведений искусства.

Когда мы проходим мимо Лу Чжу, она нам подмигивает. Отец Сю Мэй молча кивает, и что-то подсказывает мне, что он рад нашему уходу. Пусть он и не одобряет королевского приказа, но боится, что, разговаривая с нами, его дочь подвергает себя опасности. Помня о Чжан Цзин, я понимаю это стремление ее уберечь. Когда мы проходим мимо него, я кланяюсь в знак признательности.

На улице мы обнаруживаем, что солнце уже село, но воздух остался теплым и мягким. Сю Мэй снова кутается в плащ и ведет нас по кривым улицам города. Я не слишком знакома с малыми и большими городами, однако вскоре понимаю, что мы с ней направляемся в отнюдь не престижный район. На том рынке, где мы побывали раньше, пахло не слишком хорошо, но здесь по-настоящему воняет, мне то и дело хочется заткнуть нос. Улицы тоже стали грязными, а дома больше не могут похвастаться украшениями. Мы выходим к скоплению шатров и нескольких обветшалых сараев. Перемещающиеся между ними люди не носят разноцветной одежды из тех тканей, которые мы видели на рынке, и они все такие же худые, как и мы.

А еще они все разговаривают знаками.

Обрывки безмолвных разговоров, которые я успеваю уловить, не отличаются от тех знаков, которыми пользуется Сю Мэй. Вспоминаются рассказы о том, что язык нашего поселка возник из того, которым пользовались наши кочевые предки. Предположение Сю Мэй, что две группы людей с течением времени изменили этот общий язык, кажется разумным. Мы все добавляли новые слова и теряли старые, пока отдельные вещи не стали неузнаваемыми.

Кое-кто из снующих среди шатров опознает в нас чужаков и останавливается поглазеть. Сю Мэй доводит нас до потрепанного шатра, и мы нагибаемся, чтобы войти в низенькую дверь. Внутри шатра, поджав ноги, сидит старуха. Ее лицо покрыто складками и морщинами, одета она в лохмотья. На постоялом дворе я ощущала себя плохо одетой, но здесь мой костюм художника, даже заляпанный грязью, выглядит роскошным. Сю Мэй кланяется и говорит женщине:

«Вот те, о ком я говорила. – Поворачиваясь к нам, она добавляет: – Мне нужно возвращаться. Я рада, что мы познакомились, и надеюсь, что вы найдете то, что ищете. Спасибо вам за помощь».

Мы с Ли Вэем кланяемся.

«Это тебе спасибо», – говорю я. Когда Сю Мэй уходит, я кланяюсь старухе. – «Спасибо, что согласились с нами поговорить».

Она жестом приглашает нас сесть рядом с ней на пол. Мы так и делаем.

«Меня зовут Нуань, – говорит она нам. – А вы кто? И откуда?»

Мы называемся; когда я объясняю, что мы спустились с горы, она смотрит на нас недоуменно. Я вспоминаю, что это слово для Сю Мэй оказалось незнакомым, и жалею, что мы не прихватили бумагу и тушь. Ли Вэй копается в своем мешке и достает палочку, которой я рисовала доску для игры. Он изображает иероглиф «гора», и она кивает, показывая, что поняла.

«У нас… другой знак, – объясняет она и показывает нам их знак для слова „гора“. Он отличается, но я вижу, что у обоих знаков было общее происхождение. – Вы не могли прийти с горы, – добавляет она. – Я знаю всех, кто пришел с нами с…»

Она опять использует незнакомый знак, и нам приходится сделать паузу и его написать. «Плато». Я потрясена этим известием.

«Вы с плоскогорья! – говорю я. – Из погибшей деревни! Вы – из тех, кто спаслись!»

Она жадно наблюдает за моими руками, и я понимаю, что у нее те же проблемы, что и у меня, – она не улавливает некоторые слова. Старуха понимает нас хуже, чем Сю Мэй, но этого достаточно, и она кивает.

«Да. Но вы не оттуда».

«Мы с вершины горы», – объясняет Ли Вэй.

Секунду Нуань смотрит так недоуменно, что мне кажется, будто она не поняла его слов. Наконец она говорит:

«С вершины? На вершине есть люди?»

«Наш поселок, – отвечаю я ей. – Мы шахтеры, как и жители вашей деревни. Были».

«Есть другая разработка? – переспрашивает она, но не дожидается моего ответа и добавляет: – Ну да, конечно. – Она прерывается и несколько мгновений смотрит в пустоту, переваривая новые сведения. – Так вот откуда поступают новые металлы! Мы все гадали, почему подвесная дорога продолжает работать, хотя нашу деревню давно закрыли. Вы такие же, как мы? Глухие?»

«Да, – подтверждаю я. – А некоторые к тому же начали слепнуть».

Я черчу иероглиф со значением «слепота», чтобы она меня поняла, но она уже догадалась. Погрустнев, она начинает свой рассказ, время от времени изображая те слова, которых мы не понимаем.

«С нами тоже так было. Дело в металлах. Из-за какой-то примеси добыча там опасна. Ядовитое вещество попадает в воздух, в воду. После извлечения из-под земли металл очищают переплавкой и другими способами. Но если вы рядом с ним живете? Тогда он смертоносен. Он лишает нас способностей. Первым пропадает слух. Затем, спустя много поколений, следует слепота. Дело не стоило бы риска, вот только эта гора богата драгоценными металлами – гораздо богаче всех других ресурсов королевства. А нынешний король еще более безжалостен в своем стремлении добыть эти сокровища».

«Король Цзянь Цзюнь?» – уточняю я.

«Да, – подтверждает она. – Он и его предшественники много поколений не выпускали людей с горы, заставляя работать в шахтах ради выживания, маскируя это под доброту и посылая так мало продуктов, что их едва хватало. И все это время те, кто оказывался ближе всего к металлам, жестоко страдали».

Понимание бьет по мне хлесткой пощечиной. Потрясение так сильно, не знаю, как я не упала.

«Чжан Цзин, – говорю я. Нуань явно озадачена, и я поясняю: – Моя сестра. Она не шахтер, но она начала слепнуть. Теперь я понимаю: ее поставили наблюдать в шахту. Она подвергалась действию тех же ядов… что и ты», – добавляю я, глядя на Ли Вэя.

«Я работаю там уже много лет, но мое зрение по-прежнему в порядке», – говорит он Нуань.

Она пожимает плечами.

«Это по-разному действует на разных людей. Некоторые выдерживают дольше. А самые нехорошие эффекты накапливаются поколениями и передаются по наследству. Но теперь это уже вопрос времени. С нашими людьми получилось именно так. Не прошло и года после появления первых случаев слепоты, как недуг уже стал бичом».

Мы с Ли Вэем снова переглядываемся: в нашем поселке слепота стала заметной несколько месяцев тому назад.

«Их нужно оттуда вывести, – говорю я. – Если мы с тобой смогли спуститься, то смогут и другие. Это будет не быстро, но если это их спасет, дело того стоит».

«Возможно… Но, боюсь, нам трудно будет их убедить, – мрачно отвечает Ли Вэй. – Ты же знаешь наших односельчан. Они не любят перемен. И еще неизвестно, поверят ли они нам вообще!»

«Надо заставить их поверить! – упрямо заявляю я, думая о Чжан Цзин и Наставнике Чэне. – От этого зависит множество жизней. Мы должны их вывести».

Он качает головой:

«Фэй, нам двоим было достаточно трудно спуститься! А как переселить триста человек? Особенно детей и стариков?»

«А как насчет того, чтобы добиться невозможного? – вопрошаю я. – Когда мы начинали наш поход, ты говорил о том, чтобы помочь всему поселку! Или ты способен говорить об отваге только тогда, когда задача простая?»

В его глазах вспыхивает гнев.

«Ты же знаешь, что я готов решать трудные задачи, но эта ситуация не делает меня дураком. Даже если предположить, что мы каким-то чудом спустим всех этих людей с горы, куда им идти? Вот в такие шатры? Чем они будут жить, если не будет шахты?»

«В Бэйго должны найтись места, куда можно будет уйти, – не соглашаюсь я. – Ты же видел, сколько путешественников было на постоялом дворе!»

Нуань внимательно следит за нашим разговором, но в спор не вмешивается.

«Ваша шахта еще действует? Она не пустая?»

Я взглядом предлагаю Ли Вэю ответить, и он говорит:

«Там еще много металла. Я был там всего пару дней назад. Поверьте, если бы металлы подходили к концу, у нас царила бы паника».

Нуань вздыхает. Я поражена тем, как простой выдох может передать столько грусти.

«Для вас было бы лучше, если бы они закончились, – неожиданно признает она. – Если вы действительно хотели бы, чтобы ваш поселок спасся и нашел новую жизнь. Один раз в нашей истории несколько человек попытались уйти из деревни, но люди короля им не дали. Им нужны были рабы, которые продолжали бы работать в нашей шахте. Только полтора года назад, когда месторождение истощилось, – как раз с приходом слепоты – они не стали нас останавливать. В этом просто не было нужды. Они получили от нас то, что хотели, и им не было дела до того, куда мы отправимся. И вот мы здесь. – Она вскинула руки, указывая на свой обшарпанный шатер. – Попали из одной тюрьмы в другую. Здесь мы живем в нищете, как жители второго сорта, которых остальные презирают. Иногда нам дают работу. А иногда мы просто живем за счет отбросов».

Ли Вэй выжидающе смотрит на меня: ведь ее слова подтверждают то, насколько трудно будет устроить для наших людей новую жизнь. Игнорируя его, я отвечаю Нуань:

«Но здесь есть еда. По крайней мере, она вам доступна. И вы ушли от яда из металлов. Все равно нашим людям станет лучше».

Нуань качает головой:

«Я же говорю: вам не дадут уйти. Им нужно, чтобы жители вашего поселка продолжали разрабатывать шахту. Король слишком дорожит этими металлами. Они приносят ему богатство и власть».

«Но если наш поселок ослепнет, никто ничего добывать не сможет!» – возражаю я.

«А им все равно, – говорит Нуань. – Жизнь людей из нашей деревни, из вашего поселка… В глазах тех, кто у власти, это мелочи по сравнению с богатством».

Мы сидим неподвижно, обдумывая услышанное. Наконец я поворачиваюсь к Ли Вэю.

«Нам надо принести эти известия в поселок. Пусть они решают и взвешивают варианты».

Я вижу, что ему хочется возразить, снова сказать мне, что задача невыполнима. Но, заглянув мне в глаза, он все-таки неохотно кивает.

«Я помогу тебе донести эти новости до Старейшин, – говорит он. – Может, у них появится какая-то идея, до которой мы не додумались».

Но я вижу, что он в этом сомневается.

«Будьте осторожны, – советует Нуань. – Если кто-то из властей узнает, что вы здесь, им это не понравится. Они не захотят, чтобы в вашем поселке узнали правду».

«Про нас уже знают, – отвечаю я. – Хранитель Дороги. И Сю Мэй показалось, что она видела, как нас искали солдаты».

Мы рассказываем Нуань о нашей первой встрече: как тот человек велел нам ждать, но мы в итоге улизнули. Когда мы заканчиваем, Нуань замечает:

«Все эти Хранители назначены властями. Он наверняка сразу же побежал к людям короля. Вы правильно сделали, что скрылись».

«Все люди? – переспрашиваю я, решив, что что-то не так поняла. – Как это?»

«Те люди, которые обслуживают дорогу, – объясняет она. – Несколько человек, которые друг друга сменяют».

Мы с Ли Вэем поражены. Он говорит:

«Мы всегда считали, что здесь только один главный, один человек, который принимает решения и посылает письма».

Нуань смеется. Звук получается слабый и, по моим ощущениям, какой-то сухой.

«Нет, решения принимают не они. Послания вам писал кто-то гораздо более влиятельный».

Я припоминаю того нервничавшего мужчину и решаю, что это меня не удивляет.

«Сейчас власти уже знают, что вы в городе, – добавляет Нуань. – За воротами будут наблюдать. За стеной есть тайный ход, он находится недалеко от нашего лагеря. Я могу вам его показать. Если будете держаться среди деревьев и не сглупите, то вам удастся незаметно добраться до вашего поселка».

Мы с Ли Вэем, не сговариваясь, встаем и кланяемся ей. Пусть мы далеко от дома, но о правилах вежливости не забыли.

«Спасибо, – говорю я ей с таким же почтением, с каким бы обратилась к кому-то из наших Старейшин. – Возможно, вы спасли жизнь нам и нашим людям. Разрешите преподнести вам подарок».

Я смотрю на Ли Вэя, и он меня сразу понимает. Возможно, положение у Нуань не такое отчаянное, как у жителей нашего поселка, но по ее исхудавшему виду ясно, что для нее пища остается роскошью. Наши мешки набиты продуктами, которые мы взяли из короба у Хранителя Дороги. Ли Вэй запускает руку в свой мешок и достает немного фруктов, вяленого мяса и булку. По тому, как у Нуань округлились глаза, мы понимаем, что для нее это настоящий пир. Я и рада, и опечалена. Я ведь прекрасно знаю, что у некоторых местных жителей еды более чем достаточно. Меня бесит то, что выходцы из ее деревни и наш поселок так бедствуют.

Когда Ли Вэй начинает затягивать мешок, из него выпадает одна из шашек сянци, генерал. Она подкатывается к Нуань, и та, подняв ее, внимательно рассматривает.

«Очень тонкая работа, – говорит она, отдав шашку. – Я видела, как на рынке хорошие деньги давали за гораздо менее качественный набор для игры. Такие умения будут высоко цениться по всему Бэйго».

«Это вырезал Ли Вэй», – объявляю я с гордостью.

«Да это пустяк, – возражает он смущенно. – Это Фэй у нас настоящая художница».

Он возится со своим мешком, делая вид, будто на самом деле там нужно многое уложить правильно. Нуань с улыбкой наблюдает за ним, а когда он не видит, говорит мне:

«Он очень красивый. Он твой нареченный?»

Теперь моя очередь смущаться. Я чувствую, как к моим щекам приливает краска.

«Нет! Мы просто… дружим».

Нуань смотрит на меня понимающе.

«Если хотите избавить себя от множества неприятностей, то вам следует уйти прямо сейчас. Забудьте о том, чтобы предупредить свой поселок: власти постараются вас туда не пропустить, знаете ли. И они определенно примут меры, чтобы не позволить всем жителям поселка уйти с горы. А вот вы двое?.. Ну, в Бэйго множество городов и селений. Паренек явно умелец, да и ты говоришь, что училась. Вы сможете найти там работу – настоящую работу. Уходите вдвоем, покиньте это проклятое место».

Предложенное ею настолько дико и немыслимо, что я на секунду каменею. А потом новые звуки заставляют меня резко повернуться. Одно я могу сказать в пользу этого грязного скопления шатров: здесь намного тише, чем в остальных районах города, так как никто из жителей не использует свой голос. А вот сейчас тишина нарушена, и я распознаю звук множества громких голосов, и еще один шум, который недавно выучила, – стук конских копыт по дороге.

«Кто-то приближается. Люди и лошади», – говорю я.

Мы спешим выглянуть их шатра. Я смотрю в ту сторону, откуда донесся шум. Там, с противоположной от нас стороны лагеря Нуань, подъезжают всадники на лошадях. С высоты моего небольшого роста едва удается разглядеть на них красные с желтым доспехи.

«Это люди короля! – говорит Нуань. – Они узнали, что вы здесь. Наверное, кто-то сообщил им про вас, когда вы пришли со мной повидаться. Здесь мои люди, но они в отчаянном положении. Вам надо уходить. Быстрее. В ту сторону. Видите то серое здание? Дойдете до него, повернете налево и дальше – прямо к стене. У нее снова поверните налево и идите, пока не увидите дыру».

«Спасибо».

Я снова ей кланяюсь и собираюсь идти, но она хватает меня за рукав.

«Ты услышала их приближение? – спрашивает она. – Ты можешь слышать?»

«Начала всего несколько дней назад, – отвечаю я. – Не знаю, почему и как».

Следующий ее знак мне непонятен… Что-то связанное с крыльями.

«Что?» – переспрашиваю я.

Она его повторяет, но я все равно не понимаю. Этого знака в нашем языке нет. Ли Вэй тянется было за палкой, которой мы рисовали иероглифы, но шум от людей и лошадей приближается. Я качаю головой и говорю ему:

«Некогда. Надо идти».

Нуань явно в смятении: кажется, что ей надо сказать нам еще что-то, но я только быстро качаю головой и поспешно прощаюсь. Бросив на нее последний взгляд, мы с Ли Вэем бежим мимо шатров в сторону того здания, которое указала нам Нуань. Шум от людей и коней приближается, но им нас не видно, это дает нам преимущество. Нуань хорошо описала дорогу, и вскоре мы находим ту дыру, о которой она говорила. У стены есть участок, где она соединяется со сторожевой башней. Стена и башня сложены из дерева разных пород, от времени и непогоды стык покорежился и разошелся. Появился небольшой просвет, похоже, сделанный людьми, – достаточно большой, чтобы протиснуться одному человеку. Я легко в него пролезаю, а вот Ли Вэю приходится маневрировать, и при этом у него рвется рубашка.

Когда мы оба оказываемся за стеной, я слышу крики наверху и смотрю туда. Пусть нам и удалось сбежать от тех стражников, которые пришли в лагерь Нуань, нас заметили те, кто дежурит на сторожевой башне. Спасает только то, что им нужно время на спуск. Это дает нам небольшое, драгоценное преимущество во времени, нельзя задерживаться, тем более что в нашу сторону уже летят стрелы. Оглянувшись в последний раз, мы с Ли Вэем со всех ног бежим к лесу.

Глава 13

Когда я была маленькая, один раз какие-то ребята постарше задумали красть полдники у младших. Это продлилось всего несколько дней, а потом кто-то из взрослых прознал про этих хулиганов и положил этому конец. Но в один из дней до этого я храбро прокралась в ту часть леса, где воры хвастались своей добычей, схватила несколько упакованных полдников и бросилась наутек. Та погоня запомнилась мне как что-то пугающее. Казалось, сердце у меня вот-вот выскочит из груди. Не было времени на раздумья, я знала одно: мне надо вырваться, убежать как можно скорее – и как можно дальше.

Бегство от солдат очень напоминает мне тот день, но есть и некая разница. Та детская погоня была беззвучной, эта – нет.

Пока мы с Ли Вэем бежим, спасая свою жизнь, мой слух – это одновременно и благословенный дар, и проклятье. С одной стороны, теперь я могу определить, насколько близки к нам преследователи, нагоняют ли они нас. В то же время слух делает погоню страшнее. Дополнительные сигналы усиливают мою панику, ухудшая и без того ужасающую ситуацию. Мне трудно сосредоточиться и нормально думать.

Спустя какое-то время Ли Вэй останавливается. Он тяжело дышит и растирает лодыжку. Я догадываюсь, что она продолжает болеть после того падения, но понимаю, что, даже если прямо спрошу его об этом, он будет все отрицать.

«Может, они отстали», – говорит он.

Я мотаю головой, потому что продолжаю слышать людей и коней. Повертев головой, я указываю в сторону, которую считаю противоположной погоне.

«Туда. Нам надо туда».

Ли Вэю весь поросший лесом участок кажется одинаковым, но он в достаточной степени мне доверяет, чтобы не задавать вопросов. Мы снова срываемся с места и бежим, пока мои мышцы не наполняет обжигающая боль. Я вынуждена остановиться. Оглядываясь, я замечаю, что теперь слышны только те звуки, которые я привыкла ассоциировать с любым лесом: шелест листьев, перекличка птиц. Я смотрю на Ли Вэя: он согнулся, уперев ладони в колени, и тоже пытается отдышаться.

«Я больше их не слышу, – говорю я, глядя, как он снова трет лодыжку. – Кажется, мы от них ушли. Ты как?»

Он отмахивается от моего вопроса.

«Хорошо, хорошо. Просто дай мне минутку».

«Нам надо торопиться и начать подъем наверх, – напоминаю я ему. – Надо добраться до нашего поселка».

Его улыбка блекнет, и он качает головой.

«Фэй, это невозможно. Сейчас мы от них оторвались, но они обязательно выставят дозор у скал, ожидая, что мы полезем обратно. Не успеем мы пройти достаточно далеко, как нас обнаружат. Нас собьют стрелами. Тебе показалось, что спуск был медленным и трудным? Подъем будет в два раза хуже».

Я хмурюсь.

«И что ты хочешь сказать? Как мы поможем нашим людям?»

«Никак, – заявляет он. – Мы не сможем подняться обратно, но даже если бы смогли… Фэй, я знаю, ты думаешь… надеешься… что Старейшины подвигнут всех к действиям и заставят уйти ради какого-то неизвестного будущего. Ты действительно в такое веришь? Подумай логически, отключив фантазию художника. Наши люди полны страхов и совершенно не знают мира. Они никуда не пойдут. Они нам не поверят».

«И что нам тогда делать?» – вопрошаю я, потрясенная таким поворотом событий.

«Уходить. – Он делает паузу и широко раскидывает руки. – Куда угодно. В любой город Бэйго. Или за его пределы. Я видел, что Нуань сказала про мою резьбу. Мы – умельцы. Мы можем выбраться отсюда, присоединиться к каким-нибудь путникам и уйти, туда, где мы будем каждый день вкусно есть и зарабатывать столько, чтобы носить шелка. Куда-нибудь, где ты сможешь слушать музыку и писать такие картины, какие тебе хочется. Где любовь не будет диктоваться работой, которую нам навязали другие».

Его слова приводят меня в полное недоумение, но за одно из них я цепляюсь.

«Любовь?» – переспрашиваю я.

В следующую секунду он уже стоит совсем рядом со мной. В его взгляде горит такое сильное чувство, какого я никогда прежде не видела.

«Да, Фэй. Любовь. Я полюбил тебя с той минуты, как ты непокорно посмотрела на меня из развалин того рухнувшего сарая. Я любил тебя все те годы, пока мы росли рядом. Я любил тебя, когда ты сказала мне, что уходишь к художникам. Все эти годы в моем сердце жило только одно имя – твое. И можешь сколько угодно твердить мне про статус и платонические чувства, но я знаю, что ты тоже меня любишь».

Я вскидываю руки, считая, что смогу убедительно это отрицать. Вот только пальцы у меня дрожат, и, похоже, мое лицо говорит ему правду: что я тоже его люблю, любила с того мгновения, когда тот прекрасный сияющий паренек пришел мне на выручку. Паренек, который теперь превратился в мужчину с твердыми убеждениями и стал для меня крепкой опорой.

Я не успеваю опомниться, как Ли Вэй притягивает меня к себе и целует. Когда он поцеловал меня на постоялом дворе, он был робким и неуверенным. Теперь все иначе. Его действия полны решимости, и, когда наши тела прижимаются друг к другу, я забываю обо всем. Когда-то я считала, что у меня слишком много органов чувств, а теперь мне внезапно кажется, что вообще все чувства исчезли. Я ничего не слышу. Я ничего не вижу. В это мгновение я сосредоточена на одном: на прикосновении его губ к моим. Его поцелуй кружит голову и наполняет ликованием, мне одновременно холодно и жарко. Я целиком погружаюсь в эмоции, которые были для меня такими же незнакомыми, как новые звуки.

Когда мы на секунду отстраняемся друг от друга, я задыхаюсь. Мне кажется, что теперь, когда я больше не пытаюсь убедить себя в том, что мне он безразличен, я смотрю на мир новым взглядом. Я открылась навстречу своим чувствам и правде, и это дало свободу. Ли Вэй снова меня целует. На этот раз я немного к этому готова, но только немного. Поцелуй наполняет меня жаром и томлением, а также новой надеждой и целеустремленностью.

«Это судьба, – заявляет он жарко, когда нам удается снова оторваться друг от друга. – Мы должны быть вместе. Ну же, пойдем. Давай сделаем круг и выйдем на дорогу, которая ведет из этого города. Пойдем по ней туда, куда она нас поведет. В поселке нас ничего не ждет».

Я слишком много времени тратила на грезы, на мечты о том, чего нет, но что могло бы быть. Именно так устроено мое искусство. А вот открывшаяся передо мной возможность – это то, о чем я даже мечтать не осмеливалась, шанс уйти прочь с этим юношей, которого я давно люблю, чтобы мы с ним смогли вести чудесную жизнь, и я с помощью своего искусства стала бы запечатлевать красоту, а не отчаяние. Эта мысль пьянит и манит, и мне безумно хочется такой жизни. Оставить позади наше мрачное прошлое, идти к будущему, наполненному красотой, звуком и радостью…

«Ли Вэй, я не могу», – говорю я.

«Фэй… Ты же не станешь убеждать, будто ты меня не любишь».

«Ты прав, не стану, – соглашаюсь я. – Потому что я и правда тебя люблю. Но все не так просто».

«Нет ничего проще!» – утверждает он.

«Ты сказал, что в поселке нас ничего не ждет, но это не так. Там моя сестра. Я не могу ее бросить. – Я прерываюсь, чтобы глубоко вздохнуть и взять себя в руки. Разве возможно в мгновение ока перенестись от такого счастья к такому отчаянию? На несколько мгновений мне представилось, будто весь мир у меня в руках. Теперь я чувствую, будто всего лишилась. – Если ты не хочешь возвращаться, я тебя пойму. Ты можешь уйти и устроить себе эту новую жизнь. Мне же надо вернуться ради Чжан Цзин, как бы трудно это ни было».

Он энергично трясет головой.

«Нет! Нам нельзя снова разлучаться. Нам надо поговорить, надо подумать…»

Донесшийся из леса шум заставляет меня поспешно обернуться. Я вглядываюсь в заросли деревьев, в ту сторону, откуда мы пришли. Там ничего нет, но ошибки быть не может: я услышала солдат. Звуки становятся громче – ближе.

«Они нас выследили», – говорю я Ли Вэю.

Меня снова охватывает страх. Как это ни трудно, я отбрасываю свои противоречивые чувства: сейчас надо думать о том, как нам выжить.

«Наверное, мы оставили след, когда бежали, – говорит он. Его лицо снова стало жестким и серьезным. – В какой они стороне? – Я указываю в ту сторону, откуда доносятся звуки. Несколько долгих мгновений он всматривается в мое лицо, явно что-то обдумывая. Наконец он, похоже, приходит к какому-то непростому решению. – Ладно, давай возвращаться на гору».

Он берет меня за руку, и мы снова бежим. Лес редеет, а местность становится неровной: мы добрались до подножия горы. Он указывает куда-то направо. Свет меркнет, наступают сумерки, но мне все равно хорошо видно, куда направлена его рука: на подвесную дорогу.

«Хочешь вернуться в поселок? Дорога – это единственная возможность», – говорит Ли Вэй.

«Это же невозможно!» – возражаю я.

Он грустно улыбается:

«Смотри, чего мы уже добились. Нам неплохо удается невозможное».

«Дорога наш вес не выдержит! – возмущаюсь я. – К тому же кому-то надо крутить ворот, чтобы корзинка двигалась. Не думаю, чтобы Хранитель стал нам помогать».

«Не станет, – соглашается Ли Вэй, с тревогой глядя на дальний конец дороги. Спустя несколько мгновений он глубоко вздыхает. – Поедешь ты, – говорит он. – Одна».

«И что от этого изменится? – вопрошаю я. – Она все равно меня не выдержит. Я вешу больше тридцати шести кило!»

«Риск есть, – соглашается он. – Но мне случалось снимать грузы, пришедшие к нам по дороге. И тебя я поднимал. Разница пустяковая… Меня канаты не выдержат, а вот тебя – смогут. Я буду вращать ворот. Ты хочешь вернуться назад, и я позабочусь о том, чтобы ты туда попала».

«Нет! Без тебя я не уйду!» – возражаю я ему.

«Фэй, другого не дано».

«А что тогда будет с тобой?» – спрашиваю я.

«Когда ты окажешься наверху, я спрячусь от солдат, – говорит он спокойно… Как будто мы весь этот час не пытались именно это сделать! – Одному из нас это будет проще».

Мы оба знаем, что это неправда.

«Ты их не будешь слышать! – пытаюсь я спорить. – Это тебе надо было бы вернуться обратно, а мне прятаться».

Я не могу понять, как ему удается оставаться таким спокойным, когда все мои чувства в смятении.

«Ты должна вернуться к сестре и к нашим людям, – говорит он. – Тебе лучше удастся с ними говорить. Как только ты благополучно окажешься наверху, я затаюсь, а потом найду способ либо вернуться к тебе, либо устроить свою жизнь еще где-то».

Хотя Ли Вэй делает вид, будто уверен в своих возможностях, я вижу, что на самом деле это не так. Если он потратит время на то, чтобы отправить меня наверх, у него вряд ли останется шанс скрыться от солдат. Но даже если у него получится это сделать, нет никакой гарантии, что они не выставят посты у подножия в надежде увидеть, как он будет подниматься. Вздрогнув, я понимаю, что подразумевает этот план: я могу больше никогда его не увидеть. Если мы с ним сейчас убежим, пойдем вслед за мечтой и попытаемся скрыться вдвоем и начать новую жизнь, то, возможно, нам обоим удастся остаться в живых. Такой вариант манит – почти нестерпимо. Его поцелуй еще не остыл у меня на губах, а от мысли о том, что в моей жизни его не будет, обрывается сердце.

Но он – не единственный, кого я люблю. Чжан Цзин осталась в поселке, а еще Наставник Чэнь и все те, кого я знаю всю жизнь. Они – невинные жертвы. Я не могу допустить, чтобы они слепо – в переносном или даже буквальном смысле этого слова – шли навстречу столь ужасной судьбе. Они должны знать, что происходит, что с ними творит этот город. Мудрых Старейшин надо предупредить, чтобы они смогли придумать способ выжить.

«Ли Вэй…»

Его имя – единственное, что я могу сказать, – сердце разрывается. Слышу крик из леса, и меня накрывает новая волна паники. Я все еще никого не вижу, но этот крик был гораздо громче прежних. Солдаты приближаются. Я смотрю на Ли Вэя: он догадался, что я что-то услышала. Его лицо полно грусти… и покорности судьбе.

«Другого выхода нет, Фэй, – повторяет он. – Время поджимает».

«Ладно, – говорю я. – А что мы будем делать с Хранителем Дороги?»

Обычно в наш поселок письма после темноты не приходят. Это заставляло нас думать, будто Хранитель Дороги, которого мы считали настоящим Хранителем Дороги, уходит домой после захода солнца. Однако сейчас мы уже можем различить, что у дороги кто-то стоит. Я не знаю, не задержался ли служащий сегодня дольше из-за странных событий этого дня.

«У меня есть идея, – отвечает мне Ли Вэй, пока мы с ним идем в сторону подвесной дороги. – Судя по всему, он там один. Ты подойдешь, чтобы с ним поговорить».

«О чем?» – изумленно вопрошаю я.

«Все равно. Отвлеки его своим обаянием».

«Моим обаянием?»

Ли Вэй кивает и, еще раз повелительно махнув рукой, исчезает из вида. Недоумевая, я иду к Хранителю Дороги, продолжая слышать шум, доносящийся из леса. Я не знаю, не разгадают ли солдаты наш замысел, не направятся ли прямо сюда. А может, они распределятся вокруг склона в поисках места подъема? Я совершенно ничего не знаю.

А еще я толком не знаю, что мне говорить Хранителю Дороги, особенно учитывая, что он меня понять не может. По-видимому, мне предстоит как-то его отвлекать, пока Ли Вэй будет осуществлять следующий этап своего плана. Я не уверена, что могу быть настолько пленительной, но, когда подхожу к Хранителю ближе, вижу, что уже захватила его внимание. Это не тот человек, которого мы видели тут в прошлый раз, что подтверждает слова Нуань, – эту обязанность выполняет обычный работник, что это отнюдь не такой высокий пост, как мы воображали. Хотя этот мужчина раньше меня не видел, по узнаванию на его лице я заключаю, что ему меня описали. Я останавливаюсь перед ним и низко кланяюсь в знак уважения.

«Приветствую вас, – говорю я. – Я знаю, что вы, наверное, не понимаете ни единого моего слова, но это не важно. Важно то, чтобы вы сосредоточили свое внимание на мне и позволили Ли Вэю делать то, что нужно».

Вид у Хранителя Дороги почти такой же встревоженный, что и у предыдущего. Он издает какие-то непонятные звуки, а потом взмахом руки приглашает меня идти с ним по дороге. Похоже, он усвоил урок своего предшественника насчет того, что нас нельзя оставлять одних, пока он ходит за подмогой.

Я улыбаюсь и вежливо качаю головой, замечая, что Ли Вэй крадучись вышел из темноты с толстой веткой в руке. Я начинаю говорить знаками еще энергичнее, надеясь задержать внимание Хранителя на себе.

«Благодарю вас за любезное предложение сопроводить меня в город, но, думаю, мы с вами оба понимаем, что сейчас мне там не место. И если уж речь зашла о благодарности, я прошу вас передать спасибо вашему коллеге за щедрый дар в виде продуктов, который он…»

Ли Вэй почти дошел до того места за Хранителем, откуда ему можно замахнуться на него, и тут он наступает на небольшую ветку, упавшую на дорогу. Я это слышу. Хранитель – тоже. Он резко разворачивается, но Ли Вэй уже успел поднять свою дубинку. Ветка бьет Хранителя Дороги по голове чуть выше уха – как я подозреваю, не туда, куда хотелось Ли Вэю. Тем не менее результат получается нужным: удар достаточно силен, чтобы служащий упал без сознания. Я опускаюсь на колени, проверяя, дышит ли он. Дыхание у него глубокое и ровное.

Мы с Ли Вэем спешим к концу подвесной дороги, меня так и подмывает потребовать, чтобы мы немедленно отказались от нашего безумного плана. Как Ли Вэй может надеяться выстоять против всех этих людей? Как он спрячется от них, когда солдаты могут его услышать? Ведь только что его план чуть было не сорвался, когда он нашумел и сам этого не заметил! Но, несмотря на мои страхи, я молчу. Он сделал выбор и готов встретиться с опасностью, оставаясь здесь, чтобы я смогла предупредить наших людей. Мои сомнения только задержат его, и я даю себе слово оставаться спокойной и сильной.

Мы быстро заново упаковываем мешки: ему достается большая часть продуктов, чтобы моя ноша стала легче. Я отдала бы ему вообще все, но он настаивает, чтобы я захватила немного с собой в качестве доказательства того, где мы побывали. Я сворачиваюсь в корзине, где обычно перемещаются металлы и продукты, а он в качестве предосторожности не туго привязывает меня к канату куском веревки. Конечно, я тоже держусь за канат, крепко сжимая руки, на которые надела перчатки. Я смотрю на гору, вершина которой погружается во все более густую темноту, что выглядит весьма зловеще. Кажется, что меня отделяет от нее целая вечность, нескончаемая высота и полная недоступность.

«Все будет довольно быстро, – обещает мне Ли Вэй. – Ты же видела, как отправляют вниз грузы. Ты окажешься наверху гораздо быстрее, чем мы карабкались вниз… Хоть я и уверен, что такого ценного груза по этой дороге еще не отправляли».

Он наклоняется и снова меня целует. Его поцелуй получается одновременно нежным и полным прежней страсти. Он рвет мне душу – тем более что я понимаю: возможно, я больше никогда его не увижу.

«Прощай, Фэй, – говорит он, выпрямившись. – Спаси наших людей… и не забывай меня».

У меня к глазам подступают слезы. Я отпускаю канат, чтобы пообещать ему:

«В моем сердце другого имени не будет».

С сияющими глазами он целует меня еще раз и начинает вращать ворот. Дернувшись, я начинаю двигаться вверх по канату и на секунду забываю про легенды и хризантемы. Я поднимаюсь в воздух, раскачиваясь вперед и назад с каждым поворотом. Корзина и веревки, которые меня удерживают, внезапно начинают казаться ужасно ненадежными, и все мои навыки и та отвага, которые я, казалось, приобрела во время нашего спуска, уносит ветер, завывающий вокруг меня. Спускаясь с горы, я хотя бы держала судьбу в собственных руках. Я не сталкивалась с этими головокружительными, смертоносными высотами, находясь в корзине и завися исключительно от решимости кого-то другого.

Нет, внезапно понимаю я. Не кого-то. Ли Вэя. Я поворачиваюсь, чтобы оглянуться назад, и наши взгляды встречаются. Его глаза, темные и уверенные, не отрываются от моего лица, и он налегает на рукоятку ворота изо всех своих сил. Поднимать меня вверх по дороге с такой большой скоростью нелегко, особенно после того, как мы потратили столько сил на спуск. Однако Ли Вэй вращает ворот с таким решительным видом, с такой сосредоточенностью, что я понимаю: пока моя судьба у него в руках, мне бояться нечего. Он поднимет меня до вершины, чего бы это ему ни стоило. Его решимость обволакивает меня, страхует так, как не может страховать ни один канат.

Я стараюсь удержать его взгляд как можно дольше, черпая в нем силы, хотя по мере того, как расстояние между нами растет, боль у меня в груди усиливается. Вечерние тени окутывают Ли Вэя, превращая в маленькую темную фигурку, которая начинает расплываться от жгучих слез, выступивших у меня на глазах. Вскоре я вообще перестаю его видеть, и мне становится ужасно одиноко. Но, поднимаясь все выше и выше, я знаю, что он по-прежнему со мной и помогает. Поначалу высота меня не слишком тревожит. Я говорю себе, что это – все равно что лезть на дерево. Когда я оказываюсь выше вершин деревьев, то напоминаю себе, что выдержала спуск с гораздо большей высоты. Конечно же, сейчас все примерно так же.

Вот только во время спуска от меня хоть что-то зависело. Я выбирала, куда поставить ногу и за что ухватиться рукой. А еще меня успокаивала мысль о том, что канат, который мы используем, выдержит мой вес. Сейчас, дергано двигаясь вверх по дороге, я прекрасно осознаю, что испытываю подвеску на прочность. В любой момент канат может решить, что мой вес слишком велик, и лопнуть, отправив меня вниз. Больше не видны все детали на поверхности, тем более что приближается ночь, однако я прекрасно помню, насколько далеко находится земля. Черная пропасть угрожающе разверзается подо мной.

«Нет, – строго говорю я себе. – Пока тебя страхует Ли Вэй, бояться нечего. Если Ли Вэй будет и дальше управлять дорогой, ты благополучно доберешься до дома. Тебе просто надо держаться».

Внезапно, без всякого предупреждения, я резко останавливаюсь. Корзина больше не двигается, и я раскачиваюсь на ветру. Я выворачиваю голову, чтобы посмотреть назад, и то, что я вижу, заставляет меня громко ахнуть: крошечные точки света мерцают у домика Хранителя Дороги. Факелы. С этого расстояния я не могу различить деталей, но нет никаких сомнений: целая орда людей окружает одну-единственную вещь, а вернее – человека.

Ли Вэй больше не может управлять дорогой.

Солдаты его нашли и перехватили. Я в ужасе смотрю, как круг факельных огней приходит в движение, уводя своего пленника. У меня душа болит за Ли Вэя, и хочется закричать, но я сжимаю зубы, чтобы не обнаружить себя.

Что бы ни происходило там, внизу, солдаты не догадались, что я на дороге. Сейчас слишком темно, чтобы они смогли разглядеть меня на таком расстоянии, и, похоже, они не догадались, зачем Ли Вэй оказался у конечного пункта дороги. Факелы немного кружат рядом с домиком – они, наверное, уносят и оглушенного работника станции. Вскоре вся группа начинает уменьшаться в размере, удаляясь от меня: они движутся по дороге обратно к городу, уводя взятого в плен Ли Вэя.

Меня охватывает паника. Паника… и стыд. Если бы мы сбежали вместе, у нас был бы шанс скрыться. А что теперь с ним сделают? Просто оставят в лагере у Нуань? Отправят в какое-то место похуже? Начнут пытать? Убьют? Мне отчаянно хочется узнать судьбу Ли Вэя, но внезапно я понимаю, что сейчас мне стоит думать совсем о другой судьбе.

О моей собственной.

Я застряла в темноте, повиснув между небом и землей, и меня больше ничто не подталкивает вперед. До того как Ли Вэя захватили, ему удалось поднять меня довольно высоко – скорость была намного больше, чем во время нашего тяжелого спуска. Впереди осталось немалое расстояние, хотя позади оно даже больше.

Пренебрегая его предостережениями, я бросаю взгляд вниз, чтобы лучше оценить свое положение.

Мои глаза достаточно привыкли к темноте, так что при свете луны мне удается разглядеть кое-какие детали. На землю внизу опустился ночной туман, но в его завихрениях и лентах мне то и дело удается увидеть некоторые фрагменты. Земля каменистая и неровная, местами на ней растут вечнозеленые деревья, словно пики, готовые пронзить любого. С такого расстояния они кажутся крохотными, словно книжные иллюстрации, и это только ярче напоминает мне о том, в какой опасной ситуации я оказалась; судорожно сглатываю и отвожу взгляд.

Порыв ветра неожиданно налетает на мою корзину и раскачивает ее из стороны в сторону. Я крепче вцепляюсь в канат и сжимаю зубы в ожидании, чтобы ветер унялся. Качаясь, я замечаю, что ручки корзины туго натянулись. Впечатление, будто они вот-вот порвутся, нет… Пока нет… Но долго ли? Корзина не рассчитана на мой вес. Сейчас она обеспечивает дополнительный уровень защиты, но мне нельзя надеяться на то, что все так и останется.

Волна страха накатывается на меня. Она почти такая же мощная, как ветер. Я представляю себе, что корзина вот-вот лопнет, и тогда… Как долго мои руки (уже сейчас мокрые от пота) смогут меня удерживать?

И как я вообще сюда попала? Почему я не осталась в безопасности, в поселковой студии? Если бы я не начала задавать вопросы, если бы просто продолжала мириться с положением дел, ничего этого не произошло бы. Я сейчас была бы дома с Чжан Цзин. Ли Вэя не захватили бы в плен. Мы были бы в безопасности.

И оставались бы все в том же неведении.

Я бы и дальше способствовала соблюдению интересов города. Все мои близкие, не ведая того, оставались бы частью его политики, рисковали бы ради нее своей жизнью. А сейчас я – единственная, кто может открыть им глаза. Эта мысль придает мне мужества, позволяя оторвать взгляд от предательского обрыва. Надо мной мерцают полные холодной красоты звезды, и, сосредоточившись на них, я обретаю ясность мысли. Я вспоминаю Чжан Цзин, которая ждет в поселке наверху, не подозревая о том, какие опасности грозят ей и всем остальным. Я вспоминаю Ли Вэя, отважно пожертвовавшего своей свободой, чтобы я смогла оказаться здесь, наверху. Какая-то часть меня рвется спуститься вниз и отправиться за Ли Вэем, но я прекрасно знаю, что бы он посоветовал мне сейчас: продолжать движение, выполнить свой долг.

Я глубоко вздыхаю и начинаю подниматься. Перехватывая руки по очереди, я ползу вверх по канату, выскальзывая из корзины и жертвуя ее страховкой. Это мучительно трудно, гораздо тяжелее, чем спускаться. Я по-прежнему закреплена на канате страховочной петлей, но силы и выносливость для подъема должны быть только моими. И я отнюдь не уверена, что веревка – как и корзина – сможет долго выдерживать мой вес. Все тело болит, но я борюсь с изнеможением и поднимаюсь все выше и выше. Время от времени я устраиваю короткие передышки: останавливаюсь, чтобы размять пальцы и вытереть потные ладони, но этот отдых недолог. Меня гонит самопожертвование Ли Вэя, торопит мысль о том, что мне совершенно необходимо добраться до поселка.

Снова поднимается порывистый ветер, который вынуждает меня останавливаться, раскачиваясь на канате.

Один раз я застигнута врасплох, и мои руки разжимаются. Краткое ощущение падения – страховка меня останавливает. Я вижу, что веревка на пределе прочности, и отчаянно пытаюсь достать канат, чтобы снять с нее напряжение. Ветер мешает, но в конце концов мне все-таки удается снова схватиться за канат. Я глубоко вздыхаю от облегчения, осознавая ужасную истину: если я снова сорвусь, неизвестно, выдержит ли веревка мой вес.

Пока я карабкаюсь, луна плывет по небу, и я с радостью отмечаю, что уже видна вершина горы. Я почти на месте. Новый прилив энтузиазма придает мне силы, и я увеличиваю скорость, борясь с болью и оцепенением мышц. Еще час, и подвесная дорога кончится.

Эта мысль наполняет меня ликованием. Вдруг канат дергается, заставляя меня разжать руки. Страховка выдерживает, и мне быстро удается снова ухватиться за канат… который уходит из-под рук. В следующий миг я понимаю, что происходит: меня медленно тянут назад.

У подножия кто-то сматывает канат обратно.

Глава 14

Несколько ужасающих мгновений я не понимаю, что делать, но потом, видя, как теряется драгоценное расстояние, которое мне удалось преодолеть, я отчаянно принимаюсь лезть вверх по канату, пытаясь обогнать того, кто сматывает его внизу. Сейчас слишком поздно, чтобы Хранитель Дороги вернулся на свой пост. То ли солдатам наконец удалось догадаться, что стало со мной… Или, возможно, они заставили Ли Вэя говорить и расшифровали его ответы с помощью кого-то из людей Нуань?

Последний вариант – им пришлось заставить Ли Вэя выдать мое местоположение – кажется мне совершенно невыносимым. Я стараюсь не думать о такой возможности и двигаться быстрее, чем сматывают канат. Мне удается чуть-чуть выигрывать расстояние, но я понимаю, что надолго сил не хватит. И без того было мучительно трудно подниматься, даже когда мне никто не противодействовал. Сейчас я уже начинаю чувствовать, что проигрываю. Мои ладони – кровоточащие и израненные под превратившимися в лохмотья перчатками – уже несколько раз соскальзывали, я задерживалась, повисая на натянутой страховке и пытаясь снова ухватиться за канат; с каждым разом это давалось мне все болезненнее. Выигранное расстояние начинает сокращаться, и вскоре я почти останавливаюсь на одном месте. Еще несколько мгновений, и меня утянет назад.

Я бросаю взгляд вниз, отчаянно пытаясь найти выход. При свете луны я замечаю широкий каменистый карниз, выступающий из обрыва прямо подо мной. Падать будет больно, но я смогу задержаться и выжить. Что я буду делать потом, пока непонятно, но я либо решусь на это, либо смирюсь с тем, что все мои успехи будут уничтожены, а мой невидимый противник стянет меня вниз.

В следующее мгновение я принимаю решение.

Я выворачиваюсь из свободной петли страховки. Это заставляет меня потерять немного высоты: меня сдергивает по канату вниз. Ну что ж: теперь мне не нужно беспокоиться о том, выдержит ли страховка мой вес. Освободившись от нее, я стискиваю зубы и делаю еще одно отчаянное усилие, поднимаясь вверх настолько, чтобы оказаться над карнизом. Это дается мне с большим трудом, и к тому же теперь мне еще страшнее: ведь у меня больше нет страховки, и теперь, если руки меня подведут, я полечу прямо в пропасть.

У меня едва-едва это получается: едва я оказываюсь над карнизом, как силы меня покидают, и я отпускаю канат, падая на карниз. Однако я все-таки успеваю прихватить с собой страховочную веревку. Вместе с ней я неловко приземляюсь на уступ. Возможность прекратить борьбу приносит огромное облегчение. Правда, оно оказывается очень недолгим: резкое приземление на склон вызывает камнепад. Я прижимаюсь к скале, дожидаясь, чтобы лавина сошла, я молюсь, чтобы карниз подо мной не обрушился.

Когда камнепад наконец прекращается, я долго не решаюсь шевельнуться, боясь того, что может произойти дальше. Мышцы рук и ног ослабели и дрожат от чрезмерных усилий. Глядя вниз, в бесконечную темноту горного склона, я поражаюсь тому, какое расстояние удалось преодолеть. Мне едва удается различить крохотную точку света, которую я принимаю за конечный пункт подвесной дороги: видимо, факел или фонарь держит тот, кто пытался стянуть меня вниз. Я содрогаюсь при мысли о том, что произошло бы, если бы спрыгнуть на безопасное место не удалось.

Конечно, теперь у меня возникли новые проблемы.

В призрачном свете я вижу тот склон горы, над которым стоит наш поселок. Он зубчатый и неровный: там масса опор для рук и ног и мест, на которых можно закрепить страховку. К тому же расстояние составляет только малую долю от того, какое я уже преодолела, и все же мне предстоит справиться с нелегкой задачей. Пока я не в состоянии продолжить путь, как бы мало времени у меня ни оставалось. Сажусь, чтобы передохнуть, и роюсь в мешке в поисках воды и какой-нибудь еды. Перебирая поклажу, я обнаруживаю одну из игровых шашек – генерала – и улыбаюсь. Перед нашим расставанием Ли Вэй хотел дать мне на удачу богиню-сороку. В результате она осталась у него из соображений веса, но, по-видимому, он все-таки захотел, чтобы у меня был хоть какой-то талисман. Я крепко стискиваю в кулаке деревянный кругляш, обещая, что буду достойна его любви. А потом я возношу молитвы всем богам, каких только знаю, в надежде, чтобы для каждого из нас все закончилось благополучно.

Когда я наконец чувствую, что лучше отдохнуть мне в этих условиях все равно не удастся, то готовлюсь к следующему этапу пути – к выходу в поселок. Ли Вэй кое-что говорил мне о том, как мы будем подниматься обратно, так что основные принципы мне известны. Есть страховка, которую я сняла с каната, и с ее помощью я начинаю подъем. Мне удается высоко подбросить веревку и зацепить ее за выступ скалы достаточно надежно, чтобы вскарабкаться выше.

Однако когда я добираюсь до конца веревки, то не нахожу места, чтобы закрепить ее снова. Начало канатной дороги все еще далеко. Теперь мне надо цепляться руками, молясь, чтобы не ошибиться с выбором и чтобы места захвата не рассыпались пылью у меня под пальцами, отправив меня вниз. Как это ни удивительно, все держится, но, когда я наконец уже приближаюсь к концу подъема, раздается шум падающего сверху небольшого камня. В отличие от прошлых разов, мне негде укрыться, и у меня нет страховки, на которой можно было бы откачнуться в сторону. Остается только цепляться за склон и прятать лицо, надеясь, что камнепад меня не заденет.

Несколько острых осколков попадают по рукам и лицу, заставляя вздрагивать. Мне приходится собрать всю свою волю, чтобы просто продолжать держаться, не потерять опоры рук и ног. Когда снова наступает тишина, я медленно поднимаю голову и прислушиваюсь, ловя признаки новых проблем. Их нет, и я прихожу в движение, карабкаясь вверх как можно быстрее, стремясь оказаться наверху. Увидев здание канатной дороги, я готова разрыдаться от облегчения. Я подтягиваюсь на дрожащих руках и хватаюсь за каменный выступ, который позволит мне выбраться на ровную поверхность. Почти мгновенно камень под руками крошится – мне больше не за что ухватиться. Я с криком лечу назад, обратно по склону, в темноту.

Я приземляюсь спиной на карниз, куда спрыгнула вначале. Удар получился настолько сильным, что у меня перехватывает дыхание. Я лежу на месте, задыхаясь и глядя на то расстояние, которое только что потеряла. У меня на глаза выступают слезы, желание сдаться становится почти непреодолимым. Меня охватывают отчаяние и боль, не только за себя, но и за Ли Вэя. Пока я висела на канате, я не могла позволить себе тревожиться за него – мне надо было думать о том, чтобы выжить самой. Сейчас страхи наваливаются на меня. Что с ним? Жив ли он вообще? А еще больнее меня ранит мысль о том, что если бы я просто с ним сбежала, то смогла бы избавить его от такой участи. Правда, тогда я бросила бы Чжан Цзин… Ну и что? Теперь я подвела вообще всех!

«Прекрати, Фэй, – сурово говорю я себе. – Еще не все потеряно. Пусть Ли Вэй тобой гордится. Ты смогла спуститься с горы. Ты намерена на нее подняться. Ты видишь цель. Не сдавайся!»

Шмыгая носом, ощущая боль во всем теле, я все-таки ухитряюсь встать на ноги. Я покрыта синяками, ноют такие части тела, о существовании которых я прежде даже не подозревала, но сейчас не время сдаваться. Стиснув зубы, я повторяю свой последний, трудный подъем наверх. К его концу все руки у меня в крови, а без выступа, на который я рассчитывала в прошлый раз, подтянуться наверх становится гораздо сложнее. Мне приходится рассчитывать только на силы собственного тела – тела, которое и так выжато досуха. Несколько мгновений я пытаюсь подтянуться наверх, но мои мышцы не справляются с задачей. Я застряла и цепляюсь за скалу, прекрасно зная, что, стоит мне чуть ошибиться, я снова рухну вниз на карниз… или полечу еще дальше.

«Сделай это ради Чжан Цзин. Ради Ли Вэя».

Образы их имен в голове придают мне сил. Я издаю отрывистый крик и подтягиваюсь на площадку, с радостью опускаясь на каменистую – зато надежную – землю. Сейчас глубокая ночь. Вопреки всему я все-таки добралась до станции подвесной дороги. Я добралась до дома.

Поднимаюсь на ноги, которые все еще дрожат от слабости, зная, что у меня нет времени на отдых, как бы его ни требовало тело. Мне необходимо сообщить остальным, что происходит. Я шагаю вперед и чуть не падаю, споткнувшись о несколько темных свертков, лежащих на земле рядом со станцией. В темноте я не могу разобрать, что это, и потому опускаюсь на колени, чтобы развернуть один из них. К моему изумлению, в нем оказывается масса сверкающей золотой руды. В другом свертке я нахожу серебро. Это – добытые металлы, результат целого дня работы, который дожидается отправки. Почему они все еще здесь, просто валяются на земле? Это должно было стать оплатой еды на весь день!

Я понимаю, что не найду ответа здесь, и ухожу к центру поселка, испытывая невероятное облегчение от того, что после приключений последних двух дней я снова оказалась дома. Я еще толком не знаю, как именно буду все улаживать и предупреждать остальных, но ноги почти сами несут меня туда, где мне комфортнее всего, – ко «Двору Зимородка».

Попасть туда тоже не просто. Я пока не готова объявлять всем о своем возвращении, так что не хочу использовать те двери, где меня могут заметить дежурные слуги. Вместо этого я направляюсь к незаметному окошку в задней части здания: оно находится рядом с кладовкой, где мы храним наши художественные запасы. Бумажные оконные створки загорожены решеткой из узеньких дощечек. Поморщившись, я начинаю ломать и расковыривать деревянную решетку. Это ужасно шумно, но я хотя бы твердо знаю, что, кроме меня, шума никто не услышит.

Проделав достаточно большое отверстие, я пролезаю в окно и оказываюсь рядом с кладовкой, как и планировала. Остается только пройти через студийные помещения в крыло прислуги. По пути мне приходится прятаться от немалого количества ходящих дозором слуг (столько в прошлый раз не было), что кажется мне странным. К счастью, издаваемые ими звуки предупреждают меня об их приближении, а сами спальни прислуги никто не охраняет. Я проскальзываю в женскую спальню и там нахожу Чжан Цзин: она спит, как и той ночью.

Хотя прошли считаные дни, мне кажется, что я видела сестру уже много лет назад. Во время этого путешествия передо мной открылся целый мир. Я даже чувствую себя другим человеком. А вот Чжан Цзин осталась прежней. Она все такая же милая и красивая, и во сне лицо у нее умиротворенное. Я несколько мгновений просто смотрю на нее, переполненная любовью, а потом вытираю слезы с глаз. Стараясь действовать как можно мягче, но решительно, я ее расталкиваю. Она шевелится, недоуменно моргает, а потом ей удается разглядеть в сумраке меня. Она ахает, широко распахнув глаза.

Я крепко обнимаю сестру, а она утыкается лицом мне в плечо. У меня снова выступают слезы; чувствую, что ее лицо тоже влажное. Когда сестра наконец отстраняется, чтобы посмотреть на меня, на ее хорошеньком лице отражается целая гамма чувств: смятение, облегчение, подозрение.

«Фэй, – говорит она знаками, – где ты была? Что случилось? Я так за тебя волновалась!»

«Это – долгая история, – отвечаю я. – Но со мной все в порядке… пока. На самом же деле нам всем угрожает опасность. Именно поэтому я и вернулась».

«Что ты сделала? – спрашивает она. – Что ты такое сделала, что заставило их прекратить поставку еды?»

Теперь наступает моя очередь недоумевать.

«О чем ты?»

«Вчера утром, – объясняет она, – поставщики отправили вниз первую партию металлов по подвесной дороге. Продуктов взамен не прислали. Вместо этого пришло письмо от Хранителя Дороги насчет предательства и шпионов. Никто толком не понял, что это значит, и поставщики продолжили отправлять металлы, надеясь получить еду. Еда так и не пришла. Хранитель Дороги начал отправлять металлы обратно».

Я вспоминаю свертки со сверкающим содержимым, лежащие на площадке.

«Я их видела», – говорю я.

«Люди стали говорить, что это вы виноваты, – ты и Ли Вэй. Что вы сделали что-то такое, что рассердило Хранителя Дороги, и…»

«Никакого Хранителя Дороги не существует, – прерываю я ее. – Только несколько работников, которые вращают ворот по очереди. Нам лгали, Чжан Цзин. Письма и продукты приходят от властей, которые держат нас тут, чтобы мы добывали им металлы, а эти металлы ядовитые. Вот почему мы лишились способности слышать, почему ты и многие другие слепнете. Нам нужно что-то изменить… уйти из этих мест».

«Не может быть!» – заявляет она.

Я не понимаю, что именно из сказанного мной вызывает у нее большее недоверие. Все мои известия потрясают основы того мира, который она знала прежде.

«Может, – говорю я просто. – Ты меня знаешь. Стала бы я тебе лгать?»

Она очень долго смотрит мне в глаза и наконец признает:

«Нет. Но, может, ты запуталась? Люди говорят, что Ли Вэй – бунтарь, что горе затуманило ему разум и что он подбил тебя на что-то такое, что разгневало Хранителя Дороги. Если ты пойдешь к старейшине Чэню, то, конечно, сможешь все ему объяснить и получить свое место обратно. Может, все получится уладить, пока люди не начнут голодать слишком сильно».

Я даже не пытаюсь снова разубеждать ее относительно Хранителя Дороги.

«Чжан Цзин, если мы не начнем действовать, для меня здесь места не будет. Ни для кого из нас ничего не будет, кроме смерти и отчаяния. Нам надо объяснить это остальным».

Вот только сердце у меня больно сжимается: предостережения Ли Вэя сбываются. Если моя собственная сестра не хочет поверить тому, что я выяснила, то как смогут поверить другие? И как мне передать весь масштаб увиденного? Будут ли меня вообще слушать? Властители города уже довольно успешно настроили моих соотечественников против меня, ударив по самому больному месту – поставке продуктов. Слова Чжан Цзин относительно слишком сильного голода не прошли мимо моего внимания. Они уже голодают. В нашем поселке в любой момент есть самое большее однодневный запас еды. Если продукты не придут и сегодня, они уже истратят свои скудные запасы, и еду придется резко ограничить. Вот почему сегодня дежурят лишние слуги! Неудивительно, что все готовы думать обо мне с Ли Вэем все самое плохое. Они в отчаянном положении, чего и добивается город. Кто теперь поверит нашему рассказу? Как я вообще смогу добиться их внимания?

Внезапно меня осеняет. Вариант не идеальный, но лучшего мне не найти. Он вообще единственный. Я вспоминаю, что видела, когда стояла у здания и взламывала окно. Судя по положению луны, у меня около трех часов в запасе, а потом кое-кто из жителей поселка уже начнет просыпаться. Времени мало, а я так вымотана подъемом… Но разве у меня есть выбор? От моих действий зависит все.

Я поднимаюсь с края кровати Чжан Цзин и маню ее с собой.

«Идем, – говорю я. – Мне понадобится твоя помощь».

«В чем?» – изумленно спрашивает она.

«Пора делать отчет».

Глава 15

Мы с Чжан Цзин идем в нашу студию. По дороге нам два раза встречаются слуги, дежурящие в коридорах. Я слышу их до того, как они успевают нас заметить, и каждый раз прячусь, так что нас не видят. Чжан Цзин наблюдает за этим без всяких комментариев, пока мы благополучно не оказываемся за закрытыми дверями студии. Я начинаю зажигать лампы, чтобы можно было работать.

«Фэй, – говорит она наконец, – как это у тебя получается? Что с тобой случилось? Ты там, внизу, получила какие-то чары?»

Я улыбаюсь, сознавая, что мои способности действительно можно принять за волшебство. И, по правде говоря, я ведь не знаю, не участвовала ли в этом какая-то магия: мне до сих пор непонятно, почему со мной это случилось.

«Ко мне вернулся слух», – сообщаю я ей.

Меня удивляет то, с какой легкостью я могу это сказать. Похоже, что после всего, что я пережила и узнала, слух стал просто еще одной невероятной вещью из множества других. Поскольку Чжан Цзин и так довольно трудно поверить остальному, я ничего не теряю, поделившись с ней и этим известием.

«Не может быть!» – восклицает она.

Это становится ее стандартной реакцией.

«Поверь, для меня это так же невероятно, – отвечаю я. – Я потом тебе еще про это расскажу, когда будет время. Сейчас нам надо браться за дело».

И, как всегда, Чжан Цзин берет с меня пример. В студии все осталось по-прежнему, отчеты о вчерашнем дне на нескольких полотнах еще не закончены. Беглый взгляд на то, что изобразили другие подмастерья, подтверждает сказанное Чжан Цзин. Это – рассказ о прошлом дне, отражающий возврат металлов и отказ в продуктах. Даже нас с Ли Вэем упоминают: наверное, впервые с момента объявления о нашем появлении на свет. Я также вижу отчеты о срочных совещаниях и ссорах, которые уже возникли из-за нехватки еды. Второй подмастерье Старейшины Чэня – Цзинь Луань великолепно передала, как несколько возмущенных шахтеров собираются в центре поселка. Наверное, ее очень обрадовало мое исчезновение.

Я велю Чжан Цзин приготовить мне несколько полотен для рисования. Обдумываю, какие именно эпизоды отразить и как сформулировать основное сообщение. Мне предстоит сложная задача, и сейчас нет времени выписывать все мельчайшие детали так, как меня учили. Необходимо рассказать главное, и тут значение будет иметь только правда.

Я начинаю со слов, выписывая иероглифы, составляющие мою историю, крупно и ярко. Чжан Цзин стоит рядом и наблюдает за моей работой, с готовностью смешивая новую порцию туши, когда моя начинает подходить к концу. Прежде всего я рассказываю о том, как мы с Ли Вэем спускались вниз. Экономя время, я не вдаюсь в подробности и только подчеркиваю, что это опасно, но возможно. Если наш поселок все-таки переселится отсюда, я хочу сказать людям, что это осуществимо, и не слишком их напугать – по крайней мере, в этом отношении. Им и без того будет чего бояться.

Когда я дохожу до рассказа о деревне Нуань, я включаю в него больше деталей: тела мертвецов, хаос в деревне… в деревне, которая так похожа на наш поселок. Это – мрачное воспоминание, к которому мне не хочется возвращаться, но об этом тоже надо рассказать. Дойдя до того момента, как мы с Ли Вэем добираемся до подножия и впервые видим город, я делаю паузу. Моей душе художника, который видит мир и хочет его запечатлеть, хочется уделить время подробному изображению города. Несмотря на все скопившееся в нем зло, он остается удивительным: единственным большим городом, который доведется увидеть нам всем. Мне хочется рассказать про те разукрашенные здания, перечислить все выставленные на продажу товары, передать впечатление о поющих детях… но времени на все это нет. Я просто описываю его, как оживленное, яркое поселение, подчеркнув, что там изобилие продуктов, и перехожу к рассказу Нуань.

Вот эту часть я передаю очень подробно, указывая на сходство между нашими двумя поселениями, и повествую о том, как шахты их убивали – и как город от них отвернулся. Я рассказываю про их лагерь и про отношение окружающих, про то, как многие лишились надежды и голодают так же, как в то время, когда они еще жили на плато. И, наконец, я завершаю свой отчет кратким пересказом погони за нами и говорю, как мы с Ли Вэем расстались. Хотя эта часть рассказа очень волнующая, я опять прибегаю к краткости. В данный момент мои собственные проблемы не имеют значения. Мне нужно, чтобы в моем поселке узнали о самопожертвовании Ли Вэя и о безжалостности города.

Когда я завершаю свой отчет, то сама изумляюсь тому, сколько написала. В нормальных условиях такое количество каллиграфического текста было бы работой нескольких подмастерьев. А еще их письмена были бы гораздо более выверенными: каждый мазок кисточки был бы нанесен осторожно и точно. Мой текст, хоть и не всегда аккуратен, остается подробным и легко читается. Я использовала крупные, широкие линии, чтобы все можно было прочесть издалека.

Теперь Чжан Цзин готовит мне краски: я берусь за иллюстрации. Рисую я даже поспешнее, чем писала, но я достаточно хорошая художница и вижу, что мои способности все равно заметны. На одном из рисунков я изображаю дом из деревни Нуань: разрушающееся помещение и трупы целой семьи, погибшей от голода. Картина получается мерзостная, но, видя потрясенное лицо Чжан Цзин, я понимаю, что она мне удалась. На второй иллюстрации я показываю, как сейчас живут люди Нуань: обшарпанный лагерь из шатров, худые и грязные люди… Это моим соотечественникам тоже следует увидеть.

Не знаю, откуда у меня берутся силы на все эти картины. Мучительный подъем этой ночью уже высосал из меня все силы. Мне кажется, что это будущее (Чжан Цзин и всех остальных) дарит мне приток энергии и вдохновение, которые помогают закончить этот лихорадочный, зловещий шедевр. И Ли Вэй, конечно. Он все время, неизменно, остается в моих мыслях, помогая не сдаться. Сестра снабжает меня красками, так что я не делаю пауз – только макаю кисть или меняю цвет.

Наконец я потрясенно осознаю: я сделала все что возможно за столь короткий срок. Стоять спокойно после отчаянной спешки почти невозможно, но я заставляю себя обвести взглядом все полотна: мой величайший и ужасающий труд.

«Надо отнести все это в центр поселка», – говорю я Чжан Цзин.

Широко раскрыв глаза, она оценивает масштаб моей работы. Она наблюдала за мной все это время, но только теперь решается заговорить.

«Это действительно правда, да? – спрашивает она наконец. – Все это? То, что случилось с теми людьми. Что случится и с нами».

«Да», – подтверждаю я.

«Ты ничего не говоришь про слух, – замечает она. – Разве это не важно?»

Чуть поколебавшись, я отвечаю:

«Для судьбы нашего поселка – нет. Позже мы сможем разобраться с тем, что происходит со мной. А сейчас нам надо помочь остальным».

Чжан Цзин кивает, соглашаясь со мной.

«Скажи, что мне делать, сестричка».

На мгновение любовь и вера, отразившиеся в ее взгляде, настолько меня потрясают, что я готова сломаться и разрыдаться. Я прячу свое смятение, крепко обнимая ее, чтобы она не увидела, как я смахиваю слезы. Когда я наконец отступаю назад, то, надеюсь, выгляжу более уверенно, чем себя чувствую.

«Ладно, – говорю я ей. – Теперь нам надо вывесить все это в центре поселка».

Эта задача сложнее, чем можно подумать. Хотя большая часть слуг держится рядом с кухней, охраняя запасы продуктов, все равно остается опасность, что кто-то из них забредет в то крыло, где находится студия. Из-за этого выбираться из здания приходится с особой осторожностью. Не меньшую трудность представляет собой обращение с самими полотнами. Хотя обычно подмастерья подправляют отчеты утром, большая часть работы успевает подсохнуть за ночь. Сейчас нам с Чжан Цзин надо заботиться о все еще влажных красках и туши, следить за тем, чтобы не испортить надписи и изображения, над которыми я столько трудилась.

Нам приходится сделать несколько ходок. Я никогда не считала этот каждодневный утренний переход особо долгим или трудным, но сейчас, повторив его несколько раз в моем нынешнем состоянии, я начинаю думать, что он почти такой же выматывающий, как спуск с горы. В центре поселка ночуют многие попрошайки: они теснятся друг к другу, чтобы согреться. Мы стараемся обходить их и не тревожить, но при виде их мне становится тошно: я понимаю, насколько вероятно то, что другие наши люди – в том числе и Чжан Цзин – разделят их судьбу, если мы ничего не предпримем.

Мы с Чжан Цзин заканчиваем выставлять мой отчет как раз к тому моменту, как небо на востоке становится фиолетовым. Скоро поселок начнет просыпаться. Скоро все увидят то, что я создала.

«Тебе надо вернуться, пока никто не знает, что ты в этом участвовала, – говорю я сестре. – Иди, проснись вместе со всеми, позавтракай, как всегда. А потом посмотрим, что будет».

Моя сестра одаряет меня милой грустной улыбкой.

«Я предпочту остаться рядом с тобой. И потом, на завтрак еды нет».

Ее слова меня потрясают. Я опускаюсь на колени прямо на помосте и, развязав дорожный мешок, достаю часть продуктов, которые захватила с собой, чтобы показать остальным. При виде еды Чжан Цзин шумно вздыхает: по ее глазам видно, насколько она голодна. Я отдаю ей немного плодов и последнюю булочку.

«Возьми и иди обратно, – настаиваю я. – Я знаю, что ты на моей стороне, но мне будет спокойнее, если ты вернешься домой. Не знаю, как остальные отнесутся ко всему этому – и ко мне. Особенно если решат, что это из-за меня у них нет еды».

Я снова завязываю мешок, а Чжан Цзин накрывает мою руку ладонью и легонько ее сжимает.

«Если я тебе буду нужна, скажешь».

«Обязательно. А сейчас твоя главная помощь мне – это оставаться в безопасности».

«А это что?» – спрашивает она, указывает на красный промельк у меня в мешке.

Я сжимаю край красного шелкового платья и с переполненным сердцем вспоминаю Ли Вэя.

«Риск, который обернулся удачей. Будем надеяться, что сейчас тоже так будет. А теперь иди».

Еще раз стремительно и крепко меня обняв, Чжан Цзин послушно убегает по главной поселковой улице к училищу. Я понимаю, что мне, наверное, тоже следовало бы поесть, но в кои-то веки у меня совершенно нет аппетита. Я слишком взвинчена, нервы у меня напряжены до предела. Я заставляю себя выпить воды и сажусь, поджав ноги. Наблюдая за тем, как небо светлеет, я дожидаюсь пробуждения поселка.

Первый человек, которого я вижу (не считая спящих попрошаек), – это фонарщик. Он плетется по главной улице со своим факелом, пытаясь подавить зевоту. Обычно в нашем поселке он просыпается первым и зажигает разнообразные фонари, которые освещают дорожки до восхода солнца. Добравшись до центра поселка, он застывает на месте: он меня узнал и, конечно же, вспомнил обо всем, в чем меня обвиняют. Потом его взгляд медленно переходит на отчет, рядом с которым я сижу. Хотя сейчас еще очень рано, четкие черные каллиграфические надписи хорошо видны. Он читает, и, по мере того как его взгляд перемещается по моим записям, у него начинает отвисать челюсть.

Закончив, он ничего мне не говорит, но я ясно вижу его изумление. Факел выскальзывает у него из рук и бесполезно горит на утрамбованной земле. Он разворачивается и со всей доступной ему скоростью убегает в жилую часть поселка.

Вскоре в центре начинают собираться остальные. Некоторые из них – это те, кто вышел по обычным утренним делам. Другие приходят поспешно: я подозреваю, что они узнали обо мне от фонарщика. Вести распространяются быстро, и, когда я вижу поспешно приближающихся старейшин, вышедших из дома задолго до обычного времени, я понимаю: мое присутствие и неожиданное творчество полностью поломали обычный распорядок дня нашего поселка. Чжан Цзин стоит с другими слугами позади подмастерьев, и, к моему огромному облегчению, на нее никто особого внимания не обращает.

Толпа растет, и вскоре мне уже кажется, что здесь собрался весь поселок. Я много раз стояла на помосте перед всеми, рядом с завершенным отчетом. Однако сегодня я впервые привлекаю столько же внимания, что и полотна. Я стараюсь встречать чужие взгляды как можно спокойнее, гордясь тем, что сделала – и с помощью краски и туши, и самим недавним путешествием. Я не отказываюсь от своих действий и своего желания помочь этим людям.

Долгое время собравшаяся толпа просто рассматривает меня и мое повествование. Время от времени чьи-то руки коротко трепещут в разговоре, но по большей части люди просто пытаются сжиться с тем, что я им говорю. Это придает мне смелости, и я выхожу вперед, чтобы обратиться к толпе. Сначала я считала, что позволю своей работе говорить за меня, но теперь поняла, что мне надо прибавить к ней и свое собственное воззвание. Мне страшно стоять перед всеми этими людьми, но я напоминаю себе, что не имею права оказаться трусливее Ли Вэя, который сейчас в плену у горожан. Я не знаю, что происходило после того, как его захватили солдаты, но отказываюсь думать, что он сейчас в какой-то жуткой тюрьме… или мертв. Я черпаю силы в мысли о том, что он просто ждет в одном из шатров Нуань, – ждет, чтобы я с нашими людьми к нему присоединилась. Или, может, он сбежал и уже планирует новую жизнь, освободившись от всех этих проблем. Воспоминание о его лице и решительном взгляде поддерживает меня, и я говорю.

«Все, что вы здесь видите, – правда, – сообщаю я толпе знаками. – Вот что мы с Ли Вэем узнали за последние несколько дней, ради чего рисковали жизнью. Город вас обманывает. Нам нужно собраться вместе и придумать, как спастись и обеспечить себе будущее. Я понимаю, что это тяжело слышать. Я понимаю, насколько это потрясает. Но мы не можем позволить страху – и городу – и дальше нами управлять. Даже если это кажется недостижимым, выход есть… Если мы объединимся и будем действовать сообща».

Мои руки медленно опускаются, и я с болью в сердце вспоминаю мужественное, красивое лицо Ли Вэя и как он говорил мне: «Нам неплохо удается совершать невозможное». Я заставляю себя стоять перед своими соотечественниками спокойно и серьезно.

Сначала мне никто не отвечает. Кажется, они снова пытаются освоиться с тем, что я им сказала. У меня в душе просыпается надежда, и я осмеливаюсь поверить, что люди прислушались ко мне, верят мне… и что нам удастся найти разумный путь к спасению.

Оказывается, я ошибаюсь.

Глава 16

Какой-то малознакомый мужчина, старый шахтер, первым приходит в движение. Он выскакивает на помост и, сорвав кусок моего отчета, швыряет на землю. Пока я говорила, напряжение в толпе нарастало и бурлило, и одного вызывающего поступка оказывается достаточно, чтобы начали действовать все. Воцаряется хаос.

Люди вспрыгивают на помост и набрасываются на остальные части моего отчета. Кому-то достаточно просто его сорвать, другие яростно его уничтожают, разрывая на мелкие кусочки. А кого-то отчет не интересует вообще: им нужна я. Неожиданно мне приходится думать не о том, как передать остальным мое послание. Мне надо думать, как выжить.

Злые лица нависают надо мной, ко мне тянутся руки, жестокие и цепкие. Я никогда бы не подумала, что следует бояться нападения со стороны собственных соотечественников, однако знакомый мир изменился в считаные дни. Кто-то отрывает рукав моей рубашки, я чувствую, как чьи-то ногти впиваются мне в щеку… Опасаясь худшего, я поспешно пячусь до самого конца помоста. Нападающие преследуют меня. Спрыгнув вниз, удается уйти от них, хотя кое-кто из особо распалившихся делает то же самое. На земле я оказываюсь в людской сумятице, и вскоре мне удается оторваться. Тем временем толпа в центре поселка разъяряется все сильнее.

Многие, не заметив, что я и почти все мои творения исчезли, все еще пытаются забраться на помост. Другие начинают бросаться друг на друга. Обрывки разговоров так и мелькают, и я не успеваю за ними следить. Однако кое-что повторяют снова и снова: «ложь», «смерть», «еда». Мне становится ясно, что большинство не поверили тому, что я им рассказала. Кажется, они вообразили, будто я сочинила все это, чтобы выгородить себя. Я падаю духом – не из-за того, что они так плохо обо мне думают, а из-за того, что нынешний порядок вещей настолько их поработил, что у людей нет решимости его нарушить.

Однако есть и те, кто решил, что в моих словах кроется часть правды, но их поддержка только ухудшает дело. Те, кто уже выступал против города и зол на него, рвутся в бой. Они начинают возражать тем, кто считает меня лгуньей, и я в ужасе вижу, как в толпе вспыхивают драки. Я пытаюсь говорить себе, что дело просто в том, что люди голодны и испуганы, что вчерашние проблемы вызвали у них панику и тревогу. Тем не менее мне тяжело видеть, как они погружаются в это безумие, восстают друг против друга, когда нам необходимо объединиться и выступить против города.

Вглядываясь в мятущуюся толпу, я вижу в дальней стороне Чжан Цзин: ей опасность не грозит. Она застыла с широко открытыми глазами, пригвожденная к месту страхом. Наши взгляды встречаются, и я быстро говорю ей:

«Подожди, я иду».

Не знаю, поняла ли она: на меня наталкиваются двое мужчин, пихающих друг друга, и сбивают с ног. Мое тело, и без того саднящее, болит от падения еще сильнее, но мне удается подняться на ноги и не позволить себя затоптать. Я потеряла Чжан Цзин из вида, но упорно пробиваюсь в ту сторону, где только что ее видела.

«Стойте! Стойте! – отчаянно говорю я, когда мне попадаются двое знакомых по учебе подмастерьев, дерущихся друг с другом. Они меня даже не замечают, и я, не задумываясь, протискиваюсь между ними, чтобы прекратить драку. – Прекратите! Нам надо объединяться!»

Они изумленно пялятся на меня. Я понятия не имею, из-за чего они подрались, но внезапно они действительно объединяются – в своей ненависти ко мне. Злобно скалясь, они оба бросаются ко мне, заставляя поспешно отскочить. Я натыкаюсь на какого-то незнакомого мужчину, который поначалу не обращает на меня внимания, но потом напрягается, опознав меня. Его лицо наполняется гневом, и он тоже тянется ко мне…

…И в это мгновение по поселку прокатывается невообразимо громкий звук.

Я инстинктивно зажимаю уши руками. До этого момента самым громким из слышанных мной звуков был гонг священника. Теперь это не так. Этот новый шум немного напомнил мне тот «БОМ!», но только он намного сильнее. На самом деле этот звук настолько огромный и мощный, что даже земля под нами трясется, так что многие, включая и тех, кто сейчас пытался на меня напасть, замирают и недоуменно озираются. Кое-кто даже смотрит в небо, и я их не виню. Подобные сотрясения порой ощущаются вместе с молнией, но этим ранним утром небо ясное и солнечное.

Некоторые решают, что это не имеет значения, и снова принимаются ссориться. Для других это оказывается той самой необходимой оплеухой: я с облегчением вижу, что они прекращают конфликтовать. Однако мое облегчение длится недолго: я слышу новый звук, совершенно невозможный, по крайней мере, у нас в поселке. Сомневаться не приходится, так как звук становится все громче и громче: такой шум издают копыта коней, ударяющиеся о землю, тот самый шум, от которого мы с Ли Вэем убегали под горой.

«Не может быть! – думаю я. – Наверху нет лошадей!»

Шум усиливается, и я озираюсь, пытаясь найти его источник. Мне все еще трудно бывает определить место и удаленность некоторых звуков. Однако продолжая ориентироваться, я почти убеждаюсь в том, что кони приближаются с той же стороны, откуда донесся первый «бум!». В ту сторону мы редко ходим: там когда-то был узкий перевал, который вел к плодородной долине и дороге, шедшей вниз по другому склону горы. Лавины погребли под собой этот узкий проход, создав непреодолимую, высокую стену, через которую никому не удавалось пройти…

…До этого дня.

Во мне возникает чувство страха, и оно становится сильнее по мере приближения звука копыт. Я снова мельком вижу Чжан Цзин за мятущейся толпой: она все еще ждет меня. Только времени уже не остается.

«Уходи, – говорю я ей знаками. – Уходи и прячься! Вот-вот случится нечто ужасное!»

К моему глубокому облегчению, она поворачивается и бросается бежать как раз в тот момент, когда сзади на меня накатывается новый шквал шума. Я оглядываюсь и вижу, как в центр поселка галопом вламывается настоящая армия верховых солдат. Подняв оружие, они несутся вскачь, не обращая внимания на все, что оказывается у них на пути. Беспорядок, который я недавно сочла хаосом, меркнет по сравнению с тем, что наступает теперь. Панику вызывают не только солдаты и их оружие. Кони не менее страшны. Как и я, люди видели их только на картинках. А еще для нашего поселка непривычны и страшны чужаки. Мы всю нашу жизнь видим вокруг одни и те же лица. Новые люди становятся потрясением, особенно когда они явно недружелюбны.

Вдобавок ко всему этому мне приходится выносить новые звуки – звуки войны. Набрасываясь на нас, солдаты издают резкие воинственные кличи: этот шум оказывается уродливым и отвратительным. Вокруг начинают раздаваться крики и стоны моих соотечественников: они издают их инстинктивно, под воздействием сильных эмоций. Они даже не осознают, что производят какой-то шум, но они звучат так жутко, что у меня волосы на голове становятся дыбом. Эти звуки наполняют воздух, и на мгновение передо мной встает та странная картинка из моего первого сна, после которого я начала слышать. Тогда люди тоже закричали одновременно – почти как сейчас, но менее беспорядочно. И все же сейчас я ощущаю в себе какую-то тягу, то же влечение, которое я чувствовала в других снах: словно меня зовут. Это чувство впервые пришло ко мне в момент бодрствования, однако мне некогда над этим задумываться, когда вокруг происходит такое.

Окружающие испуганно разбегаются во все стороны. Люди пытаются найти способ спастись самим и спасти близких. Нет никакой стратегии, никакого единства. Я пытаюсь понять, что делают солдаты, определить, убивают ли они или захватывают в плен, однако все мои силы уходят на то, чтобы не позволить себя затоптать.

Мне удается влезть обратно на помост, откуда я быстро охватываю взглядом происходящее – и к тому же защищена от панически бегущей толпы. Никто не хочет здесь оставаться, все стараются убежать. Солдаты объезжают площадь, стремясь задержать всех на ней. Если кто-то отбегает, их оттесняют обратно. Один мужчина – тот высокий и пугающий, с которым я уже столкнулась недавно, – пытается сопротивляться кому-то из солдат, но мускулы не спасают от сабли, которой его пронзают. Еще один из жителей не пытается сражаться, но вовремя не убирается с дороги, когда один из солдат несется прямо на него на громадном черном коне. Мужчина замирает, оцепенев от страха, и конь просто налетает на него, топча мощными копытами. Это бездумное убийство даже ужаснее, чем с помощью сабли.

Даже с теми, кого просто захватили, обращаются жестоко: бьют и теснят с равнодушной силой. Не знаю, что все это значит, но ясно понимаю, что нельзя здесь оставаться. Я спрыгиваю с помоста, рассчитывая на то, что с моим маленьким ростом можно будет пробраться через охваченную паникой толпу. Я направляюсь в сторону, противоположную той, откуда появились солдаты, надеясь, что так мне удастся сбежать из центра поселка. Бросая взгляд назад, чтобы оценить расположение солдат, я потрясенно вижу, как за ними появляется целая группа людей – худых оборванцев в цепях. И еще больше меня потрясает то, что я узнаю одного из них: Ли Вэя.

Не может быть! Он не может здесь быть! Это просто невозможно!

«Нам неплохо удается невозможное».

Как это ни странно, но, несмотря на тот ад, который возник между нами, он тоже меня видит. Наши взгляды встречаются, и я моментально меняю направление и бегу обратно к центру поселка. Мне не важно, что сейчас это самое опасное место: ведь там Ли Вэй! Он стоит последним из скованных пленников, там, где охранников меньше. А еще там почти нет жителей поселка: большинство побежали в противоположную сторону. Меня несколько раз толкают и пинают в безумстве бегства и захвата. Какой-то солдат на коне смотрит на меня, когда я пробегаю мимо него, но потом решает, что лучше заняться рослым мускулистым шахтером.

Задыхаясь, я добираюсь до скованных пленников и нахожу Ли Вэя. При виде любимого у меня легче становится на сердце. Я бросаюсь ему на шею, все еще не веря, что это правда и что он рядом, – особенно после того, как я рисовала себе самые ужасные варианты его судьбы. Он выглядит осунувшимся и усталым, у него видны синяки, но когда мы чуть отстраняемся, чтобы посмотреть друг на друга, огонь в его взгляде пылает все так же ярко. Со скованными руками ему трудно со мной говорить; внезапно он смотрит куда-то мне за спину, и с его губ срывается крик. Мне не нужна звучащая речь, чтобы понять, в чем дело. Я резко поворачиваюсь и вижу, как пеший солдат замахивается на меня саблей. Ли Вэй делает рывок вперед и вскидывает скованные руки, чтобы перехватить направленный мне в голову клинок. Солдат не ожидал, что Ли Вэй окажется настолько сильным: когда цепь и клинок встречаются, солдата отбрасывает назад. Сабля вылетает у него из руки, я хватаю ее и наставляю на шею солдата.

Я никогда раньше не держала сабель. До нашего похода в город я их даже вживую не видела. И я определенно еще никогда никого не убивала. Но, похоже, когда я приставляю саблю ему к шее, в выражении моего лица есть нечто убедительное. Хоть он и обученный воин и намного крупнее меня, его явно тревожит непривычная ситуация, в которой он оказался. Он все понял правильно. Пусть я никогда не держала саблю и никого не убивала, сейчас я колебаться не стану. Я готова на все, чтобы спасти Ли Вэя.

Я резким кивком указываю на Ли Вэя, но солдат явно ничего не понимает. Я с досадой уже не в первый раз жалею, что лишена способности общаться звуками. С быстротой молнии я указываю острием сабли на кандалы Ли Вэя, а потом возвращаю клинок к шее солдата. После моего многозначительного взгляда тот наконец понимает. Я напускаю на себя злобный вид, надеясь, что он выражает мою готовность немедленно проткнуть ему шею клинком.

Он нерешительно тянется, чтобы открыть замок на кандалах Ли Вэя, однако это оказывается уловкой. Он внезапно бросается на меня и тянется за саблей. Я не отступаю и делаю на щеке солдата глубокий порез, который моментально начинает кровоточить. Воспользовавшись его замешательством, Ли Вэй вскидывает скованные руки, так что цепь бьет охранника по голове. Он спотыкается и падает. Еще один удар Ли Вэя заставляет его потерять сознание. Дрожащими руками я отпираю кандалы Ли Вэю, а потом неуверенно смотрю на других скованных пленных, которые стоят рядом. Я не могу им всем помочь, но, возможно, некоторые из них смогут помочь друг другу. Я бросаю ключ на землю перед ними, и мы с Ли Вэем бежим из центра поселка к небольшой рощице.

Там тихо; у нас есть короткая передышка. Я снова бросаюсь к нему в объятия. Он крепко обнимает меня, уткнувшись лицом в шею, и меня окутывает его надежная сила.

«Похоже, на этот раз ты спасла меня», – говорит он, когда мы снова обретаем способность разговаривать.

«Как ты здесь оказался? Я так за тебя тревожилась! – откликаюсь я. – Я не знала, что с тобой сделали. Не знала, смог ли ты сбежать».

«По правде говоря, я и правда сбежал, – признается он. – Но потом я узнал, что они идут сюда… и сдался».

Я изумленно смотрю на него:

«Но зачем?»

«Я не мог обречь наших людей на такую судьбу – особенно когда на себе испытал жестокость солдат. А еще… – Он нежно проводит пальцем по моей щеке и добавляет: – Я не мог бросить тебя, Фэй. Мне не важно, что здесь опасно или что в Бэйго меня ждут чудеса. Мое место – рядом с тобой, где бы ты ни была».

«Я… рада, что ты вернулся. – Это – страшное преуменьшение. Донесшиеся до меня крики заставляют меня обернуться. – Надо уходить, – говорю я, отчаянно пытаясь что-то придумать. – Надо вернуться ко „Двору Зимородка“.

„Там опасно, – возражает он. – В такое заметное здание обязательно ворвутся“.

„Под ним подземные хранилища, – объясняю я ему. – Я знаю путь туда, который солдаты не заметят“.

На его лице ясно читается удивление, но он быстро кивает.

„Ладно, веди“.

Мы снова бежим. Втайне я надеюсь, что Чжан Цзин тоже вспомнила о существовании подземного убежища. Хотя до здания училища путь относительно прямой, дорогу нам преграждает масса препятствий. Солдаты перестроились и передвигаются небольшими группами, стараясь перехватить всех, кому удалось выбраться из центра поселка. Нам с Ли Вэем приходится кружить, и в какой-то момент мы оказываемся рядом с самой шахтой. Там, спрятавшись за деревьями, мы наблюдаем за солдатами, стоящими у входа: они что-то горячо обсуждают, пользуясь этими непонятными мне „словами“. Судя по их жестам и по потрясенному виду какого-то шахтера, который подбегает ко входу и застывает на месте при виде их, некоторые жители поселка укрылись в шахте. Сейчас солдаты спорят, заходить ли внутрь или просто подождать, пока оказавшиеся в ловушке не выйдут сами. Мне интересно, знают ли солдаты про ядовитые металлы и боятся ли их.

„Как вы все вообще сюда попали? – спрашиваю я у Ли Вэя. – Вы ведь не могли так быстро влезть по склону! А кони и вообще не смогли бы!“

„Мы прошли по горным перевалам, – объясняет он. – Если обойти гору, то они приведут прямо наверх“.

Конечно, я знаю про те перевалы. Про них все знают.

„Но они же засыпаны, – напоминаю я. – Громадные валуны, упавшие с той древней лавиной, человеческими руками сдвинуть нельзя. А те, кто пытались когда-то, погибли под камнепадами“.

„Их и сегодня руки человека не двигали, – говорит Ли Вэй. – Они использовали какой-то черный порошок. Я никогда раньше такого не видел, но когда большое количество подожгли, он взорвался и разнес валуны, так что мы смогли пройти“.

Я изумленно взираю на него, вспоминая тот ужасающий звук, который услышала незадолго до появления солдат. Город и люди короля и без того казались мне страшными. То, что они имеют такое оружие, делает наше положение еще более отчаянным. Почувствовав мой испуг, Ли Вэй успокаивающе гладит меня по плечу.

„Пошли, Генерал. Я потом расскажу подробнее. Нам надо двигаться“.

Наш окружной путь проходит рядом с подвесной дорогой, и там я тоже вижу солдат: они грузят и отправляют вниз брошенные вчера металлы. Мы с Ли Вэем стараемся держаться как можно дальше от них и наконец добираемся до училища. Какое-то время мы наблюдаем издали, замечая, что рядом есть солдаты. Часть жителей заковывают в цепи и уводят. Другие солдаты остались и уже начали поджигать маленькие дома. Школу они пока вроде бы не трогают: возможно, потому что опознали в ней центр управления и источник информации. Я беру Ли Вэя за руку и увожу к деревьям – поросшему лесом участку в удалении от здания и вездесущих солдат. Там я принимаюсь топать по земле в разных местах, останавливаясь и внимательно осматривая густые кусты.

„Что ты делаешь?“ – спрашивает он.

„Пытаюсь вспомнить“, – отвечаю я. Моя пятка ударяет в кусок дерева, хитроумно скрытого среди кустарника, и я ощущаю взрыв торжества. Опустившись на колени, я ощупью ищу ручку люка. Открыв ее, поднимаю голову и вижу потрясенное лицо Ли Вэя. – Идем, – приглашаю я. – Там мы будем в безопасности».

У нас с собой нет источника света, но в лучах солнца мы видим закрепленную на земляной стене лестницу, которая ведет вниз, в туннель. Я иду первой. Ли Вэй следует за мной, но сначала тщательно закрывает за нами дверь. На мгновение мы погружаемся в темноту, но потом впереди вспыхивает факел. Рядом с ним сверкает лезвие ножа. Я отшатываюсь и узнаю лица двух знакомых подмастерьев – это Цзинь Луань и Шэн. Они немного успокаиваются, увидев, что это не солдаты, но продолжают смотреть на нас с подозрением, помня нашу репутацию.

«Старейшины там? – спрашиваю я. – Нам надо с ними поговорить».

Шэн прячет нож и окатывает меня гневным взглядом.

«Ты не можешь ничего требовать после того, что сделала».

«Мы ничего не делали, – возражает Ли Вэй. – Это сделал город… и король. А теперь дай нам пройти. У нас на пустые споры нет времени».

Шэн становится так, чтобы перегородить нам дорогу.

«Не знаю, чем тебе удалось соблазнить Фэй и извратить ей мысли, но я тебя не пропущу!»

Лицо Ли Вэя становится жестким.

«У меня найдется немало способов заставить тебя нас пропустить. Мы уже это проверяли. Тогда у тебя не слишком хорошо получалось мне сопротивляться».

«Не время! – огрызаюсь я, разозлившись на обоих. Я обращаюсь к Цзинь Луань, надеясь, что хотя бы она проявит благоразумие. – Ты должна нам помочь! У нас важные сведения для Старейшин. Они здесь?»

Она закрепляет факел, чтобы получить возможность говорить. По ее обеспокоенному лицу я вижу, что она не может решить, каким рассказам обо мне следует верить.

«Часть из них. Они привели сюда нас – столько, сколько получилось, а потом закрыли дверь, которая вела сюда из училища».

Я больше не могу терпеть.

«А моя сестра с ними была?»

«Нет. – Вид у нее становится виноватым. – Не все смогли сюда попасть».

У меня больно сжимается сердце. Ли Вэй касается моего локтя в знак поддержки, и от пристального взгляда Шэна это не укрывается.

«Нам надо поговорить со Старейшинами, – снова повторяю я. – Ты можешь нас к ним отвести?»

Цзинь Луань смотрит на Шэна.

«Одному из нас придется остаться здесь на страже».

Он изумленно смотрит на нее:

«Ты это серьезно? После всего того, что они сделали?»

Цзинь Луань спокойно встречает его взгляд.

«Я серьезно намерена помочь нашим людям. И никто толком не знает, что именно они сделали… Тем более ты. Пусть решают Старейшины».

Шэн хмурится. Несколько мгновений эти двое молча давят друг на друга своей волей. Признаюсь, что никогда еще так ее не уважала, как сейчас. Она всегда была моей соперницей в изобразительном искусстве. Я не подозревала, насколько она надежная.

«Ладно, – уступает в конце концов Шэн и отдает ей свой нож. – Я их отведу».

Я киваю Цзинь Луань в знак благодарности, и, пройдя мимо нее, мы углубляемся в туннель. Факел остался позади, вскоре нас проглатывает темнота. На ходу я бессознательно нахожу руку Ли Вэя. Наши пальцы переплетаются, свободной рукой я веду по стене туннеля. Когда мы доходим до поворота, слабый свет от новых факелов показывает нам, куда идти, так что вскоре мы оказываемся в просторном подземном помещении, укрепленном каменными столбами и деревянными балками. Я напрягаюсь, не ведая, что нас ждет. Про это место я знаю только понаслышке. Стены тут оштукатурены, полом служит утрамбованная земля. И мы здесь не одни.

«Наставники, – объявляет Шэн. – Смотрите, кого я нашел!»

Я крепче сжимаю руку Ли Вэя и предстаю перед Наставниками – впервые после ухода из поселка.

Здесь большинство из них, включая Старейшину Чэня и Старейшину Лянь. Вокруг них собрались несколько подмастерьев и кое-кто из прислуги. Чжан Цзин я среди них не нахожу, и сердце у меня обрывается. Я все-таки надеялась, что Цзинь Луань насчет сестры ошиблась. При нашем появлении все прекращают свои занятия и, повернувшись, впиваются взглядами в нас. Под их взорами мне становится почти так же неуютно, как в тот момент, когда я стояла на помосте перед всеми жителями нашего поселка. Это – мои товарищи и мои учителя, люди, рядом с которыми я работала каждый день. Они были обо мне хорошего мнения, но потом, из-за моих действий, их отношение изменилось. Это меня страшно угнетает.

Несколько мгновений никто никак не реагирует, и тогда я отпускаю руку Ли Вэя и почтительно подхожу в Старейшине Чэню. Я трижды низко кланяюсь, а потом говорю:

«Приветствую вас, Наставник. Прошу прощения за то, что ушла без дозволения. Сейчас я пришла, чтобы рассказать вам про все то, что я наблюдала за время моего отсутствия».

Старейшина Чэнь долго меня рассматривает, и я напрягаюсь, страшась того, что он сделает. Он вполне способен приказать, чтобы нас с Ли Вэем вышвырнули обратно в погруженный в хаос поселок, и будет по-своему прав. Пусть не я виновата в первых проблемах, возникших в нашем поселке, но последние определенно вызваны моими поступками.

«Это – правда? – спрашивает наконец Старейшина Чэнь. – То, что ты рассказала в своем отчете?»

«Все до единого слова, Наставник», – отвечаю я.

Он еще немного на меня смотрит, а потом, к полному изумлению – моему и всех остальных, – Старейшина Чэнь кланяется мне.

«Похоже, мы все перед тобой в большом долгу, – говорит он, выпрямившись. Его взгляд падает на Ли Вэя. – Перед вами обоими. Давайте поговорим о том, что вам известно».

Глава 17

Я польщена, взволнована и смущена: ведь к этому моменту я уже рассказала поселку все, что знаю. Действия города и армии для меня так же непонятны, как и для остальных.

Ли Вэй делает шаг вперед, кланяется Старейшинам и начинает говорить.

«Если позволите, я могу дополнить то, что вам рассказала Фэй. Я провел ночь в качестве одного из их пленников, которых вели к горному перевалу. Я не понимал охранников, но некоторые из них могли разговаривать знаками. А еще я познакомился с пленным (он из жителей плато), который научился читать по губам. Благодаря этому я кое-что узнал о том, что происходит».

«Безусловно, – откликается Старейшина Чэнь, – продолжай».

«Когда им стало ясно, что Фэй удалось вернуться, они решили сделать марш-бросок по перевалам, с солдатами и несколькими пленными из той деревни. Похоже, они получили этот взрывающийся порошок уже какое-то время назад, так что давно могли бы расчистить перевалы».

Несколько мгновений мы все испытываем глубокий шок. К этому моменту жестокость города уже не должна была бы удивлять… И все равно я потрясена. Мы так долго находились в зависимости от подвесной дороги, не имели никаких перспектив, кроме добычи металлов ради выживания. Если бы перевалы были расчищены, нам стали бы доступны торговля и путешествия, не говоря уже о тех плодородных долинах, которые возделывали наши предки. Но в этом случае, будь у нас такие свободы, король и город лишились бы источника металлов.

«Тогда зачем они сейчас их открыли? – спрашиваю я. – Они ведь теряют свою власть над нами! Если мы сможем уйти с горы, нам больше не нужно будет работать в шахтах ради продуктов. Они перестанут получать металлы».

«Вот почему они прислали сюда солдат… и других пленных, – объясняет Ли Вэй. – Они решили усиленно поработать в шахтах, используя наших людей и тех бездомных шахтеров, чтобы добыть как можно больше металла, пока солдаты будут нести охрану и вынуждать нас покоряться. Они хотят как можно быстрее исчерпать запасы шахты, пусть даже при этом мы все погибнем».

«И все это потому, что мы узнали правду? – недоверчиво спрашиваю я. – Потому что я вернулась и всем рассказала о том, что происходит?»

Тут Ли Вэй неожиданно мнется, переводя взгляд с меня на остальных слушателей.

«Дело не только в этом».

«А в чем еще?» – изумляюсь я.

«Солдаты допросили Нуань, – говорит он. – Они узнали твой секрет».

Я понимаю, что он осторожничает, стараясь меня уберечь. Однако сейчас тот секрет, который он упоминает, волнует меня меньше всего.

«Я могу слышать, – сообщаю я остальным, готовясь встретить их недоверие. Большинство смотрят на меня так, будто решили, что неправильно меня поняли, так что я поясняю: – Это правда. Я слышу точно так же, как наши предки».

«Что еще за ложь ты нам навязываешь?» – возмущается Шэн.

«Я не лгу, – отвечаю я. – Я сама не знаю, как это получилось, и понимаю, что это кажется безумием. Но я могу пройти любую проверку и доказать это».

«Это правда, – подхватывает Ли Вэй. – Она это уже доказала. Расскажи им про твой сон».

Он сжимает мои пальцы в знак поддержки.

На лицах присутствующих отражаются смешанные чувства: изумление и открытое недоверие. А вот Наставник Чэнь явно задумался.

«Это произошло в тот день, когда ты из-за нездоровья осталась дома?»

«Да, Наставник. Слух вернулся ко мне той ночью, во сне. Я к нему привыкала, и у меня болела голова. – Я делаю паузу и, подумав, добавляю: – По правде говоря, я до сих пор к нему привыкаю. Это очень… неудобное чувство».

Многие по-прежнему смотрят на меня недоверчиво, а вот Наставник Чэнь, похоже, верит мне на слово, и я даже выразить не могу, как много для меня значит его доверие.

«Надо полагать, – говорит он. – И ты считаешь, что это как-то связано с реакцией города?»

Ли Вэй кивает.

«Когда Нуань сказала, что Фэй может слышать, среди их вождей поднялась паника. Оказывается, король боялся такого – что к кому-то из нас вернется слух. Это вроде как предзнаменование чего-то, но я так и не понял, чего именно. Мне не удавалось разбирать все знаки пленных: они отличаются от наших. Однако король боится того, что может означать слух Фэй, именно поэтому им нужно как можно быстрее истощить запасы шахты. Слух Фэй – это знак каких-то перемен. Вернется что-то такое, что может им угрожать».

Я вспоминаю, как Нуань отреагировала на то, что я слышу, и какой знак сделала. Я повторяю его и спрашиваю у Ли Вэя:

«Это не было частью того, что, как они решили, может прийти? Чего они боялись?»

Он кивает:

«Да, чего-то крылатого. Но я этого знака не знаю».

Я слышу резкий вдох и поворачиваюсь к Старейшине Лянь. Она сильно побледнела и смотрит на Старейшину Чэня, который выглядит таким же потрясенным.

«Ты считаешь, что это может оказаться правдой?» – спрашивает он у нее.

«Может, если с Фэй это действительно произошло», – отвечает Старейшина Лянь. Кто-то из подмастерьев прислоняется к стеллажу со свитками у дальней стены, и они со стуком падают. Этого никто из присутствующих не видит, а вот я от неожиданного шума вздрагиваю.

Старейшина Чэнь оборачивается и, видя, что заставило меня содрогнуться, улыбается.

«Да уж, я бы сказал, что с ней это действительно произошло. А если и остальное правда, то многое может измениться».

Я начинаю терять терпение: мне безумно хочется узнать, что он имеет в виду. Я рада, что он нам верит, что остальные тоже готовы нас принять, но теперь, когда непосредственной опасности больше нет, я начинаю беспокоиться. Чжан Цзин здесь нет. Судя по тому, что сказал Ли Вэй, очень велика вероятность того, что ее захватили и присоединили к тем, кого принудят работать в шахте. Когда я представляю себе сестру, оказавшуюся в плену, испуганную, мне становится тошно. А еще я опасаюсь того, что может случиться, если станет известно, что у нее испортилось зрение. Если им нужно как можно быстрее выработать шахты, они захотят использовать только самых здоровых работников. Я не могу бросить ее и самой остаться в безопасности.

Однако мне трудно избавиться от давней привычки уважать своего Наставника. Вот и теперь, хотя я беспокойно переминаюсь с ноги на ногу, снедаемая желанием уйти и сразиться с солдатами, я заставляю себя терпеливо ждать, пока Старейшина Чэнь встает и идет в дальнюю часть помещения. Вместе со свитками там сложены бесконечные стопки – судя по их виду, это старые отчеты. Количество информации, которая здесь хранится, может соперничать с библиотекой, оставшейся наверху.

«А что это за место?» – спрашивает Ли Вэй.

«Это запасник на случай чрезвычайных ситуаций, чтобы сохранить нашу историю», – отвечает Старейшина Лянь, бросая быстрый взгляд на Старейшину Чэня. Тот что-то ищет среди документов. – «На тот случай, если что-то произойдет с училищем, мы спрятали здесь копии важных документов, а также по одному отчету за каждую неделю. Хотя, надо признать, что никто из устроителей не предвидел такой катастрофы, как эта».

Старейшина Чэнь возвращается к нам с каким-то свитком и вручает его одному из подмастерьев, тот встает на колени и разворачивает его на полу, чтобы мы смогли прочесть. Иллюстрации буквально рвутся с плоскости страницы. Их автор был явно талантливым художником. Это – книга о мифических животных, копия той, которую он однажды показывал мне в библиотеке. Там описаны драконы, фениксы и еще много кто, но он указывает на существо, изображенное наверху страницы.

«Бисю», – говорит он.

Когда он делает этот знак, я вдруг вижу, что он произошел из того, который использовала Нуань.

Я всматриваюсь в изображение. На первый взгляд это существо кажется каким-то видом льва – еще одного животного, которого я никогда в реальности не видела, даже с гривой. Однако при внимательном рассмотрении оказывается, что голова у него имеет некоторое сходство с драконьей, а широкая и крепкая спина этого создания напоминает конскую. Ну и, конечно, у него оперенные крылья, что разительно отличает его ото льва.

Стоящий рядом со мной Ли Вэй заметно разволновался.

«Это как в той истории, которую рассказывала мне моя мама, да? Что бисю легли спать и перед этим заставили наш слух исчезнуть, чтобы им можно было оставаться в тишине и покое».

«Но мы же знаем, что это не так, – говорю я, подумав, что это было бы жестоко по отношению к другому существу. – Это металлы лишают нас чувств».

«Да, я полагаю, что та часть, о том, как мы лишились слуха, это просто сказка. Но вот остальная часть этого свитка… – Старейшина Чэнь указывает на него. – В нем содержатся кое-какие детали, которые теперь становятся понятными. Там говорится, что раньше тут появлялись бисю: они поедали металл и защищали людей от „опасных последствий“. Тут не уточняется, что это были за последствия, но мне кажется, что присутствие бисю каким-то образом защищало нас от ядовитого металла. И только когда бисю исчезли, люди стали лишаться слуха. – Он смотрит прямо мне в глаза. – Фэй, расскажи мне обо всем, что случилось в ту ночь, когда ты обрела слух».

Я послушно пересказываю свой сон и то, как видела наш поселок в отчаянии. Когда все открыли рты и закричали, ко мне вернулся звук, а еще ощущение связи, которую я так и не смогла понять. Я заканчиваю свои объяснения, и Старейшина Чэнь кивает, а потом уходит искать еще один свиток. Когда он возвращается, я вижу, что этот свиток гораздо древнее первого – бумага стала хрупкой и начала крошиться. Старейшина не позволяет никому прикасаться к свитку: сам становится на свои старые больные колени и разворачивает его.

«Здесь большинство документов – копии, – поясняет Старейшина Лянь, пока он ищет нужные сведения. – Но некоторые документы хранятся здесь просто потому, что они очень ценные и редкие».

Этот свиток представляет собой сплошной текст, без иллюстраций. Проходит несколько мучительных минут, а потом Старейшина Чэнь поднимает голову.

«Все, как мне помнилось. Этот документ составил тот, кто утверждает, будто в давние времена жил среди бисю. Тут сказано, что бисю способны устанавливать мысленные узы с людьми, которые к этому открыты. Это должны быть особые личности, которые в состоянии в полной мере видеть мир и его возможности. Думаю, ты относишься к таким людям, Фэй. И, думаю, какой-то бисю пытался что-то тебе сказать. Здесь говорится, что бисю приносят защиту и удачу праведным, что они реагируют на призыв тех, кто оказался в беде».

Когда он опускает руки, все взгляды устремляются на меня, и я в смятении отступаю.

«Наставник, я же не из таких людей! Во мне нет ничего необычного».

«Да неужели, Фэй? – осведомляется он с улыбкой. – Ты – единственная из нас способна слышать. Какой-то из бисю сумел до тебя дотянуться. Твой слух – это проявление его метки. И то, что он показал тебе, как твои соотечественники кричат, а текст говорит, что бисю откликаются именно на такой призыв, это тоже знак».

«Именно этого знака испугался король! – горячо заявляет Ли Вэй. – Возможно, мы сможем выстоять против королевских солдат, если сумеем призвать бисю».

«И что это должно означать? – спрашивает еще один Старейшина, наконец вступивший в разговор. Его зовут Старейшина Хо, и я с самого начала поняла, что он не разделает того доверия, с которым мою историю принял Старейшина Чэнь. – Мы даже не знаем, почему бисю исчезли, и не можем быть уверены в том, что они вообще существуют. Эти свитки могут оказаться просто мифом!»

«Они существуют», – говорю я, снова вспоминая ту тягу, которую испытываю. А еще я вспоминаю тот момент во сне, когда услышала крик всех людей. В тот момент я была настолько потрясена чуждостью впервые услышанного звука, что почти ничего другого не воспринимала. Но в то же время уголком сознания я ощутила то шевеление – ту «инакость», которую пробудили крики людей, даже просто во сне. А когда сегодня армия начала нападение и все жители стали беспорядочно вскрикивать, я снова почувствовала это шевеление.

«О чем ты думаешь, Генерал?» – спрашивает Ли Вэй, заметив, что я ушла в воспоминания.

Я слабо улыбаюсь этому старому прозвищу, а потом обращаюсь к остальным.

«Я не могу объяснить… Но только я это действительно чувствую… И кажется, Старейшина Чэнь прав. По-моему, бисю откликнутся на призыв наших людей. – Я снова вспоминаю свой сон, стараюсь восстановить его как можно полнее. – Надо, чтобы они все подняли крик одновременно. И он должен быть громкий. Сильный, – поясняю я, заметив, что никто из присутствующих не понимает, что я имею в виду под словом „громкий“. – Именно так было во сне. Вот что нужно бисю».

Старейшина Хо все равно смотрит скептически, а вот всех остальных эта мысль захватывает. Я пытаюсь понять, верят ли они мне или просто настолько потрясены ужасным поворотом событий, что готовы поддержать любой план, дающий надежду, даже самый неправдоподобный.

«Надо им сказать, – предлагает Ли Вэй. – Если они намерены осуществить свой план, то должны были уже собрать большую часть жителей, чтобы заставить работать в шахте. Я выйду наружу и дам им себя поймать. И тогда я смогу сказать остальным».

«Я пойду с тобой», – тут же говорю я.

«Нет, – возражает Старейшина Лянь, – это слишком опасно. Если им известно, что именно от тебя исходит угроза возвращения бисю, то тебе туда выходить не следует».

«И тем не менее именно поэтому она должна во всем этом участвовать, – невозмутимо парирует Старейшина Чэнь. – Она – связующее звено. Ей нельзя прятаться, если само ее присутствие повлияет на трансформацию того, чему должно быть».

«Там все еще будет неразбериха, – говорю я. Обращаясь ко всем присутствующим, я намеренно смотрю в глаза Ли Вэю. Что-то подсказывает мне, что именно его будет труднее всего уговорить на то, чтобы я подвергла себя опасности. – И хотя у солдат есть мое описание, большинство меня не видели. Они не отличат меня от остальных жителей поселка».

Старейшина Лянь задумчиво кивает.

«Наверное, мы сможем помочь. Думаю, есть способ уменьшить твою заметность».

После недолгих переговоров одного из мальчишек-слуг заставляют поменяться со мной одеждой. Хотя на мне по-прежнему позаимствованный мужской костюм, мой новый – темный, и будет меньше выделяться среди жителей поселка, чем характерный синий наряд подмастерья. К моему изумлению, Старейшина Хо отдает мне свою шапку – неприметный матерчатый головной убор, под которым, однако, я могу спрятать волосы. Такие шапки носят только мужчины. После того как у меня по лицу щедро размазывают грязь, маскировка завершена.

«Ну вот, – говорит Старейшина Лянь. – При беглом взгляде солдаты не заподозрят, что ты – та девушка, которую они ищут. Да и большинство наших жителей на тебя не обратят внимания. И вообще, надо думать, что у них сейчас есть заботы поважнее».

Мы обсуждаем отдельные моменты нашего плана. Я ужасно удивляюсь, когда некоторые из подмастерьев и слуг вызываются идти с нами.

«Мы хотим присоединить свои голоса, – объясняет тот парнишка, костюм которого мне достался. – И потом, вас не так легко будет заметить, если вы будете одной из целой группы».

Старейшины соглашаются, но хотят оставить несколько человек здесь, на всякий случай. Пока они делают выбор, я стараюсь сохранять терпение, но потребность действовать пылает во мне, вызывая беспокойство. У меня остался последний вариант того, где может прятаться Чжан Цзин, и мне хочется его проверить. Ли Вэй хватает меня за руку, которую я тяну к размазанной по лицу грязи. Я слишком остро ее ощущаю и с трудом справляюсь с желанием ее стереть.

«У меня нелепый вид», – жалуюсь я ему.

Он поворачивается ко мне и нежно прикасается к моему подбородку. На его губах мелькает тень улыбки.

«Ты все такая же красивая. Когда все закончится, мы найдем повод, чтобы ты снова надела то красное платье».

Я качаю головой. Меня переполняют противоречивые чувства.

«Мне все еще не верится, что ты здесь. Ты попал в плен из-за меня…»

«Фэй, я попал в плен потому, что у тебя хватило мужества вернуться сюда. Спасти наш поселок. Ты считаешь, что твоя главная сила – талант художницы? Это не так. Это – твое мужество».

При этих словах в его глазах появляется нечто особенное, нечто мощное и жаркое, проникающее прямо мне в сердце.

Старейшины благословляют нас на дорогу, и мы наконец идем. Мы с Ли Вэем и нашей небольшой компанией проходим обратно по темному туннелю, где по-прежнему стоит на страже Цзинь Луань. Она заметно удивляется нашему появлению, и еще больше ее потрясает наше намерение уйти.

«Вы туда возвращаетесь? – восклицает она. – Да вы с ума сошли!»

«Не исключено», – соглашаюсь я с ней.

Однако ей поручено не пропускать людей внутрь, а не мешать им уходить. Она отступает в сторону, давая нам дорогу, и изумляет меня первой искренней улыбкой, которую я от нее получаю.

«Удачи, Фэй».

Первым идет Ли Вэй: он поднимается по лестнице, которая ведет в лес, и осматривается, удостоверяясь, что поблизости нет солдат. Сочтя обстановку безопасной, он манит нас за собой. Нас семеро. Мы собираемся вместе позади училища, и я обращаю внимание на то, что в поселке стало тише. Раньше, когда мы с Ли Вэем отчаянно спешили сюда, я продолжала слышать крики и звуки погрома. Я гадаю, не означает ли это, что солдаты сумели согнать большую часть жителей вместе.

«А теперь, – начинает Ли Вэй, – я думаю, что лучше всего будет…»

«Чуть позже», – прерываю я его.

Он бросает на меня удивленный взгляд.

«Как это? Нам надо присоединиться к остальным пленникам».

«Мы так и сделаем, – соглашаюсь я. – Но сначала мы еще кое-куда заглянем».

Я достаточно хорошо знаю Ли Вэя, чтобы распознать его досаду, но перед посторонними он сохраняет бесстрастность.

«И куда именно мы заглянем?»

«Мы ничего не станем предпринимать, пока не найдем мою сестру», – говорю я.

Глава 18

Ли Вэй качает головой. Несмотря на явное нетерпение, его лицо полно сочувствия.

«Мне бы тоже хотелось ее найти, но у нас нет времени проверять весь поселок. Нам надо осуществить наш план».

«Я знаю, где она, – возражаю я. Это только наполовину ложь. – Это не такой уж большой крюк».

После коротких уговоров он уступает, и наша небольшая группа пускается в путь. Мы перемещаемся скрытно, не выходим на главные улицы поселка, прячемся среди деревьев. Вокруг видны следы буйства солдат, от устроенных ими пожаров в воздухе стоит дым. Похоже, что большую часть жителей уже действительно согнали вместе, но мы все же изредка видим небольшие группы солдат. Благодаря моему слуху я каждый раз успеваю всех предостеречь, так что мы остаемся незамеченными и очень скоро добираемся до дальней стороны поселка – к тропе, которая идет вдоль обрыва. Мы доходим до кипариса, где развеян прах моих родителей, и поначалу я решаю было, что ошиблась. А потом я замечаю слабое движение и вижу Чжан Цзин. Она сидит, привалившись к дереву, в опасной близости от обрыва. На тропе видно множество свежих следов от сапог, но, видимо, ее не заметили за стволом. Я облегченно вздыхаю, радуясь, что моя догадка оправдалась. Я так и думала, что в момент страшной опасности она будет искать утешение именно здесь.

Осторожно прикасаюсь к ее руке, и она вздрагивает, не сразу узнав меня в незнакомой одежде и с измазанным лицом. А потом ее заплаканное лицо освещает радость. Она вскакивает и бросается мне на шею.

«Фэй! – говорит она, когда мы отрываемся друг от друга. – Я не знала, что с тобой. Там, в центре, все так смешалось! Что происходит? Кто те люди?»

«Это королевские солдаты, – объясняю я. – Теперь, когда мы узнали правду, они решили сделать нас рабами. У нас есть план спасения, но сначала я хотела убедиться, что ты цела. – Я оборачиваюсь к подмастерьям и слугам, которые пришли со мной и Ли Вэем. – Кто-нибудь из них отведет тебя ко „Двору Зимородка“, в подземные хранилища, где ты сможешь ждать в безопасности».

Чжан Цзин решительно качает головой:

«Нет. Куда бы ты ни пошла, я пойду с тобой».

Я колеблюсь. Сама я готова подвергаться опасности, а вот подвергать риску ее мне не хочется. Она по-прежнему моя сестра, та, кого я оберегаю, и я предпочла бы, чтобы она была в безопасности, пряталась со Старейшинами. Однако видя ее сверкающие глаза, я понимаю, что она легко не отступится.

«Я серьезно, Фэй, – говорит она. – Разреши мне идти с тобой. Что бы нас ни ожидало, я не боюсь».

«Нам ее помощь не помешает, – вмешивается Ли Вэй. Я вижу, что промедление его беспокоит. – И к тому же так мы не сократим свое число».

«Я – жительница поселка, – горячо добавляет Чжан Цзин. – Это и моя битва».

Я не могу противиться сразу двоим и неохотно соглашаюсь. Немного утешает то, что так она хотя бы будет у меня на глазах.

Мы возвращаемся в поселок, продолжая двигаться скрытно. Ли Вэй разведывает дорогу, высматривая сбившихся в бродячие банды солдат. Мы хотим, чтобы они нас поймали, но нам нельзя выходить прямо на них – пленение должно выглядеть как можно более «естественным» и не вызвать подозрений.

Ли Вэй поспешно возвращается: на его лице отражаются волнение и радость.

«Прямо впереди, – сообщает он. – Патруль из трех солдат».

Мы двигаемся наперерез солдатам, неуклюже шагая по лесу, чтобы создавать как можно больше шума. Наша уловка срабатывает, и спустя считаные мгновения нас уже окружают трое солдат, решивших, будто им удалось захватить группу неудачливых поселян, пытавшихся спастись бегством. При виде занесенных сабель мы изображаем подобающий испуг (по правде говоря, особого актерского мастерства для этого не требуется), а Ли Вэй делает вид, будто собирается броситься прочь. За это он получает удар по голове, заставивший меня вздрогнуть, зато солдаты уверяются в том, что в нашей компании нет ничего необычного. Не пряча клинков, они ведут нас обратно, по направлению к шахтам. На ходу мы с Ли Вэем переглядываемся. Хотя он старается казаться запуганным, его глаза яростно сверкают: наш план осуществляется!

У шахты количество пленных поселян резко выросло, и к ним присоединили закованных в цепи пленных, которых привели снизу. Кажется, что в самой шахте еще кто-то продолжает прятаться, но солдаты заняты охраной собранных пленных, и, похоже, они начали какую-то сортировку. Один из приведших нас что-то выкрикивает, привлекая внимание мужчины, который, кажется, всем тут распоряжается. Он смотрит на нас с некоторым удивлением. По-моему, они решили, что уже успели захватить всех. Группа такого размера становится для них неожиданностью.

Он подходит, окидывает нас оценивающим взглядом и что-то быстро решает. Скупыми жестами он разделяет нас на две группы. В одной оказываемся мы с Чжан Цзин, паренек, чей костюм я получила, и еще одна юная девушка. Ли Вэй с остальными оказывается во второй группе. Я сразу догадываюсь, что нас сортируют по росту и силе. Солдат дает понять, что группа Ли Вэя должна влиться в еще одну группу людей с таким же телосложением. Нас с Чжан Цзин направляют к толпе пленных, которая состоит в основном из малорослых женщин и маленьких детей. Когда мы с Ли Вэем направляемся в противоположные стороны, я ловлю его взгляд. Мы думаем об одном и том же: «План надо воплощать в жизнь».

Чуть дальше главный солдат разговаривает с одним из пленных с плато. Солдат издает все те же непонятные звуки, а пленный жадно всматривается в его лицо. Я решаю, что это тот человек, который умеет читать по губам. Спустя несколько мгновений, он поворачивается и обращается к группе Ли Вэя, пользуясь тем же языком жестов, на котором говорила Нуань:

«Они отправляют вас в шахты работать. Говорят, что, если вы будете достаточно усердны, вам сохранят жизнь».

Хотя его жесты сообщают одно, выражение лица говорит совсем о другом. Остальные пленные это замечают.

«Это действительно так?» – спрашивает Ли Вэй.

Мужчина чуть колеблется, а потом отвечает:

«Наверное, нет. Но разве у нас есть выбор?»

Я поворачиваюсь к той группе, в которой оказалась. Нас окружили солдаты, но в меньшем количестве, чем у группы Ли Вэя. Нас не сковали. Раз мы слабее, в нас, кажется, видят меньшую угрозу. Понимая, что наступил решающий момент, я обращаюсь к нескольким женщинам, стоящим за Чжан Цзин. Я стараюсь как можно незаметнее двигать руками, чтобы не привлекать внимания солдат. По-моему, нас почти никто из них не понимает, но я не хочу рисковать.

«Внимание! – говорю я. – Есть способ спасти всех нас, но участвовать должны все. По моему сигналу вам всем надо закричать».

Одна из женщин смотрит на меня, как на сумасшедшую.

«Закричать?» – переспрашивает она.

Ее винить нельзя. Хотя мы постоянно издаем непроизвольные вскрики и вопли (и сейчас вокруг меня раздается немало печальных звуков), мои соотечественники не делают этого преднамеренно. Ведь когда кто-то издает крик, остальные его не слышат. Это – остаточный инстинкт, что-то, что мы действительно делаем в моменты сильных эмоций. Больше ничего в этом нет… Вернее – не было до этой минуты.

«Да, – повторяю я. – Закричать. Завопить. Выпустить свою боль. Вам всем надо сделать это одновременно, и сделать… – Я чуть приостанавливаюсь, вспомнив, что мне надо облечь это в такие слова, которые будут им понятны. – …Вам надо сделать это с большой напряженностью. Помните колебания, которые вы ощущаете в горле? Вам надо постараться, чтобы они получились очень сильными. Пусть ваше горло… дрожит как можно сильнее. Вы меня поняли?»

Они смотрят на меня с недоумением, но какая-то малышка смело выходит вперед:

«Я поняла».

Мать оттаскивает ее обратно и спрашивает:

«Зачем? Что это может дать? Мы пропали!»

«Нет! – твердо заявляю я. – Не пропали. Я не могу объяснить, что именно это даст, но поверьте: это поможет. Это наша главная надежда на спасение… Но нам необходимо действовать сообща».

Я прохожу по толпе, повторяя те же указания. Мне видно, что на дальней стороне поляны Ли Вэй делает то же самое, стараясь действовать осторожно и не привлекать внимания стражи. Похоже, его слова встречают так же. Большинство поселян испуганы и не верят, что столь странным способом можно будет чего-то добиться. И в то же время люди отчаялись и не видят никакой надежды, и потому готовы ухватиться за любой предложенный шанс, даже самый эфемерный.

«Поверьте мне, – повторяю я чуть ли не в сотый раз. – Это поможет, если мы сделаем это все вместе. Вложите в это все свои чувства – всю надежду и страх, все свои сомнения и веру».

Кажется, выбранные мною слова действуют на женщину, к которой я сейчас обратилась. Она кивает, смаргивая с ресниц слезы. Наверное, эмоции – это единственное, что у нее сейчас осталось… Она только и может, что выразить их в крике, пусть даже сама его не услышит. Отворачиваясь от нее, я проверяю, не пропустила ли кого-то в нашей группе, и боковым зрением замечаю стремительные движения рук. Пожилая женщина в костюме поставщика яростно говорит знаками:

«Это она! Фэй! Та, которая все это начала!» – объявляет она. Кое-кто рядом с ней вздрагивает и смотрит на меня с явным узнаванием.

«Да неужели? – осведомляется другая женщина. – А по-моему, это давным-давно начал город».

«Это если верить ее вранью! – восклицает первая. – Позовите сюда охрану! Они наверняка ее ищут. Если мы ее выдадим, они всех остальных отпустят!»

«Вы что, потеряли еще и остатки разума? – возмущаюсь я. – Они никого из нас не отпустят! Они собираются заставить нас всех работать до самой смерти, чтобы добыть весь металл. Они начинают с самых сильных, которые стоят вон там. Когда их не станет, нас заставят работать вместо них. Этот план – крикнуть всем как один – наша единственная надежда!»

Но та женщина, которая первой меня узнала, больше не обращает на меня внимания. Когда ей не удается найти других сторонников, она сама идет за кем-то из солдат. Отыскав одного, она дергает его за рукав и делает знаки, которых тот не понимает. Он раздраженно отпихивает ее, но она не сдается и, прибегнув к более простым знакам, указывает на меня в толпе. Солдат недоуменно на меня смотрит. Он не понимает, почему она меня выделила, но теперь я перестаю быть незаметной для солдат. Я хотела оставаться неузнанной, но такой возможности у меня больше нет. Солдат углубляется в толпу женщин и начинает пробираться ко мне.

Я перевожу взгляд на площадку перед шахтой и ищу взглядом Ли Вэя и его группу. Их уже повели ко входу в шахту, и я вижу, что Ли Вэй тоже на меня смотрит.

«Это надо делать сейчас», – говорит он мне, высоко вскинув руки.

Я согласно киваю и поворачиваюсь к Чжан Цзин. Тот солдат уже почти до нас добрался.

«Пора! – объявляю я, складывая знаки высоко и четко. – Пора! Кричите все!»

Сначала я слышу только свой собственный голос. Я вкладываю в него все свои чувства – все, что так долго держала в себе. В моем крике – любовь к Чжан Цзин, тревога за Ли Вэя, моя тоска по родителям, мой страх за наш поселок. Звук вибрирует не только у меня в горле, а во всем теле, прогоняя через него волны эмоций. Я ощущаю его на всех уровнях, всеми моими чувствами, а потом слышу новый крик, повторяющий мой собственный. Это Чжан Цзин подает голос, которого не может слышать, наполняя его таким же накалом чувств, как и тот, что обжигает меня. Рядом с ней начинает кричать еще одна женщина. А потом еще одна. И еще.

Солдат останавливается и растерянно озирается. Он забывает обо мне, пытаясь понять, что происходит. Другие солдаты, охраняющие пленных, тоже недоумевают. Звук распространяется от одного человека к другому, и в моей группе, и в группе Ли Вэя. Для тех из нас, кто может слышать, это впечатляет и рвет душу. Мои соотечественники даже не подозревают, сколько горя они изливают.

У себя в груди я ощущаю слабый, трепещущий контакт, и мое возбуждение усиливается. У нас получается! Нас слышат! Я вскидываю руки и сигнализирую окружающим:

«Еще! Еще! Сделайте его интенсивнее: усильте вибрацию! Передайте другим!»

Люди передают друг другу мои слова: они проносятся по толпе. Глядя поверх голов тех, кто стоит рядом со мной, я различаю Ли Вэя, который тоже подбадривает всех вокруг себя. Голоса становятся громче, и я тоже кричу, зову того бисю, что избрал меня и помог мне. Я ощущаю новый сильный рывок в груди, однако других признаков успеха не вижу.

А вот солдаты начинают реагировать. Они не понимают, что происходит, но это им не нравится. Они начинают что-то говорить нам, повторяют один и тот же приказ. Я предполагаю, что они требуют молчания. Пленники не слушаются их – по крайней мере, поначалу – и продолжают крик. Это приводит некоторых солдат в ярость, и они начинают применять силу. Один из солдат поблизости от меня отвешивает какой-то женщине такую оплеуху, что она падает на колени. Кое-кто рядом с ней испуганно замолкает.

Я кричу еще громче, чтобы компенсировать это, призываю остальных делать то же, и тот контакт во мне разгорается сильнее. Он настолько мощный, что буквально рвется на волю. Он все крепнет и крепнет, а потом внезапно словно исчезает. Это похоже на то, как мыльный пузырь все увеличивался в размере перед тем, как лопнуть. Я не понимаю, что случилось, но только на мгновение прерываюсь, а потом снова кричу, еще громче.

Окружающие начинают терять надежду: и от того, что не видят результатов, и из-за зверств солдат. Те заставляют пленных замолчать любыми способами, раздавая удары и сшибая с ног. Неподалеку от меня вскрикивает старик: солдат повалил его на землю и с силой ударил ногой. Этого достаточно, чтобы окружающие испугались и замолкли, а вот я игнорирую опасность и не желаю сдаваться. Я не боюсь того, что они могут со мной сделать.

Чжан Цзин гордо стоит рядом со мной и громко кричит, но когда подбежавший солдат сшибает ее с ног, она на мгновение смолкает. Я быстро присаживаюсь рядом с ней и прекращаю крик: я слишком за нее тревожусь.

«Ты как?» – спрашиваю я у нее.

Она мотает головой, отталкивает мои руки и открывает рот, чтобы снова закричать. Тот же солдат, который ее повалил, теперь сильно бьет ее по затылку, чтобы заставить замолкнуть. Я вскакиваю на ноги и загораживаю ее собой, чтобы побои достались мне. Однако прежде чем что-то еще происходит, к нам подбегает та женщина, которая опознала меня недавно. Она отчаянно размахивает руками и указывает на меня. Этот солдат ее не понимает, но к нам стремительно подходит другой, не сводя с меня жесткого взгляда. Он мне незнаком, но он явно понял, кто я такая.

Он говорит что-то резкое тому солдату, который ударил Чжан Цзин, а потом хватает меня за руку и тащит к тому человеку, который отдает распоряжения рядом с шахтой. Толпа отшатывается от нас, и я слышу, что крики вокруг нас прекратились. Кое-кто еще неуверенно пытается продолжать, но большинство либо заставили замолчать, либо запугали тем, что с ними сделают.

И ничего не произошло.

Только потребность казаться гордой перед солдатами не дает мне расплакаться от досады. Мне хотелось верить тому, что Старейшина Чэнь рассказал про бисю. Мне хотелось, чтобы для всего происходящего нашлось объяснение. Мне хотелось, чтобы волшебное создание появилось и спасло нас.

Но общий крик распадается на испуганные всхлипывания, и становится очевидно, что сейчас на пустоши нет никого, кроме нас, людей. Сердце у меня готово разбиться, и когда меня заставляют встать на колени перед главным солдатом, мне приходится собирать последние крупицы мужества. Он смотрит на меня с мерзкой усмешкой и что-то говорит, но я качаю головой, показывая, что не понимаю.

Вот только его это не интересует. Я – та самая девица, которая все это устроила: слезла с горы и разбудила страхи короля перед бисю. Совершенно ясно, что этот солдат намерен покончить с моими выходками… и со мной.

Он отдает какой-то приказ, и тот же солдат, который меня привел, теперь волочет меня прочь. На сердце у меня так тяжело, я так переживаю нашу неудачу, что поначалу даже не сознаю, куда мы идем. Я совершенно убита тем, что все оказалось напрасным, что город все-таки победит. Из толпы доносится крик, и я узнаю голос Чжан Цзин. Это заставляет меня опомниться. «Мне надо держаться ради нее», – говорю я себе. Подняв голову, я понимаю, что солдат ведет меня к обрыву. На краю он останавливается и снова ставит меня на колени лицом к краю. Голова идет кругом, когда я вижу перед собой только бездну. Рука солдата на моем плече может столкнуть или оттащить назад. Подавив страх, я с трудом оборачиваюсь к глазеющей на происходящее толпе. По лицу Чжан Цзин текут слезы, нескольким солдатам приходится держать рвущегося ко мне Ли Вэя…

Предводитель армии говорит что-то тому пленному, который умеет читать по губам, и, ежась, тот поднимает руки, чтобы нам всем были «видны» его слова.

«Смотрите и запоминайте, что бывает с теми, кто восстает против великого короля! – Пальцы солдата сжимают мне плечо. Я понимаю, что он вот-вот столкнет меня с площадки навстречу смерти. Он ждет только приказа своего командира. Пленник продолжает говорить, что ему велели: – Те, кто пытаются сеять смуту, будут наказаны подобающим образом. Те, кто будут послушны…»

Пленник роняет руки: у него по лицу проскальзывает тень. Потом еще одна. И еще. Широко распахнув глаза, он смотрит в небо… И тут мы все видим невозможное.

Глава 19

Больше десятка сверкающих фигур кружат над нами – ослепительные в лучах вечернего солнца, возносимые мощными крыльями. Солдат отпускает мое плечо и пятится, бросая меня на ненадежной опоре. Я не ожидала этого движения и шатаюсь над обрывом. Цепляясь руками и отталкиваясь ногами, я поспешно отодвигаюсь назад, подальше от опасного края, на твердую землю. И все это время я продолжаю смотреть вверх.

Эти сверкающие создания кружат все ниже и ниже. У меня щиплет глаза от слез: я узнаю те самые удивительные существа из свитков Старейшины Чэня – величественные движения, драконья голова, львиная грива, оперенные крылья… Грезы стали реальностью. Легенда обрела плоть.

Бисю вернулись.

Они так прекрасны, несмотря на опасно-острые клыки и когти, что у меня щемит сердце. То желание, которое я испытываю так часто (запечатлеть мир на полотне), снова просыпается во мне, став в тысячу раз сильнее. Меня так и тянет нарисовать этот изящный профиль, передать то, какой мощью обладают бисю, при этом не теряя способности грациозно скользить в воздушных потоках. Мне хочется воссоздать впечатление шевелящего их густые гривы ветра. Мне хочется запечатлеть мерцающий металл их шкуры, с переливами от темной бронзы до ярчайшего серебра, хоть я и понятия не имею, с чего именно начать. Цвета струятся по их телу, словно вода. Наверное, изобразить эти создания во всем их великолепии невозможно, но у меня такое чувство, что я была бы счастлива посвятить этим попыткам всю мою жизнь.

Когда наконец удается оторвать взгляд от их ослепительной красоты, я вижу, что на земле снова царит хаос. Кони встают на дыбы, солдаты пытаются с ними справиться, не зная, за чем следить в первую очередь – за своими животными, за поселянами или за царственными существами в небе. Мои соотечественники реагируют по-разному. Некоторые настолько потрясены, что не в состоянии шевельнуться. Другие перепуганы и пытаются бежать. Кое-кто догадался о связи между нашими криками и появлением бисю. Многие из этих последних немолоды и, зная предания, видят в легендарных созданиях наше спасение. Они падают на колени, воздевают руки и подают голос, только на этот раз в их криках слышится радость.

Одной из таких поклоняющихся стала немолодая женщина неподалеку от меня. Я вспоминаю, что она почти ослепла, но ей явно удается различить сверкание бисю, кружащих над нами. Она благодарно вскидывает руки и радостно кричит. Юный солдат стоит неподалеку и испуганно смотрит на небо. Услышав старуху, он бьет ее по голове рукоятью сабли.

В мгновение ока один из бисю – золотой – нарушает строй и пикирует вниз, прямо на солдата. Когтями, сверкающими так же ярко, как и металлический мех, бисю хватает солдата и одним плавным движением сбрасывает со скалы. Солдат падает с воплями, от которых у меня волосы дыбом становятся.

Это событие играет роль искры, попавшей на трут. Солдаты мобилизуются, увидев в бисю явную и непосредственную угрозу. Предводитель солдат начинает выкрикивать приказы. Обнажены сабли, вперед поспешно выходят несколько человек с луками и стрелами. Хоть я и не понимаю слов предводителя, его действия и выражение лица ясно передают смысл приказа: «Сбивайте бисю!»

Стрелы взмывают в воздух. От большей части юркие бисю легко уходят. А те стрелы, которые все-таки попадают в цель, бесполезно отскакивают от их шкур. Роскошный мех кажется мягким, но, похоже, непробиваем, как самый прочный камень. Прямое нападение побуждает бисю действовать. Они прекращают свое кружение и, стремительно пикируя, выбивают своих врагов одного за другим. Со своего места я вижу, что бисю легко отличают солдат от пленных и не трогают ни моих соотечественников, ни шахтеров с плато. Что до солдат… их ждет иная судьба. Кого-то сбрасывают с обрыва. Других просто разрывают на части.

Тем, кто сбился в плотную толпу, не настолько очевидно, что бисю щадят пленных. Поселяне в панике бросаются бежать, едва не затаптывая друг друга в попытке быстрее скрыться. Вскоре к ним присоединяются перепуганные солдаты, осознавшие бесполезность попыток убить эти существа. Похоже, солдаты направляются в сторону поселка: я догадываюсь, что они бегут к только что открытым перевалам, которые выведут их на противоположный склон. Испуганные поселяне, не желающие встречаться с захватчиками, направляются в другую сторону, к шахтам, чтобы присоединиться к тем, кто там успел спрятаться. Кое-кто вообще не в состоянии двинуться с места. Они стоят неподвижно, вперяя взгляды в прекрасное, смертоносное действо, творящееся в воздухе.

Царит хаос.

Я ухожу со своего места, направляясь туда, где в последний раз видела сестру. Толпа вокруг нее рассеялась, но она все еще там, завороженная творящимся наверху. Она щурит глаза, лицо ее полно изумления. Кто-то из убегающих толкает меня в спину, заставив налететь на нее. Она опускает глаза и при виде меня улыбается.

«У тебя получилось, Фэй! Ты смогла…»

Я не вижу остальных ее слов: мое внимание привлекает звук… голос. Этот мне уже знаком – это голос Ли Вэя. Я узнала бы его где угодно. Мне вспоминается мимолетный образ синего дрозда и его способность найти свою пару по одному зову. Мне не нужно смотреть на Ли Вэя, чтобы опознать звучащее в его голосе предупреждение. Даже без слов смысл мне понятен. Я стремительно поворачиваюсь и успеваю увидеть прущего напролом солдата, не обращающего внимания на то, кто или что стоит у него на пути, и размахивающего саблей.

Благодаря предупреждению Ли Вэя, я успеваю схватить Чжан Цзин и убраться с его дороги, хотя при этом мы обе падаем на землю. Солдат чиркает саблями по тому месту, где мы только что стояли, а потом прерывает свой бег, чтобы угрожающе на нас уставиться. Прежде чем он решает, что делать, бронзовый бисю пикирует вниз и перехватывает его, утаскивая с собой. Только вопли солдата остаются с нами. Я спешу помочь Чжан Цзин подняться. Мне непонятно, в каком месте нам будет безопаснее всего, но тут я вспоминаю про оклик Ли Вэя. Я поворачиваюсь туда, откуда он донесся, и вижу, что он стоит у входа в шахту, где собралось большинство наших поселян. Он манит меня к себе, и, взяв Чжан Цзин за руку, я начинаю пробираться к нему.

Вокруг царит полный беспорядок, почти повторяющий тот момент, когда я утром пыталась пройти через толпу. Сейчас хотя бы никто не хочет намеренно мне навредить, однако опасностей все равно хватает. Все настолько озабочены собственным спасением, что не обращают внимания на окружающих. Солдаты, не задумываясь, пускают в ход свои сабли: страх делает их еще более отчаянными и жестокими. Бисю их убьют, и они это понимают. Я слышу вопли солдат, и эти звуки ужасают и рвут мне сердце, хоть я и считаю этих людей своими врагами. Это заставляет меня снова мечтать о тишине и удивляться, как солдаты могут посвящать свою жизнь войне. Как человек может постоянно жить среди подобного смятения и отчаяния?

Наконец мы с Чжан Цзин присоединяемся к тем, кто стоит у шахты, и Ли Вэй обнимает меня. Чжан Цзин все еще продолжает за меня цепляться, и в итоге он прижимает к себе нас обеих. Мы жмемся друг к другу у входа в шахту и наблюдаем за происходящим. Большая часть солдат исчезла – они либо сбежали, либо убиты. Пара застряла на поляне, но, как только бисю их видят, их настигает быстрый и кровавый конец. Один из солдат, видя приближающегося бисю, избирает иную смерть, бросившись с обрыва.

Рядом со мной люди настроены по-разному, и я разделяю их смешанные эмоции. Мы рады избавиться от солдат, но красота бисю ощущается как смертоносная. Когда солдат поблизости не остается, бисю делают несколько кругов по воздуху, а потом переключают свое внимание на нас. Они приземляются в центре поляны одной громадной блистающей стаей и движутся в нашу сторону. Ли Вэй продолжает меня обнимать, и я чувствую, как напрягаются его руки. Страх написан на лицах моих сограждан и людей Нуань. Кое-кто из особо робких прячется в шахте.

Я разделяю их тревогу: смотрю на приближающихся бисю и не знаю, что помешает им наброситься на нас. Откуда мне знать: может, они увидели в солдатах непосредственную угрозу и устранили ее перед тем, как взяться за более легкую добычу.

Бисю останавливаются всего в нескольких шагах от меня. Я затаиваю дыхание. Они так близко, что мне видна каждая многогранная волосинка меха, покрывающего их шкуру переливами металла. Их когти тоже блестят – у некоторых они влажные от крови. У всех бисю синие глаза… Эта подробность в свитках не упоминалась. Это чистая, яркая лазурь, как небеса, с которых они спустились. Я решаю, что это – подобающий цвет. Их прекрасные глаза серьезно за нами наблюдают, словно бисю тоже чего-то ждут.

В центре стаи происходит какое-то движение, и вперед выходит один бисю. Она (почему-то я инстинктивно знаю, что это самка) – одна из самых крупных, и мех у нее состоит из серебряных и белых волосков. При движении он мерцает, словно лунный свет, и от такой красоты у меня ноги подгибаются. И в этот момент я снова испытываю прежнее чувство – ту тягу в груди, словно кто-то призывает меня издалека. С ее приближением это ощущение становится все сильнее и сильнее, пока буквально не обжигает меня. Она встречается со мной взглядом и зовет. Я не могу сопротивляться – выскальзываю из объятий Ли Вэя и шагаю вперед. Краем глаза я вижу, как он мне говорит:

«Фэй, будь осторожна. Ты видела, на что они способны. И они попробовали крови».

Кивком я даю ему знать, что видела его слова, и иду к стае, пока между мной и серебряной самкой не остается всего несколько дюймов. Кажется, будто и люди, и бисю затаили дыхание в ожидании развития событий. Серебряная снова шагает и останавливается напротив меня. Я слышу сдавленные возгласы: поселяне думают, что она на меня набросится. Этого не происходит.

Вместо этого она опускается на колени.

Я протягиваю руку и прикладываю ладонь к ее щеке, и сама ахаю, когда мой разум вдруг заполняют картинки и сцены. Я словно обрела еще одно чувство. Образы – ее, не мои – раскрываются у меня в голове. Внезапно я становлюсь свидетельницей каких-то очень, очень давних событий. Бисю и люди – мои предки – жили в этих горах в гармонии. Это было до того, как перевалы завалило; у поселка был выход к плодородным долинам и торговым путям. Бисю черпают силы от драгоценных металлов, так что наши предки добывали понемногу руды в знак дружбы с бисю. В ответ бисю защищали наших людей от внешних угроз, а еще создавали атмосферу, дарующую силы и исцеление, так что яды из шахт не причиняли людям вреда.

Но те, кто служил королю в то время, создали оружие, способное навредить бисю. Их армии пришли в горы и стали охотиться на бисю как ради их меха, так и для того, чтобы получить доступ к богатым шахтам. Этот последний прайд, ослабевший и малочисленный, сумел уйти от преследователей и защитил себя, погрузившись в магический сон внутри горы. Им нужен был сон, чтобы восстановить свои силы, пусть даже ради этого им пришлось бросить людей, с которыми у них установилась связь… Люди оказались в ловушке и превратились в рабов, когда сход лавин перекрыл горные перевалы.

Эта самка, единственная из своего прайда, искала человека, с которым можно было бы разделить ее сны, – человека, чей разум был бы так же настроен на визуализацию, как у бисю. Это она дотянулась до меня во сне, установила между нами узы, и эта связь принесла мне исцеление, восстановив слух. Именно она показала мне, что следует делать (заставить моих людей закричать), чтобы разбудить остальной прайд и напомнить ему о тех узах, которые когда-то скрепляли его с нашими предками.

Все это она сообщает мне в виде образов, от разума к разуму, пока я смотрю ей в глаза. Я читаю эти картинки с такой же легкостью, с какой понимаю начертанные на бумаге иероглифы. Отчасти именно это заставило ее выбрать меня. Не все люди способны общаться так, как это делают бисю, а вот я понимаю ее отлично. Ее история поистине эпична, и, наверное, я только начинаю понимать, какие из нее вытекают следствия. Со многим еще предстоит разобраться, но сейчас у меня остался всего один вопрос.

«Как тебя зовут?»

Она не пользуется словами так, как это делаем мы, но мой вопрос ей понятен. В качестве ответа новые образы мелькают у меня в голове. Блеск яркого серебра, от которого слепит глаза. Порыв ветра, шевелящий ветки или создающий воздушный поток для парения бисю.

«Инь Фэн, – думаю я. – Вот твое имя. Серебряный Ветер».

Бисю снова кланяется, я отрываю ладонь от ее щеки и замечаю, что улыбаюсь. Ли Вэй и Чжан Цзин стоят рядом со мной, законно удивленные этим мысленным обменом. Они даже не подозревают, какой огромный объем сведений я только что получила о нашем прошлом… и, подозреваю, о нашем будущем.

«Что происходит?» – спрашивает Ли Вэй.

«Начинается новая жизнь, – отвечаю я. – Новая жизнь для нас всех».

Эпилог

Как всегда, я просыпаюсь раньше соседок, потому что слышу в коридоре слугу. Она выставляет кувшин с водой и поворачивает ворот, который встряхивает наши кровати. Остальные девушки начинают просыпаться, зевая и потягиваясь, стараясь сбросить с себя остатки сна. Многим не хочется вылезать из постелей: наступила осень, в спальне холодно.

Чжан Цзин натягивает себе на голову одеяло и обиженно надувается при виде моей усмешки.

«Пора вставать, – говорю я ей. – Не бойся, солнце скоро все прогреет. Еще не зима».

После того как два месяца назад к нам в поселок вернулись бисю, все очень изменилось. До этого мне неплохо жилось благодаря статусу лучшего подмастерья художников. Теперь моя жизнь не просто хорошая, она стала осмысленной. До недавнего времени я не подозревала, что это не одно и то же.

Я надеваю свой синий костюм, а Чжан Цзин – зеленый. Он сшит из новой материи, приобретенной недавно, и, признаюсь, я немного ей завидую. Мы причесываемся и, как обычно, осматриваем друг друга, а потом идем вместе со всеми завтракать. В последнее время в столовой стало намного более людно, но нам удается найти рядом два места за одним из невысоких столов. «Двор Зимородка» теперь стал домом не только художников, но и начинающих агрономов: наконец-то его пустовавшие комнаты пригодились.

Завтрак по-прежнему проходит быстро и деловито. Все понимают, что последние погожие осенние дни подходят к концу, и садоводы спешат приняться за работу. Они уходят раньше художников. Чжан Цзин присоединяется к ним, мелькнув зеленым одеянием. Я машу ей рукой и прощаюсь знаками до вечера.

Мы, художники, тоже вскоре заканчиваем завтрак и отправляемся в студию, чтобы завершить отчет, начатый накануне вечером. Эта сторона нашей жизни не изменилась, хоть содержание наших изображений и стало совсем другим. Мы больше не фиксируем количество добытого и отправленного в город металла, потому что больше ничего им не отдаем. Металлы по-прежнему добывают – как дары бисю и для поддержания зарождающейся торговли с теми немногочисленными купцами, которые отваживаются подняться к нам по перевалам. После разгрома городской армии король Цзянь Цзюнь объявил наш поселок проклятым, но наши подземные сокровища оказались достаточно притягательными, чтобы некоторые личности явились к нам вопреки королевским приказам.

В отчете содержатся новости относительно этой торговли, а также наших приготовлений к приближающейся зиме. Продукты по-прежнему вызывают озабоченность, особенно теперь, когда нам нельзя рассчитывать на регулярные поставки из города. Наши первые попытки торговать, конечно, несколько уменьшили проблему, но дел остается много. Помимо небольшого количества домашнего скота и птицы мы также закупили семена корнеплодов, которые могли вырасти за осень. Благодаря тому, что каменные осыпи на перевалах были взорваны, мы снова получили доступ к тем плодородным долинам, которые возделывали наши предки. За эти годы там разрослись дикие ягодные кустарники и плодовые деревья, которые как раз в тот момент плодоносили, это послужило хорошей основой для запасов на зиму. Мы надеемся, что продержимся до весны с новыми возможностями, если удастся собрать урожай овощей и выращивать в тех долинах животных и птицу.

В сегодняшнем отчете также отражена деятельность бисю. Теперь они открыто обитают в горах и то взаимодействуют с нами, то держатся особняком. Те, кто продолжает работать в шахтах, преподносят бисю металлы, а взамен мы пользуемся целительными свойствами их присутствия. Новых случаев слепоты не было, а у тех, кто начал терять зрение, оно перестало ухудшаться. Однако для того, чтобы у человека полностью восстановились все способности, он должен иметь связь с бисю. Пока для этого в нашем поселке были избраны всего два человека. Один из них – я.

Моя задача на сегодня именно та, о которой я всегда мечтала. Я изображаю Инь Фэн. Я вчера долго не ложилась, трудясь над своей картиной, и все равно мне кажется, что она не закончена. Мне даже предоставили особые металлизированные краски, но, сколько я ни тружусь над этим переливчатым, сверкающим мехом, я все равно недовольна результатом.

«Ты так совсем с ума сойдешь, – говорит мне Старейшина Чэнь, подошедший к моему холсту. – Пора все нести в центр поселка. Ты отлично поработала».

Я со вздохом смотрю на этот портрет:

«Он не идеален».

Наставник добродушно улыбается.

«К идеалу следует стремиться. Но при этом следует знать, когда надо остановиться».

Я понимаю намек и откладываю кисть.

«Спасибо вам, Наставник».

Он кивком указывает на тех подмастерьев, которые собирают работы.

«Они этим займутся. А вам пора идти на свои места… обеим».

Эти слова адресованы нам с Цзинь Луань, которая работает поблизости от меня. Она – тот второй человек, которого избрал бисю и у которого восстановился слух. Я все еще к этому не привыкну. Несмотря на наше давнее соперничество, я рада, что с ней произошло нечто столь важное. И от меня не укрылось то, что именно двое подмастерьев Старейшины Чэня оказались, по мнению бисю, наиболее визуально настроенными. Это говорит в его пользу, и я знаю, что он этим гордится, хоть и немного грустит.

Однако я эгоистично надеюсь, что моих близких, а именно Чжан Цзин и Ли Вэя, тоже изберут бисю. Мне хочется, чтобы они вместе со мной осваивали умение слышать, узнали, каково обладать всеми способностями. Пока остальные бисю не торопятся с избранием людей… Если вообще собираются это делать. Я стараюсь не быть нетерпеливой, понимая, что это – особые и почетные отношения, к которым готовы далеко не все. Тем более что бисю, живущие гораздо дольше людей, никуда не торопятся.

Мы с Цзинь Луань кланяемся Старейшине Чэню и предоставляем остальным нести холсты. Мы с ней выходим на свежий осенний воздух – день еще прохладный, но обещает быть солнечным. Проходя по поселку, мы видим, что остальные уже начинают свои труды. Некоторые собираются в центре, чтобы перед работой посмотреть отчет, а кто-то, как садовники, уже принялся за дело, чтобы светлая часть дня не пропадала даром.

Проходя мимо одной такой группы, я хмурюсь. Несколько наших поселян работают с отцом Сю Мэй. Недовольные правлением короля, Сю Мэй с отцом ушли с постоялого двора «Красный Мирт» и перебрались сюда, как только узнали, что наш поселок снова связан с миром. Его хромота – для нас не помеха, а все его умения и знания остались при нем. Он нашел себе дело здесь, обучая кое-кого из нашей молодежи воинскому искусству… И у меня к этому непростое отношение. После нападения городской армии мне понятна необходимость самозащиты, но грустно видеть, как мои соотечественники идут этой дорогой.

Мы с Цзинь Луань вскоре оставляем их позади и уходим из поселка в одну из долин, открывшихся благодаря взрывам армии. Садовники уже трудятся там, перемещаясь между деревьями и посадками в своих зеленых одеяниях. Я нахожу взглядом Чжан Цзин, наклоняющуюся над какой-то грядкой. Благодаря бисю зрение у нее перестало ухудшаться, и она обнаружила, что другие ее чувства – обоняние и осязание – достаточно остры, так что работа садовника ей вполне по плечу. Даже издалека мне видно, как она улыбается, получая здесь гораздо больше удовольствия, чем когда писала и рисовала.

«Сю Мэй опаздывает, – отмечает Цзинь Луань, осматриваясь. – Опять».

«Наверное, проспала», – отвечаю я с улыбкой.

Знающая звучащую и знаковую речь, Сю Мэй стала логичной кандидатурой человека, который смог бы обучить нас с Цзинь Луань говорить. У нас это плохо получается, так что я без радости жду время этих уроков. Старейшина Чэнь знает о моем неудовольствии, но напоминает, что может настать такой момент, когда жителям нашего поселка придется общаться с окружающим миром. И эта обязанность падет на меня, как на избранницу бисю.

«Если тебе повезет, то она еще поспит, – с иронией говорит Цзинь Луань. Сначала я решаю, что она намекает на мою нелюбовь к нашим занятиям, но тут она кивком указывает на дальнюю сторону долины. – Кажется, с тобой кто-то хочет поговорить».

Я смотрю, куда она указывает, и чувствую, что краснею. Там Ли Вэй; с топором в руке он чинит садовую изгородь. Словно почувствовав наши взгляды, он приостанавливается, чтобы вытереть вспотевший лоб, и поворачивается в нашу сторону. Цзинь Луань толкает меня локтем.

«Иди! – говорит она. – Может, Сю Мэй все утро проспит».

Пока я иду к нему, он не спускает с меня взгляда.

«Уроки речи?» – спрашивает он, когда я подхожу ближе.

Я киваю:

«Но учительница опоздала. А ты как оказался здесь так рано?»

Он указывает на деревянный забор, который сооружает.

«Садовники купили у торговца горох и бобы, решили попробовать их посадить. Если сильных холодов еще какое-то время не будет, то они надеются получить небольшой урожай до зимы. Вот я и делаю решетку, чтобы по ней вились плети».

«А разве ты не собирался заниматься резьбой?» – удивляюсь я.

«И буду. И уже занимаюсь по вечерам. – Он пожимает плечами. – Но резьба может подождать. Столько дел… еще столько надо восстановить».

Он прав. Наша жизнь пока не наладилась, и наш пострадавший поселок должен использовать все свои ресурсы, чтобы пережить приближающуюся зиму, особенно если помнить, что король Цзянь Цзюнь про нас не забыл. Сейчас у нас время надежд, но и время опасений. Сейчас мускулы Ли Вэя для поселян ценнее, чем его талант. Я готова с этим смириться, но надеюсь, что настанет время, когда его творческие способности ярко проявятся и привлекут к нему бисю. Это тайное желание я не смею высказать ни ему, ни кому-то еще.

Ли Вэй как обычно пытается отвлечь меня чем-то приятным.

«Иди сюда, – зовет он. – Мне нужно узнать твое мнение художника».

Он манит меня к недавно построенному сараю, в котором хранятся садовые инструменты. Мы заходим за него, так что нас не видят ни Цзинь Луань, ни садовники. Я вглядываюсь в стену сарая, пытаясь понять, что он захотел мне показать.

«Так о чем ты хотел услышать мое мнение?» – спрашиваю я.

«Вот о чем», – говорит он и крепко меня целует.

Наши губы соприкасаются, и пьянящий жар растекается во мне. Я обнимаю его, прижимаюсь и изумлена тому, как мы подходим друг другу, несмотря на наши многочисленные различия. «Гармония». Я все еще не до конца поняла, что именно происходит между нами, но знаю одно – это делает меня сильнее. Будущее еще очень туманно, но у меня такое чувство, что, если Ли Вэй будет рядом, я справлюсь с чем угодно.

«Ты меня обхитрил!» – возмущаюсь я, когда мы отстраняемся друг от друга.

«Да, – соглашается он. – Вот поэтому-то тебе никогда не обыграть меня в сянци».

«Потому что ты жульничаешь?» – шучу я.

«Да. И не забывай: я – дикарь».

«Это так, – подтверждаю я. – Не понимаю, почему я вообще соглашаюсь, чтобы меня с тобой видели».

«И я очень этому рад, – говорит он. – Потому что я поговорил со Старейшинами… И они дали разрешение на нашу свадьбу».

Я ошеломленно смотрю на него: я не уверена, что правильно его поняла.

«Правда?»

Он делает широкий взмах рукой:

«А могло ли быть иначе? Мир изменился, Фэй. Статус отменили, художники больше не стоят выше шахтеров».

Он говорит правду. Многие наши жители поменяли свое призвание, и все вместе мы трудимся, восстанавливая поселок. К тем, кто продолжает работать в шахтах и добывать металлы для бисю, теперь относятся с немалым уважением. Старый уклад развалился. Теперь мы все равны.

«Мы поженимся…» – повторяю я, все еще не веря себе.

«Ну, я же обещал, что мы найдем повод, чтобы ты надела тот шелк, так ведь? – Его многозначительный взгляд вдруг сменяется робким. – Конечно, если ты хочешь за меня выйти».

Вместо ответа я бросаюсь ему на шею и снова целую. Наконец-то и мне удалось его удивить ради разнообразия. Новое ликование захлестывает, мое воображение наполняют не будущие картины, а ослепительные перспективы нашего совместного счастья.

«Да, – говорю я, когда наконец заставляю себя отстраниться. – Да, да! Я повторю „да“ столько раз, сколько…»

Громкий звук за сараем заставляет меня вздрогнуть и прекратить радостную болтовню. Я отскакиваю от Ли Вэя, который изумлен моей реакцией. Обогнув сарай, я вижу, что на траву приземлилась Инь Фэн. Ветер ерошит ее сверкающий мех, заставляя меня пожалеть, что я сегодня не поработала над ее портретом подольше.

«Ты нам помешала!» – сообщаю я ей.

Она не понимает языка знаков, но, кажется, уловила, что я хочу ей сказать. Я получаю от нее вспышку веселья, после чего она принимается прихорашиваться. Чуть дальше в долине приземляются новые блестящие фигуры. Даже когда бисю напрямую с нами не взаимодействуют, им, похоже, приятно находиться в нашем обществе. Это чувство взаимно. Ли Вэй берет меня за руку, и мы вместе любуемся тем, как другие бисю садятся и разваливаются на солнцепеке. Переполненная счастьем, я кладу голову ему на плечо. Мне видно, что работающие в долине, включая и Чжан Цзин, прерываются, чтобы полюбоваться на бисю.

Мир за горой опасен и ненадежен, думаю я. Но здесь и сейчас у нас снова есть красота и надежда, не говоря уже о поддержке близких. Этого достаточно, чтобы пережить любую бурю. Этого более чем достаточно.

Примечания

1

Сянци (кит. 象棋) – китайская настольная игра, подобная западным шахматам, японским сеги.

Content

Райчел Мид
Безмолвная

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Примечания